Разрешение на хаос

© Сократ Козлевич, 2026

ISBN 978-5-0069-0887-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

РАЗРЕШЕНИЕ НА ХАОС

ПРОЛОГ

Макар устал. Даже не так, УСТАЛ. От работы, от шумного города, от пробок на дорогах, от соседей, которые делали ремонт уже год… от начальника, который как обычно хотел от него креативных идей, чуда… при этом желательно за минимальную оплату, а ещё лучше даром. Его работы больше не выставлялись, вернее, не было новых. Писать не поднималась рука. Можно сказать, не было вдохновения. Но наверно, он просто переживал. Макар всегда считал, что его брак будет вечным. Да-да, все разводятся. А вот они с Олесей – нет, никогда. Состарятся и умрут в один день. Но нет. Она ушла. Ушла тихо, не подавая на раздел имущества, ей ничего уже от него не надо было. И от этого было ещё больнее. Ему хотелось делить с ней, ну например, тарелки. Бороться за них, а потом сказать: «да забирай! Тебе пригодятся в новом доме…» ну и она, восхитившись его добротой (ну можно не тарелки, а пылесос, да не важно, главное, чтобы она впечатлилась тем какой он великодушный) сказала бы: «Макар, я кажется совершила ошибку, ты такой замечательный…». И осталась. Они бы жили как раньше, счастливо. И состарились бы вместе, и умерли в один день. Но ей не нужны были тарелки… и пылесос…, и Макар ей больше был не нужен.

И вот, скорее всего, от осознания вот этой ненужности, он устал больше всего. Дела валились из рук. Делать что либо, даже чай не было никакого желания. Мать, Инесса Петровна, приходила два раза в неделю. Боялась, как бы он (творческий ведь человек) не наложил на себя руки. И вот в один из своих визитов, она сказала:

– Макар, а может тебе отдохнуть? Ну развеяться?

– Мама, я уволился вчера, давно не писал картины, не выставлялся. С деньгами сейчас …только в отпуск и ехать….

– Ну я же не предлагаю тебе ехать заграницу…

– Мам, сейчас везде страшно дорого… даже если я поеду, в Питер… да что там Питер. Даже Коломна мне сейчас не по карману…

– Ну, а если ты поедешь на дачу? Ну в этот, как его… «Сосновый Мыс»…

– На дачу? Которая по Псковом? На которой уже лет 20 ты сама не была?

– Мне там, не по себе что ли. Хоть и всё детство провела. Даже не знаю, почему мама мне её оставила… тебе вот завещала передать потом. А правда, езжай-ка, ты туда…

– Мам, там наверно и жить то нельзя… дом ведь заброшенный…

– А вот и нет, мне изредка соседка звонит, она присматривает за домом. Говорит, что он в прекрасном состоянии. Хоть сейчас заезжай. Знаешь, вот правда, езжай туда. Посёлок старинный… деревья, тишина. Отдохнёшь.

***

Макар думал не долго. Решение принял утром, пил кофе, скролил ленту соцсети и увидел Олесю. Она улыбалась. В каком-то затейливом ресторане, во Вьетнаме. И рядом с ней был мужчина. Новый. Смотреть на это было больно. И он решил. Собрал сумку с необходимыми вещами, завёз маме ключи и поехал на вокзал. И ночным поездом уехал из Москвы.

ГЛАВА 1

Сентябрь. Ключ

Ключ повернулся туго, с глухим скрежетом, будто замок не просто открывали, а будили от долгого сна. Макар надавил плечом на облупившуюся дверь – она поддалась нехотя, с тягучим вздохом древесины по каменному порогу.

Его встретил не запах затхлости, как он ожидал, а холодный, густой воздух, пахнущий пылью, сухими яблоками и чем-то ещё – старым деревом, вобравшим в себя десятки лет летнего солнца и зимней стужи. Воздух был осязаем, как вода в заброшенном колодце. Макар замер на пороге, пропуская его мимо себя. В ушах гудело после долгой дороги, а здесь была такая тишина, что этот гул стал единственным звуком во Вселенной.

Он шагнул внутрь, и пол под ногой мягко, печально скрипнул. Скрип был не резким, а глубоким, басовитым – признак возраста и основательности. Солнечный луч, пробившийся сквозь запылённое окно-«ромб» в сенях, резал полумрак, выхватывая из темноты миллионы кружащихся пылинок. Они танцевали в световом столбе медленным, гипнотическим балетом.

Макар прошёл в первую комнату – горницу. Пустота. Только тень от печной трубы на полу да следы от когда-то стоявшей здесь мебели, словно призраки стульев и комода, вдавленные в дерево пола светлее остального. Он подошёл к окну. Стекло было холодным. Снаружи, за слоем грязи и паутины, буйствовал золотой и багряный сентябрьский сад. Заросли малины, охваченные рыжей паутиной старых стеблей, склонялись к земле. Берёза у забора роняла жёлтые листья один за одним, неторопливо, как будто отсчитывая секунды этого дня.

Он выдохнул. Странно, но именно здесь, в этой брошенной клетке из брёвен и воспоминаний, которых он не знал, давление в его висках начало чуть-чуть ослабевать. Не потому, что стало легче. А потому, что эта тяжесть – тишины, заброшенности, одиночества – была другого качества. Она не давила изнутри, а обволакивала снаружи, как тяжёлое, но не стесняющее движений одеяло.

Сзади раздался тихий, вежливый кашель. Макар вздрогнул. На пороге сеней стояла пожилая женщина в просторной кофте и с платком на голове. В руках она держала небольшой глиняный горшок.

– Простите за вторжение, – голос у неё был низким, спокойным, без тени суетливости. – Видела, что вы приехали. Решила зайти, познакомиться. Это варенье. Из последней смородины. Просто поставьте на полку.

Она протянула горшок. Макар, молча, машинально взял. Горшок был тёплым, снизу.

– Я Алиса Игоревна. Селезнёва. Живу в доме, через забор. Печь топите осторожно, заслонку сначала проверьте, может, гнездо кто свил. Ключ в сарае висит на гвозде под левой стропилиной.

Она не спросила его имя, не поинтересовалась планами. Она просто констатировала факты, как будто сообщала прогноз погоды.

– Спасибо, – насилу выдавил из себя Макар. Его голос прозвучал непривычно громко в этой тишине.

– Ничего. Осваивайтесь. – Она кивнула и вышла, так же бесшумно, как появилась, оставив дверь приоткрытой. Через неё врывался свежий, пахнущий прелыми листьями и сосной воздух.

Макар посмотрел на горшок в руках. Варенье. «На первое время». Это был первый намёк на уют. Незнакомый, чужой, но конкретный и осязаемый, как этот скрип половицы под ногами.

Он поставил горшок на подоконник, прямо в луч солнца. Рубиновые ягоды в золотистом сиропе заиграли, как витраж. Мир за стеклом был всё так же размыт и непонятен. Но теперь в этом мире появилась баночка варенья. И это было уже что-то. Это было начало. И оно пахло смородиной, последней в этом году.

***

Макар долго стоял у окна, держась за холодный подоконник. Варенье переливалось на солнце, как что-то живое. Тишина внутри дома больше не казалась враждебной – она была просто фактом, как высокая трава за окном. Он глубоко вздохнул и отправился осматривать свои новые владения.

Сени вели в маленькую тёмную комнатушку – бывшую кладовку. Там пахло по-другому: сухой глиной, старыми газетами и чем-то кисловатым. В углу, прислонённый к стене, стоял ящик с бутылками разной формы, покрытыми бархатистым слоем пыли. Рядом – засохшие веники и жестяная лейка с проржавевшим дном.

Дальше была кухня. Или то, что от неё осталось. Облупившаяся печь-голландка занимала половину стены. Напротив – пустая ниша для посуды и самодельный стол под единственным чистым окном, выходящим в сторону соседского дома. На столе лежал одинокий гвоздь. Макар поднял его. Он был холодным и шершавым от ржавчины. Он положил гвоздь обратно, точно на то же место.

Вернувшись в горницу, он решился подняться наверх. Лестница, приткнутая в дальнем углу, скрипела куда громче и тревожнее, чем полы. Второй этаж был одним большим пространством под самой крышей – светлицей. Здесь было гораздо светлее: два слуховых окна, затянутых паутиной, пропускали рассеянный золотой свет. Воздух был сухим и горячим и пах нагретой за день древесиной и старым войлоком.

Посреди комнаты, накрытый выцветшим синим покрывалом, стоял предмет, похожий на сундук. Макар присел на корточки и стянул ткань. Пыль взметнулась столбом, заставив его чихнуть. Это был не сундук, а старый дорожный баул с потёртой коричневой кожей и латунными застёжками. Застёжки не были заперты.

Сердце почему-то забилось чаще. Он приподнял тяжёлую крышку.

Внутри не было ни одежды, ни драгоценностей. Там лежало прошлое, аккуратно упакованное в тишину. На самом верху – несколько папок с пожелтевшими листами, испещрёнными аккуратным, бисерным почерком. Письма. Ниже – стопка журналов «Нива» за 1912 год. А на дне, завёрнутые в мягкую ткань, лежали прямоугольные стеклянные пластины. Макар бережно достал одну. Она была тяжёлой и холодной. Он поднёс её к свету из слухового окна.

На пластине, в негативе, проступал силуэт. Это была молодая женщина в светлом платье, сидящая на том самом крыльце, на которое Макар сегодня поднялся. Она смотрела не в объектив, а куда-то в сторону сада, и на её губах играла неясная, спокойная улыбка. Свет падал на её волосы, создавая нимб. Это должна была быть его прабабушка. Он не знал её имени. Он не чувствовал внезапного щемящего родства. Но его поразила своеобразная тишина, исходившее от изображения. Это была та же самая тишина, что наполняла дом сейчас. Не пустота, а наполненное отсутствие. Ожидание. Она сидела и ожидала кого-то, или просто ждала следующего момента, и этот момент, застывший в серебре и стекле, длился уже больше ста лет.

Осторожно завернув пластину обратно, он закрыл баул. Это дело не на один вечер, оно требовало подготовки и времени. Много времени. Это был целый мир, к которому нужно найти свой ключ. Не железный, а внутренний.

Внизу уже сгущались сумерки. Холод из щелей в полу пополз вверх. Пора было думать о печи. Вспомнив слова Алисы Игоревны, он вышел во двор в поисках сарая.

Сарай накренился, как пьяный страж. Дверь отворилась с протяжным стоном. Внутри царил полумрак и пахло грибами, старым деревом и мышами. Луч закатного солнца пробивался сквозь щель в стене, освещая парящие в воздухе пылинки и толстые, седые от пыли паутины. И тут, прямо в луче света, он увидел его. Кот. Огромный, мохнатый, цвета мокрого асфальта с рыжими подпалинами. Он сидел на сложенных в углу дровах, подбоченившись, и смотрел на Макара прямо, без страха и просьбы. Его глаза были янтарными и невероятно старыми.

– Привет, – тихо сказал Макар.

Кот в ответ медленно моргнул. Потом неспешно выгнул спину дугой, потянулся и спрыгнул с поленницы. Он прошёл мимо Макара, потёршись о его ногу так плотно, что Макар чуть не потерял равновесие, и вышел в синеющий вечерний двор. Он не убежал. Он сел на крыльце и начал тщательно вылизывать лапу. Как хозяин, проверяющий, всё ли в порядке после долгого дня.

Ключ висел там, где и обещала соседка – под левой стропилиной. Макар взял охапку берёзовых поленьев, пару лучин и вышел, закрыв за котом дверь сарая. Кот не обратил на это внимания.

Растопка оказалась несложным, почти медитативным ритуалом. Щепки, бумага из старого журнала (не 1912 года, он нашёл что-то более позднее), аккуратная пирамидка из поленьев. Спичка чиркнула с непривычно громким звуком. Пламя робко лизнуло бумагу, зашелестело, выросло и с мягким хлопком охватило щепки. Через минуту уже весело потрескивали дрова. Оранжевый свет заплясал по стенам кухни, отбрасывая гигантские, живые тени. Тепло, сначала едва ощутимое, пошло волной, смывая вечернюю стужу.

Макар поставил на печь найденный в кладовке закопчённый чайник, наполненный водой из колонки во дворе. Пока вода грелась, он принёс свою сумку, поставил банку варенья Алисы Игоревны на стол и достал краюху хлеба и кусок сыра. Простой ужин странника.

Он ел, глядя на огонь. Мысли, которые обычно носились в голове беличьим колесом, утихли, привлечённые гипнотическим танцем пламени. Он не думал о будущем. Не вспоминал прошлое. Он просто был здесь: треск дров, тепло на лице, кисло-сладкий вкус смородинового варенья на грубом хлебе, темнота за окном, в которой уже проступили первые бледные звёзды.

Чайник начал напевать свою тонкую, свистящую песню. Он встал, чтобы снять его, и в этот момент услышал на крыльце шорох, а потом тихий, но настойчивый скребущий звук. Он открыл дверь.

На пороге сидел кот. Он снова посмотрел на Макара своими янтарными очами, а потом бесцеремонно прошёл внутрь, прямо в кухню, и устроился на тёплом полу у печки, свернувшись клубком.

Макар закрыл дверь. Он налил чай в найденную на полке чашку с отбитой ручкой. Он не стал прогонять кота. Тишина в доме теперь была не одинокой. Она была разделённой. И от этого она стала другой – не такой глубокой, но более… уютной. Снаружи по крыше забарабанил первый, пробный дождь.

Первый день подходил к концу. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё. Он был уже не просто гость в заброшенном доме. Теперь у него был печной огонь, стеклянная память прабабушки наверху и молчаливый, мохнатый страж у его ног. Это было мало. И этого было достаточно, чтобы начать.

***

Через несколько дней, когда рутина начала обретать контуры – утренний чай, попытка расчистить сад, вечерний огонь в печи – Макар наконец решился разобрать находку со светлицы. Он аккуратно перенёс баул вниз, в горницу, и при свете пасмурного дня начал раскладывать содержимое на полу.

Письма оказались скучными – это были в основном деловые записи его прадеда о закупке леса и поставках яблок. Журналы рассыпались в руках. Но стеклянные пластины… Он бережно протирал их мягкой тряпкой и выстраивал у окна, чтобы рассмотреть. Прабабушка-фотолюбительница, чьё имя он так и не нашёл, обладала поразительным глазом. Она снимала не людей, а мгновения: каплю на кончике листа, тень от перил на песке дорожки, размытое движение ветки за окном. На одной пластине он узнал тот самый кривой сарай, но новенький, с ещё не потемневшими досками. На другой – кота. Точнее, предка нынешнего кота: того же мрачно-рыжего окраса, с тем же царственным взглядом, лежащего на тех же ступенях крыльца.

Макар замер, сравнивая пластину в руках и живого кота, растянувшегося на тёплой печке. Совпадение породы? Или…

Он отложил мысль как нелепую. Ветер за окном завыл сильнее, и старый дом ответил ему хором скрипов – пола, стропил, дверей. Это был свой язык. Макар вдруг осознал, что уже различает в нём отдельные «слова»: этот скрип – от холода, этот – от сырости, а вот этот, лёгкий, как вздох, доносится всегда из угла у печи, будто кто-то невидимый присаживается погреться.

В тот вечер, листая блокнот, в который он изредка заносил наблюдения («Клюква у забора», «Лёва чинил лодку, стучал молотком ровно 47 раз»), он наткнулся на свой же набросок – попытку зарисовать пластину с прабабушкой. Рисунок был неумелым, линии рваными. Но в углу страницы его рука будто сама вывела странный значок: три вложенных друг в друга полукруга, напоминающих срез дерева или… звуковую волну. Он не помнил, чтобы рисовал это.

На следующий день, вынося мусор, он встретил Алису Игоревну. Она подрезала последние увядшие георгины.

– Дом-то ваш, – сказала она негромко, не оборачиваясь, – он особенный. Не в смысле красоты. А в смысле памяти.

– Дерево помнит? – улыбнулся Макар.

– Не только дерево, – она наконец посмотрела на него. В её глазах была не мистическая тайна, а спокойная уверенность учёного, констатирующего факт. – Кирпич, стекло, даже ржавый гвоздь – они все немного записывают. Особенно в тихих местах, где им не мешают. Ваша прабабушка, Софья Львовна, это чувствовала. Она не просто фотографировала. Она пыталась… сверять камеру.

– Сверять? С чем?

– С тем, что уже было записано. Слушайте не только ушами, Макар. Смотрите не только глазами. Особенно когда рисуете.

Она повернулась и ушла в свой дом, оставив его ошеломленным. Имя. У прабабушки было имя. Софья Львовна.

Вечером он снова взял в руки пластину с её изображением. Не глядя на неё, он закрыл глаза и попытался представить не статичный образ, а момент: тёплое ли платье на ней? Чувствовала ли она муравья, ползущего по ступеньке рядом? О чём думала в ту секунду?

И тогда он услышал. Нет, не ушами. Это было ощущение в висках, лёгкий, едва уловимый резонанс, как тихая нота камертона, к которой вдруг начинает вибрировать струна. Он открыл глаза. В углу комнаты, откуда доносился тот самый «вздыхающий» скрип, воздух будто дрожал, как над раскалённым асфальтом. И в этой дрожи на секунду проступил контур – не человек, а просто сгусток спокойного внимания, тёплой, безличной любви к этому месту. Как эхо эмоции, вмурованное в дерево и штукатурку.

Он не испугался. Это не было привидение. Это было воспоминание дома. Не конкретное, а общее – словно сам сруб, пропитавшись десятилетиями мирной жизни, научился воспроизводить её эмоциональный фон, как магнитная лента воспроизводит звук. И пластины, эти стеклянные «плёнки», были ключами к конкретным «дорожкам» записи.

Кот с печки открыл один глаз, посмотрел в тот угол, лениво мурлыкнул и снова задремал, будто говоря: «Ну наконец-то начал замечать. А то один я тут за всем наблюдаю».

***

С этого дня мир для Макара перестал быть плоским. Он стал слоистым. Была реальность: холодная вода из колонки, хруст яблока, шершавая кора. А под ней – тихий, постоянный гул памяти: след радости здесь, отпечаток долгого ожидания там, лёгкая печаль у окна. Дом не был населён призраками. Он был, по словам Алисы Игоревны, живым архивом. И Софья Львовна, его прабабушка, была не просто фотографом-любителем. Она была архивариусом всего этого, пытавшимся зафиксировать видимые ключи к невидимым записям.

Нетипичный поворот состоял не в появлении мистики, а в изменении самого качества реальности. Задача Макара сместилась. Теперь он не просто спасался от мира в тишине. Он, сам того не желая, стал продолжателем дела. Его блокнотные наброски, его попытки поймать цвет мха или игру света на воде – это была интуитивная попытка сделать то же самое: найти точку резонанса между мгновением сейчас и эхом того же мгновения, случившегося здесь десятилетия назад. Он учился не просто рисовать. Он учился слушать красками.

Однажды, делая эскиз старой яблони, он нарисовал на её ветке несуществующую, но почему-то очень уверенную в себе птицу с синим крылом. На следующий день Лёва, сосед, который делал лодки, проходя мимо, вдруг сказал, не останавливаясь:

– Синий зимородок тут раньше жил. Лет тридцать не видно. Красивая птица была.

И пошёл дальше, оставив Макара с холодком понимания на коже. Он не нарисовал птицу. Он расшифровал её из тихого эха, хранившегося в дереве, в земле, в самом воздухе.

Тишина перестала быть просто отсутствием звука. Она стала полем, насыщенным данными. И его исцеление теперь заключалось не в забвении, а в подключении к этому древнему, медленному, безмолвному потоку памяти, где его личная боль тонула, растворяясь, как капля чернил в чистом, глубоком озере прошлого. Он нашёл не покой. Он обнаружил контекст. И в этом контексте его опустошённость начала медленно заполняться не его собственной историей, а историей места – вещью куда более масштабной и утешительной.

Это случилось в тот самый момент, когда почти Макар достиг состояния, близкого к идеальной гармонии. Он сидел на крыльце с чашкой чая, наблюдал, как кот Барсик (имя пришло само собой) методично вылизывает лапу, и пытался зарисовать неясное чувство, которое оставляли после себя осенние паутины – не печаль, а скорее тонкую сеть тишины. В ушах мягко гудел тот самый «резонанс места» – фоновый шум памяти дома.

Он чиркнул в блокноте последнюю линию, закрыл глаза, чтобы вдохнуть запах прелых листьев и дымка… и вдруг резонанс изменил тональность.

Вместо тихого гула в висках возникло нарастающее, металлическое жужжание, словно где-то завели гигантскую шарманку с медными шестернями. Воздух задрожал. Барсик прекратил вылизываться, поднял голову и издал не кошачий, а скорее механический звук: «Пррр-клик».

Макар открыл глаза.

Мир был… смазан. Дом, сад, лес – всё было на месте, но будто поверх привычной реальности наложили дрожащий, полупрозрачный кадр из другого фильма. Он видел свою яблоню, но сквозь её ветки просвечивали медные трубы, оплетающие ствол, словно лоза. Над лесом, вместо одиноких птиц, плыли крошечные дирижабли-сигары, тихо потрескивая электро вспышками. А с дороги, вместо редкого автомобиля, донёсся чёткий стук копыт и лязг цепи, и мимо калитки проплыла, громыхая, конная повозка, но не деревянная, а цельнометаллическая, с паровым конденсатором на задней оси и трубой, из которой валил не дым, а ароматный пар, пахнущий хвоей и углём.

«Галлюцинация от переутомления», – подумал Макар с поразительным спокойствием. Он сделал ещё один глоток чая. Чай был прежним. Это обнадёживало.

Барсик встал, потянулся, и у него со спины с мягким пшинком выдвинулся и завращался маленький, медный гребной винт. Кот равнодушно оглянулся на него, как на зачесавшийся хвост, и спрыгнул с крыльца. Его лапы издавали теперь негромкие, но отчётливые металлические щелчки по дереву.

– Э-э-э, – произнёс Макар. – Барсик? У тебя… пропеллер?

Кот посмотрел на него, моргнул фарами-глазами (они теперь явно светились мягким янтарным свечением), и раздался голос. Не в ушах, а прямо в голове, сухой и будто на граммофонной записи: «Протокол диагностики окружения активирован. Обнаружен Пользователь низкого уровня технологической адаптации. Предлагаю начать с осмотра узла парового отопления. Вы истекаете тепловой энергией».

Макар посмотрел на свою чашку. Чай остыл. Действительно, стало прохладно.

– Ты… заговорил.

– «Коррекция: осуществлена пневмопочтовая трансляция базовых смыслов в аудио-спектр, доступный вашей биологической акустической системе. Я – Автономный Регулятор Био-Среды, Кот. АРБС-К. Но вы можете использовать прежнее обозначение: „Барсик“. Оно… приемлемо».

Поворот был настолько нелепым, что страх отступил перед чистым, острым удивлением. Макар почувствовал… интерес. Художника к странному сюжету.

– Ладно, – сказал он, ставя чашку. – А где этот… узел?

– «Следуйте за мной. И захватите, пожалуйста, канистру с смазочным маслом. У меня вызывает беспокойство шум в левом подшипнике усов».

Макар, в своём потертом свитере, послушно последовал за механическим котом в сарай. Вместо старых дров и лопат, внутри сарая их ждал «Тепло-Агрегат Местного Значения (ТАМЗ)» – блестящее, полированное до зеркального блеска сооружение из латуни, меди и витражного стекла, тихо похожее на спящего дракона. Оно обвивало корни старой яблони, как симбионт. Барсик тыкался носом-датчиком в различные клапаны.

– «Ваш предшественник, оператор Софья, предпочитала ручное управление. Она называла это „сердцем дома“. Вам потребуется базовый инструктаж. Для начала: подуйте вот в эту трубку».

Макар подул. Агрегат мелодично звякнул, из трубы повалил тёплый, пахнущий яблоками пар, и по всему дому разнёсся уютный гул – тот самый, который он принимал за скрип старых балок. Оказалось, это работали «Пневмо-Трубы Настроения», регулирующие микроклимат и… эмоциональный фон помещения.

Макар занялся изучением дома. Заново. И тут обнаружилось, что место, в котором он жил последние дни он абсолютно не знает. Вместо пульта – набор странных предметов на кухне. Чтобы прибавить тепло, нужно повернуть ручку самовара на определённый угол. Чтобы вызвать лёгкий ветерок, надо постучать определённой ложкой по медной тарелке на стене. «Будильник» заводился с помощью подвешивания определённого камня на верёвочке у окна, где он качался и позвякивал о стекло. Это был какой-то стимпанк, доведённый до уровня бытовой, уютной магии. Не громоздкий и грязный, а камерный, точный и слегка сумасшедший.

Когда Макар, методом проб и ошибок, настроил «Пневмо-Трубу Настроения» на «Созерцательную грусть», а из специального диффузора в углу поплыл запах старой книги и дождя, он сел и рассмеялся. Было идеально. Но при этом абсолютно безумно.

На пороге снова появилась Алиса Игоревна. Но теперь на её плече сидела маленькая механическая сова с линзами вместо глаз, тихо пощелкивающая шестерёнками. Сама Алиса Игоревна выглядела так же, но в вязаной кофте у неё была вышита не цветочная гладь, а схематичное изображение парового контура.

– Ну что, – сказала она тем же ровным тоном, – додумались до включения ТАМЗа. Хорошо. А то я уж думала, вы так и будете мёрзнуть в архаичном биологическом режиме. Чайник-то хоть подогрели? У меня новый гибридный сорт, «Паровая ромашка».

Оказалось, что весь посёлок «Сосновый Мыс» в этой наслоившейся реальности был «Местом Покоя и Технического Созерцания» – этакой здравницей для уставших инженеров и философов.

Лёва, его сосед-лодочник, строил теперь не просто осиновки, а маленькие, изящные подводные аппараты для наблюдения за речными форелями. А Ян, соседский мальчик, оказался юным «интуитивным механиком», который мог починить любой шептун-механизм (так здесь называли тихие, почти живые устройства) просто путём внимательного на него взгляда и лёгкого постукивания.