Пламя и племя дракона

– Плели сегодня венки из цветов. У меня получился самый красивый, – похвастала сестра. – И самый крепкий, а это важно, если собираешься носить его полдня.

«Уж я точно не собираюсь», – подумала Надёжа, но промолчала.

– Нам дали час на сборы и все кинулась в свои цветники. Как думаешь, что притащили? Правильно, тюльпаны! Но я-то знаю, что у лилейных ломкий стебель, так что взяла за основу мятлик, вплела хохлатку, дымянку и луговой клевер. Нарвала все на пустыре за Угольной улицей.

– И что тебе в лесу венки не плелось? – проворчала Надёжа.

– Скучаешь по дому? – погрустнела Синеока. – Тебе тут не нравится?

Надёжа нахмурилась и спрыгнула с подоконника. «Нравится, не нравится – что за дурацкая постановка вопроса? Я не понимаю! А меня раздражает, когда я чего-то не понимаю!» – хотела сказать она, но сестра с виноватым видом захлопала ресницами, и слова застряли в горле.

Сходив на кухню за чаем, Надёжа поставила кружки на письменный стол и снова забралась на подоконник.

– Я ведь не глупая и все понимаю, – примиряюще начала Синеока. – Тоже хочешь в свиту Ее Светлости?

Секунду назад Надёжа сделала глоток чая, который оказался слишком горячим. И теперь только тот факт, что рот ее был занят двадцатью миллилитрами обжигающей жидкости, которую нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть, удерживал от резких слов о том, что она думает о прислуживании аристократам.

– Что будет, если во дворце узнают, чья ты дочь? – спросила она в лоб.

– Да не узнают, – отмахнулась Синеока и подошла к окну. – Откуда? Я на него не слишком похожа. Ты больше.

Надёжа не ответила. Город окутывали сумерки. С улицы все реже доносились шаги прохожих и цокот копыт. Синеока зажгла свечу.

– А я сегодня видела князя, – сообщила она с видом грибника, которому показали редкий трюфель. – Это двоюродный брат царевны. Он заходил на минутку в башню! Сейчас расскажу!

– Ты, наверно, устала, – перебила Надёжа. – Может, хочешь искупаться?

В обычной ситуации сестра поняла бы, что ее сейчас недвусмысленно послали в баню, но в том-то и беда, что ситуация давно перестала быть обычной. Она отмахнулась и вдохновенно зачирикала.

Надёжа мысленно вернулась к недочитанной книге, как делала всякий раз, когда сестра или мама говорили о чем-то неинтересном.

– …В общем, на девочек он произвел впечатление.

По затянувшейся паузе Надёжа поняла, что монолог закончился и нужно что-то ответить.

– Какое?

– Ну… вообще. В целом.

– Так не бывает. Впечатление может быть приятное или неприятное, двоякое или неизгладимое, гнетущее или… впечатление достойного противника, в конце концов.

Синеока задумалась.

– Но иногда ведь говорят просто: «произвел впечатление».

– Угу, говорят. Когда мысли сформулировать нормально не могут, потому что мыслей уже не осталось. Одни впечатления. И чуф-ф-фства.

– Нудная ты! Ладно, не хочешь про князя, тогда про другого мальчика расскажу, из Дворцовой стражи… – затараторила Синеока, опять закружив по комнате.

– Кто это и где моя сестра?! – простонала Надёжа.

Она уже заметила, что со временем девочки меняются: глупеют на глазах. Еще недавно они могли поддержать нормальный разговор (например, о том, что будет с дохлой вороной в муравейнике), и вдруг делались способны лепетать исключительно о юношах, прическах и покроях сарафанов. Словно весь огромный непостижимый мир разом переставал существовать! Будто свет потух и тьма поглотила Вселенную! И только над мальчиками, косами и платьями кто-то повесил издевательски тусклый фонарь, вынуждая несчастных изо всех сил таращить глаза, разглядывая то, что вовсе не стоило столь пристального разглядывания.

«Надеюсь, я такой не буду», – подумала Надёжа.

Синеока, как демонстрация метаморфоз девичьего мозга, порхала по комнате, повествуя об очередном аристократе. Совсем недавно Надёжа была уверена, что быстро выяснит причину их поездки, что эта причина будет достойной и уважительной, что их ждет нечто увлекательное. К чему она готова не была, так это к тому, что сестра на самом деле будет ходить на этот дурацкий отбор девиц, а потом все вечера болтать о благородных юношах.

И всё же она что-то скрывала.

Див бежал по мясному ряду, налетая на покупателей и в страхе оглядываясь назад. Сердце колотилось у самого горла, ноги заплетались, а перед глазами мелькали кроличьи тушки, свиные рыла и чьи-то удивленные лица. На Рыночную площадь он нырнул в надежде затеряться в толпе и оторваться от преследователя, но тот как назло не отставал и не терял его из виду. К счастью, догнать и схватить пока тоже не мог.

Пару дней назад Диву померещился в толпе Ноздрыга, беспутный мужик из Бобровки, приятель Вислоуса. Хотя откуда ему тут взяться? Див решил, что обознался и забыл об этом. А сегодня Ноздрыга схватил его за руку, и сомнений не было, это он. Нелепо взвизгнув, Див вырвался, как поросенок из сарая и побежал. Он мчался, что было сил, а злость на себя лишь подгоняла. Слишком размяк он тут за неделю, разомлел, размечтался. А ведь знал, что дядька просто так не отвяжется!

Он врезался в угол прилавка, задел что-то, уронил и, охнув от боли, помчался дальше. Обернулся. Вслед ему неслась отборная ругань торговца, а за ней проклятья Ноздрыги: тот споткнулся о покатившуюся баранью голову и опрокинул чан с кишками.

Див выскользнул ужом с Рыночной площади, свернул в ближайший переулок и попытался отдышаться. Глаза забегали по углам в поисках укрытия. Полуприкрытая дверь, бочка под водосточной трубой, хлипкая лестница у стены. Он вмиг решился и взлетел по перекладинам. Низко согнувшись и осторожно ступая по тесовой крыше, добрался до трубы и оглядел сверху рынок. Так, рыбный ряд, мясной, та самая баранья голова… Где Ноздрыга? Куда успел подеваться?

Что-то скрипнуло за спиной. Див резко дернулся. На карнизе показались руки, а затем лицо. Злобная ухмылка Ноздрыги подстегнула Дива хлеще вожжей. Очутившись на другом конце крыши, он хотел сигануть на соседнюю, но испугало расстояние. Не перепрыгнуть! Преследователь подбирался. Див глянул вниз: боковая стена дома была гладкой, но фасад украшал небольшой балкон. Вмиг оказавшись над ним, Див зажмурился и прыгнул.

Пронзительный старушечий визг заставил его открыть глаза. Из комнаты на него таращила глаза какая-то бабулька. Ее ночная рубашка, расшитая воланами и кружевами, походила на облако, а лицо – на грозовую тучу. Старушка схватила трость, и Див не стал ждать, пока из тучи ударит молния. Сиганул вниз.

И сам не понял, как изловчился упасть на четвереньки, словно мурчатка. Перекатился под брошенной кем-то телегой, вылез с другой стороны и скользнул в очередную подворотню. Он все бежал и бежал, уже не оглядываясь. Зачем? Только время терять. Улицы ремесленного квартала соединялись многочисленными проулками, образуя подобие мизгирочьей сети. Он оказался здесь впервые и совсем потерялся. К счастью, Ноздрыга тоже пропал. Не мог он в такой беготне поспеть: не тот у него возраст и сноровка не та.

Див отдышался и осмотрелся по сторонам. Миски, кувшины, свистульки. Гончарная, значит. Ясно. Пестрота и многоголосица сбивала с толку. Розовощекая девочка в цветастой юбке дернула его за руку и показала щенков в корзинке. Мимо протопал толстый стражник, задев Дива плечом. Преследователя видно не было.

В безоблачном небе над крышами висело солнце. За перекрестком начиналась Пекарская. Див прибавил шагу, и на смену горшками пришли баранки и рогалики. Раньше его свел бы с ума оглушительный запах свежей сдобы, меда и выпечки, но после нескольких дней сытой жизни лишь приятно пощекотал нос.

Вынуждая прохожих поспешно расступаться, по улице ехала карета. Див отступил и чуть не прирос к земле от страха. Совсем рядом, на перекрестке, стоял Ноздрыга. Лицо его раскраснелось от долгого бега, глаза злобно сузились. Див снова рванул вперед, но карета оказалась совсем близко. Едва успев отскочить, он сшиб с ног какую-то девчонку и сам упал рядом на мостовую.

Девчонка принялась возмущаться, но Див не ответил. Он провожал глазами карету, которая, свернув на перекрестке, открыла путь преследователю. Свирепо ухмыляясь, тот сделал пару шагов вперед. И вдруг замер. Уставился куда-то. Плюнул с досады на землю, развернулся и зашагал прочь. Прежде, чем Ноздрыга скрылся в толпе, Див успел заметить, как тот коснулся глаз ладонями и стряхнул руки.

Что его так напугало? Див поднял взгляд. Прямо над ним, разгневанно уперев руки в бока, стояла девчонка в единственном на весь свет фиолетовом платье и щурила на него голубой глаз.

По лицу Дива расплылась счастливая улыбка.

Надёжа! Он так ей обрадовался, что готов был обнять, а вот она, похоже, и не заметила, от какой беды спасла его.

– Не сиди на дороге, – посоветовала подруга, отряхивая подол. – Здесь так не принято.

Див вскочил на ноги и, захлебываясь словами, поведал о бегстве из Березовки и нынешней жизни у «бабули», оказавшейся «Ихней Милостью».

Развить тему помешал здоровенный краснолицый пекарь в обсыпанном мукой фартуке.

– А ну брысь отсюда, мелюзга! Не заслоняйте витрину! – прикрикнул он.

Надёжа шагнула в сторону и сощурила на грубияна зеленый глаз. Див посочувствовал бедняге, представил, как к вечеру тот будет маяться зубной болью.

Ничего не подозревающий пекарь скрылся за дверью. Надёжа махнула рукой, зовя за собой, и сразу куда-то поскакала. Не успев отдохнуть от первой погони, Див угодил в новую. Теперь он догонял.

Надёжа подумала, что лучшего места для беседы не найти. Закусочная называлась «Удочка» и была единственным ярким пятном в унылом Мятном переулке. Окна здесь украшали узоры из разноцветного стекла, а ярко раскрашенные столики располагались под вывеской, прямо на улице.

Надёжа уверенно плюхнулась на желтый стул, словно бывала здесь сотню раз. Рядом тут же нарисовалась трактирная девица.

– Большой самовар чабрецового чая, карамельную грушу и пять пряников с вишневым вареньем, – потребовала маленькая ведьма и, как только девица исчезла, рассказала другу о том, как оказалась с Солнцеграде, где поселилась и чем тут занимается. Причем всё это она выдала таким тоном, словно в планах сестры стать придворной девицей не было ничего необычного.

– Но как ее приняли во Дворце? У нас горничные шептались, что конкурс для благородных, – озадачился Див, но тут же сам догадался. Он зыркнул по сторонам и, убедившись, что никто не подслушивает, перегнулся через стол и прошептал: – Ведьмовские уловки, да?

Впервые за последние дни Надёже напомнили, что она хоть и маленькая, но ведьма. Это пришлось по душе, но не до такой степени, чтоб согласиться с подобной глупостью.

– Там сразу о сословии не спросили. Им, видно, в голову не могло прийти, что у простой девицы хватит наглости набиваться к царевне в подружки. И на второй день не спросили, и на третий. А потом как-то вышла заминка со златошвейными нитями или пяльцами, что-то не подготовили, и конкурс отменили. А на голубятне их ожидали через час…

– На голубятне?

– Ну да. Письмо ленточкой обмотать и птичке на лапку прицепить – тоже, знаешь ли, искусство. Это тебе не молотом махать, – съехидничала она. – Словом, на голубятне их еще не ждали, а златошвейня уже отменилась, и заняться было нечем. Конфуз прикрыли чаепитием с плюшками. Кстати, о плюшках, где мой самовар?

Двери «Удочки» распахнулись, и к столику прошествовала трактирная девица с самоваром. Снова исчезла, снова вернулась, на сей раз с подносом, на котором красовались пять крохотных пряничков, вазочка с вареньем, груша и две изящные чашки.

Друг от угощений отказывался. Тот Див, которого помнила Надёжа (и которого от нынешнего, кстати, отделяла всего неделя), на все смотрел с аппетитом. Даже на зеленые сливы! И на сырую рыбу, бившуюся на крючке! А порой и на хлеб с темной плесенью, годный лишь для вытяжки противожизней! А теперь – гляди-ка!

– Сидели, значит, эти девицы, пили чай и рассказывали о себе. А когда дело дошло до Синеоки, та прямо сказала, что живет, мол, с сестрой и мамой в Раменье, разводит коз и растит овощи, – Надёжа налила себе чаю и откусила пряник. – Тут все на нее вытаращились, а одна из благородных расхохоталась, что таким, как она, самое место в коровнике со свиньями. Ну, сестра ей ответила (кротко, она умеет), что в коровнике держат коров, а место «со свиньями» называют свинарником, и она слыхала, что у настоящей придворной девицы должен быть богатый словарный запас и глубокие познания во всех областях, чего она у собеседницы не наблюдает. Та кинулась с кулаками, но царевна заявила, что не против девушек из простых сословий. Там вроде у брата ее тоже свита есть…

Надёжа нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– Лунная гвардия! – догадался Див.

– Наверно. И, кажется, у него тоже какой-то простолюдин там имеется и достойно себя проявляет. Ну, а раз брату можно выбирать себе людей не по происхождению, а по заслугам, то она, мол, тоже так хочет. Все возмутились, но ее не переспорили. Ту вредную девицу потом, кстати, выгнали – она на голубятне птичке шею свернула. Разнервничалась, наверно. А царевна, как я поняла, вообще такая… ну… нормальная девчонка.

Надёжа не отличалась склонностью раздавать комплименты направо и налево, и лишь природная честность заставила ее с трудом, но произнести последнюю фразу. Див едва не подпрыгивал от нетерпения выпалить свою новость.

– Я знаю, кто этот простолюдин! Я его видел! Мы с ним кушали вместе! Это Рыч, сын кухарки! У него настоящий меч! Он сержант! В Лунной гвардии он один такой, остальные – аристократы. Но скоро и Радослав тоже…

– Сержант? – не поверила Надежа. – Сын кухарки командует благородными? Не путаешь?

Она отложила пряник и внимательно уставилась на Дива, мгновенно растерявшего половину уверенности.

Какой-то прохожий многозначительно присвистнул, глянув на их столик.

– Кто у них кем командует, я не знаю, – признался он. – Я так понял, они к страже не относятся, к войску тоже. Лунная гвардия вроде тайного отряда. И главный у них – племянник царицы. Говорят, у него стальные глаза и серебряные волосы!

– Угу, зубы золотые, а руки-ноги железные. «Серебряные волосы», – передразнила Надежа, закатив глаза. – Понятно же, что это просто какой-то седой мужик! И вот ещё что: только аристократы могут открыто носить оружие. Откуда может быть меч у сына кухарки? Кто ему подарил? Царевич ваш цельнометаллический?

– Не царевич, а князь! Он не сын царицы, а племянник, – пробурчал Див. – Такая умная, а запомнить не можешь.

– Ладно-ладно, так откуда меч?

Имя Рыч показалось ей смутно знакомым. Синеока упоминала? Вряд ли. У той одни аристократы на уме. Может, в «Песочном замке»? Тамошние горничные тоже посплетничать любят. Улучив свободную минутку, соберутся, бывало, под лестницей и давай шушукаться. Причем городские слухи они сообщали друг другу с таким восторженным видом, будто только что открыли новый способ решать квадратные уравнения. Надежа их не слушала и теперь жалела.

– Это наша бабушка подарила, – затараторил Див, – когда он важного господина на улице от грабителей спас. Он тогда служил уже в Лунной гвардии. Бабушка узнала об этом от своей знакомой… э-э тоже какой-то благородной бабушки. И поняла, что этот рыжий не просто так по улицам слоняется, а добрых людей защищает.

– Допустим. Но простолюдин не может расхаживать по городу с мечом. Почему его не схватила Городская стража?

– Расхаживают они в таких местах, куда стража не суется, – со знанием дела усмехнулся Див. – К тому же Лунной гвардия зовется не только потому, что придумал ее Лунь Солнцеградский, а из-за того еще, что охраняет город по ночам, под луной.

– А днем?

– Ну, днем князю, наверно, надо ходить по разным светским делам, – принялся рассуждать Див с видом большого знатока дворцовых будней. – Балы там разные, охоты, еще послов заморских принимать…

– Натощак три раза в день, – пробурчала Надежа.

Она поняла, что завидует Диву, его новым знакомствам и новостям, в сравнении с которыми девичий конкурс сестры смотрелся как-то несерьезно.

Начался дождь. Трактирная девица собрала посуду со стола и позвала их внутрь. Див засобирался домой, а Надеже торопиться было некуда. Она взялась за дверную ручку и шагнула в «Удочку».

Всенежа Солнцеградская, прекрасная царевна и хитроумная затейница, постучала об пол носком туфли. Она изнывала от нетерпения. Стрелка часов двигалась медленно, как палец старой чтицы по строкам одобренной матерью книги. Девицы-конкурсантки корпели над пяльцами. У туалетного столика копошилась горничная, раскладывая заколки, ленты и гребни. Нянюшка сосала леденец и пялилась в окно. У дверей заступила на караул новая смена дворцовой стражи. Заглядевшись на юношей, одна из девиц уколола палец, а горничная уронила расческу. Всенежа улыбнулась: смешные они, живут себе и не знают ничего.

Три часа спустя она прошла в библиотеку, упала в кресло и потянулась за книгой. Этот роман принесла ей на прошлой неделе Синичка, дочь советника по зарубежным вопросам. Узнав, что Ее Светлость изнывает от тоски, перечитав свою библиотеку, отважная девушка пришла на помощь и тайком пронесла в башню новую книгу. Дрожащими пальцами коснулась ее царевна, увидев незнакомое многообещающее название. Но радость быстро померкла. Одолев десяток страниц, Всенежа поняла, что не отыщет здесь того, что искала. Да, имена и города были новыми, но все грядущее легко предсказывалось наперед.

«Должно быть, мир живет по неким правилам, вполне определенным, – заключила тогда царевна. – Книги не могут обойти их и лишь описывают то, что случается с людьми».

Глянув на часы, она принялась за чтение. Несколько минут тишину нарушало лишь мерное тиканье.

«– Идем со мной, прекрасная принцесса, – молвил рыцарь, припав на колено. – Сбежим туда, где нас не найдет никто, а мы – найдем счастье».

Царевна самодовольно хмыкнула и захлопнула книгу. Звук получился неожиданно громким. Она три страницы назад догадалась, что он это скажет, и вот – подтверждение. Она улыбнулась, чрезвычайно гордая собой. Влюбленные всегда сбегают.

Смельчака всегда ждет награда, злодеи получают по заслугам, а влюбленные – сбегают. Такова жизнь. Таковы правила.

Она снова глянула на часы и улыбнулась: пора, пожалуй. Тот, о ком думала она все эти дни, оказался именно таким, как полагалось. Как на гравюрах. Как на гобеленах. Как в мечтах. И так забавно ей удивился. Жаль, что тогда они и поговорить толком не успели. Может, сегодня получится?

Надёжа села за столик у окна. Дневной свет едва пробивался сквозь разноцветные стекла, пятнами ложась на стены и мебель. Повсюду горели свечи, отражения которых бесконечно дробились в эхомирах.

За дальним столиком двое мужчин играли в пирамидки. Рядом на высоком резном табурете сидел худощавый, сутулый господин и негромко беседовал с одним из игроков. Группа мужчин с интересом наблюдала за игрой, комментируя каждый ход. Надёжа тоже поначалу присмотрелась к вращению фигур, но сполох свечи отразился вдруг от золоченых букв на стене.

Она перевела взгляд на табличку. Скользнув по первой строке, замерла. По спине пробежал противный холодок. Оторопело прочла вторую строку. Перед глазами поплыли остальные…

– Что-то не так? – проворковала трактирная девица.

Надежа сглотнула и уставилась на нее.

– Э-э-э… Никогда не видала такие красивые цифры. Необычные. Золоченые? – Надёжа взяла себя в руки и постаралась придать лицу максимально глупое деревенское выражение, что в теперешнем состоянии не потребовало большого труда.

– Золоченые. Только это не цифры, а буквы, – великодушно растолковала девица.

– Вечно я путаю, – пробормотала Надёжа, но девица уже ушла.

Она прочла еще раз, отметив, что цифр и впрямь нет. Все цены зачем-то прописаны словами.

«Девяносто восемь серебряных, – нервно усмехнулась Надежа, – за ведро кипятка, которым заварили пучок травы. Милое местечко! И что меня сюда понесло?! Легкомысленность меня когда-нибудь погубит! Хотя почему когда-нибудь? Прямо сейчас погубит!»

Таких цен просто не могло быть! Она подняла глаза к потолку. Там тоже висел эхомир. Убранством зала тут занимался какой-то полоумный.

От страха мысли разбегались, как мизгирки по углам. «Пряник – тридцать четыре серебряных». Она заказала пять штук. Надежа медленно вдохнула и сосредоточилась на подсчетах. Итак, за пряники она должна сто семьдесят серебряных. По спине пробежали мурашки. Карамельная груша стоила двадцать девять серебряных, вазочка варенья – три, а чай – девяносто восемь. Она позавтракала на триста серебряных. Или три золотых. Немыслимо! Невозможно! Вся эта улица не стоила таких денег! И уж тем более их не стоила попытка впечатлить деревенского друга! Неудавшаяся, кстати, попытка.

«Удочка» больше не казалась уютной. Теперь всё здесь раздражало: непрозрачные стекла, чай по цене фамильных драгоценностей и эти люди. Особенно люди!

Деньги у нее были. Те самые три золотые монеты мать зашила в прорезной карман ее платья, повелев беречь на крайний случай. Вряд ли она имела в виду пряники.

Сунув руку в карман, Надежа попыталась зацепить нитку ногтем. Шов был крепкий. Пальцы не слушались.

«Возьми себя в руки», – скомандовал внутренний голос.

Брать себя в руки Надёжа не хотела. Она хотела плеснуть остатки чая в лицо этой наглой девице, которая не предупредила о здешних ценах, и убраться подальше.

– Шесть! – завопил вдруг игрок, сидевший к ней спиной. – У меня выпало «шесть» на фарфоровой пирамидке! И «три» на стеклянной! Выигрыш мой!

Его противник недобро улыбался и казался смутно знакомым. Надежа вспомнила: похожее лицо она видела на страницах любимого Синеокой романа о рыцаре и пастушке. Совершенно дурацкое, кстати сказать, лицо. Всякий раз, когда сестра оставляла книгу открытой, Надежа ловила себя на мысли, что фантазии художника можно смело назвать болезненными, ведь у нормальных мужчин просто не может быть таких противно слащавых лиц. Его золотистые волосы лежали упругими волнами. Надежа представила, как ради подобного эффекта он втирает в голову пару кружек квасного сусла, а потом накручивает шевелюру на крупные бобовые стручки. Не менее противной была его фигурно выстриженная бородка, с которой он, наверно, час перед эхомиром корячился.

– На стекляшке-то «три», а на фарфорке – «четыре».

– Что?! – взревел его противник, вставая и тряся злосчастной пирамидкой. – Как «четыре», если здесь шесть значков?! Думаешь, я считать не умею? Вот же: раз, два, три, четыре, пять, шесть. Отдавай деньги!

Зацепить нитку не получалось.

Бросив взгляд на потолок, Надежа различила в эхомире огромную лапу, где между большим и указательным пальцами виднелась грань пирамидки с крупной надписью «ЧЕТЫРЕ».

– Значков-то шесть, – вздохнул квасной красавчик. – Но расставленные в таком порядке, они дают четыре очка.

– Но здесь-то три значка и три очка! – проревел игрок, бросив фарфоровую фигурку и хватая стеклянную.

– Да, здесь три. Учи правила. Или бери с точками, не ошибешься.

Надежа кое-что знала о пирамидках. Во-первых, примеры из этой игры встречались на страницах «Теории вероятностей». А во-вторых, ее упрощенный вариант практиковали в «Трех соснах».

Но в «Удочке» играли по всем правилам. Две миски на столе доверху заполняли пирамидки из дерева, кости, железа, фарфора, камня, меди и даже хрусталя. Количество граней тоже различалось. Было много простых, трех- и четырехгранных, но встречались и многогранные, и даже конусоподобные. Очки обозначались одним из трех способов: точками, цифрами и словами. Так, к примеру, два могли быть обозначены»..», «2» или «ДВА». Игроки брали по пирамидке в каждую руку за основание, ставили на стол вершиной вниз и раскручивали одновременно обе. В неумелых руках фигурки сразу падали на одну из граней. Чтоб задать сильное вращение, требовались ловкость и мастерство. Упавшую пирамидку поднимал, поворачивал выпавшей гранью и озвучивал число баллов третий участник игры – судья.

Проигравший ушел, оставив противнику башенку серебряных монет. Теперь на его место усаживался великан со скошенным затылком и низким лбом. Этот держался уверенно и, видно, давно знал соперника.

А Надежа медленно пила чай. Отковыривала маленькие ломтики груши. Возила кусочком пряника по сиропу на тарелке. Словом, внимательно наблюдала за игрой в эхомиры, расположение которых так озадачивало вначале.

Гордей, восходящая звезда на мутном небосклоне Солнцеградской преступности, недовольно поморщился, узнав нового противника.

– Скоро на дело выходить, а всё не знаю, за что берусь, – начал Гвоздь. – «Устранить проблему», хе! Сказал бы толком: прирезать или как? Может, с моста в Чилику скинуть?

Гордей с силой раскрутил хрустальные пирамидки. Обе волчками закружились по столу, а столкнувшись, издали пронзительный звон.