Россия и мусульманский мир №8

КОНФЛИКТУ ЦИВИЛИЗАЦИЙ – НЕТ!

ДИАЛОГУ И КУЛЬТУРНОМУ ОБМЕНУ

МЕЖДУ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ – ДА!

«ЗАРАЖЕНИЕ» МОДЕРНИЗАЦИЕЙ.
(Колонка редактора журнала «Мир и политика»)

Объявленная президентом России под занавес 2009 г. модернизация страны, которая должна развернуться в 2010 г., вызвала в российском обществе неоднозначную реакцию. Об этом свидетельствует, например, наблюдаемый сейчас широкий разброс мнений по поводу того, что же такое – эта нынешняя модернизация: серьезный тренд, имеющий целью позитивное влияние на будущее России, – или же специфический «модернизационный гламур» российской политики?

На памяти у многих из нас достаточно спорные результаты двух последних государственных модернизаций – горабчёвской (Перестройка) и ельцинской («демократическая рыночная Россия»). Чуть дальше по времени отстоят не менее спорные косыгинская реформа, завершившаяся брежневским «застоем», хрущёвский «кукурузный демарш», сталинские индустриализация и коллективизация, за счет огромного числа человеческих жертв принесшие впечатляющие технико-технологические и социальные свершения, ленинская «новая экономическая политика» и т.д.

Обозревая этот «модернизационный горизонт», пожалуй, будет нелишним отметить, что все упомянутые компании, обладая первоначально высоким «потенциалом обновления», быстро теряли «модернизационный драйв» и завершались достаточно прискорбно… Именно поэтому президент России, объявляя о новой модернизационной инициативе, взял на себя на самом деле очень нелёгкую ответственность. Тем важнее определиться для начала в содержательном наполнении термина «модернизация», чтобы понять смысл инициируемых властью изменений. К сожалению, четкое определение этого процесса, как это принято у нас в России, никем не прописано, что вносит сумятицу и порождает самые различные толкования.

Если обратиться к иностранной традиции, то существующий теоретический дискурс модернизации появился в западной науке примерно в 1960 – 1970-е годы и сохраняется до сих пор практически в неизменном виде. В его рамках чётко фиксируется необходимость быстрого промышленного развития с целью сокращения разрыва с государствами-лидерами. В этом смысле и расшифровываются выражения типа «модернизация послевоенной Германии и Европы» (на основе американского плана Маршалла), «модернизация послевоенной Японии», «модернизация Кореи» или нынешняя «модернизация Китая».

До начала последнего экономического кризиса не было никаких сомнений относительно главного мирового лидера, по которому все и равнялись: эту позицию прочно занимали США. Потому-то о «модернизации американской экономики» никто никогда не упоминал – ни в западных СМИ, ни в западной научной литературе; заговорили о необходимости такого рода перемен лишь в последнее время – что служит весьма важным (хотя все-таки косвенным) свидетельством утраты Америкой статуса безусловного мирового лидера… Объективности ради следует все же подчеркнуть: несмотря на тектонические имиджевые сдвиги США продолжают оставаться флагманом мирового развития – тем образцом, по которому продолжают сверять свои курсы остальные государства планеты.

Есть основания предполагать, что именно такой – производственно-технический и технологический – смысл вкладывает в концепцию новой российской модернизации президент Д.А. Медведев. Соответственно, в ходе обсуждения проблем российской модернизации очень быстро начала превалировать именно «технологическая» часть. Ставятся на самом деле глобальные задачи: сделать самыми лучшими наши железные дороги, самыми быстрыми – наши локомотивы, самыми дальними – наши ракеты… Ссылаясь на модернизацию, никто теперь не обходится без нового информационного жупела – нанотехнологий. Мало кто понимает, что это такое, но все, кажется, уверовали, что как раз они способны решить любые внутрироссийские проблемы. Естественно, нанотехнологиями страны занялись самые крутые ребята во главе с универсальным менеджером А.Б. Чубайсом. Нет никакого сомнения в том, что делают они нечто суперсовременное. Благодаря их усилиям, видимо, в самом скором времени мы точно станем обладателями особых нанотехнологических чайников, сковородок и прочих полезных вещей… (Шутки шутками, но нанотехнологии России действительно отнюдь не противопоказаны, так что развивать их необходимо.)

Понятно, что мнение рядовых россиян относительно модернизации находится в границах установленной продвинутыми комментаторами диспозиции. Согласно опросам, проведенным «Левада-центром», они понимают под модернизацией:

а) технологический прорыв, под которым имеются в виду обновление устаревшего промышленного оборудования и закупка на Западе техники и технологий – 37 % опрошенных (правда, только 22 % из них считают, что отпущенные средства пойдут в дело, а не будут разворованы);

б) создание правового государства, свободной от государственного вмешательства экономики и конкурентной политической системы – 23 % (верят в возможность достижения такого результата, правда, только 11 %);

в) нравственное возрождение страны – всего 10 % (т.е. нравственное возрождение страны в число приоритетов не входит!)…

Резюмируя эту часть, отмечу: модернизация воспринимается в российском обществе по большей части как нечто новое, быстрое, коммуникационное, интернет-мобильно-переговорное… Негативные смыслы прошлых модернизаций, слава богу, забыты. Направляющая роль государства ассоциируется с осознанной реализацией руководством эффективных программ сокращения технологического отставания России от высокоразвитых западных держав.

В целом – это нормальная картина. Но за хором обсуждения модернизационной темы, которой живет теперь страна, зачастую скрывается куда более важный смысл: модернизация техническая невозможна без «модернизации» самого человека! Звучит, конечно, не слишком гуманно, однако имеется в виду только то, что и самая современная новейшая техника все равно не заменит человека. Каким он будет? Что в нем возобладает: желание творить, созидать, изобретать – или желание разрушать? Желание развиваться – или желание деградировать?.. Вот эта проблема – воистину главная! – как бы вынесена за скобки горячо и многоголосо обсуждаемой модернизации.

Модернизация предлагается согражданам как «макроидеология» развития страны, т.е. как специфическое идеологическое ядро, могущее трансформировать все стороны жизни российского общества… Этот сигнал лишний раз подчеркивает здравое понимание властью универсального закона, согласно которому никакая страна без мощной национальной идеи развиваться не может. Вот только четко зафиксировать характер связи двух важнейших приоритетов – модернизации и национальной идеи – увы, не удалось.

Кстати говоря, в советский период люди четко сознавали себя частицами чего-то огромного и могучего, что всегда защитит, придет на помощь, разделит с ними радость и беду. Сегодня этого нет… Почему мы не ощущаем связи между собой и нашей Россией?

К сожалению, как раз это и не обсуждается. Модернизационные совещания и раздача грантов – все это по большей части сфокусировано на прикладных областях и изобретениях, а также на естественных науках. Не отрицая правильности такого подхода, нельзя не заметить, что совершенно напрасно в тень задвинуты науки общественные: именно им в советское время отводилась весьма почетная роль – это и поддерживало в определенной степени феномен удивительного советского единения.

Современность ясно демонстрирует: крайне опасно отставлять на второй план вопросы философии, истории и обществознания в целом. Пример наших ближайших соседей, где фашистам присваиваются звания национальных героев, где престарелые нацисты спокойно маршируют по столичным площадям, а памятники советским воинам взрывают, – весьма показателен. Это тоже идеология – антироссийская, корявая, грубая, однако ведь действенная… В такой ситуации России просто нельзя оставаться без мощного идеологического щита, который «напыляют» общественные науки.

Кроме того, без гуманистической составляющей идеологии развития страны невозможно получить человека созидающего, мотивированного на служение Отечеству. Никакими увещеваниями или силовыми методами эту проблему не решить. У всех перед глазами, к примеру, непрекращающаяся борьба с коррупцией. Иногда даже складывается впечатление, что она вот-вот превратится в борьбу власти с собственным народом. Но эффект-то – нулевой… И это тоже прямое следствие идеологического вакуума в стране!

Соглашаясь с тем, что идея модернизации альтернативы не имеет, следует осознать, что начинаться все должно с человека. Требуется сместить акцент с технологий и объявить главными субъектами модернизации страны самих россиян. Чтобы всем и каждому было понятно: модернизация ведется не ради модернизации, а ради человека – сегодняшнего и будущего, человека XXI в., обладающего определенными характеристиками и качествами… Такого рода подход ещн в середине прошлого столетия предлагал, в частности, А. Маслоу, который ввел любопытное понятие «человека хорошего», чья мотивация определяется известной «пирамидой Маслоу». По сути, схожую модель отрабатывал и опыт создания «советского человека».

Возвращаясь к новой российской модернизации, еще раз выделю: под ней все-таки следует подразумевать комплекс из технологической (модернизация оборудования, смена технологий и прочее) и общественной (изменение человека и системы социальных институтов) составляющих. Собственно, именно такой подход применяли те, к кому мы сейчас стремимся приблизиться. Запад (Европа, Северная Америка) и принявшие западную ориентацию государства (Япония, Тайвань и т.д.) сначала создали (во втором случае – усвоили) главные ценности либеральной культуры, сформировав необходимый «человеческий фактор» и производственный потенциал, а потом уже постепенно провели изменение социальных институтов. В итоге на место разрушенной феодальной иерархии пришло правовое государство (совсем не обязательно демократия; даже Америку сегодня весьма часто именуют империей). Правовое государство гарантировало функционирование открытого рынка, становление гражданского общества и защиту нового человека, мало зависящего от власти, зато полностью ответственного за свою судьбу… Если следовать этой логике, политика российской модернизации должна начинаться с инвестиций в человека и «человеческий капитал», а затем уже обращаться к развитию технико-технологической инфраструктуры, социальной сферы и прочего. Мы же, увы, снова и снова стремимся изобрести свое собственное «российское колесо».

Коль скоро нами опять избран «оригинальный» путь, на Западе, судя по публикациям в СМИ, достаточно скептично относятся к объявленной в России компании. Желание поднять флаг технического прогресса и за счет этого мотивировать общество на решение важных задач там воспринимают как специфическую деталь российской внутриполитической инициативы. Запад не хочет и не может поверить в нашу модернизацию, поскольку не обнаруживает идеи, способной нейтрализовать внутрироссийские противоречия. По мнению западных специалистов, это не позволит создать согласованную политику, которая объединит элиты и народ общей целью.

Не составляет труда заметить, что Запад в последние годы несколько видоизменил свою политику в отношении России – сделался будто бы более «плюшевым» и мягким. Но это обманчивое впечатление. За кажущейся мягкостью Запада – могучая сила и нежелание мириться с претензиями России сохранить хоть в каком-то виде свой лидерский потенциал в XXI в. Противоборство ведется по всем направлениям – не только в сфере технологий, но и в области информационно-интеллектуально-идеологической. Похоже, спор этот займет всю первую половину века.

Что такое модернизация России для Запада? Это потеря рынков, потеря возможности выгодно инвестировать свои капиталы в свои же технологии за счет продажи их России… Понимая это, Запад не просто скептически относится к идеологеме российской модернизации, но и всячески старается разбить, растворить ее в пессимистических информационных сгустках. На Западе хорошо понимают: умно сориентированная модернизация способна превратиться в реперную точку, с опорой на которую Россия сможет реально устремиться к своему возрождению. Вряд ли следует рассчитывать на помощь Запада российскому рывку – скорее нужно ожидать мощного, хорошо спланированного и очень искусного сопротивления, имеющего целью дискредитацию и поражение новой российской модернизационной программы.

Чтобы этого не допустить, мы и должны дать максимально полное определение нашей модернизации, обязательно включив в него наряду с технико-технологическим и социально-экономическим горизонтами «человеческую доминанту». Иначе говоря, базой технической модернизации должна стать «модернизация человеческого фактора» с созданием мотивированного к процветанию России, ответственного и уверенного в своих творческих силах и возможностях человека. Как говаривал отечественный революционный классик (В.И. Ленин), такая идея, овладев умами, обязательно будет реализована. Только при этом условии под флаг модернизации встанут многие россияне – от рядового лудильщика пока далеких от нанотехнологий кастрюль до кремлевского элитария. И тогда мы получим энергетический человеческий сгусток, способный сдвинуть горы и преодолеть любые препятствия на пути модернизационного развития.

История свидетельствует: за счет голой прагматики такую страну, как Россия, не поднять. Нужны мечта и высокая цель, реализующие мотивацию к действию, к созиданию – через ощущение каждым своей принадлежности к единому российскому социуму. Должно произойти своеобразное «заражение модернизацией», чтобы движение это, понимаемое в параметрах общенациональной идеи и мощного рывка государства вперед, приобрело еще и внятную человеческую содержательность. У нас есть некоторое время на то, чтобы занять причитающееся нам по праву место в «мировом оркестре» и вместе с другими ведущими странами определять перспективы развития мирового сообщества. Времени этого, правда, не очень много, так что транжирить попусту минуты и дни, недели и месяцы чревато немалыми рисками, которые могут поставить под сомнение существование России вообще.

По ряду признаков можно говорить о том, что технологическая модернизация страны уже началась. Понятно, что такого рода компании не проводятся ни за год, ни за два: нормальная модернизация – процесс перманентный, до известной степени сходный с эволюцией. Так что рассчитывать на то, что 2010 год ознаменуется «последним и решающим» модернизационным прорывом – наивность… В «человеческом» отношении российская модернизация пока все еще сфинкс, ждущий своей идеологической интерпретации-расшифровки. Станет ли она «гламурной причудой» или превратится в реальную и эффективную программу действий – зависит не только от президента России. Включаться в работу нужно всем миром, заряженным на великие свершения не только во имя страны, но и на благо каждому россиянину. Если это получится, модернизация России обретет реальное наполнение. При любом другом подходе все сведется к «политическому гламуру».

Третьего, как говорится, не дано…

«Мир и политика», М., 2010 г., № 2, с. 3–8.

ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ РАЗЛОМЫ
В МАССОВОМ ПОЛИТИЧЕСКОМ СОЗНАНИИ
РОССИЙСКОГО ОБЩЕСТВА

Юрий Белявский,

социолог (РАГС при Президенте РФ)

Российское общество переживает постпереходную эпоху. 20 лет революционной «ломки» заканчиваются. Провозгласив в конце 80-х годов «деидеологизацию» и сделав ставку на прагматизм, страна в начале XXI в. оказалась не просто в глубоком идеологическом кризисе, а под политической угрозой потери идентификации. Пережив форсированную модернизацию по «догоняющему типу», постепенно возрождается традиционная для России власть, политический режим. Осознав, что развитие без четкого понимания целей и путей их достижения невозможно, политическая элита приступила к разработке идеологии как системы взаимосвязанных приоритетов, лежащих в основе алгоритма развития, т.е. движения общества и государства. При всем этом само понятие «идеология» тщательно избегалось.

Возможно определенную сумятицу в правильное понимание того, есть ли у нас идеология и что она собой представляет, внесла ст. 13 действующей Конституции Российской Федерации. Части 1–3 этой статьи гласят, что «никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной», что в Российской Федерации признаются «политическое многообразие, многопартийность». Прежняя, коммунистическая идеология перестала доминировать в обществе, превратившись в одну из идеологий. Причем далеко не большинства. Но и либеральные взгляды, отражавшие в 90-е годы западную точку зрения, также не прижились в России и не стали идеологией большинства. А главное, ни та, ни другая не способны дать России систему идеологических взглядов, адекватных современным вызовам. Согласно проведенным Социологическим центром РАГС в 2009 г. исследованиям, половина опрошенных россиян считает, что Россия должна искать собственный путь развития.

Таблица 1

Вопрос: В каком направлении, по вашему мнению, должна развиваться Россия?

На смену либерально-модернистскому течению прозападного типа формируется ядро новой «партии порядка» со своей социальной базой, а в идеологическом смысле – неоконсерватизм. Идеология нового консерватизма включает в себя несколько ключевых ценностей. Это – преемственность, стабильность, порядок, авторитет государства и свобода. Однако в результате неудачных попыток осуществления проекта либеральной модернизации российского общества возникает внутренний социально-культурный, а следовательно, идеологический, политический конфликт между отдельными социальными структурами общества и группами, ориентированными на идеологию догоняющей модернизации, и группами, ориентированными на традиционалистские ценности.

В Российском государстве конституция во многом основана на ценностях либеральной идеологии, при этом она не является преимущественно разделяемой, либеральные ценности не являются предпочтительными, а либеральные партии не преодолевают необходимого барьера, чтобы быть представленными в органах законодательной власти. В этих условиях неизбежно возникает особая идеологическая ситуация, которая стимулирует дальнейшие поиски новой идеологии, более подходящей национальной идеи.

При усвоении западноевропейских моделей развития Россия сумела сохранить базовые структуры традиционного общества, свою историческую конфигурацию, основанную на вертикальных взаимосвязях власти и общества. Возник новый тип взаимоотношений между обществом и властью, регулируемых неоконсервативной системой ценностей. Все значимые трансформации, происходящие в России, являются результатом усилий сверху – руководящей партии, президента и его окружения, олигархов и других авторитетов. Такие понятия, как «реформа», «демократия», «рынок», «либерализм», дискредитированы в массовом сознании большинства российского населения. Справедливости ради следует отметить, что и в так называемых «цивилизованных» странах существует некоторая политическая свобода, регулярно проводятся выборы, происходит чередование у власти политических группировок. Но, несмотря на эти положительные признаки, демократия остается поверхностной и проблематичной. Политическое участие, хотя и достаточно широкое во время выборов, не простирается далеко за пределы голосования. Политические элиты главных партий и группировок воспринимаются массовым сознанием как коррумпированные, неэффективные, эгоистичные, глубоко безразличные к судьбам большинства населения. Чередуясь у власти, представители только спекулируют на его проблемах, не решая ни одной из них.

Общественное мнение испытывает разочарование в политике и, хотя еще сохраняет приверженность к демократии, негативно относится к политической жизни. В целом политика рассматривается как затхлая коррумпированная область господства элиты, от которой общество не видит ничего хорошего. Основная форма участия граждан в политике – выборы, и их отношение к участию в них как к гражданской обязанности подчеркивает отсутствие уверенности в том, что можно реально влиять на происходящие события. Это подтверждается результатами исследования, проведенного в 2009 г. Социологическим центром РАГС, на тему «Социально-политические ценности в массовом сознании российского общества».

Таблица 2

Отношение избирателей к участию в выборах (в %)

Эти изменения и признаки политической жизни закономерны для стран, приверженных демократии. В России, где несмотря ни на что утверждается демократия, в общественном сознании нарастает «неоконсервативная волна», которая приобретает характер социокультурного кода нации, способного сохранить «тело» России, ее целостность, преодолеть размытость ее этнической, культурной, общегражданской, исторической и цивилизационной идентичности и обеспечить роль и значимость в новом мировом глобальном порядке. Настоящей ареной идеологического противостояния в общественном сознании российского общества выступает историческое сознание. В историческом видении реальности всегда присутствует идеологический компонент, поскольку субъект, размышляющий над историческим прошлым, неизбежно имеет определенные взгляды на современность, на современные социальные отношения. Поэтому, говоря об историческом сознании современного российского общества, нельзя не заметить такого явления, как его активная идеологизация.

Сегодня большинство российского населения ощущает духовный вакуум, который в какой-то мере заполняется деятельностью различных конфессий на территории России. Но подавляющая часть народа, которая не может похвастаться особым материальным достатком, хорошо понимает, что одними молитвами сыт не будешь. Поэтому независимо от духовного состояния таких людей политика пронизывает все социальное пространство, проникает во все сферы жизни россиян. В этих условиях одним из эффективных инструментов влияния на массовое сознание и поведение различных слоев российского населения выступает политическая идеология. Отметим, что правящая элита тоже испытывает «идеологический голод». Она нуждается в системе идей, обосновывающих законность ее господства, от этого зависит ее безопасность. Чтобы богатство было морально оправдано и легитимно в российском обществе, капитализирующимся элементам общества необходимо найти идеологические или религиозные санкции. Поэтому можно считать, что для современной России наступает «новый век идеологии». Идеология может сойти со сцены только тогда, когда исчезнут обстоятельства, ее породившие, и интересы, ее поддерживающие.

Основными социологическими функциями идеологии являются: интегрирующая, изолирующая, структурирующая, мировоззренческая и, в определенной мере, гносеологическая. Когда мы называем функцию «интегрирующая», то имеется в виду, что правильно сформулированные и внедренные в общественное сознание идеологемы превращают соответствующее общество в работоспособную группу или организацию, интегрируя их. Чем сложнее общественная жизнь, тем более нужна система общих представлений, ценностей и норм, чтобы сделать общество путем кооперации более жизненным и дееспособным, чтобы мобилизовать в индивиде необходимые качества и силы, направляемые на групповую цель. Интегрируя группы, идеология тем самым и изолирует, отграничивает их от остального политического мира. Чтобы достичь этого, идеология должна представлять собственную группу особенно ценной и значимой. Здесь заключается тайна исключительности, которая характеризует все большие идеологические системы как отягощенные предрасположенностями и нетерпимостью к другим воззрениям. Идеология не только интегрирует и разобщает (данная диалектическая противоположность снимается следующей функцией), идеология структурирует общество. Она делит общество на слой особенно верных данной идеологии, преданных членов группы и слой, которому эти черты не свойственны. Она создает наряду с государственной параллельную иерархию власти – партийную, церковную и т.п., идеологический аппарат. Мировоззренческая функция идеологии заключается в интерпретации мира и ориентации в нем, придавая смысл существованию и всему происходящему, тем самым участвует в социализации и идентификации индивида. Она показывает индивиду, что хорошо и что плохо, что «выше» и что «ниже». Это определяется системой ценностей и норм, содержащихся в данной идеологии.

Все перечисленное свойственно и современной России. Должна ли в России присутствовать идеология? Существует ли она в настоящий момент, если существует, то какая? Кто и как должен ее воплощать в жизнь? Незатухающие споры об этом идут среди политической элиты, которая как никогда расходится во мнениях. После периода полного отрицания, активизировался поиск общепризнанной, легитимной идеологии. Во главу угла должны быть положены исторически традиционные для российского общества ценности, такие как патриотизм, традиционная культура и язык, коллективизм и конечно же принцип социальной справедливости. Кроме того, необходимо отметить особую роль государства и то, что государственность всегда была одной из основных ценностей, присущих российскому народу.

Но какая же идеология может стать общепризнанной сегодня? Российское общество расслоено по экономическим и социокультурным осям. Это привело к тому, что основные сегменты общества все дальше расходятся по уровню благосостояния, ценностным ориентациям, образцам и нормам поведения. Наименее значительная по численности, но весьма значимая по имеющимся у нее возможностям часть общества стала привержена так называемой идеологии «криминального гламура». Это своеобразная система мировоззренческих ценностей, которая дает прямые ответы на прямые вопросы. В чем смысл жизни? – В количестве денег и красивой жизни. Каким образом зарабатывать деньги? – Любым, главное не попадаться. Наиболее значительная по численности часть населения России, обнищавшая за период экономических преобразований 90-х годов и так и не нашедшая себя в современной рыночной экономике, смотрит в сторону модернизированной коммунистической идеологии с ее равенством и социальной защищенностью. Среди этих людей возрастает число приверженцев крайне правых и левых течений, в том числе и фашизма.

Большие надежды возлагаются на так называемый «средний класс». Составляя основу стабильного и благополучного общества в западных странах, он, по мнению многих социологов, в России практически не сформирован. Неоконсервативная идеология рассчитана, прежде всего, на него. Сделать ее легитимной должен именно этот средний класс. Власть понимает это и стремится сделать идеологию легитимной путем продвижения приоритетных национальных проектов. Попытка объединить народ для достижения единой цели в случае успешности национальных проектов действительно может привести к положительному результату. Однако, если такой проект терпит неудачу и не достигает поставленных целей, то это может привести к обратному результату – к дальнейшему разделению общества и формированию своих идеологий. Примером этому может послужить так называемая «борьба с коррупцией», либо инициатива по всеобщей модернизации.

Идеологическое влияние предстает как самовоплощение здравого смысла, как очевидность, практически не поддающаяся критике. Ценности и очевидности организуются в систему, обладающую своей логикой. Это позволяет ей проектировать на социальный опыт свою «объяснительную сетку», свою систему «контрольных» ценностей, стремящихся к господству над мировоззрением индивидов. Внешний догматизм идеологии не препятствует адаптациям и обновлению. Несмотря на «священный» характер текстов, считающихся основополагающими, идеология непрестанно преобразуется, приспосабливается к новой реальности, и эта постоянная работа по интерпретации идеологии обеспечивает ей перманентность как залог живучести и влияния.

Идеологическое производство есть деятельность, необходимая каждой социальной группе, осуществляющей коллективные действия. Идеологическое творчество занимает свое необходимое место в обществе, находящемся в состоянии кризиса. Как в развитых, так и в развивающихся странах развитие современных средств массовой коммуникации открывает перед властями возможность распространять свои призывы и обращения, делать их буквально повсеместными и ежечасными. В этой области техника не является нейтральной, она участвует в преобразовании индивидуальных и социальных отношений, становясь в руках властей орудием исключительной эффективности.

Все сказанное дает представление о том, какие широкие задачи стоят перед социологией идеологии, которая, будучи частью общей социологии, ставит задачу понять и объяснить скрытую динамику, лежащую в основе функционирования и преобразования социальных институтов и порядков.

«Социология власти», М., 2010, № 2, с. 102–108.

РОССИЯ – ЗАПАД: ТРЕБУЕТСЯ
КОНЦЕПЦИЯ ОГРАНИЧЕННОГО ВОЗМЕЗДИЯ.
(Взгляд экономистов)

Николай Шмелёв,

академик РАН, директор ИЕ РАН,

Валентин Фёдоров,

профессор, экс-губернатор Сахалина

Не подлежит сомнению, что до сегодняшнего дня центральным пунктом американской стратегии является окружение и ослабление России.

Эгон Бар, немецкий политик (Die Zeit, 2008, N 47, p.5)

В последнее время с приходом к власти новой администрации США в мире вообще и в России в частности стали вновь пробиваться пока еще робкие ростки надежды на возможное существенное улучшение международного политического климата. Все меньше разговоров о противостоянии и противоборстве, все больше – о взаимодействии и сотрудничестве. Однако человечество столько раз обманывалось в своих ожиданиях, что никто пока не может (и не должен) отказываться от укрепления своей обороноспособности. Слишком велик риск того, что по той или иной причине (или случайности) все опять может рухнуть в тартарары.

В России происходит сейчас пересмотр Военной доктрины, приспособление ее к новым международным и внутренним реальностям. Серьезные изменения затронут, видимо, все теоретически возможные виды конфликтов – крупномасштабную, региональную и локальную войны, а также ограниченные вооруженные конфликты, как международные, так и внутренние. Представляется, что сегодня мы можем позволить себе думать о ранее даже немыслимом – о принципиальных изменениях в подходах к эвентуальной возможности (или невозможности) крупномасштабной войны.

Именно по этому вопросу и хотелось бы высказаться – в первую очередь с точки зрения экономистов. В свое время гонка вооружений между Западом во главе с США и СССР закончилась крушением последнего. Пока военная техника была относительно несложной, Советский Союз мог одновременно поддерживать гражданские отрасли производства. Эта поддержка и тогда была недостаточной. Но положение значительно ухудшилось с достижением стратегического паритета вооруженных сил. Увеличивавшийся военный потенциал с учетом кардинального качественного обновления требовал колоссальных материальных и финансовых средств. Эти непроизводительные изъятия из валового продукта обескровливали экономику и отрицательно влияли на жизненный уровень населения. Вследствие дефицита товаров первой необходимости росло недовольство в обществе. Экономическое неблагополучие явилось прямым следствием перевооруженности страны и силового противостояния с Западом. Воздержимся здесь и далее от обилия цифр, которые в общем-то известны. По долгу своей профессии экономисты первыми ощущают разорительность военного бюджета, но по сложившейся традиции меньше других принимают участие в военно-политических дискуссиях. В свою очередь, генштабисты не раз поскальзывались на «арбузной корке» экономики.

Опасность иллюзии

После коллапса СССР в определённых российских кругах были распространены иллюзии относительно беспроблемности дальнейших отношений с США. Считалось, что поскольку устранен решающий идеологический фактор расхождений и прекратилось противоборство социализма и капитализма, то не существует больше причин для конфронтации Соединенных Штатов и новой России, которая на первых порах проводила в отношении заокеанской державы комплиментарную политику. Что хорошо для США, то хорошо для России – такого рода девизом руководствовались проамерикански настроенные отечественные деятели. Наша страна пошла, по выражению В. Путина, на уступки колониального характера. Например, она обязалась заблаговременно в одностороннем порядке информировать Запад о передвижении российских войск на своей территории.

Однако иллюзии вскоре развеялись. Доброжелательная позиция России воспринималась как слабость, как готовность быть на вторых ролях. Шаг за шагом США наращивали своё преимущество, в том числе геополитического характера. Они имеют за границей более 800 своих военных баз и тратят на вооружение 4 % валового продукта при среднем международном показателе 2,5 %. Союз НАТО, «самый успешный военный союз в истории», как его называют на Западе, вплотную придвинулся к российским границам, и этот процесс продолжается, если иметь в виду намерения включить в альянс Украину, Грузию, а в перспективе и другие страны. Всего не перечислить. Одновременно нарушаются достигнутые ранее договоренности, причём логическая неувязка фактов и объяснений не смущает американских руководителей и их европейских сторонников.

Анализируя действия США, нельзя не прийти к следующему выводу. Своей долговременной целью Соединенные Штаты определили ликвидацию России как адекватного военного конкурента, как равносильного игрока, способного нанести смертельный ответный удар. Приведённые в эпиграфе слова Эгона Бара вполне созвучны нашим представлениям. Конечно, настроения в США неоднородны. Но превалирует все же стремление обезопасить себя на все случаи путём навязывания России военной недееспособности. Таков в целом консенсус американской политической элиты, независимо от партийной принадлежности и имени президента, независимо от звучащих за океаном миролюбивых заверений в намерениях уничтожить ядерные запасы. Как считается, современные условия дают благоприятные возможности для достижения этой цели ввиду внутренних и внешних трудностей постсоветской России. Ее сознательно вынуждают к новой гонке вооружений, которую она опять не выдержит, с катастрофическими для неё последствиями.

Кое-кто из российских экспертов предельно оголяет вопрос, рассматривая его в сугубо военной плоскости: «России предстоит война, в которой на карту будет поставлено само ее существование», «Война уже на пороге!», и речь идет о том, «как же России выстоять в возможной крупномасштабной войне». Известный российский ученый-международник Николай Косолапов считает, что война между США и Россией ныне возможна не только технически, но и политико-психологически и что две страны исподволь приближаются к рубежу, на котором рискуют оказаться намного ближе к такой войне, чем к ней когда-либо подходили СССР и США.

С экономической точки зрения военно-промышленный комплекс представляет собой тяжёлое иго для общества и государства. Удельные затраты на новинки научно-технического прогресса, попадающие затем в гражданские отрасли, чрезвычайно высоки по сравнению с мирным производством, другими словами, по своей товарной наполняемости военный рубль не может конкурировать с отдачей в гражданских подразделениях народного хозяйства. Если бы дело обстояло иначе, то непропорционально вооруженный Советский Союз («Верхняя Вольта с ракетами» – по известному выражению) был бы самым продвинутым научно-техническим государством в мире. Панегирики в отношении пионерной, созидательной роли военных расходов неуместны. Военные расходы, по выражению одного классика политэкономии позапрошлого века, это прямой вычет из национального богатства, как если бы бросать в воду каждый энный мешок зерна. Пиар-кампании, предпринимаемые Министерством обороны, ничего в этом отношении не меняют и изменить не могут.

Тезисы данной статьи были опубликованы в сокращенном виде в газете «Известия» (19.05.2008) и вызвали дискуссию на ее страницах. Один из уважаемых оппонентов, И.П. Коротченко, приводит распространенный «убойный» довод в пользу оборонно-промышленного комплекса: «В 2007 г. российская “оборонка” заработала на внешнем рынке за счет поставок вооружения и военной техники, продажи запчастей и сервисного обслуживания 8 млрд. долларов. Так о каком “тяжелом иге для общества и государства» идет речь? И стоит ли призывать резать курицу, которая в буквальном смысле несет золотые яйца?» Однако не все так просто. Упомянутые 8 миллиардов – совсем не козырь, они сами по себе мало о чем говорят, ведь это не прибыль, а общая выручка от реализации. А каковы затраты, какова рентабельность? Лоббисты безмолвствуют.

Сформулируем свой подход в бесконечной дискуссии о плюсах и минусах милитаризации: условно говоря, если средства, проходящие в национальных счетах как военные расходы, без остатка вложить в мирную экономику, в гражданские НИОКР, то народнохозяйственная эффективность от этого только выиграет. Участник продолжившейся дискуссии в «Известиях» (08.07.2008) выразился так: «Вообще оборонка – это необходимость, а не локомотив. Она может быть локомотивом только в прорывных темах – космос, нанотехнологии, квантовый компьютинг, ибо допускает концентрацию ресурсов, немыслимую для производителей ширпотреба. Но необходим механизм передачи оборонных технологий в ширпотреб. А здесь у нас конь не валялся». Автор прав, указывая на необходимость военных ассигнований. А вот что касается концентрации ресурсов, то при умелом частно-государственном партнерстве можно создать любую ее степень в гражданских отраслях, ничего немыслимого здесь нет.

Заслуживает внимания также другой аспект экспорта вооружений. Торговля оружием – это прибыль для одной стороны и финансовые траты для другой. Лидеры такой торговли, а это последовательно – США, Россия, Германия, Франция, сначала собирают плату за свои поставки, а потом выражают обеспокоенность по разным поводам – нестабильности в том или ином регионе боевых действий, вопиющей бедности в странах – покупателях оружия. Причем одной из важнейших причин всего этого являются сами высокоорганизованные государства Старого и Нового Света. Ни один саммит «восьмерки» в последние годы не обходится без разговоров на заданную тему, за которыми, однако, не следуют соответствующие шаги.

Ставка на милитаризацию как на двигатель прогресса представляет собой серьезную экономическую ошибку, которая в отличие от некоторых других ошибок конкретно взятого правительства не устраняется стихийными рыночными силами по схеме «неравновесие – равновесие – неравновесие», а формирует постоянное обременение народного хозяйства. Это «червь в яблоке», не поддающийся обнаружению ни формулами, ни математическими методами.

Накопленный опыт учит разные стороны по-разному. Если США заранее уверены в успехе своего сценария и их не остановить переговорами и предложениями о снижении уровня и скорости вооружений, не переубедить политикой умиротворения, то российское руководство, не желая втягиваться в полномасштабное соперничество, разрабатывает планы асимметричного ответа.

He надо быть военным специалистом и нет нужды заглядывать в секретные документы нашего Генштаба, чтобы понять: вызов принят и идёт тотальное и глобальное восстановление военной мощи России. Тотальное – затронуты все виды вооружений, глобальное – возобновление патрулирования по глобусу воздушного и океанского пространства. Широко практикуются маневры Российских вооружённых сил с иностранным участием, например, военно-морские учения с Венесуэлой в 2008 г. В глазах рябит от плановых мер по военному переоснащению. Такую позицию следовало бы приветствовать, если бы не навязчивые вопросы: «А сколько это стоит?», «Удержится ли ответ в рамках асимметрии?», «Хватит ли самой асимметрии для отпугивания потенциального агрессора?» и т.п. Логика силового состязания, когда речь идет о жизни и смерти стран и цивилизаций, будет менять представления о соразмерности нападения и обороны. Асимметричный ответ означает пропуск тех или иных фаз в гонке вооружений, выпрямление кривой путём совершенствования арсенала. Асимметрия одной стороны неизбежно вызовет асимметрию другой, и этот процесс превратится в ту самую гонку вооружений, которую мы хотели бы избежать.

Иного развития событий и не следует ожидать до тех пор. пока предпочтение отдается концепции взаимного гарантированного уничтожения – «стреляющий первым погибнет вторым». Она предполагает массированный отпор путем нанесения ударов по важнейшим центрам противника на всем пространстве страны. Речь идет о большом количестве объектов – военных, демографических, промышленных, административных, финансовых. При наихудшем исходе они должны превратиться в радиоактивную пустыню. Поднимется ли когда-нибудь после этого страна – не волнует противника. Логика понятна: чем ужаснее перспектива, тем больше шансов для мирного сосуществования. Однако держать под постоянным ракетным прицелом территорию США плюс ее зарубежные военные базы, подводные лодки, воздушные цели, а в недалеком будущем, вероятно, и космические спирали – неподъемный груз для страны, отстающей от мирового лидера по всем главным экономическим показателям. К тому же на повестку дня выдвигается дорогостоящая борьба за Арктику. На американскую чашу весов следует положить также всестороннюю поддержку её союзников. Один Европейский союз чего стоит. Высокую активность в наращивании вооружений показывают страны Восточной Европы, здесь темпы затрат превышают среднемировые. Такова их плата за приобщение к атлантической солидарности. Валовый продукт «семёрки» в 15 раз превышает российский показатель (по паритету покупательной способности), доля России составляет менее 7 %.

В этом плане не приходится ожидать каких-либо принципиальных позитивных изменений в будущем для России с учетом последствий разрушительного финансово-экономического кризиса. Обращает на себя внимание следующая интерпретация фактов западными, в том числе европейскими экспертами. Они характеризуют в сильных выражениях осуществляемую Россией модернизацию своих вооруженных сил, которые в 1990-е годы пришли в запущенное состояние. В связи с этим России приписываются всяческие агрессивные намерения. Одновременно эксперты благожелательно воспринимают наращивание Соединенными Штатами военных расходов, которые более чем в 15 раз превышают соответствующие российские затраты (по западным источникам, в 2007 г. 546,80 млрд. долл. и 35,37 млрд.). Таковы количественные показатели. Вопрос о качестве вооружений мы здесь не рассматриваем. Это специальная тема.

Удержание военного паритета не только с США. но и со всем Западом означало бы повторение пройденного – экономическое истощение России (товарный дефицит, очереди, мобилизационная экономика), как это произошло с Советским Союзом. С тем же финалом. «СССР выпускал ракеты, как сосиски» (слова Хрущёва), но слабел с каждым годом. Удручающе выглядит сейчас по сравнению с прошлым демографический фактор, численность лиц призывного возраста в нашей стране уменьшается на 70–75 тыс. в год. Развитие информационных технологий, стержень современного военного дела, также оставляет желать лучшего.

Надо сознавать, что России не по силам руководствоваться идеей всеохватывающих ударов. Но нельзя также вставать на путь пацифизма и отказываться от модернизации вооружений. Иначе возьмут голыми руками. Нужна осмотрительность и по отношению к другим странам, набирающим силу. Китай уже сейчас тратит на свою армию намного больше, чем Россия. Не забудем Японию с ее немалыми военными ассигнованиями. По данным SIPR1 США в общемировых военных расходах имели в 2007 г. долю в 45 %, Великобритания и Китай – по 5 %, Франция и Япония – по 4, Германия и Россия – по 3 %.

Грядущий многополярный мир отнюдь не будет царством всеобщего счастья.

Какая военная доктрина нужна России сегодня

Следовательно, надо менять склад оборонного мышления. Военная доктрина Российской Федерации, утверждённая Указом Президента РФ от 21 апреля 2000 г. № 706, как отмечается в преамбуле, является документом переходного периода, и ее положения могут уточняться и дополняться с учетом изменений военно-политической обстановки и т.д. Следует отметить обеспокоенность некоторых российских военных специалистов по поводу нашей военной науки. Употребляются довольно рельефные выражения: она «не в полной мере отвечает современным требованиям», «упадок», «военная практика стала опережать военную теорию».

Вместе с тем нужно приветствовать новую Концепцию внешней политики Российской Федерации, утвержденную Президентом РФ Д. Медведевым 12 июля 2008 г., где заявлено, что «Россия не даст вовлечь себя в затратную конфронтацию, в том числе в новую гонку вооружений, разрушительную для экономики и пагубную для внутреннего развития страны». Аналогичные положения содержатся также в Стратегии национальной безопасности Российской Федерации до 2020 г. за подписью Президента РФ от 13 мая 2009 г.

Как представляется, число объектов потенциального противника, выбранных для поражения, следует свести к минимуму и ими ограничиться, и это не обязательно должны быть военные укрепрайоны. Скорее всего нет. Этот перечень составят наиболее важные центры общенационального значения, включая столицу, возможный разгром которых с огромными демографическими потерями был бы фактором сдерживания для стороны, замышляющей недоброе. Крупные города – это жизненные нервы любого государства, это банки, электрические сети, компьютерная паутина, транспортные линии и т.д.

Никакой тайны здесь не может быть. Напротив, заранее всем должна стать известна судьба объектов-заложников при эвентуальной войне двух держав. Смысл пересмотра стратегии состоит в том, что, не участвуя в разорительной гонке вооружений и не имея шансов одержать верх над США, Россия сосредоточила бы все свои усилия на немногих географических целях с гарантией их исчезновения с лица Земли. Эти цели могут пересматриваться – икс, игрек, зет. Стопроцентной защиты в ракетно-ядерную эпоху не существует, гегемония ещё не есть монополия. Или иначе: стреляющий первым не останется невредимым. Тогда США в принятии решения станут перед маргинальным выбором: с одной стороны, допустимо ли пойти на эти тяжелейшие жертвы, которые навсегда искалечат выжившую нацию и подорвут её обороноспособность на радость другим «странам зла» – они не преминут воспользоваться возможностью свести свои счеты с заокеанской державой. С другой стороны, придётся осознать бессмысленность попыток перебороть Россию, не развязывая войны. Неизбежность повторения 11 сентября 2001 г. в более чем десятитысячном увеличении покажется слишком большой ценой, чтобы решиться на военную агрессию в силу великодержавных амбиций или мессианского самомнения, и будет подталкивать американский Белый дом в благоразумном направлении.

Легенда о Давиде и Голиафе здесь не подходит. Нужен другой сюжет. Представим себе великана, который готовится к поединку с менее сильным противником. Если исход будет заранее известен – великан победит, но сам навсегда останется, скажем, без глаза, руки или ноги, – то вполне логично, что он задаст себе вопрос: а зачем мне это нужно? И по здравом размышлении не вступит в схватку. А если вступит, то тут бессилен нормальный разум. Востребован не валовый подход, когда уничтожается все живое и неживое по другую сторону траншеи, на это не хватит сил, а избирательный прицел с максимальным КПД. Обратим внимание на суждение, высказанное на страницах журнала «США–Канада»: «На практике взрывы на территории США даже двух-трех китайских боеголовок мегатонного класса привели бы к всеобщей панике и полной дезорганизации государственного управления». Отдавая должное дипломатичности автора, добавим, что подобные последствия вызвали бы взрывы боеголовок также другого национального происхождения.

Что касается европейских стран, весьма и весьма уязвимых и связанных с США ст. 5 Вашингтонского договора 1949 г., то аналогия с «Большим братом» возникает сама собой. Натовская Европа с ее сотнями американских ядерных бомб, от 200 до 350, хранящихся к тому же в ненадлежащих условиях, должна сознавать, что, позволив вовлечь себя в конфликт, она получила бы от «медведя» (как иногда именуют там Россию) неотвратимую кару, а потому в ее интересах не эскалация вооружений, это привычное занятие американцев, а их сдерживание – и вооружений, и американцев.

Главная проблема отношений между Европой и Россией состоит в том, что Европа согласна подчиняться Соединенным Штатам и подчиняется, а Россия – нет, она не желает стать чьим-то протекторатом. У России глобальное мышление – у Европы сервильное, независимо от того, хорошо это или плохо. Расширение Евросоюза ничего здесь не меняет. Происходит лишь арифметическое сложение ВВП, территорий, численности населения, а зависимость от США как была, так и остается. Закон превращения количества в качество в данном случае не работает. Неравноправие между Старым и Новым Светом – малоприятный факт для Европы, и о нем предпочитают не говорить, подобно тому как члены благородного общества не склонны распространяться о своих недугах или инвалидности. Европа является таким инвалидом в западном альянсе.

Насколько сильна Европа в военном отношении? Корень проблемы заключается в военной недееспособности Европы. В этой области она не соответствует вызовам XXI в. и потому вынуждена искать зашиты у США. От кого? В первую очередь от России, которую, как считается по обе стороны Атлантики, нельзя исцелить от якобы генетически предопределенной агрессивности. Поэтому поощряется все, что способствует ослаблению России, что направлено против нее, и чем больше, тем лучше. Соответственно, встречаются в штыки действия самой России по отстаиванию собственных государственных интересов. Получается что-то вроде абсурда: у любой страны могут быть свои государственные интересы, а вот Россия, чтобы понравиться кому-то, не должна их иметь, ей следует от них отказаться. Уступки Советского Союза и новой России на этом поприще не имеют себе равных. Что она получила взамен? Ответ: усиление давления со стороны НАТО и Евросоюза. Сложной державе, каковой является Россия, надлежит не отступать, а демонстрировать свою реальную силу, внушая остальному миру, мягко говоря, почтительность. Иначе от России ничего не останется.

Подчинение одного континента другому не следует понимать как приказ в духе «встать-лечь». Для этого нет необходимости, хотя отношения между ними носят непростой характер. Бывают и осложнения. Но совпадение цивилизационных ценностей является залогом органического союза США и Европы. Экспертами часто переоцениваются расхождения между ними в пользу Европы, при этом отмечается ее самостоятельная и прогрессивная роль в подходе к тому или иному вопросу. Отдавая должное позиции «обелить Европу», нужно вместе с тем отметить, что речь идет об отдельных аспектах мировой политики, о частностях. Лидерство США не ставится Европой под сомнение. Максимум, на что Европа претендует, так это на инициативу согласованного отхода от согласованной позиции.

Когда Д. Давид, исполнительный директор Французского института международных отношений, пишет, что Европа находится между глупостью и Россией, то с этим нельзя согласиться. Европа находится в союзе с США, и этот факт нельзя опровергнуть. В свое время политика Советского Союза была нацелена на то, чтобы оторвать Европу от США, играя на нюансовых противоречиях между ними. Успеха она не достигла. Тем не менее такие устремления не изжиты до сих пор, а именно: переубедить и переманить Европу на свою сторону («России необходимо использовать противоречия между США и Европой…»). Такой подход не только бесперспективен, но и подпитывает подозрения относительно российских намерений внести раскол в западный мир.

Значит ли это, что Европа не заслуживает отношения к себе как к Высокой договаривающейся стороне, что более целесообразно вести все дела напрямую с США, через голову Европы. Нет, не значит. Чрезвычайная военная слабость делает Европу более чувствительной во внешней политике, а отсюда и более восприимчивой к аргументам и другим точкам зрения. Для России она представляет собой своеобразный канал воздействия на США, размягчения заокеанских позиций в трудном диалоге Москвы и Вашингтона. Против своего покровителя Европа никогда не пойдет, но высказать собственное мнение ей не воспрещается. Для США это никакое не обременение, тем более что Европа не едина в своих воззрениях на существующие реалии и США всегда могут выбрать нужное для себя.

Широко известны язвительные слова Г. Киссинджера: где тот номер телефона Европы, куда можно было бы позвонить и узнать ее мнение по разным вопросам? Как видим, в расчет не берутся Европейская комиссия и ее президент, парламент и другие органы ЕС. В ответ европейские деятели, действуя по принципу «око за око», могли бы спросить: а насколько сами США являются европейской страной? Здесь недостаточно ссылки на единые цивилизационные истоки. В своей агрессивности США приобрели новое качество, отличающее их в худшую сторону от Евросоюза. Отнюдь не стремясь к парадоксальности, можно сказать, что, не будучи европейской державой, США возглавляют европейский континент и представляют тот самый номер телефона, куда следует звонить за консультацией. Можно не без оснований предположить, что с учреждением в ЕС двух новых руководящих постов в видимой перспективе ничто принципиально не изменится.

В отношениях с Европой США празднуют триумф, они сломали ее. На своем историческом пути США неоднократно сталкивались со стратегическими противниками, и Вашингтону сопутствовал успех. Сначала это была Англия, потом Германия и Япония, ставшие в конце-концов подчиненными союзниками США, затем Советский Союз. Ныне нелегким контрпартнером является Россия, которая утратила военный паритет и сейчас стремится его восстановить. Принципиальным соперником США чем дальше, тем больше выступает Китай с неясным исходом этого противостояния. Кто знает, может быть, когда-нибудь Европа сменит своего патрона, действуя по принципу: кто сильнее, тот и цивили-зационный друг, или того пуще, цивилизационный предок.

Если оперировать категориями континентов, то в отличие от Европы Азия представляет собой самостоятельный сектор мирового пространства, где нет такого единения, как Евросоюз, но нет и признания за США статуса высшей инстанции, что является незыблемым правилом для европейских столиц. При оценке концепции ограниченного возмездия следует помолчать о высокой морали на фоне висящей над всем миром опасности быть многократно уничтоженным при наступлении «часа икс». Молох не исповедует вегетарианство. Добавим только, что при желании предстать святее других можно опорочить любое дело, даже самое благородное. Так, честь и хвала норвежским создателям мирового хранилища семян на Шпицбергене, что гарантирует сохранение этих культур при всех катаклизмах на Земле, в том числе ядерной войне. Но, обладая перевернутым мышлением, можно все поставить с ног на голову и выдвинуть «обвинение»: мол, надо не готовиться на случай войны, а активнее бороться за мир во всем мире. Между прочим, без слов «гарантированное уничтожение» не обходятся статьи и книги о потенциальном нападении. Все, что касается войны, находится вне моральных критериев. Иначе давно надо бы запретить, подобно наркотикам, международную торговлю оружием, ибо в наш просвещенный век негоже наживаться на смерти и страхе.

Есть вещи поважнее, чем мир, заявил в свое время госсекретарь США А. Хейг. Весь вопрос в том, что именно потенциальный агрессор посчитает поважнее мира – гуманитарные войны (НАТО против Сербии из-за Косова), надуманные предлоги (нападение США на Ирак)? Этот перечень потрясания оружием легко продолжить на примере тех же США.

Америка меняет военную стратегию?

Не лишено интереса переосмысление военной стратегии в самих Соединенных Штатах. Если до сих пор по-прежнему целесообразным считается максимальное разрушение российского жизненного пространства, то, как сообщалось, в апреле 2009 г. там родился доклад под названием «От противостояния к минимальному сдерживанию» (полное название «From Counterforce to Minimal Deterrence: A New Nuclear Policy on the Path Toward Eliminating Nuclear Weapons»). Авторы, их трое, указывают на переизбыток накопленного ядерного оружия и вытекающую отсюда опасность для самих США и выступают с призывом к властям перенацелить ракеты с ядерными зарядами, сократив их, с многочисленных прежних точек на 12 важнейших объектов экономики, а именно: нефтеперерабатывающие заводы, предприятия черной и цветной металлургии, энергетические станции – Омский НПЗ (Газпром), Ангарский НПЗ (Роснефть) и др. Возможно, более точной формулировкой является сохранение только этих предприятий под прицелом, потому что они, как можно полагать, и прежде находились в поле зрения военных структур США. Авторы исходят из того, что при неблагоприятном развитии событий Россия превратилась бы в экономически разрушенную страну при ограниченных потерях среди населения. Называется цифра более миллиона прямых жертв, убитых и пострадавших. Чем не более «гуманный» подход по сравнению с существующим?! Однако возникают вопросы. Планируется ли уничтожение штаб-квартир перечисленных концернов? А если они находятся, например, в Москве? Далее, после выведения из строя нефтегазовых и прочих чувствительных для страны мишеней, последуют ли удары по вооруженным силам, и считается ли противная сторона с возможным ракетно-ядерным ответом? Начальную численность жертв мы знаем, а какова конечная? Как насчет пресловутого солдатского сапога, который должен пройтись для закрепления победы по чужой территории? На этом вопросы не заканчиваются. Нельзя не отметить, что под раздачу попадают и объекты, принадлежащие на долевой основе концернам из стран – союзников США, той же ФРГ. Как бы то ни было, налицо отход от доктрины войны вразнос, до последнего солдата или жителя и последнего ядерного заряда.

Помнится, Мао предлагал советскому руководству не бояться войны с Западом: пусть погибнут миллионы и миллионы своих граждан, зато на капиталистическом пепелище расцветет социалистический рай. Изложенная концепция ограниченного возмездия создаст для Запада схожую картину, и он вряд ли выберет кощунственный кровопролитный вариант, несмотря на патологическую нелюбовь к России. В свое время концепция ограниченного возмездия имела хождение в Европе, причем понести существенный урон должен был Советский Союз. Так что она не абсолютная новость в международной политике. Да и сейчас она де-факто никуда не исчезла. Зададимся вопросом: зачем Франция, выведенная Шарлем де Голлем в 1966 г. из военной структуры НАТО с выселением из Парижа штаб-квартиры Альянса и закрытием его военных баз в стране, сохраняет свой ядерный кулак? Он нужен ей не для победы, не для взаимной смерти в обнимку с потенциальным противником, а для отпугивания, устрашения, для демонстрации возможности существенно поквитаться с этим противником. Возвращение Франции в военный состав НАТО по инициативе президента Саркози в 2009 г. ничего не меняет в этом отношении. Если разобраться, то многие страны в мире, если не большинство, находятся по отношению друг к другу как сильный к слабому, причем слабый партнер, не имея агрессивных намерений, и не думает разоружаться.

Еще один пример, совсем миниатюрный, который, однако, показывает, что концепция так или иначе работает. Так, Чехия была готова пойти навстречу США и разместить у себя радиолокационную станцию ПРО. Население окрестностей, где должна была состояться установка оборудования, протестовало в этой связи, не желая оказаться жертвой непредвиденных обстоятельств. То же самое можно сказать о поляках, проживающих в местности, где американцы были намерены установить свои противоракеты. Нетрудно представить, каким мощным фактором в пользу примирения может стать антивоенное движение в заокеанской державе, и особенно в тех ее центрах, которым – заранее известно – уготована незавидная судьба.

* * *

По всей вероятности, для России пришло время задуматься о практической целесообразности концепции неполного возмездия. Это нелегкое решение, ибо его трудно совместить с привычным нам мышлением. Упоминавшаяся военная доктрина РФ в одном месте почти соприкасается с изложенной нами позицией. Так, в пункте 8 говорится: «В современных условиях Российская Федерация исходит из необходимости обеспечить нанесение заданного ущерба любому агрессору (государству или коалиции государств) в любых условиях». Вопрос состоит в том, что понимать под заданным ущербом – нулевое уничтожение агрессора или какой-то другой вариант?

Экономия на гонке вооружений может успешно сочетаться с другим направлением – расширением зарубежной нефте– и газопроводной системы, которая приносит осязаемые экономические выгоды, но сильно беспокоит Запад. Дoля России в газовом импорте 27 стран составляет 42 %, причем для кого-то наша страна является единственным или почти единственным поставщиком: Словакия – 100 %, Финляндия – 100, Болгария – 100, Литва – 100, Латвия – 100, Эстония – 100, Румыния – 94, Австрия – 82, Греция – 81 %. Оценивая общий курс нынешнего российского руководства, английский журнал «Экономист» считает, что оно намерено переписать окончание «холодной войны». Если Запад видит в российских поставках нефти и газа угрозу для себя, а компанию «Газпром» называет новым стратегическим оружием, то это его дело. Имея Россию в виду, Польша выступила, как мы помним, с предложением создать своего рода «энергетическое НАТО» с возможным применением силовых мер воздействия. Создание международной нефтегазовой инфраструктуры стоит дорого, но в условиях мировой непредсказуемости эти инвестиции можно рассматривать как специфические оборонные затраты, а специфика выражается в том, что они приносят реальную прибыль. Конечно, расширение этого сектора внешней экономики должно быть ограничено разумными рамками. Создавать угрозу для Запада (воспользуемся его терминологией), да за это еще получать оплату – разве не рациональная политика?

Возможно кто-то спросит: почему для России априори устанавливается военное неравноправие и допускается, что Запад (США) может раскассировать Россию, а Россия его нет? Тогда придется, наподобие сказки про белого бычка, повторять аргументы сначала, выделив сердцевину: Россия экономически надорвется на высокотехнологичной милитаризации и вследствие производительной слабости, депопуляции, падения доли русских и нерешенности национального вопроса канет в Лету. Без войны. Уберечь экономику от непозволительной перегрузки, а страну от такой незавидной доли – задача из задач, решение которой означает шанс сохранения России.

«Современная Европа», М., 2010, № 1, с. 517.

ДАГЕСТАН: НОВАЯ ВЛАСТЬ
И СТАРЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Сергей Маркедонов,

кандидат исторических наук (РГГУ)

В начале февраля 2010 г. в самой крупной (по территории и численности населения) северокавказской республике – Дагестане – появился новый президент. На смену ветерану дагестанской политики Муху Алиеву пришел сорокапятилетний Магомедсалам Магомедов, представитель новой генерации политиков и управленцев, чей карьерный рост пришелся уже на постсоветский период. Кандидатура Магомедова была представлена Народному собранию Дагестана 8 февраля 2010 г., а через два дня депутаты республиканского парламента единогласно проголосовали за выдвиженца российского президента. На первый взгляд, в описанной выше процедуре нет ничего экстраординарного. Ее проходят главы всех субъектов РФ. И в Дагестане, как и в других российских регионах, местное политическое сообщество публично поддержало выбор федеральной власти. Коллизий между Центром и регионом не возникло.

Однако при более детальном знакомстве мы видим, что Дагестан резко выделяется среди других российских регионов – даже находящихся по соседству с ним на Северном Кавказе. И дело тут не только и не столько в сообщениях о терактах, диверсиях и столкновениях, о которых мы слышим почти каждый день. Республика имеет много структурных политических и социальных особенностей, которые невозможно игнорировать, в том числе в контекстуальных рассуждениях о северокавказской геополитике в целом. Все это заставляет отнестись к прошедшей смене власти в Дагестане с особым вниманием.

Начнем с того, что процедура определения кандидата на президентский пост в Дагестане беспрецедентно затянулась. Президиум генерального совета правящей партии «Единая Россия» предложил 19 ноября 2009 г. на рассмотрение президента Дмитрия Медведева список из пяти кандидатов на пост главы самой крупной северокавказской республики. В нем помимо действовавшего на тот момент президента Муху Алиева оказались вице-премьер республиканского правительства, доктор юридических наук Магомед Абдуллаев (в свое время он учился в аспирантуре Ленинградского университета практически параллельно с Дмитрием Медведевым); помощник спикера Совета Федерации Магомед Магомедов; сын многолетнего председателя Госсовета республики, депутат Народного собрания Магомедсалам Магомедов (именно на его кандидатуре впоследствии и остановит выбор федеральный президент); Магомедгуссейн Магомедов (претендовавший на роль руководителя республики уже во второй раз).

При этом в списке «Единой России», поданном на рассмотрение Медведеву, не оказалось многих влиятельных в республике персонажей. В первую очередь следует отметить отсутствие в этом ряду амбициозного мэра Махачкалы Саида Амирова (впервые победил на муниципальных выборах в феврале 1998 г.). Несмотря на то, что в его пользу высказалась городская организация «Единой России», а верные ему СМИ развили активную деятельность, Амиров не стал участником федерального отбора. Вне списка остались и другие влиятельные мэры дагестанских городов, имеющие мощные позиции далеко за пределами их муниципалитета. К таковым мы могли бы причислить мэра Хасавюрта Сайгидпашу Умаханова (часто оказывавшегося в фокусе внимания во время громких событий в Дагестане), а также главу Кизлярского района Сайгида Муртазалиева.

Как бы то ни было, а в декабре прошлого года Дмитрий Медведев утвердил «дагестанскую пятерку». Однако 21 января 2010 г., когда определенный регламентом срок (30 дней до окончания срока полномочий действующего главы республики) для определения кандидата в президенты республики истек, высшая российская власть не огласила своего решения. По справедливому замечанию российского политолога и журналиста И. Сухова, «за весь период, когда на Северном Кавказе функционирует система назначения вместо всенародных выборов, нынешнее… назначение президента в Дагестане выглядит как самое проблематичное»: для оглашения финального решения по кандидатуре главы республики Москве потребовалось целые две дополнительные недели. За это время затянувшаяся церемония определения победителя президентского отбора получила образное название «президент-шоу» (его ввел махачкалинский эксперт и журналист Зубайру Зубайруев). И только 8 февраля 2010 г. Дмитрий Медведев представил Народному собранию самой крупной северокавказской республики кандидатуру нового президента. Как и в случае с назначением на пост полпреда в Северо-Кавказском федеральном округе Александра Хлопонина (получил назначение 19 января нынешнего года), кадровое решение по Дагестану воспринималось как сенсация (хотя, как это часто бывает, и в Москве, и в Махачкале нашлись «кассандры», задним числом прогнозировавшие именно такой результат).

На этапе президентского отбора Магомедсалама Магомедова никто не называл как возможного фаворита. В этом плане характерно мнение одного из ведущих экспертов по Дагестану Энвера Кисриева, в ноябре 2009 г. прокомментировавшего появление «дагестанской пятерки» претендентов таким образом: «Судя по тому составу, который предложен, там никто не составляет конкуренции Муху Алиеву. Этот список так – для красоты, для проформы». Среди возможных претендентов на пост главы республики называли либо Муху Алиева (действовавшего на тот момент президента Дагестана), либо Магомеда Абдуллаева (с учетом его «питерского прошлого»). Однако в очередной раз кадровое решение Кремля (принятое, как обычно, без открытых общественных и экспертных консультаций) поставило в тупик многочисленных прогнозистов.

Хочется особо отметить, что кампания по определению главы республики вызвала неслыханный для других регионов всплеск публичной политики. В течение ноября 2009 – февраля 2010 г. в печати (региональной и федеральной) появилось четыре публичных обращения (различных по своей направленности), касающихся процедуры назначения главы Дагестана. Среди подписантов были и депутаты республиканского Народного собрания, и представители дагестанского интеллектуального сообщества. Два ноябрьских обращения стали непосредственным поводом для проведения согласительной комиссии «Единой России» по выборам президента республики (она прошла в закрытом режиме 29 ноября 2009 г.). К проявлениям публичной политики мы можем отнести и судебные решения относительно муниципальных выборов в Дербенте. Выборы мэра города состоялись в «единый день голосования» – 11 октября 2009 г. По данным республиканского избиркома Дагестана, победителем избирательной кампании с 66,95 % голосов стал действующий глава города, представитель «Единой России» Феликс Казиахмедов, лично поддержанный Муху Алиевым. Однако городской суд Дербента 3 декабря 2009 г. отменил итоги выборов. В самом деле, избрание мэра сопровождалось скандалами, беспрецедентными даже для выборов с использованием административного ресурса. В день голосования из 36 избирательных участков работали только 23, да и то некоторые из них не весь день. Избирателям не давали пройти на участки для выражения волеизъявления, причем эта акция сопровождалась невиданным использованием представителей правоохранительных структур.

В результате итоги выборов вызвали неудовлетворение в рядах оппонентов действующей городской и республиканской власти. В Дербенте они провели митинг 12 октября, а 26 октября 2009 г. – в Москве (на столичную акцию пришло около 300 человек). Остроты ситуации добавлял такой факт: случаи, когда бы судебные инстанции отменяли выборы мэров городов в постсоветской России, можно перечислить буквально по пальцам: отмена скандальных выборов мэра Нижнего Новгорода в 1998 г., где главным героем стал Андрей Климентьев; отмена выборов главы района в Калининградской области в 2004 г. и отмена выборов мэра Сергиева Посада Московской области (несколько раз начиная с 2003 г.). На Северном же Кавказе Дербент впервые создал прецедент подобного рода – как раз в канун определения кандидатуры президента республики (что не позволяет нам говорить о данном решении как об абсолютном торжестве правосознания и законности).

Так почему же смена власти в самой крупной северокавказской республике оказалась слишком затянутой? Почему Кремль пошел на беспрецедентное нарушение собственного же регламента определения регионального руководителя? В чем причина неслыханной публичной активности в субъекте Федерации, который ранее никто не определял в качестве первопроходца российской демократизации? Причин для реализации особой «дагестанской» модели смены власти много. Мы остановимся лишь на наиболее важных, с нашей точки зрения, предпосылках.

Во-первых, Дагестан последним из субъектов РФ перешел к президентской форме правления; следовательно, и процедура номинации президента здесь укоренена в меньшей степени. Только в феврале 2006 г. была отменена уникальная система этнического представительства и произошел переход к персонифицированной власти. Основным законом республики начиная с 1994 г. была установлена коллегиальная форма правления. Эту сложную систему венчал Госсовет республики, в состав которого входили представители 14 основных этнических общин Дагестана, избираемые Конституционным собранием республики и меняющие друг друга на основе ротации. В составе Госсовета в 1994–2006 гг. работали представители аварцев, агулов, даргинцев, кумыков, лакцев, лезгин, ногайцев, рутульцев, табасаранов, татов, цахуров, чеченцев-акинцев, русских и азербайджанцев. Их выбирали члены Конституционного собрания республики (242 человека, из которых 121 – депутат республиканского парламента). Делегаты Конституционного собрания избирались по тем же округам, что и депутаты Народного собрания. Каждый член собрания мог выдвинуть одного кандидата в Госсовет, затем троих из выдвинутых представителей от каждой этнической группы включали в избирательный бюллетень. Именно Госсовет формировал республиканское правительство, глава которого одновременно является заместителем председателя Госсовета. Начиная с октября 1994 г. выборы в Народное собрание Дагестана также осуществлялись на основе квотирования мест с учетом этнического фактора: в ноябре того же года была утверждена нарезка 121 избирательного округа, среди которых 11 аварских, 12 кумыкских, 10 русских, шесть даргинских, пять азербайджанских, четыре чеченских, четыре лезгинских, три лакских, три табасаранских, два татских, один ногайский. Затем за счет «свободных» округов добавилось по одному аварскому и табасаранскому округам.

Между тем за все время работы Госсовета ротации его председателя не происходили. Статья 93 Конституции Дагестана запрещала представителю одной этнической общины занимать пост председателя два срока подряд. Однако Магомедали Магомедов (этнический даргинец) инициировал поправки к Основному закону республики, позволившие ему пролонгировать свое пребывание на посту главы Госсовета до 16 февраля 2006 г. В 2003 г. в рамках политики по исправлению республиканского законодательства в Дагестане была инициирована конституционная реформа. Конституционное собрание Республики Дагестан приняло 10 июля 2003 г. новую Конституцию республики, вступившую в силу с 26 июля того же года. В соответствии с ней была учреждена должность президента республики. Однако до февраля 2006 г. действовал «переходный период». После его завершения Госсовет был упразднен, в Дагестане появился институт президентства. Первым главой республики по представлению Президента Российской Федерации был утвержден Муху Алиев (этнический аварец).

Во-вторых, Дагестан по сравнению с соседними республиками, Ингушетией и Чечней, имеет гораздо более сложное (а потому и менее понятное стороннему наблюдателю) политическое сообщество. Это обстоятельство и объясняет, почему самая крупная северокавказская республика слишком долго шла к персонифицированной форме власти. За весь постсоветский период здесь ни мягкая (евкуровская), ни жесткая (кадыровская) формы вертикали власти не были реализованы. По сравнению с соседними субъектами Федерации в Дагестане существует неслыханная свобода слова. Где еще на Кавказе (и не только – вообразите себе появление аналогичного текста в Москве!) можно в газетах (а не в блогах) прочитать текст следующей тональности: «Возникает ощущение: Муху Алиев – начальник штаба по выдвижению Феликса Казиахмедова в мэры города»? Этот процитированный фрагмент имеет отношение к описанным выше скандальным выборам мэра второго по величине города Дагестана. В каком еще субъекте РФ найдутся жесткие (на грани, а иногда и за гранью фола) статьи, критикующие внешнюю политику России на азербайджанском направлении, с обвинениями в адрес Москвы в недостаточном понимании проблем «разделенных народов»? В действительности этот плюрализм легко объясняется. Его корни следует искать не в подражании демократиям западного образца (с этим в Дагестане как раз есть проблемы), а в сложной этнической, конфессиональной (как следствие – общественно-политической) композиции республики.

Дагестан – это единственный субъект РФ не только на Северном Кавказе, но и в целом по России, где нет так называемой титульной нации. По справедливому замечанию Тимура Музаева, «своеобразие этнодемографической ситуации в Дагестане состоит в том, что в этой республике проживает несколько десятков коренных народов – от относительно крупных этносов, насчитывающих несколько сот тысяч человек (аварцы, даргинцы, кумыки, лезгины), до немногочисленных этнических групп, объединяющих жителей одного или нескольких сел (например, кубачинцы)».

Дагестан – это географическое понятие, а не топоним, производный от этнонима. Оно не связано с отдельной этнической общностью; в тюркских языках Дагестан – это «страна гор». Как следствие – в республике отсутствуют весьма характерные для других северокавказских субъектов проблемы обеспечения доминирования «титульной группы» (Чечня, Ингушетия, Северная Осетия, Адыгея) или баланса двух-трех «титульных» (Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия). В Дагестане титульными этносами признаются 14(!) общностей (хотя ни для кого не секрет, что некоторые немногочисленные группы в переписях и исследованиях включаются в состав более многочисленных). При этом здесь сфокусированы многие проблемы так называемых разделенных народов. Этнический ареал лезгин разделен почти поровну между южной частью российского Дагестана (336,7 тыс. человек) и Северным Азербайджаном (178,0 тыс.). В трех районах Азербайджана (Закатальском, Белканском и Кахском) компактно проживают аварцы (их общая численность составляет 50,9 тыс. человек. В то же время в Дагестане проживает многочисленная азербайджанская община (111,7 тыс. человек).

* * *

Как следствие – этнополитическая ситуация в Дагестане намного более сложная и запутанная. В Чечне 1990-х годов все было понятнее: главными противниками федеральной власти считались сепаратисты; их действия, мотивация, лозунги и идеология хорошо прочитывались и просчитывались. Но Дагестан ни тогда, ни сегодня не болел «сепаратистской болезнью». В начале 1990-х годов он оказался единственным субъектом России, не принявшим участия в пресловутом «параде суверенитетов». Даже Северная Осетия, которую едва ли не каждый день называют «форпостом РФ» в регионе, 20 июля 1990 г. приняла Декларацию о государственном суверенитете Северо-Осетинской ССР (через месяц после принятия российской декларации и раньше всех союзных республик, за исключением прибалтийских). В Дагестане же Партия независимости и возрождения не играла сколько-нибудь значимой роли и быстро превратилась в политического маргинала. Зато практически официальным лозунгом республики (много объясняющим) стала формула народного поэта Расула Гамзатова: «Дагестан добровольно в состав России не входил и добровольно из нее не выйдет».

Тем не менее этнополитические движения в течение 1990-х годов были главным вызовом для единства республики и внутренней стабильности в Дагестане. У каждого из этнических движений там были (и остаются) свои «болевые точки». Для аварцев это высокая рождаемость (и сопутствующие ей проблемы безработицы, внутренней трудовой миграции). Демографы отмечают, что численность аварцев за последние 35 лет увеличилась почти в два раза. Почти в семь раз за последние десятилетия произошло увеличение аварского городского населения. Будучи самой большой этнической группой в Дагестане, аварцы чрезвычайно активны в деле защиты своих единоплеменников в Азербайджане, что создает непростые внешнеполитические коллизии в отношениях РФ и соседнего государства Южного Кавказа.

Для кумыков главными вызовами являются размывание их этнической территории (равнинный Дагестан) вследствие миграции аварцев и даргинцев и недовольство уровнем представительства в органах власти. Последнее обстоятельство долгие годы отличало выступления активистов лезгинского движения. Русское население, сосредоточенное в Кизлярском и Тарумовском районах республики, опасается интенсивно идущей дерусификации этих территорий (вызванной массовым отъездом русских за пределы республики). Чеченцы-акинцы недовольны затянувшимся процессом реабилитации. Дагестан – единственная республика Кавказа, принявшая нормативные акты о территориальной реабилитации репрессированных народов. Однако и до нынешнего времени процесс восстановления Ауховского района (из которого в 1944 г. были депортированы чеченцы-акинцы) полностью не завершен и его полное «возрождение» представляется крайне проблематичным, поскольку затрагивает интересы других дагестанских этнических групп.

Все это многообразие налагается на такие традиционные для Северного Кавказа проблемы, как земельный дефицит и трудовая избыточность. Наличие столь большого количества «болевых точек» не раз приводило к спорам и столкновениям. Одно простое описание их (аварско-чеченский, лакско-кумыкский, аварско-ногайский и кумыкско-даргинский вопросы, проблема лезгин Южного Дагестана и русских на севере республики) потребовало бы отдельной монографии.

Однако проблемы и конфликты республики, а уж тем паче теракты и покушения только одним фактором полиэтничности не объяснишь. Кроме того, «принцип крови» далеко не всегда играл первостепенную роль. Верность республике зачастую значила намного больше. Так, дагестанские чеченцы-акинцы поставили свою общереспубликанскую идентичность выше идеи «солидарности» с дудаевско-масхадовской Ичкерией. Наконец, с середины 1990-х стал значимым еще один важный фактор – исламизация. Конечно, и сегодня этническая проблема дает о себе знать. Но исламское «возрождение» как политический процесс сформировал новую линию раскола в республике. На первый взгляд религиозная структура Дагестана является гомогенной. В процентном отношении ко всему населению Pecпублика Дагестан занимает абсолютное первое место в РФ по числу верующих мусульман. Доля мусульман в общем составе населения республики превышает 90 %.

В начале 1990-х годов ислам рассматривался как интегрирующая сила, способная стать «стягивающим обручем» в этнически мозаичном Дагестане. По словам авторитетного эксперта по изучению ислама в Дагестане Загара Арухова (трагически погибшего от рук террористов в мае 2005 г.), «ожидалось, что тотальность исламской системы регуляции, ограниченность ислама как социокультурной системы, гибкое взаимодействие с государственной властью – все это даст исламу важные преимущества в условиях социополитической перестройки общества». Однако превращения ислама в фактор стабилизации и объединения не произошло. В процессе «возрождения» ислама в Дагестане обозначились фундаментальные противоречия между тарикатистами (суфиями), так называемыми ваххабитами (салафитами) и сторонниками «неофициального ислама» (отвергающими экстремистские методы борьбы, но в то же время не признающими авторитета суфиев).

Одно из фундаментальных теологических расхождений между дагестанскими салафитами и тарикатистами касается форм поклонения (святым местам, шейхам), тотально осуждаемых салафитами. Салафиты также осуждали тарикатистов за отклонение от исконных исламских ценностей, введение новшеств («бида»), учитывающих этническую специфику региона, а также сотрудничество с официальной (с точки зрения салафитов «безбожной») властью. Дагестанские салафиты сделали краеугольным камнем своей пропаганды и агитации критику власти в республике. Массовые злоупотребления служебным положением республиканских чиновников, коррупция, социальная дифференциация и как следствие – высокий уровень безработицы, закрытость власти, а также ее нечувствительность к нуждам населения стали причинами пополнения рядов салафитов. Последние предлагали альтернативу – истинный «исламский порядок», радикальный отказ и от коммунизма, и от демократии, и от «ложного ислама» как политической модели. Достижение искомого «порядка» видится ими на пути борьбы за истинную веру («джихад»).

Проповедники «ваххабизма» апеллировали также не к кланам, а к ценностям равенства и братства – более высоким, нежели клановые связи. В условиях краха коммунистических ценностей идеи салафизма, обращенные к социальной справедливости, в определенной мере заполнили образовавшийся идеологический вакуум. В результате у дагестанских салафитов сложилась своя социальная база в республике. Теперь придерживающиеся салафитской версии ислама в Дагестане могут быть представителями разных этнических групп. Их главные оппоненты, представляющие суфийский (традиционный) ислам, также могут принадлежать к разным этническим сообществам. Условно говоря, аварский и даргинский салафиты могут бороться вместе против аварца, относящегося к Духовному управлению мусульман республики, где представлен суфийский ислам.

Но этим проблемы и линии размежевания не исчерпываются. В постсоветский период из Дагестана в другие субъекты РФ выехало немало народа. Поставленные в жесткие условия (от фэйс-контроля столичной милиции до знакомых всем административных барьеров), многие выходцы из республики смогли сделать карьеру, получить престижное образование, открыть свое дело, заработать деньги и состояться как успешные управленцы, интеллектуалы и бизнесмены. Теперь кто-то из них хотел бы «отдать долги» республике, вернуться, используя свой материальный и моральный капитал. За годы проживания за пределами малой родины для многих из них идентичность «дагестанец» стала не менее важной, чем этническое происхождение. И появилась еще одна «межа» – конкуренция российских дагестанцев разных национальностей и полиэтничной республиканской бюрократии.

Объективно «дагестанские внутренние эмигранты» работают на «открытие» республики. Между тем их амбиции вступают в противоречие (порой субъективно, а порой и объективно) с властной элитой Дагестана всех уровней. Эта последняя по сравнению с соседними республиками в значительно меньшей степени обновилась со времен господства КПСС (впрочем, с приходом Магомедсалама Магомедова есть вероятность, что обновление станет более интенсивным). Республиканская элита привыкла получать карт-бланш от Москвы на «стабилизацию ситуации» и не конкурировать ни с кем. Если с теми же этнонационалистами или религиозными радикалами официальная Махачкала знает, как бороться, то с «новой волной» «внутренних эмигрантов» не очень понятно, что делать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.