- -
- 100%
- +
Она не разбилась.
Просто исчезла.
Словно студия не принимала чужую погоду.
Каэль перевёл взгляд на дрожащих бандитов. Потом — на Ведущего. Потом — на мониторы, которые ждали реакции.
И впервые за вечер понял: это место не просто поймало их.
Оно ждало, что они начнут играть.
Где-то глубоко внутри тоска по нормальному, честному, скучному насилию достигла критической отметки.
— Я определённо, — тихо сказал Каэль, и его голос почти утонул в грохоте студийных аплодисментов, — уволю своего психотерапевта.
* * *
Аплодисменты не стихали.
Они шли ровно, без пауз, без сбивок, без человеческой неровности. Не толпа хлопала в ладони — машина воспроизводила восторг. Бесконечный, записанный, стерильный восторг, от которого хотелось разбить ближайшую голову об ближайший динамик.
Каэль стоял за жёлтой тумбой.
Пластик под его ладонью был тёплым. Слишком тёплым. Внутри тумбы что-то тихо пульсировало, словно под глянцевой оболочкой находился не механизм, а орган, плохо притворяющийся декорацией.
Главарь со шрамом первым пришёл в себя.
Он выронил нож.
Металл ударился о пол настоящим, резким звоном — и на одну короткую секунду этот звук показался Каэлю почти прекрасным. Единственный честный звук в этом студийном аду.
Потом бандит развернулся и побежал.
Куда-то в темноту за прожекторами. Туда, где нормальное пространство должно было хранить выход, служебный коридор, пожарную дверь, хоть какую-нибудь ошибку в декорации.
Он успел сделать три шага.
БЛЭМ.
Лицо главаря сплющилось о пустоту.
Хрящ носа сломался с мокрым хрустом. Кровь брызнула вперёд, но не упала. Она размазалась по невидимой поверхности и повисла в воздухе красной полосой, медленно сползая вниз, будто стекала по стеклу, которого не существовало.
Бандит отшатнулся, завыл и рухнул на колени, выплёвывая зуб.
Остальные бросились в разные стороны.
Парень на стимуляторах влетел плечом в невидимую стену и отскочил обратно на сцену, как плохо надутый мяч. Третий начал колотить кулаками по пустоте, оставляя кровавые отпечатки на воздухе. Четвёртый просто прижался к своей тумбе и заскулил.
— Эй! ЭЙ! Выпустите! — заорал наркоман, срывая ногти о преграду без цвета и температуры. — Я ничего не сделал!
Каэль посмотрел на них без сочувствия.
Они были заперты в прозрачной коробке.
Десять на десять метров. Жёсткая фиксация координат. Ни швов, ни дверей, ни запаха внешнего мира. Не иллюзия. Не гипноз. Не простая телепортация.
Карман реальности.
Но странный.
Слишком оформленный.
Слишком заинтересованный в том, чтобы на него смотрели.
Каэль перевёл взгляд на Ведущего.
Тот приплясывал посреди сцены. На его кинескопе прыгали пиксельные кролики. Фиолетовый пиджак переливался пайетками, как больная чешуя. Микрофонный шнур волочился за ним по полу чёрной петлёй.
Центр.
Интерфейс.
Узел.
Каэль мысленно наметил движение: два шага, рывок, захват за корпус, кинескоп оторвать вместе с креплением, шнуром стянуть то, что у этой твари заменяло шею. Если внутри была плоть — разорвать. Если проводка — выжечь. Если пустота — найти край и вывернуть.
Он послал сигнал в мышцы ног.
Ничего не произошло.
Правая нога осталась на месте.
Каэль нахмурился.
Он попытался сдвинуть пальцы.
Тело не подчинилось.
Это не было параличом. Паралич — грубая вещь. Его можно пережечь регенерацией, раздавить волей, заменить повреждённые клетки новыми. Здесь всё было тоньше.
Что-то вошло под кожу.
Холодное. Липкое. Настойчивое.
Оно обвило позвоночник, вцепилось в суставы, просочилось в сухожилия и мягко, почти заботливо, отобрало у него право быть собой.
Каэль понял.
Не клетка.
Не оковы.
Роль.
Аномалия не удерживала тело.
Она назначала ему функцию.
И прямо сейчас функция требовала реакции.
Его руки поднялись сами.
Ладони раскрылись.
Хлоп.
Он ударил в ладоши.
Хлоп.
Хлоп.
Синхронно с ним выпрямились бандиты. Плачущие, окровавленные, трясущиеся — но выпрямились. Их руки поднялись, как у марионеток, и начали аплодировать. Главарь со сломанным носом рыдал, кровь текла ему в рот, но ладони методично били друг о друга.
Хлоп.
Хлоп.
Хлоп.
Потом Каэль почувствовал лицо.
Мышцы щёк напряглись. Кожа на скулах натянулась. Губы поползли вверх, обнажая зубы.
Он улыбался.
Широкой, мёртвой, телевизионной улыбкой счастливого участника викторины.
Внутри этой улыбки поднималась ярость.
Не вспышка. Не эмоция.
Глубокое, холодное давление древнего существа, которому посмели положить чужие пальцы на нервы.
Он пережил века. Он не помнил собственного происхождения. Он ломал хребты существам, чьи имена давно стёрлись из архивов. И сейчас стоял под прожекторами, хлопал в ладоши и улыбался, потому что какой-то студийный паразит решил, что так будет лучше для кадра.
— ВОТ ЭТО ЭНТУЗИАЗМ! — взревел Ведущий.
На его экране вспыхнуло слово:
СЧАСТЬЕ!
Радужные буквы запрыгали по пикселям.
— ПОСМОТРИТЕ НА НАШИХ ИГРОКОВ! ОНИ ПРОСТО ГОРЯТ ЖЕЛАНИЕМ СЫГРАТЬ!
Мониторы в зале ответили восторженным гулом.
Гул был не просто звуком.
Каэль почувствовал, как он проходит сквозь пол, тумбы, кожу. Студия будто насыщалась им. Аплодисменты, страх, слёзы, боль — всё это не сопровождало шоу.
Это его кормило.
— И РАЗ ВЫ ТАК ХОТИТЕ НАЧАТЬ, МЫ НЕ БУДЕМ ТРАТИТЬ ХРОНОМЕТРАЖ! — Ведущий крутнулся на каблуках. — РЕКЛАМОДАТЕЛИ ИЗ ПУСТОТЫ НЕ ЛЮБЯТ ПУСТЫХ ПАУЗ! ПЕРВАЯ ИГРА!
Пол между тумбами дрогнул.
Кислотные квадраты разъехались в стороны с лязгом тюремных засовов. Из-под сцены вырвался столб дыма, пахнущий серой, машинным маслом и старой кровью.
Из дыма поднялось колесо.
Огромный диск, метров десять в диаметре, разделённый на десятки разноцветных секторов. Лампочки по краям мигали, искрили, некоторые уже перегорели и сочились расплавленным стеклом. В центре торчала толстая промышленная ось, будто её сняли с мясокомбината. По ободу была натянута колючая проволока, выкрашенная весёлым розовым цветом.
От колеса пахло не декорацией.
От него пахло бойней, которую плохо отмыли перед праздником.
Скрипт ослабил хватку.
Руки Каэля опустились на тумбу. Улыбка сползла с лица, оставив в челюсти болезненную судорогу. Бандиты тоже получили обратно часть контроля — ровно столько, чтобы сильнее испугаться.
Ведущий скользнул к главарю. Он не шёл, а двигался по полу, как фигурка на магните.
— НАШ ПЕРВЫЙ УЧАСТНИК! — объявил он. На экране возник гигантский знак вопроса. — КАК ТЕБЯ ЗОВУТ, РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ?
Бандит зажал рот ладонью, пытаясь молчать.
Бесполезно.
Голосовые связки дёрнулись сами.
— Э-энрике... — прохрипел он. Слёзы смешивались с кровью из сломанного носа. — Пожалуйста... у меня дочка... ей пять...
На экране Ведущего появилась мультяшная плачущая мордочка. Из глаз мордочки падали крупные пиксельные слёзы.
Из зала донеслось коллективное:
— А-а-а-ах...
Почти нежное.
Почти человеческое.
И от этого мерзкое вдвойне.
— КАКАЯ ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ, ЭНРИКЕ! — Ведущий наклонился к нему. Голос стал бархатным, почти интимным. — МАЛЕНЬКАЯ ДОЧКА. ЛЮБЯЩИЙ ОТЕЦ. НЕЗАКОНЧЕННАЯ ЖИЗНЬ.
Пауза.
Экран мигнул.
Улыбка вернулась.
— НО ВСЕМ ПЛЕВАТЬ! КРУТИ КОЛЕСО!
Тело Энрике дёрнулось вперёд.
— Нет... нет, сука, не надо...
Его рука сама потянулась к рычагу. Пальцы сомкнулись на холодном металле так крепко, что кожа побелела.
Рывок.
Колесо сорвалось с места.
Клац-клац-клац-клац-клац!
Трещотка била по металлическим штырям, как пулемёт. Цвета секторов слились в неоновую тошноту. Лампочки мигали. Проволока пела тонким звоном. Мониторы в темноте гудели от предвкушения.
Каэль смотрел на колесо и чувствовал, как раздражение становится точнее.
Аномалия была не просто смертельной.
Она была вульгарной.
Она брала смерть — единственную честную вещь, которая оставалась у короткоживущих существ, — и превращала её в формат.
Клац.
Клац.
Клац.
Колесо замедлилось.
Энрике скулил, закрыв лицо свободной рукой.
Клац.
Стрелка остановилась.
Фанфары ударили по ушам.
Сектор был цвета гниющего мяса. На нём кривыми буквами мигало:
БАНКРОТ КОЖИ
Ведущий подскочил к диску.
— О-О-ОУ! СЕКТОР «ХРУСТЯЩАЯ КОРОЧКА»! КАКАЯ НЕВЕРОЯТНАЯ НЕУДАЧА ДЛЯ ЭНРИКЕ!
Из динамиков вывалился издевательский тромбон:
УААА-УААА-УАААА...
Энрике закричал.
Это был уже не страх.
Это было знание.
Существо в нём поняло, что сейчас умрёт, а тело всё ещё пыталось договориться с миром.
Каэль поднял взгляд.
Над Энрике раздвинулась тьма.
Оттуда со свистом падающей бомбы начала опускаться чугунная вафельница размером с маленький автомобиль. Ржавая, раскалённая, с красными нагревательными решётками внутри. Она шла слишком быстро для механизма и слишком медленно для милосердия.
Энрике поднял руки.
Жест был древний и бессмысленный.
Люди всегда пытались удержать небо ладонями.
СЛАМ.
Студия содрогнулась.
Под тумбой треснул пол. Прожекторы мигнули. Где-то в темноте мониторы взвизгнули от восторга.
Из колонок одновременно пошли два звука.
Весёлый хлопок лопнувшего шарика.
И настоящий мокрый хруст человеческого тела, которому не оставили формы.
Кровь ударила из-под пресс-формы горячей волной.
Она окатила тумбы, пол, обувь, край пальто Каэля. В воздух поднялся запах жжёных волос, варёной крови, плавящегося нейлона и мяса, которое никогда не должно было пахнуть едой.
Каэль не отступил.
Вафельница раскрылась с лёгким шипением и ушла обратно в потолочную тьму.
На месте Энрике лежал ровный квадратный брикет.
Идеальная решётка поджаренной плоти. Белые обломки костей в углах. Кусок джинсовой ткани, вплавленный в край, как этикетка.
Мониторы захлебнулись механическим смехом.
— НУ ЧТО Ж! — проорал Ведущий. — ЭНРИКЕ ПОКИНУЛ НАШУ СТУДИЮ, НО ОСТАВИЛ НАМ ОТЛИЧНЫЙ УЖИН!
Оставшиеся бандиты сорвались.
Наркомана вырвало прямо на зелёную тумбу. Третий плакал открытым ртом, глядя на мясной квадрат так, будто его мозг пытался найти прежнего человека внутри новой геометрии.
Каэль достал из кармана белый носовой платок.
Платок каким-то чудом остался чистым.
Он стёр горячую каплю крови со щеки.
Не потому, что кровь Энрике была ему неприятна как трагедия.
Потому что она была липкой.
Потом Каэль посмотрел на Ведущего.
В его глазах больше не было скуки.
Там появилось холодное, внимательное пламя.
— А ТЕПЕРЬ... — Ведущий повернулся к нему. На экране вспыхнула красная стрелка. — ОЧЕРЕДЬ НАШЕГО САМОГО МОЛЧАЛИВОГО ИГРОКА!
Колесо сорвалось с места само.
Клац-клац-клац-клац!
Цвета смешались в белый шум.
Каэль не двигался.
Он слушал.
Не колесо.
Студию.
Каждый всплеск страха делал гул мониторов плотнее. Каждая истерика укрепляла стены. Когда Энрике кричал, тумба под ладонями Каэля становилась горячее. Когда бандитов рвало и трясло, свет становился ярче.
Значит, это не просто игра.
Это пищеварение.
Клац.
Клац.
Стрелка остановилась на узком синем секторе.
ЗАГАДКА
— О-О-О! ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЙ СЕКТОР! — Ведущий оказался рядом с Каэлем почти без движения. От кинескопа пахло озоном, пылью и горелой медью. — НАШ УЧАСТНИК ВЫГЛЯДИТ ТАК, БУДТО УМЕЕТ ЧИТАТЬ! ПРОВЕРИМ ЕГО ЭРУДИЦИЮ!
Основной свет погас.
Остался один прожектор.
Музыка стихла.
Где-то в невидимом потолке начал тикать секундомер.
Тик.
Так.
Тик.
Так.
Ведущий склонился над тумбой. На экране возникла пиксельная лупа.
— ВНИМАНИЕ, ВОПРОС НА СТО БАЛЛОВ! — Голос стал вкрадчивым. Почти ласковым. — Какова скорость полёта птицы, если её крылья сделаны из родительского разочарования? У вас десять секунд. ВРЕМЯ ПОШЛО!
На тумбе возникла зелёная кнопка.
Рука Каэля сама поднялась.
БЗЗЗЫНЬ!
Он ударил по кнопке.
Микрофон перед ним ожил. Красный диод загорелся маленьким злым глазом.
Студия замерла.
Каэль молчал.
Одну секунду.
Вторую.
Он чувствовал ожидание.
Не Ведущего.
Всей конструкции.
Она хотела паники. Ошибки. Жалкой попытки угадать. Хотела, чтобы он стал хорошим участником: испугался, закричал, зацепился за бессмысленный вопрос, дал ей эмоцию, которую можно переварить.
Каэль подался к микрофону.
Лицо оставалось спокойным.
Голос прозвучал сухо, ровно, почти канцелярски:
— У меня нет родителей. Я из пробирки. Птицы из неё не летают.
Тишина стала абсолютной.
Даже таймер перестал тикать.
Мониторы погасли на долю секунды.
Ведущий застыл.
На экране мигнул белый прямоугольник.
Потом серый.
Потом строка:
[ОШИБКА 404: ДРАМА НЕ НАЙДЕНА]
Каэль чуть прищурился.
Система споткнулась.
Не от силы.
Не от угрозы.
От отказа играть эмоционально.
А потом фанфары взорвали студию.
ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
Прожекторы вспыхнули всеми цветами сразу. На табло тумбы цифра «0» сменилась на «100».
— ПРАААААВИЛЬНО!!! — завизжал Ведущий.
Его экран заполнился фейерверками.
— АБСОЛЮТНО ТОЧНЫЙ ОТВЕТ! ПТИЦЫ ИЗ ПРОБИРКИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ТЯЖЕЛЕЕ РОДИТЕЛЬСКОГО РАЗОЧАРОВАНИЯ! ВЫ ВЫИГРАЛИ!
С потолка хлопнула пневмопушка.
На Каэля обрушился дождь.
Не вода.
Пластиковые монетки.
Токсично-золотые, лёгкие, пустые. Они стучали по волосам, плечам, тумбе, падали в кровь Энрике и не тонули, а плавали сверху, как дешёвая награда за чужую смерть.
Одна монетка ударила Каэля в лоб, отскочила и легла на край тумбы.
На ней был выдавлен улыбающийся череп в клоунском колпаке.
Каэль стоял неподвижно.
Покрытый кровью, жареным жиром, пеплом и золотым пластиком.
Скрипт снова полез к его лицу.
Губы дёрнулись.
Улыбка натянулась сама.
Но глаза остались его.
Тёмные. Спокойные. И настолько холодные, что Ведущий на миг сделал шаг назад.
Почти незаметно.
Почти.
Мониторы ревели.
Ведущий улыбался пиксельными зубами.
Каэль поднял взгляд.
— Я куплю на это ваши жизни.
* * *
Звон пластиковых монет затихал долго.
Токсично-золотые кругляши скатывались с тумбы Каэля, падали в кровь Энрике и плавали сверху, лёгкие, пустые, оскорбительно праздничные. Их пластмассовый стук совершенно не соответствовал тому, что только что произошло с человеческим телом.
Каэль посмотрел на одну монетку, прилипшую к его пальцам.
Улыбающийся череп в клоунском колпаке.
На обороте:
СПОНСОР ПОКАЗА — КОРПОРАЦИЯ СЛЁЗ
Он сжал пальцы.
Пластик не хрустнул. Просто рассыпался серой пылью, пахнущей жжёной изоляцией и старым страхом.
Аномалия была плотной.
Не карман пространства. Не иллюзия. Не ловушка в обычном смысле.
Концептуальный паразит.
Он питался не телами. Тела были декорацией, расходным материалом, реквизитом. Настоящей пищей были реакции: страх, паника, унижение, надежда, сломанная воля. Всё, что можно было превратить в эфир.
Из-за кулис донёсся бодрый свист.
На сцену выкатились два маскота.
Гигантские плюшевые кролики размером с медведей. Один розовый, другой жёлтый. Шерсть слиплась от старой грязи и бурых пятен, которые слишком плохо притворялись частью костюма. Вместо глаз — чёрные пуговицы.
Но сквозь прорези у шеи Каэль видел другое.
Плоть.
Вены.
Мокрый человеческий глаз, мечущийся внутри плюшевой головы.
Кролики двигались с дёрганой радостью аниматоров, которым приказали улыбаться под угрозой ампутации. Розовый держал огромную швабру. Жёлтый — совок, нелепо большой и уже испачканный по краям.
Заиграла ускоренная мелодия из старого ситкома.
Кролики подскочили к мясному брикету Энрике. Жёлтый ловко поддел его совком. Розовый начал натирать пол.
Кровь под шваброй издала мультяшный скрип.
Сквики-сквик.
Сквики-сквик.
Пол поглощал красные разводы, будто никогда их не было.
Жёлтый кролик повернулся к Каэлю.
За чёрной пуговицей на секунду мельнул живой глаз.
Затравленный.
Человеческий.
Потом маскоты скрылись за кулисами, подпрыгивая в такт музыке и унося квадратный остаток Энрике, как реквизит после неудачного номера.
Каэль медленно выдохнул.
— Я убью того, кто писал этот сценарий, — почти беззвучно сказал он.
Справа раздался влажный, булькающий звук.
Парень на стимуляторах окончательно сломался. Он стоял на коленях за зелёной тумбой, вцепившись в её края, и блевал жёлчью, кровью и остатками дешёвого фастфуда.
— Это бэд-трип... — бормотал он, захлёбываясь. — Это “Пепельная соль”... мне подсунули палёную соль... Я лежу в переулке. Я просто лежу в переулке. Этого нет. Этого, блять, нет...
Третий бандит уже не говорил.
Крупный, татуированный, он стоял неподвижно, глядя сквозь сцену. Из носа у него текла тонкая струйка крови. Мозг отключил всё, кроме дыхания.
Каэль повернул голову к наркоману.
— Это не галлюцинация, — сказал он спокойно. — Если бы ты лежал в переулке, я бы уже сломал тебе обе ключицы. Так что выпрями спину. Ты портишь кадр.
Наркоман поднял на него мокрые, расширенные глаза.
— Т-ты... ты тоже глюк. Ты демон. Это ад.
— Если бы это был ад, здесь играл бы нормальный джаз.
Свет мигнул.
Прожекторы сменили белый на тревожный красный. Музыка оборвалась. Вместо неё ударили барабаны — тяжёлые, театральные, с дешёвым электронным басом под низом.
ДУМ.
ДУМ.
ДУМ-ЦССС.
Ведущий, до этого протиравший экран белым платочком, резко повернулся.
— О-О-О! Я СЛЫШУ ПАНИКУ В РЯДАХ НАШИХ УЧАСТНИКОВ! — Его голос ударился о невидимые стены и вернулся эхом. — А ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО РЕЙТИНГИ ПОЛЗУТ ВВЕРХ! РЕКЛАМОДАТЕЛИ ИЗ ПУСТОТЫ ОБОЖАЮТ ВКУС СВЕЖЕГО ПОТА!
Каэль почувствовал, как тумба под ладонью снова нагрелась.
Мониторы в темноте гудели плотнее.
Он был прав.
Страх кормил студию.
— ПРИШЛО ВРЕМЯ ДЛЯ ВТОРОЙ ИГРЫ! — Ведущий сделал сальто назад и приземлился так, будто позвоночник был необязательной деталью. — ВСТРЕЧАЙТЕ... “ПОЛОСУ СЛИЗИ И ОТКРОВЕНИЙ”!
Пол дрогнул.
Тумбы с шипением ушли вниз. Глянцевые квадраты разъехались, и из-под них поднялись три широкие чёрные ленты.
Беговые дорожки.
Каэль, наркоман и кататоник оказались каждый на своей.
Из темноты за спинами донёсся тяжёлый механический лязг. Шестерни. Рельсы. Рёв двухтактных двигателей. Запах выхлопа, озона и раскалённого металла.
Прожекторы выхватили стену.
Пять метров высотой. Серый бетон. Скрытые рельсы. Она медленно катилась к ним, перегораживая сцену от края до края.
В стене были прорезаны человеческие силуэты.
Нелепые, сложные, унизительно театральные позы.
И каждый контур был обведён не бетоном, а вращающимися цепями бензопил. Лезвия визжали, металл краснел от трения, в воздух летели искры.
— ПРАВИЛА ПРОСТЫ! — проорал Ведущий. — ДОРОЖКА ЕДЕТ ВПЕРЁД! СТЕНА ЕДЕТ НА ВАС! ПРИМИТЕ ПОЗУ — И ПРОЙДЁТЕ! ОШИБЁТЕСЬ НА МИЛЛИМЕТР — И ВАШИ ЧАСТИ ТЕЛА ПОПАДУТ В ПОДАРОЧНЫЙ ФОНД НАШЕГО ШОУ!
Каэль оценил стену.
Скорость. Расстояние. Режущие кромки. Вероятность регенерации.
С обычной бензопилой он мог бы позволить себе небрежность.
Но здесь не работала обычная физика повреждений.
Вафельница не раздавила Энрике. Она сделала из него вафлю, потому что так требовал формат. Значит, стена не отрежет руку. Она сделает с телом то, что будет смешнее для аудитории.
Рисковать было неразумно.
Ленты дёрнулись.
Сначала медленно.
Потом быстрее.
Участников понесло навстречу визжащей стене.
— ПЕРВЫМ ИГРАЕТ НАШ ЛЮБИТЕЛЬ НЕЗАКОННЫХ ВЕЩЕСТВ! — объявил Ведущий.
Прожектор высветил силуэт напротив наркомана.
Человек на одной ноге. Корпус откинут назад. Руки в стороны. Шея вытянута вперёд.
Под прорезью загорелась надпись:
ЛЕТЯЩАЯ УТКА
Наркоман закричал.
Он попытался спрыгнуть с дорожки, но невидимая стена ударила его по рёбрам и отбросила обратно.
— Давай, птичка! — Ведущий захихикал. — Полетели!
Стена была уже близко.
Жар от цепей сушил кожу. Воняло маслом и палёным мясом.
Потом вмешался скрипт.
Воздух вокруг наркомана уплотнился. Невидимые нити схватили его за руки, ноги, шею.
— Мои руки! — завизжал он. — Что с моими руками?!
Система помогала.
В этом и было её издевательство.
Она не просто убивала игрока. Она давала шанс. Заставляла тело принять правильную позу, а сознание — присутствовать при каждом хрусте.
Левая рука наркомана взлетела вверх.
Плечо провернулось слишком далеко.
ХРЯСЬ.
Кость прорвала кожу. Кровь брызнула на чёрную резину. Рука повисла под невозможным углом, превращаясь в сломанное “крыло”.
Он почти успел.
Почти.
Голова оказалась на два сантиметра выше прорези.
Лезвия коснулись лба.
Реальность моргнула.
Тело не разорвало.
Оно пикселизировалось.
На долю секунды наркоман стал набором крупных квадратов — кожа, кровь, зубы, зрачки, синий кусок куртки.
Потом всё рассыпалось.
КРАШ-Ш-Ш-Ш!
По дорожке посыпались сотни ровных кубиков. Красные — мышцы. Белые — кость. Синие — одежда. Один кубик с фрагментом широко открытого глаза отскочил от невидимой стены и упал к ногам Каэля.
Мониторы взорвались овацией.
Стена остановилась и отъехала назад во тьму.
— КАКАЯ ЖАЛЬ! — Ведущий согнулся от смеха. — НАШ УЧАСТНИК ОКАЗАЛСЯ СЛИШКОМ... КВАДРАТНЫМ!
Каэль посмотрел на кубик с глазом.
Тёплый.
Влажный.
Идеальный.
Аномалия не убивала как хищник.
Она редактировала смерть под визуальный стиль.
— А ТЕПЕРЬ... — Ведущий повернул кинескоп к нему. — ВРЕМЯ НАШЕГО ИНТЕЛЛЕКТУАЛА!
Дорожка под ногами Каэля ускорилась.
Из темноты вышла вторая стена. Бензопилы визжали громче. Искры летели веерами.
Каэль шёл ровно, подстраиваясь под движение ленты, будто прогуливался по аллее собственного замка.
Прожектор высветил его силуэт.
Сидящий человек. Спина прямая. Нога закинута на ногу. Правая рука держит маленькую чашку. Мизинец оттопырен.
Надпись:
ВРЕМЯ ПИТЬ ЧАЙ
Каэль мысленно выругался на трёх мёртвых языках.
Поза была несложной.
Проблема была в чашке.
Скрипт требовал не имитации. Он требовал контура. Формального соответствия.
А значит, ему нужен был объект.
Стена приближалась.
Десять метров.
Восемь.
Скрипт потянулся к его телу. Сжал колени, дёрнул правую руку, попытался посадить его в воздух раньше времени.
Каэль сопротивлялся.
Не грубо.
Точно.
Его глаза на миг вспыхнули тёмным багровым золотом.
Он продавил чужую волю не силой мышц, а старым, упрямым правом оставаться собой. Скрипт зашипел где-то под кожей, но отступил на полсекунды.
Этого хватило.
Пять метров.
Каэль наклонился и поднял кубик с глазом.
Тёплый. Мягкий. Один сантиметр на один сантиметр. На одной грани застыл фрагмент зрачка.
Три метра.
Бензопилы ревели уже перед лицом.
Капли масла и крови летели на пальто.
Каэль выпрямился.
И в последнюю секунду позволил скрипту взять ноги.
Тело зависло в позе сидящего человека.
Идеально прямая спина.
Нога на ногу.
Правая рука поднята перед лицом.
Двумя пальцами он держал кровавый кубик так изящно, словно это была фарфоровая чашка из коллекции, за которую Морра убила бы половину персонала.
Мизинец был оттопырен безупречно.
Стена накрыла его.
Лезвия прошли в миллиметре от кожи. Жар опалил щёку. Искра прожгла крошечную дырку на воротнике. Рёв металла на секунду выбил слух.
Но контур совпал.
Система засчитала форму.
Пока стена проходила мимо, Каэль слегка наклонил голову, поднёс кубик к губам и сделал символический глоток воздуха, слизав с грани каплю крови.
Не потому, что хотел.
Потому что это было оскорбительно элегантно.
Аномалия требовала шоу.
Каэль дал ей этикет.
Стена пронеслась дальше и исчезла во тьме.
ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
Фанфары взорвали студию. Стробоскопы залили всё белым пульсом.
— НЕВЕРОЯТНО! — Ведущий сорвался почти в ультразвук. На экране появилась чайная чашка с фонтаном салюта. — КАКАЯ ГРАЦИЯ! КАКОЕ СОБЛЮДЕНИЕ ЭТИКЕТА! ЭТОТ ПАРЕНЬ ЗНАЕТ ТОЛК В ЧАЕПИТИИ!
Каэль выпрямился.
Дорожка остановилась.
Он разжал пальцы, позволяя кубику упасть под ноги.