- -
- 100%
- +
Он прошёл внутрь.
— Босс! — крикнул Бруно ему вслед. — Если ты кого-то не доел, мы можем прибрать!
— Я вчера съел кусок мозга и теперь помню, как звали его собаку, — сообщил Гаш в туман. — Пушок. Очень неудачное имя для существа с такой хрупкой шеей.
Каэль не ответил.
Дубовые двери главного входа распахнулись сами, обдав его сухим тёплым воздухом. Пахло старой бумагой, свечным воском, сандалом и камнем, который слишком долго хранил чужие шаги.
Главный холл встретил его тишиной.
Не пустой.
Ждущей.
Потолок терялся во мраке. Каменные колонны поднимались вверх, как рёбра гигантского существа. По стенам висели портреты в тяжёлых позолоченных рамах.
Когда Каэль прошёл по ковру, оставляя мокрые кровавые следы, глаза на холстах повернулись за ним.
— Он злится, — прошелестела женщина с перерезанным горлом. Порез на её шее едва пульсировал.
— Он всегда злится, — ответил мужчина в доспехах, у которого вместо лица была чёрная дыра. — Но сейчас от него пахнет смертью и... передачей.
— Чем?
— Не знаю. Чем-то, что нужно выключить.
Каэль снял пальто.
Ткань отлипла от плеч с влажным, неприятным звуком. Он бросил его на пол. Пальто упало тяжело, образовав тёмную лужу.
— Только не говори мне, что ты решил использовать ковёр тринадцатого века как половую тряпку.
Голос пришёл сверху.
Каэль не вздрогнул.
Морра спускалась из-под потолка.
Не летела — скользила, словно гравитация была для неё бытовым советом, а не законом. Её чёрные крылья из дыма и рваного кружева таяли по краям, смешиваясь с тенями холла.
На ней было длинное викторианское платье.
И ярко-жёлтый человеческий дождевик поверх него.
Абсурдный.
Безвкусный.
Носимый с такой уверенностью, будто это была королевская мантия.
Морра приземлилась на край дубового стола, спрыгнула вниз и брезгливо пнула пальто носком ботинка.
— Итальянская шерсть. Индивидуальный пошив. Ты представляешь, как сложно найти портного, который умеет шить по меркам девятнадцатого века, не задаёт вопросов и не падает в обморок, когда мерки снимают с него самого?
Она подняла взгляд.
Её ноздри дрогнули.
— Ты выглядишь так, будто пытался прожевать газонокосилку.
Каэль подошёл к буфету из красного дерева. Достал хрустальный стакан и бутылку без этикетки. Янтарная жидкость внутри не плескалась, а перекатывалась густо, как сироп.
— Я был внутри телевизора, Морра, — сказал он, наливая на два пальца.
Морра открыла рот, явно готовая продолжить тираду про пальто.
И закрыла.
Золотой блеск в её глазах стал острым.
— Внутри телевизора?
— Условно.
— Пространственная петля?
— Хуже.
Каэль сделал глоток. Алкоголь обжёг горло торфом, дымом и чем-то почти кровавым.
— Концептуальная ловушка. Аномалия, выстроенная на правилах развлекательного шоу. Викторина. Колесо фортуны. Романтическая передача. Смерть как рекламная пауза.
Морра подошла ближе.
Сарказм исчез с её лица.
— Что она делала?
Каэль посмотрел на свой стакан.
— Забирала контроль.
Портреты на стенах сразу замолчали.
Даже замок, казалось, стал тише.
Морра медленно сняла дождевик и бросила его на стул.
— Уточни.
— Не иллюзия. Не внушение. Не яд. Физическое подчинение правилам сцены. Я не мог двигаться, пока сценарий не разрешал. Не мог атаковать, пока не приходила очередь. Система заставляла меня аплодировать.
Пауза.
— И улыбаться.
Морра не пошутила.
Это было хуже любого испуга.
Она просто смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде впервые за вечер не было ни раздражения, ни театральной язвительности.
Только расчёт.
И тревога.
— Для тебя это почти интимное насилие, — сказала она тихо.
Каэль поднял на неё глаза.
— Для меня это повод убить жанр.
— Как ты выбрался?
— Перестал давать рейтинг. Она питалась реакцией. Страхом. Паникой. Драмой. Я стал скучным.
Морра моргнула.
— Ты убил аномалию депрессией в прямом эфире?
— Презрением.
— Разница тонкая.
— Для дилетантов.
На секунду в холле стало почти нормально.
Потом Каэль сунул руку в карман жилета.
Пальцы наткнулись на что-то плоское.
Он замер.
Медленно достал предмет.
Пластиковая монетка.
Токсично-золотая.
Улыбающийся череп в клоунском колпаке.
На обороте:
СПОНСОР ПОКАЗА — КОРПОРАЦИЯ СЛЁЗ
Морра перестала дышать.
Не образно.
Полностью.
— Это было в твоём кармане?
— В студии я её раздавил.
— Видимо, студия не согласилась.
Каэль положил монетку на стол.
Холл отреагировал мгновенно.
Один из портретов зашипел. В камине сам по себе вспыхнул зелёный огонь. Где-то в глубине стен щёлкнул замок, который никто не открывал триста лет.
Монетка тихо завибрировала.
Сначала почти незаметно.
Потом сильнее.
На её золотой поверхности появилась тонкая белая рябь — прямоугольник света, как крошечный экран.
Морра медленно отступила на шаг.
— Это не сувенир.
— Да.
— Это якорь.
— Да.
— И ты принёс его в мой чистый холл.
Каэль посмотрел на неё.
— В наш чистый холл.
— Не начинай. Ты даже не знаешь, где у нас хранятся салфетки.
Монетка издала тихий звук.
Пииииип.
Все портреты одновременно закрыли глаза.
Морра резко провела когтем по воздуху. Перед столом вспыхнул тонкий круг золотых искр — защитная печать, дрожащая от напряжения.
— Они мутируют, Каэль, — сказала она уже без шутки. — Раньше аномалии в Кито были трещинами. Улица без конца. Дверь в стену. Комната, где один час повторялся до тех пор, пока жильцы не забывали собственные имена. Ошибки геометрии. Ошибки времени.
Она указала на монетку.
— А это другое. Это навязанный нарратив. Реальность не просто ломается. Она начинает придумывать себе правила и заставляет живых существ играть роли.
Каэль смотрел на крошечную рябь на пластике.
— Она называла меня “аномалия номер ноль”.
Морра побледнела.
Для дьявольской феи это выглядело почти неприлично.
— Повтори.
— “Аномалия номер ноль”.
— Не “первый субъект”? Не “носитель”? Не “ошибка крови”?
— Именно так.
Морра медленно повернулась к окну, за которым туман бился о стекло.
— Значит, это не случайная петля.
— Я тоже так подумал.
— Это классификация.
— Да.
— И кто-то уже составил список.
В холле стало холоднее.
Каэль поставил стакан на стол.
Хрусталь звякнул.
В этот момент он услышал тишину.
Не общую тишину замка.
Конкретную.
Механическую.
Он повернулся к углу холла.
Там стояли напольные часы из морёного дуба, украшенные резьбой в виде переплетающихся змей. Маятник не двигался.
Каэль подошёл ближе.
Стрелки застыли.
4:44.
— Когда? — спросил он.
Морра встала рядом.
— Три часа назад. В тот момент, когда ты вышел за ворота.
Каэль коснулся стекла циферблата.
Оно было ледяным.
— Перед тем как выбросить меня обратно, Ведущий сказал: “До встречи в 4:44”.
— Это уже четвёртый сбой за неделю, — сказала Морра. — Механизмы Грума ломаются. Лестница в южном крыле вчера вела в пустоту. Портреты на третьем уровне подземелий начали кричать.
— Они часто кричат.
— Не хором.
Пол под ногами едва заметно дрогнул.
Не землетрясение.
Удар.
Глубокий, тяжёлый, утробный.
Будто под замком, под слоями камня, под катакомбами, под всеми забытыми уровнями, что-то огромное сделало один медленный вдох.
Свет в холле моргнул.
Тени колонн вытянулись к центру зала, как чёрные пальцы.
Монетка на столе подпрыгнула.
Раз.
Другой.
На её поверхности мелькнула пиксельная улыбка.
Потом исчезла.
Каэль посмотрел вниз.
Лужа крови, натёкшая с его пальто, не впитывалась в ковёр.
Она ползла.
Медленно, вязко, против наклона пола, через узор старинной ткани — к коридору, ведущему в подземелья.
Замок пил её.
И не только пил.
Он тянул её к себе, как образец.
Как сообщение.
Каэль медленно перевёл взгляд на Морру.
— Мир не просто трещит по швам.
Морра молчала.
— Что-то просыпается, — сказал он. — И оно уже научилось смотреть телевизор.
В дальнем конце холла один из портретов тихо заплакал краской.
Каэль развернулся к лестнице.
— Куда ты? — спросила Морра.
— В душ.
— Разумеется.
— Потом к Груму.
— Тоже разумно.
Каэль остановился на первой ступени и посмотрел на монетку.
Та лежала в защитном круге, тихо вибрируя. На её поверхности опять проступил белый прямоугольник.
Почти экран.
— Если замок собирается ожить, — сказал Каэль, — я хочу знать, где у него кнопка выключения.
Морра посмотрела на ползущую кровь.
— А если кнопки нет?
Каэль поднялся на ступень выше.
— Тогда найдём горло.
Глава 4. Таможенный пункт чужого завтра
Запах был неправильным.
Транзитные зоны в любой точке изломанного мира пахли почти одинаково: пережжённым кофе, антисептиком, которым грязь не убирали, а равномерно размазывали по кафелю, озоном от экранов и кислым человеческим потом — потом тех, кто боится опоздать.
Здесь всё это тоже было.
Кофе. Антисептик. Пластик. Электричество. Страх.
Но под привычной аэропортовой бытовухой лежал другой запах.
Тихий.
Сладковатый.
Официальный.
Так пахнет документ, слишком долго пролежавший в сыром архиве. Так пахнет вскрытая крипта. Так пахнет будущее, которому отказали в продлении.
Каэль стоял в очереди на погранконтроль и смотрел в затылок мужчины перед собой.
Очередь тянулась между красными нейлоновыми лентами, натянутыми на хромированные столбики. Она изгибалась слишком правильно, слишком дисциплинированно, будто кто-то заранее рассчитал, сколько унижения должен пройти человек, прежде чем получит штамп.
Лампы дневного света под высоким потолком терминала мерцали с неровной, раздражающей частотой. Каждое мигание сопровождалось сухим электрическим треском. Свет был серым, больничным, вымывающим из лиц любые признаки жизни.
Пассажиры выглядели так, словно их уже начали стирать, но процесс прервали на середине.
Никто не кричал.
Никто не спорил.
Люди стояли с тем выражением, которое появляется не у испуганных, а у оформленных.
Мужчина перед Каэлем тяжело дышал. На нём был помятый серый костюм, когда-то, вероятно, дорогой. Теперь ткань висела на плечах, как неудачная попытка сохранить прежний статус. В правой руке мужчина сжимал ручку кожаного чемодана.
Каэль опустил взгляд.
Чемодан гнил.
Кожа на углах вздулась пузырями, лопнула и обнажила не каркас, не пластик, не металл, а что-то влажное, тёмное, пульсирующее. Из трещин сочилась чёрная густая жидкость. Она падала на белый кафель размеренными каплями.
Кап.
Кап.
Кап.
Каэль чуть отодвинул ногу, чтобы лужица не коснулась подошвы его ботинка.
Он понял, что это такое, почти сразу.
Не инфекция. Не органика. Не контрабанда.
Будущее.
Вернее, то, что от него оставалось после отказа.
Внутри чемоданов пассажиры несли свои планы: брони в отелях, нерождённых детей, повышения по службе, переезды, случайные встречи, тихую старость у моря, обещания, данные себе в понедельник утром и забытые к пятнице.
Обычно люди называли это “завтра”.
Здесь завтра проходило досмотр.
И не всем его возвращали.
Если будущее признавалось нецелесообразным, оно начинало разлагаться прямо в руках владельца. Чёрная жидкость, вытекающая из багажа, была не слизью. Это были годы, которым отказали во въезде.
Мужчина в сером костюме судорожно достал бумажную салфетку, присел и начал оттирать чемодан. Салфетка мгновенно пропиталась чёрной жижей, размокла, расползлась в пальцах.
Жидкость попала ему на кожу.
Мужчина тихо заскулил.
Не громко. Не демонстративно.
Так скулят не от боли, а от понимания, что жаловаться некому.
Он не бросил чемодан. Наоборот, прижал его к ноге, пачкая брюки, будто надеялся спрятать гниль от таможенников.
Каэль отвёл взгляд.
Его это не касалось.
У него не было планов, которые могли сгнить. Его багаж состоял из старого медного паспорта во внутреннем кармане пальто. Никаких чемоданов. Никаких надежд. Никаких аккуратно сложенных рубашек на будущее.
Медь холодила грудь через ткань рубашки.
Приятная тяжесть.
Единственная вещь в этом терминале, которая казалась честной.
Справа от очереди, во всю длину зала, тянулось панорамное окно.
В нормальном аэропорту за таким стеклом были бы взлётно-посадочные полосы, сигнальные огни, белые самолёты, заправщики, люди в светоотражающих жилетах.
Здесь за стеклом не было аэродрома.
Там была Бездна.
Не ночь. Не космос. Не пустота.
Стерильная чёрная глубина, в которой не было звёзд. Только обломки того, что не прошло таможню времени.
Каэль, заложив руки в карманы, смотрел, как мимо окна медленно проплывает горящая пятиэтажная хрущёвка.
Дом вращался в невесомости.
Панельные стены были вырваны из какого-то спального района вместе с подъездами, балконами, бельевыми верёвками и чужой кухонной жизнью. Пламя в вакууме вело себя неправильно: не рвалось вверх, а липло к бетону плотными дрожащими слоями, как оранжевое желе.
В окне третьего этажа Каэль заметил накрытый стол.
Белая скатерть.
Ваза с пластиковыми цветами.
Старый пузатый телевизор, мигающий мёртвым голубым светом.
Квартира горела, но продолжала изображать жизнь.
Чья-то вырезанная эпоха.
Чей-то вторник, признанный лишним.
— Красиво горит, — тихо сказал Каэль.
Не кому-то.
Просто как факт.
Женщина за его спиной резко втянула воздух.
Она прижимала к груди сумку Louis Vuitton. Сумка тоже гнила. Золотой логотип покрылся зелёной патиной, а из-под молнии текла серая пена, пахнущая прокисшим молоком и отчаянием.
— Не смотрите туда, — прошептала женщина. — Если не смотреть, они этого не сделают.
Каэль не обернулся.
— Кто “они”?
Женщина сглотнула.
— Не знаю. Но если смотреть, они понимают, что вы видите. А если вы видите, значит, вы уже почти участник процедуры.
Из-под молнии её сумки вывалился маленький влажный комок и шлёпнулся на замшевую туфлю.
Женщина посмотрела вниз.
Лицо её стало пустым.
— У меня бронь, — сказала она уже не Каэлю, а куда-то в воздух. — Гостиница в две тысячи двадцать восьмом. Подтверждение пришло. Они не могут просто...
Она замолчала.
Потому что могла.
Система могла всё, что было оформлено правильно.
Каэль промолчал. Бессмертие научило его одной простой истине: не спорить с людьми, которые уже мертвы, но ещё не получили уведомление.
Это утомляет.
Очередь сдвинулась на полметра.
Каэль сделал два шага.
Красные ленты ограждений качнулись. Они были натянуты слишком туго. Не как барьеры — как жилы. Как артерии терминала, по которым медленно проталкивали серое, обречённое мясо.
В этот момент ожили динамики.
Сначала раздался мягкий аэропортовый перезвон.
Бим-бом.
Кристально чистый звук, созданный специально для того, чтобы пассажир почувствовал: всё под контролем.
Затем заговорил голос.
Идеально поставленный женский голос. Бархатный, спокойный, вежливый. Таким голосом обычно сообщают, что посадка задерживается на пятнадцать минут и авиакомпания приносит свои извинения.
— Внимание пассажиров, — ласково произнесла система. — Рейс на две тысячи двенадцатый год отменён в связи с отсутствием целесообразности. Повторяю: рейс на две тысячи двенадцатый год аннулирован. Пассажирам, ожидающим посадки, рекомендуется сдать свои воспоминания в пункт утилизации на втором этаже. Спасибо, что выбрали наши линии.
По толпе прокатился тяжёлый синхронный вздох.
Без криков.
Без бунта.
Без возмущения.
Люди здесь уже прошли гнев, торг и надежду. Осталась только покорность тех, кто слишком долго стоял в очереди, чтобы уйти без результата.
Где-то в четырёх рядах левее высокий мужчина в плаще опустился на колени, положил голову на чемодан и замер.
Чемодан под ним начал растворяться, превращаясь в серую едкую лужу. Лужа медленно пожирала край его плаща.
Никто не повернулся.
Правило терминала было негласным, но понятным всем:
не смотри на тех, кого отменяют.
Система может решить, что вы знакомы.
Каэль поправил воротник пальто.
В терминале становилось холоднее.
Воздух высыхал, стягивая кожу. За окном, следом за горящей хрущёвкой, показался новый объект: кусок эстакады. Полоса растрескавшегося асфальта с фонарями, которые всё ещё светили в абсолютную черноту.
На эстакаде стояли автомобили.
Не падали.
Не двигались.
Просто плыли вместе с куском дороги, навсегда застывшие в пробке, которую вырезали из чьего-то будущего вторника.
Очередь снова дёрнулась вперёд.
До контрольных будок оставалось немного.
Они стояли ровной линией: стерильно-белые кабины из матового пластика и бронестекла. Над каждой горело электронное табло. Вместо номеров и зелёных стрелок по ним бежали красные пиксельные строки:
«СУЩЕСТВОВАНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО».
«ОТКАЗ: ОШИБКА БИОЛОГИИ».
«ОТКАЗ: ОТСУТСТВИЕ ПРИЧИННО-СЛЕДСТВЕННОЙ СВЯЗИ».
Динамик щёлкнул и снова заговорил тем же вежливым голосом:
— Напоминаем пассажирам: попытки пронести надежду в стерильную зону запрещены. Нарушение карается немедленным аннулированием костного мозга. Ожидания лучшего следует оставлять в жёлтых контейнерах перед зоной досмотра. Благодарим за понимание.
Женщина с сумкой Louis Vuitton тихо всхлипнула.
Запах прокисшего молока от её багажа стал почти физическим.
— Вы думаете, я пройду? — спросила она шёпотом. — Я ведь ничего не сделала. Я просто жила. Платила налоги. Никого не убивала. Почему моя сумка?..
Она говорила не с Каэлем.
С пространством.
С процедурой.
С той невидимой инстанцией, которой люди всегда пытаются доказать свою пригодность.
Каэль не обернулся.
— Система не оценивает вашу добропорядочность, — сказал он ровно. — Она оценивает ваш вес в будущем.
Женщина перестала дышать.
— Мой... что?
— Вес. Если ваше отсутствие ничего не меняет, система считает вас балластом.
Сумка в её руках зашипела. Серая пена хлынула из-под молнии широкой струёй и начала разъедать кафель.
— Но у меня там внучка, — прошептала женщина. — В две тысячи двадцать восьмом. Она родится. Мне присылали снимки. Я должна...
Каэль наконец чуть повернул голову.
Не из жалости.
Из интереса к тому, как долго человек может спорить с уже вынесенным решением.
— Тогда у неё будет фотография, на которой вас нет, — сказал он.
Женщина издала маленький, сухой звук.
Почти смешок.
Почти смерть.
Очередь дёрнулась.
Мужчина в сером костюме перед Каэлем подошёл к красной линии у будки номер 4. Загорелся зелёный свет. Он шагнул вперёд, волоча чемодан, из которого теперь уже не капало, а текло.
Каэль стал следующим.
Он подошёл к красной линии.
Она не была нарисована.
В кафель была вмурована тонкая пульсирующая вена, светящаяся нездоровым красным светом. Когда носок его ботинка коснулся её сияния, вена дёрнулась.
Словно почувствовала инородное тело.
Каэль сунул руку во внутренний карман пальто и нащупал паспорт.
Кусок древней меди.
Ни страниц.
Ни голограмм.
Ни печатей.
Только гравировка, которая менялась сама по себе, и вес, иногда казавшийся слишком большим даже для него.
Он посмотрел на будку номер 5.
Стекло было тонированным. За ним угадывался силуэт.
Слишком широкий для человека.
Слишком угловатый.
Каэль почувствовал лёгкий укол интереса.
Скука, душившая его последние часы в этой административной аномалии, наконец отступила. Бюрократия здесь была не обслуживанием, а физическим законом. Абсурд, доведённый до уровня материи.
Это почти заслуживало уважения.
Над будкой номер 5 мигнуло табло.
Зелёная стрелка.
Динамик тихо звякнул.
— Следующий.
Каэль переступил через светящуюся вену.
Воздух перед будкой сопротивлялся движению, как вода. Полы его пальто колыхались слишком медленно, не подчиняясь местной гравитации. С каждым шагом запах гниющего будущего отступал, уступая место химическому запаху термобумаги, нагретого пластика и старых принтеров.
Он остановился у узкого лотка под бронестеклом.
Тонировка стекла мигнула и исчезла.
За стеклом сидел таможенник.
Каэль не моргнул.
В мире, где комнаты умеют обижаться, а лестницы периодически пытаются съесть прислугу, внешний вид клерков редко производил впечатление.
Но этот был почти хорош.
Существо носило стандартную белую рубашку и галстук. Из плеч у него росли четыре тонкие многосуставчатые руки, похожие на лапы богомола, обтянутые бледной полупрозрачной кожей.
Лица не было.
Голова представляла собой туго скрученный рулон пожелтевшей чековой ленты. Бумага слоями формировала подобие черепа. На месте глаз в неё были вмонтированы два узких сканера штрихкодов, горевших агрессивным красным светом.
Рта не было.
Вероятно, потому что системе не требовалось есть.
Только принимать решения.
Две верхние руки лежали на клавиатуре с символами, похожими одновременно на цифры, штрихкоды и проклятия. Две нижние замерли над сканером документов.
— Цель перемещения? — спросил динамик на стойке.
Голос был синтезированным и абсолютно пустым.
Каэль достал медный паспорт и бросил его в лоток.
Медь ударилась о пластик с таким звуком, будто в будку положили кусок надгробной плиты.
— Туризм, — сказал Каэль. — Хочу посмотреть, как вы тут распадаетесь.
Клерк не отреагировал.
Две нижние руки метнулись к лотку. Пальцы без ногтей, заканчивающиеся маленькими присосками, схватили паспорт. Прикосновение к меди заставило кожу существа зашипеть, но оно не обратило внимания.
Оно поднесло паспорт к сканеру, встроенному в стол.
Каэль спокойно ждал.
В обычных базах данных он не существовал. В архивах Цитадели числился не именем, а функцией: Владелец замка. Но здесь, на границе отменённых лет и чужого завтра, система была обязана попытаться его прочитать.
А система, которая пытается прочитать то, что не имеет начала, обычно получает не ответ.
А травму.
— Поместите сетчатку глаза в зону сканирования, — приказал динамик.
Красные лучи вырвались из глазниц чекового существа и прошли сквозь бронестекло. Они скользнули по лицу Каэля, по бледной скуле, по тёмным волосам.
* * *
Красные лучи сканера вошли в глаза Каэля.
Обычно процедура занимала меньше секунды.
Система считывала хронологический отпечаток, проверяла причинно-следственные связи, взвешивала плотность будущего пассажира и выдавала решение.
Допущен.
Отказан.
Направлен на дополнительную проверку.
Человек привык думать, что существует сам по себе. Но для терминала существование было не фактом, а статусом. Его нужно было подтвердить, обновить, согласовать и при необходимости аннулировать.
Когда лазеры коснулись зрачков Каэля, они не встретили сетчатку.
Они провалились.
Не в темноту.
Глубже.
Туда, где у нормального существа должны были лежать начало, род, дата рождения, первый вдох, первая запись, первый след в причинности.
У Каэля там не было ничего, что система могла бы поставить в таблицу.
Луч искал основание.
Нашёл бездну.
Терминал замер.
Люди в очередях перестали шуршать документами. Электронные табло застыли на половине пиксельной строки. Даже чемоданы, истекавшие сгнившими годами, будто на секунду прекратили капать.
Сканер издал короткий неуверенный звук:
— Пик.
Пауза.
Потом ещё раз, длиннее:
— Пииии-и-ик.
Третий сигнал не прозвучал.
Он сломался.
Писк вытянулся в визгливый скрежет, будто кто-то провёл ржавым гвоздём по стеклу. Бронестекло будки номер 5 мелко задрожало. Красные лучи в глазах Каэля дрогнули, распались на тонкие нити и начали биться внутри его зрачков, как насекомые, попавшие в чернильную банку.
Каэль не моргнул.
— Что-то не так с визой? — вежливо спросил он.
Клерк не ответил.