- -
- 100%
- +
Успокоилась Ульянка только к завтраку. Накрыла на стол, уселась на свое место. Это, наверное, Полуночница шалит на полную луну. И помощник ее Баюн. Или вот, как бабка Ханифа сказывала – в их народе есть такая нечисть Бичура. Навроде домового – обычно добрая, но может вдруг и озлиться. И тогда душить начнет во сне. Выходит, к ней утром Бичура и приходила. Под видом матушки.
Матушка ела и на Ульянку с беспокойством поглядывала. И кормила Емельку с ложки. Тот уже выглядел лучше, но все еще был бледен. Ульянка улыбнулась, зачерпнула ячневой каши. И застыла.
Каша в ложке была склизкая, зеленая, покрытая пуховой плесенью. А в тарелке по бледным плесневым холмам резво бегали маленькие жучки и шевелились какие-то личинки.
Ульянка бросила ложку и с отвращением отодвинула тарелку от себя:
– Нельзя это есть! Еда пропала.
Отец нахмурился:
– Не глупи, дочь. Что тебе в голову ударило? Еда как еда.
И отправил полную ложку мерзкой гнилой каши в рот. По усам у отца пробежала мелкая букашка. Он ее не заметил.
Матушка смотрела на Ульянку с укором. И совала Емельке в рот ту же плесневую дрянь. Он ел жадно и с аппетитом.
– Вы разве не видите? – чуть не плача, спросила Ульянка.
– Мы все видим, – улыбнулась младшая Варька. – Ешь, а то не вырастешь.
Ульянка зажала рот рукой и перевела взгляд на стол. Там, на ее глазах, свежий каравай покрылся мелкими черными точками и стал опадать и скукоживаться. Пучок петрушки поник, увял и оброс белым пухом. Огурцы сморщивались и растекались желтыми лужами…
Домочадцы вдруг разом уставились на Ульянку и сказали хором:
– Ешь!
Она выскочила из-за стола, уронив табурет и борясь с тошнотой и ужасом. Выбежала на крыльцо, обняла столб, чтобы не упасть.
«Сон, это снова сон, – твердила про себя Ульянка. – это все морок, ненастоящее. Проснуться, надо проснуться».
Она изо всех сил обхватила столб руками…
…и проснулась в четвертый раз.
«Боженька, миленький, чем я тебя прогневала?», – Ульянка скорчилась на лавке, завернувшись в одеяло, рыдая и страшась выпростать даже одну ногу, а тем более открыть глаза.
Что на этот раз будет? Какое мучение? За что это все?
В доме было тихо. Очень тихо. Ульянка осторожно приоткрыла один глаз. В избе никого не было. Печь холодная и пустая. И с улицы никаких голосов не доносится.
Она вышла во двор. Ни души. Ни родителей, ни младших. Ни Рыжего. Неужто снова морок? Ульянка дошла до калитки, приоткрыла. В соседних домах тоже все как вымерло. Ни разговоров, ни лая собачьего, ни птичьего кудахтанья… Лишь откуда-то издали доносится едва слышно музыка. Ульянка прислушалась. Точно играет где-то. Возле церкви и дома старосты.
Она добежала туда в миг и поначалу даже облегченно выдохнула. Вся деревня Кологреевка была тут. Никак праздник случился? Музыканты наигрывали что-то веселое, плясовое. И танцы в центре маленькой площади перед церковью тоже были. Ульянка мельком разглядела среди плясунов знакомые лица подруг и парней, увидела в толпе неподалеку и матушку с отцом и младшими. И немного озлилась даже. Почему же ее не разбудили и не позвали?
Подошла ближе послушать и посмотреть.
Плясала молодежь задорно, бодро. Аленка лихо плечами поводила, трясла широкими рукавами, вокруг нее вился, притопывая, белокурый Степка, сыен мельника. Лебедушками проплыли мимо Любава с Веськой и Милкой. Даже Данька где-то сбоку пытался коленца выделывать – неловко, но старательно. Да только радости на лицах особой не было.
Ульянка нахмурилась. К музыкантам подалась. Эти тоже были свои, местные. На всех праздниках играли. И сейчас наяривали разудалую «Эх, над речкой-реченькой…». Под такую смеяться надо и подпевать. Никто не подпевал. И присмотревшись, Ульянка поняла, почему.
Старый Златан, гусляр, перебирал струны с застывшим лицом – и с пальцев его каждый раз срывались крохотные красные капли, россыпью орошая штаны и рубаху. Он не обращал на это никакого внимания. Только в глазах застыла мука, а пальцы двигались и двигались как заведенные… Авдейка с рожком лицо имел синюшное, а губы у него потрескались, но он дул и дул, выводя знакомую мелодию, как будто не в силах был остановиться. И даже могучий Лука с деревянными ложками бил и бил ими себе по ладони, которая стала даже не красной, а багровой…
Ульянку вдруг сзади кто-то сзади приобнял за плечи и втолкнул в круг танцующих со словами: «Негоже девице в сторонке стоять. Иди-ка попляши».
И она влетела внутрь, не успев ничего сообразить. И завертелась вокруг себя, плохо понимая, что творится. Снова сон? Ну, сон же! Сколько же это может продолжаться? Сколько раз еще придется проснуться, чтобы проснуться насовсем?
Аленка оказалась вдруг совсем близко – глаза у нее были пустые и смотрели куда-то вдаль, по щекам текли слезы, а тело продолжало двигаться в танце. Руки взлетали и опускались, голова поворачивалась – как будто управлял Аленкой какой-то неведомый кукольник, дергающий за ниточки. Приезжал как-то в Большую Покровку странствующий театр, Ульянка видела. Деревянные богатыри и царевны там так и двигались.
– Алена… Очнись, – прошептала Ульянка.
Подруга не моргнула даже. Лишь одними губами прошелестела: «Пляши. А то хуже будет». Ульянка опустила голову. Босые ноги Аленки были сбиты в кровь, и ноги эти двигались, выплетая «елочку», ковырялочку с подскоком и «гармошку»…
Утрамбованная под ногами земля была вся в красных опечатках. Ульянка отпрянула:
– Я не хочу. Это все сон! Как ты не понимаешь?
За левую руку ее вдруг схватила Веська, за правую – Любава. И Ульянка лишь мельком успела удивиться, что даже во сне пальцы у Любавы липкие от меда. Но подруги уже тащили ее в хоровод – молча, невозмутимо, не улыбаясь…
Ульянка взвизгнула, рванула правую руку от липкого захвата, изо всех сил ущипнула себя за левое предплечье…
…и проснулась в пятый раз.
– Вставай! Вставай, лежебока! – младшие Варька с Емелькой прыгали вокруг и кричали чуть ли не в ухо.
Ульянка лежала молча, не в силах пошевелиться. «Это снова морок, – подумала она. – Нет тут никаких младших. И меня нет. Никого нет. Умерла я».
Мысль эта, как ни странно, не принесла за собой никакого страха и волнения. Может, оттого что все самое страшное Ульянка за последние четыре пробуждения уже пережила. И теперь, казалось, ничем ее уже не удивить. Как будто переломилось внутри что-то.
– Ты вслед за Мелькой что ли заболела? – Матушка подошла и потрогала Ульянкин лоб. – Лихорадки нет, а добудиться тебя все утро не можем.
Ульянка открыла глаза, ожидая, что знакомые лица сейчас превратятся в кривляющиеся скоморошьи рожи, или что их покроет какая-нибудь плесень или лишай, или что пол вдруг провалится, и все они рухнут куда-то в подвал…
Но матушка смотрела с тревогой. И даже брат с сестрой притихли. Ульянка всхлипнула:
– Я сейчас… встану. Сейчас. Сон дурной.
И незаметно ущипнула себя за руку. Боль куснула резко и отпустила. И все осталось по-прежнему.
Зато вдали вдруг забили церковные колокола. Матушка нахмурилась:
– Чай не праздник сегодня. Почему звон?
Отец распахнул дверь и бросил коротко:
– Собирайтесь. Староста общий сбор объявил. Случилось что-то.
* Орепей (он же “репейник”, “дубок”, “колодец”) – гребенчатый ромб, символ счастья, душевного спокойствия и равновесия. Словно репейник этот знак притягивает удачу и благополучие.
Глава 6
Глава 6
Не богатырь, а недотепа какой-то. Права матушка, ох, права.
Позорное Данькино бегство с погоста закончилось не только испачканной и порванной рубахой, но и потерянным где-то по дороге сапогом. Так что пришлось полазить по оврагам и ямам в поисках.
За утерянный отцовский сапог матушка-Бобриха его бы точно убила.
А Тулпар не помогал совсем. Только копытами бил и ржал. Ну, коням так-то и положено ржать. Но это ржание слишком уж напоминало людской смех. Весьма издевательский, к слову.
Тьфу, аж вспоминать тошно.
Может, и хорошо, что Аленка так и не явилась. Видать, не получилось украдкой из дома отлучиться. Переусловиться надо. В другую ночь, в другом месте.
Испорченные вещи Данька, скомкав, так и засунул обратно на дно сундука. Потом разберется. И лег спать, терзаясь трусостью своей. Но недолго. И не до глубины души.
Колокольный звон застиг его за починкой изгороди. Матушка тут же выскочила на крыльцо – как ждала. Прислушалась.
– Али беда какая? Эк Матвейка раззвонился.
– По злосчастию другой трезвон, матушка. Это общий сбор.
– Ну, и чего ты стоишь тогда! Собирайся давай! Все сама, все сама, дурень этакий…
Бобриха, накинув на плечи платок с маками, поспешила на другой край Кологреевки. Да так резво, что Данька едва поспевал. Умеет она все-таки волшебно перекидываться – словно Тишка-Тулпар. Как сорняки выпалывать среди репок – так спина больная и колени не держат. А как на деревенский сход явиться – так сразу резвость в ногах образуется.
Данька к этим диковинам был уже привычный, но все равно каждый раз такому чудесному превращению немного удивлялся.
На площади возле церкви собралась почти вся деревня. Матушка тут же растолкала собравшихся, протиснувшись в первый ряд, и Данька встал за ее плечом.
На лобном месте возвышался староста Всеволод Гордеич. Лицо жесткое, суровое. Лысина блестит, руки на груди сложены. Рядом Аленка. Глаза в пол, пальцы теребят кончик косы. И отец Никанор тут как тут – редкая борода едва прикрывает крест на груди, а руки на животе почти не сходятся. Рядом – Раиска, дядьки Сабира дочь. Тощая, черноволосая. И отец ее подле. Глаз темный, лютый. Он так-то Сергей Хасанович, если по-нашему. А все равно Сабиром кличут по привычке.
Даньке матушка в красках рассказывала, как отец Никанор Сабирову кудрявую башку в купель со святой водой окунал накануне свадьбы. Даньке тогда года четыре было, и он ничего не понял. Как может быть другая вера, если вера одна и бог един? И зачем ее менять? Матушку он тогда спросил, схлопотал подзатыльник и более глупых вопросов старался не задавать. А лучше – вообще никаких.
– Поселяне Кологреевки! – начал речь староста, и толпа притихла. – Собрал я вас по серьезному поводу. Ежели в деревне заводится дрянь, то покончить с ней надо сразу, пока корни не пустила. А среди нас, люди добрые, объявился тать.
Толпа ахнула, но ней пронесся ропот, а староста сделал многозначительную паузу, потом продолжил:
– Воровство, как известно, тяжкий грех, – и вопросительно посмотрел на отца Никанора.
– Тяжкий, – кивнул тот. – Ибо гласит восьмая заповедь божья: «Не укради».
Татей в Кологреевке отродясь не было. По крайней мере, на малом Данькином веку вспомнился лишь один, да и тот пришлый. Данька еще мелкий был, когда на такой же сход приволокли одного бродягу. Беглый мужичок был, вывела его дорога к деревне. Пару ночей он промышлял по сараям и огородам – у кого курицу уволок, у кого морквы с голоду надергал. А на третью ночь его и поймали. Поколотили толпой да посекли знатно. Но не до смерти. Ярослав и Святослав, сыновья старостины, вызвались потом свезти вора в Большую Покровку, где и становой пристав, и острог имелись.
Данька облик мужичка того почти запамятовал – невзрачный был, тощий, плюгавый. А вот что братья в ту поездку обернулись вмиг – помнил хорошо. Как на крыльях слетали и вернулись довольные. Он тогда долго удивлялся такой спешке, а потом и забыл.
А тут, выходит, снова тать объявился. И среди своих!
– Дочку мою вы все знаете, – продолжил староста. – Врать она не будет.
– Эта не будет! – выкрикнула вдруг матушка, и Данька аж подпрыгнул.
– О том и речь. Серьги Аленке на сватовство жених подарил. Приметные. С бирюзой. Подруж видели. Видели же?
Подруги Аленкины дружно кивнули.
– А вот одной из них красивая вещица сильно приглянулась. И черт за руку дернул чужое добро покрасть, – староста выпростал указующий перст в сторону Райки. – Вот она, воровка. Раиска, Сабира дочь. Так, Алена?
Аленка молча кивнула, Райка залилась слезами, а толпа заволновалась.
– Ах ты, дрянь! – заголосила первой Бобриха, а другие бабы немедля подхватили. – Али тебе своего мало, на чужое позарилась?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.