Договор "Чёрное и Белое"

«Не смотри в лицо», — шепнул древний инстинкт.

Но Джэлил посмотрел.

И увидел всё сразу: горные хребты, рождающиеся за секунду; океаны, выкипающие в одном выдохе; галактики, танцующие на ладони. Это было слишком. И катастрофически недостаточно.

— ДЖЭЛИЛ, — произнесло Небо. Голос звучал не как звук, а как вибрация, сотрясающая саму структуру реальности.

Он не мог ответить. В горле стоял ком по чему-то, чего он никогда не знал, но теперь терял.

— ТЫ СПРАШИВАЕШЬ, ПОЧЕМУ? — звёзды в мантии вспыхнули ослепительным светом. — ПОТОМУ ЧТО ТАК БЫЛО СУЖДЕНО. ТЫ ЕДИНСТВЕННЫЙ, КТО ЛИШЁН ПРАВА НА ВЫБОР.

Джэлил сглотнул, чувствуя, как перламутровая плёнка на шее окончательно стягивает плоть.

— Ему ты дал волю. А нас принёс в жертву.

— ОН ЛЮБИТ ТЕБЯ, — тихо отозвалось Небо, и в этом шёпоте прозвучала бесконечная печаль. — НАСТОЛЬКО, ЧТО ГОТОВ СТАТЬ МОНСТРОМ, ЛИШЬ БЫ У ТЕБЯ БЫЛ ШАНС.

Внезапно Джэлил ощутил это не ушами, а нутром: шёпот. Тысячи голосов на языке, которого не существовало в мире людей. Ангелы. Они звучали как перезвон тысяч хрустальных клинков в урагане.

— Что они…?

— ВЫБИРАЮТ, — мантия стала прозрачной, обнажая бездну за ней. — ТЫ ЗНАЕШЬ, ГДЕ ХРАНИТСЯ ТВОЙ КАСТИС?

— В висках, — Джэлил коснулся пульсирующих сенсоров. — В гиппокампальных извилинах. Связан с сердцем.

— ДА. ОН ДВУСТОРОННИЙ. ОН ДАЁТ ЧИСТОТУ. НО ОН ЖЕ ОТРЕЗАЕТ ТЕБЯ ОТ ТОГО, ЧТО СМЕРТНЫЕ НАЗЫВАЮТ ЧУВСТВАМИ. ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЦЕНУ.

— Я всегда её понимал, — тихо сказал Джэлил. И это была правда.

— АНГЕЛЫ ВСЕГДА БЫЛИ С ТОБОЙ. ПРОСТО ТЕПЕРЬ ТЫ НАКОНЕЦ СМОЖЕШЬ ИХ УСЛЫШАТЬ.

И тогда Джэлил засмеялся. Горько. Громко. Без единой слезы.

— И это всё? Вся эта боль — лишь ради того, чтобы стать рупором?

Звёзды погасли. На одно биение сердца.

— РАЗВЕ ЕСТЬ ЧТО-ТО ВАЖНЕЕ? — спросило Небо, и в его голосе вдруг проступила усталость, древняя, как сами камни. — ДАЖЕ ДЛЯ БОГА.

Тьма замерла, наполненная дрожащим сиянием. Всевышний заговорил, и каждый слог рождал в воздухе мерцающие, обжигающие письмена:

— ЧТОБЫ ПРОБУДИТЬ ХОРЫ И СОБРАТЬ ИХ ПОД СВОИМ ЗНАМЕНЕМ, ТЕБЕ НАДЛЕЖИТ ОБРАТИТЬСЯ К НИМ НА ИХ СВЯЩЕННОМ НАРЕЧИИ. ЯЗЫК ЛЮДЕЙ СЛИШКОМ ГРУБ ДЛЯ ИХ КАСТИСОВ.

Джэлил почувствовал, как по вискам струятся капли — будто сама вечность проступала сквозь его кожу.

— Но как они смогут хранить тех, чья речь для них губительна?

В очертаниях Божественного лика мелькнула тень нежности, пугающей в своей чужеродности:

— ЭТО, ДИТЯ МОЁ, ТЕБЕ ПРЕДСТОИТ ПОСТИЧЬ САМОМУ.

Он поднял руку, и время застыло, став густым, как янтарь.

— ГОТОВ ЛИ ТЫ ПРИНЯТЬ ВОИНСТВО И СТАТЬ БОГОМ ДЛЯ СМЕРТНЫХ? ИБО ОТНЫНЕ Я ОТРЕКАЮСЬ ОТ ЭТОГО МИРА.

— Мы…

— ТОЛЬКО ОТВЕТ! — прогремело так, что задрожали основания мироздания.

— Согласны, — прошептал Джэлил. В этом слове сомкнулось эхо всех клятв.

Бог медленно склонил голову.

— ДА БУДЕТ ТАК.

Когда Джэлил поднял глаза, перед ним остался лишь мерцающий след на камнях — словно от раскалённого железа, приложенного к самой ткани вечности. А в небе, где мгновение назад пребывал Всевышний, теперь медленно кружились белоснежные перья.

Кровь слабо сочилась на шее, когда Джэлил поднялся с холодного пола. Каждый вздох обжигал рану, но боль казалась далёкой, чужой — будто тело принадлежало уже не ему, а той новой судьбе, что взывала сквозь пелену страданий.

Джэлил открыл рот — и заговорил.

Он не знал этих слов. Никогда не учил их. Но они лились сами, ломая человеческую гортань, выстраиваясь в идеальные, кристальные структуры. Воздух задрожал, и из этой дрожи родился чистый звон, похожий на удар гигантского хрустального колокола.

Ангелы, незримо присутствовавшие в комнате, замерли.

И тогда произошло нечто, чего не случалось с момента смерти Теовиля. Сенсоры на их висках — те самые узоры, что связывали их с божественным, неизменным порядком, — начали пульсировать в такт сенсорам Джэлила. Они интегрировались. Невидимая нить протянулась между ним и каждым из них.

И в тот же миг ангелы постигли человеческие языки. Неосознанно. Непроизвольно.

Это не было обретением знания. Это было заражением. Человеческая речь, с её двусмысленностью, болью и страстью, хлынула в их чистое сознание, как чернила в кристальную воду.

Старший из них, чьё лицо напоминало одновременно юного отрока и древнего, измождённого старца, медленно опустился на одно колено перед Джэлилом.

— Мы слышали тебя, — произнёс он на языке, который ещё минуту назад был для него чужд и отвратителен. Голос ангела дрожал от новизны этих звуков. — Мы идём за тобой.

За стенами храма бушевала гроза. Но здесь, в центре бури, воцарилась тишина, полная нового, пугающего смысла.

Он попытался мысленно произнести своё имя. Но слово «я» застряло в горле, показавшись вдруг чужим, слишком тесным и ничтожным для того, что теперь заполняло его изнутри. Человеческая личность умерла на том холодном полу вместе с пролитой кровью.

С этого дня в его лексиконе осталось лишь одно местоимение.

«Мы».

Джэлил подошёл к зеркалу. На его висках проступали узоры — белые спирали, похожие на морозные разводы. Они не светились, но при определённом освещении казались выжженными в самой его сущности.

Он стал тем, кем ему было суждено. Мостом между небом и землёй. Словом, которое ангелы были вынуждены выучить.

Началом новой, страшной веры.

ГЛАВА 8. Малисса

Пока Джэлил взрослел под тяжестью пророчеств, в тени зрел другой план. Тихий, безумный и выверенный с точностью математики.

Току Фергюссон не спрашивал согласия. Когда Малиссе исполнилось двенадцать, он впервые ввёл ей мутную, серебристую эмульсию и сказал:

— Ты выйдешь замуж. И родишь ему ребёнка.

Малисса молчала. Она давно поняла: её тело ей не принадлежит. Оно стало лабораторией, черновиком, полем боя, где её человеческую природу методично выжигали, чтобы освободить место для чужой силы. Но глубоко внутри, под слоями химии и боли, что-то всё ещё теплилось. Загнанное в угол, но живое.

— Зачем? — только и спросила она.

— Потому что обычная женщина сгорит, — Току не поднимал глаз от медицинского журнала. — Кровь Теовилей не течёт, она плавится. Ты — другая.

Он не говорил «я вырезал из тебя порочные гены». Он не произносил «вживил односторонний Кастис». Но Малисса чувствовала это каждой ночью: жар под рёбрами, вибрация в костях, металлический привкус озона после укола. Её пульс замедлялся до сорока ударов. Она не взрослела. Она консервировалась. Превращалась в сосуд. В чистилище для его амбиций.

Однажды, когда игла вошла в вену в третий раз за неделю, Малисса спросила:

— А если я откажусь?

Току наконец поднял взгляд. В его глазах не было злости. Только ледяная, абсолютная уверенность в собственной правоте.

— Ты не откажешься. Потому что выбора нет. Ты уже не человек. Ты — мост.

Она закрыла глаза. И больше не спрашивала.

Осенний ветер гнал по аллее сухую листву. Навстречу друг другу шли двое.

Току Фергюссон. Лицо, с которого стёрли всё лишнее. Взгляд, оценивающий пространство лишь с позиции учёного.

Арэй Теовиль. В его серых глазах застыла тихая, изматывающая обречённость человека, которого изнутри точит собственное знание.

Они остановились. Три шага между ними. Пропасть между врагами. Пропасть между отцами.

— Фергюссон, — бросил Арэй.

— Теовиль, — ответил Току.

— Странным мне показалось твоё письмо. Что такого важного, что ты позабыл о ненависти?

Току медленно провёл языком по губам.

— Я знаю, что он, наконец, возродился.

Арэй замер.

— Откуда?

— Слишком долго вы не исполняли свой долг. — Току сделал шаг вперёд. — Я должен увидеть мальчика. Если мои подозрения верны… я помогу тебе.

Арэй рассмеялся — горько, безрадостно.

— Ты? Мне? Подпускать тебя к Джэлилу — величайшая ошибка.

— Я отдам за него свою дочь, — бросил Току.

Арэй остолбенел.

— Какую дочь? У тебя есть дочь?!

— Да. И я пересобрал её ради твоего сына.

Арэй молчал. Его дар — проклятие принимать единственно верное решение — сжал его горло ледяной хваткой. Всё в нём восставало, кричало об опасности. Но дар не ошибался никогда. Он просто показывал неизбежное.

— Она не выдержит, — прошептал Арэй, и голос его дрогнул. — Она умрёт…

— Она выстоит, — Току не моргнул. — Я собрал её из осколков. Кость за костью. Ген за геном. Она не родилась. Я создал её. Но она выдержит. Она должна.

Арэй слушал. И дар внутри него не шелохнулся, подтверждая страшную истину. Значит, этот чудовищный союз — единственный выход. Он ненавидел свою правоту.

Через неделю Току привёз дочь.

Арэй замер. Перед ним стояло хрупкое, почти прозрачное создание. Казалось, одно резкое слово могло её разрушить. Но в её глазах была не пустота бездумного сосуда, а странная, выстраданная тишина.

— Здравствуй, дитя, — тихо сказал Арэй.

— Здравствуйте, отец, — ответила она. Голос был тихим, но в нём не было механической покорности.

Арэй молча передал ей двухмесячного Джэлила.

И в этот миг случилось то, чего не предусматривал ни один холодный расчёт.

Её пальцы, привыкшие к ледяному прикосновению игл и скальпелей, внезапно обрели тепло. Она прижала ребёнка к груди, и где-то в самой глубине, под ледяной коркой многолетних модификаций, треснула скорлупа.

Проснулась ли её человеческая душа, годами дремавшая в темноте, и теперь остро, отчаянно жаждавшая любви? Или это была гениальная, жестокая ловушка Току, запрограммировавшего в ней способность к привязанности, чтобы она добровольно и с улыбкой шла на всё ради его цели?

Малисса не знала ответа. Она лишь смотрела на спящее лицо ребёнка, и по её щеке медленно скатилась первая за долгие годы настоящая, горячая слеза.

— Никогда не думал, что такой день настанет, — прошептал Арэй, не в силах отвести взгляд от этой хрупкой, трогательной сцены.

Току молчал, наблюдая за ними. В его мыслях звучало одно и то же, как холодное, неумолимое заклинание:

«Прости меня. Но иного пути не было. Я не позволю им править вечно».

ГЛАВА 9. Свадебная ночь

На пятнадцатилетие Джэлила собралась тысяча гостей. Их восхищение вызывало у него тошноту. Но больше всего раздражала она.

Малисса. Хрупкая. Метр сорок. Её бледное лицо, дрожащие ресницы, немые взгляды, полные обожания — он не мог вынести всего этого. Она была насмешкой. Слишком ломкой. Слишком живой.

Выскользнув из зала, он вышел на балкон. Прохладный ночной воздух обжёг лёгкие, но не принёс облегчения.

Лёгкие шаги за спиной. Он не оборачивался.

— Вам что-то нужно?

— О, простите… — голос дрожал. — Вы хотели отдохнуть… а я…

— Да. Докучаете, — отрезал он.

Тишина. Где-то в глубине измученной души что-то дрогнуло.

— Простите… — прошептала она, поворачиваясь. Но он резко схватил её за плечи и развернул.

Джэлил возвышался над ней. Его глаза, холодные как лезвия, впились в её лицо.

— Не жди от нас любви. Ты — сосуд. Ты должна вынести наследника. Любовь? Сострадание? Мы не знаем этих слов. Мы рождены из света, но в нас живёт только пустота.

Малисса задрожала. Губы разошлись.

— Как вы можете защищать души людей от зла, если в вашем сердце нет ничего человеческого?

Он усмехнулся.

— Вот поэтому и можем. Только пустота может противостоять пустоте. А теперь… уходи.

Он отпустил. Но вдруг что-то тёплое прижалось к его спине.

— За что вы так меня ненавидите? — её голос сорвался. — Я знала вас с младенчества… и вы всегда были таким. Холодным. Я готова была принять всю вашу боль… Но вы не оставляете мне даже крошки надежды!

Джэлил замер. Её слова падали в пустоту, не находя отклика.

— Облегчить нашу ношу? — он произнёс медленно. — Ты хотя бы на себя посмотри. Ты здесь только для того, чтобы вынести наследника. Твоя любовь — это болезнь. Уйди.

Малисса застыла. Пальцы разжались. Она отступила. Глаза — огромные, полные невыносимой боли — смотрели на него с немым ужасом. И прощением.

В этот миг он не просто отверг её. Он растоптал её душу.

Потом она ушла. Тихо. Без слов.

Джэлил остался один. Поднял голову к звёздам.

— Господи… — прошептал в пустоту. — Мы разбили ей сердце… и не чувствуем ничего. Почему мы такая сволочь?

Ночь молчала.

Прошло восемь лет.

Брак оставался формальностью. Малисса появлялась раз в году. На две недели. Каждое её возвращение в клинику «Элизиум» оставляло новые шрамы. Джэлил не спрашивал. Ему было всё равно. Или он убеждал себя, что всё равно.