Дождись меня. Роман в двух столетиях

— Эй, Димка! — Федька Рябой осадил коня прямо у калитки крайнего дома. — Чего сидишь, как сыч? В Кротиху на катанье едем! С горки! Садись с сестрой, братом, подвезём!

Дмитрий хотел отказаться — не до гуляний, дел полно. Но дети уже бежали к саням, и Илюша кричал на всю улицу: «Ма-ам! На санках! Хочу на санках!» Анна умоляюще смотрела на взрослых, приплясывая от нетерпения, и устоять было невозможно.

Ехали через лес — снег искрился под низким декабрьским солнцем, ветки гнулись под белыми шапками, пар валил из конских ноздрей. Девки в санях затянули песню — сначала одну, потом другую. Рената не знала слов, но мелодия была протяжной и сладкой, как патока, и что-то в ней щемило сердце. Анна подпевала тоненьким голоском, а Илюша, закутанный в тулупчик, крутил головой по сторонам, разглядывая заснеженный лес. Рената вдруг поймала себя на мысли, что впервые после того ночного разговора чувствует не тоску, а просто жизнь — холодную, снежную, громкую, но живую жизнь.

В Кротихе было людно. Высокая горка, залитая водой, блестела на солнце. Вся деревенская молодёжь собралась там: катались на рогожках, на ледянках, кубарем летели в сугробы, визжали, хохотали. Федька Рябой наяривал на гармони, и несколько пар уже пустились в пляс прямо на утоптанном снегу. Пахло лошадьми, морозом и печным дымом из труб. На краю горки стоял старый дуб, весь облепленный инеем, и на его ветвях гроздьями висели снегири — красно-серые, важные, никуда не торопящиеся.

Дмитрий катал Илюшу на санках — мальчишка визжал от восторга, когда сани, подпрыгивая на ухабах, неслись вниз. Анна убежала с кротихинскими девчонками кататься с горки — те уже приняли её в свою компанию. Рената стояла в стороне, закутавшись в платок, и смотрела на всё это с чувством нереальности происходящего.

— Ну что, сестра, — подошёл к ней Дмитрий, запыхавшийся, со снегом в волосах. — Признавайся: у вас в будущем тоже так веселятся?

— У нас в будущем, — тихо ответила Рената, — катаются на плюшках и сноубордах. Но кричат точно так же. И падают точно так же. И смеются.

Димка хмыкнул и хотел что-то ответить, но тут к ним подошёл высокий статный парень в добротном овчинном тулупе. Лицо открытое, улыбчивое, но с хитринкой.

- Димка Немов? — спросил он, протягивая руку. — Слышал о тебе. Ты у лесничего служишь? Я Степан Кротов, старосты сын. Ты бы заглянул к нам на днях — батя хотел про делянки поговорить, что у Медвежьего оврага.

— Загляну, — коротко кивнул Дмитрий, пожимая руку.

— А это, стало быть, сестра твоя? — Степан перевёл взгляд на Ренату, и в его глазах мелькнуло что-то оценивающее, но не грубое — скорее любопытное. — Наслышан. Говорят, она у вас знахарка знатная. Детей Мелентьевых выходила.

Рената сдержанно кивнула, не зная, что отвечать. К счастью, Степан не стал допытываться — его окликнули приятели, и он, махнув рукой на прощанье, умчался к горке.

На обратном пути, когда сани уже катили по сумеркам через лес, Илюша уснул на руках у Ренаты, утомлённый гуляньем. Анна тихо сидела рядом, привалившись к её плечу, и смотрела, как в небе загораются первые звёзды. Мишка сидел возле Димки.

— Хороший день, — вдруг тихо сказал Дмитрий, правя лошадью.

— Хороший, — согласилась Рената.

И добавила про себя: «Сто тридцать шесть вёрст от дома — а будто он рядом». Сто тридцать шесть — не расстояние, а время. Сто тридцать шесть лет, разделяющих её Москву и эту ноябрьскую дорогу через заснеженный лес. Сто тридцать шесть — как символ всего, что она потеряла, и всего, что неожиданно обрела.

А сани всё катили сквозь синие декабрьские сумерки, сквозь время, давшее трещину, — и в тёплой тяжести уснувшего ребёнка на руках у Ренаты слышалась уже не тоска, а простая, горькая и светлая вещь: жизнь. Жизнь, которая текла не назад и не вперёд, а вглубь, где сто тридцать шесть вёрст сжимались в один удар сердца, в один долгий выдох пара на морозном воздухе, — и не было больше ни прошлого, ни будущего, а только двое в санях, спящие дети и дорога, которой они почему-то больше не боялись.