Россия и мусульманский мир № 8 (230) 2011 Научно-информационный бюллетень

КОНФЛИКТУ ЦИВИЛИЗАЦИЙ – НЕТ!

ДИАЛОГУ И КУЛЬТУРНОМУ ОБМЕНУ

МЕЖДУ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ – ДА!

ДЕМОКРАТИЯ И СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПРОГРЕСС

Олег Богомолов, академик РАН

Связь между политической демократией и рыночной экономикой продолжает оставаться предметом споров. Преобладает мнение, что демократическое устройство в рыночных условиях благоприятствует экономическому прогрессу. Хотя имеются и исключения. С другой стороны, можно привести не только аргументы, но и реальные примеры относительно успешного функционирования рыночных механизмов при авторитарной государственной власти. Некоторые считают, что такая власть даже больше устраивает крупный капитал, чем демократические порядки. Однако является фактом, что в век глобализации демократия стала преобладающей концепцией общественного и государственного устройства в мире, а диктаторские и авторитарные режимы воспринимаются скорее как исключение. Даже при сильном и образованном правителе они со временем теряют устойчивость в результате нарастающих внутренних противоречий.

Конечно, под названием «демократические» порой скрываются режимы, которые лишь с большими оговорками можно так называть. С 1990 по 2010 г. число автократических режимов в мире уменьшилось, а демократических увеличилось с 69 до 116. Доля населения мира, живущего в условиях тех или иных форм демократии, возросла к 2002 г. до 57 %. И это позитивно сказывается на мировом социально-экономическом развитии.

Демократического переустройства требует в особенности современная экономика, основанная на знаниях и результатах инноваций. Она нуждается в свободных, образованных и независимо мыслящих личностях. При этом становятся возможными отбор наиболее честных и способных лидеров, выработка эффективной политики на основе учета доводов «за» и «против», раскрытие творческого потенциала общества. Процесс глобализации стимулирует распространение демократии, поскольку информация и знания очень быстро становятся общемировым достоянием. Примеры успешно функционирующей демократии обретают большую притягательную силу для прогрессивной общественности и даже правящих кругов в различных странах мира.

Все больше накапливается доводов и фактов в пользу того, что эффективная демократия, претворяющая в жизнь свои основополагающие принципы, может быть серьезным фактором экономического роста и повышения национальной конкурентоспособности. В теории к главным атрибутам демократии обычно относят обеспечение прав и свобод человека, в том числе на выражение своих взглядов, критику властей, свободное волеизъявление на выборах руководящих органов и лиц. Кроме того, она предполагает контроль избирателей за деятельностью выбранных структур власти и управления. Это ядро представительной демократии.

Осуществление демократии требует наличие гласности в стране, доступности информации о положении дел в обществе и экономике, прозрачности деятельности выбранных органов власти и высших руководителей. Одними из непременных атрибутов демократии являются также разделение законодательной, исполнительной и судебной властей, независимость судов и наличие независимых СМИ. Все ветви власти, включая и четвертую – СМИ, особенно телевидение, должны образовывать систему «сдержек и противовесов», предотвращающую принятие ошибочных или недостаточно проработанных решений. Но если законодательная, исполнительная и судебная власти в демократических государствах формируются, как правило, на выборной основе, то «четвертая власть», влияние которой стремительно возрастает, не избирается и контролируется собственниками СМИ и зависит от политики властей. А это не может не ограничивать действенности демократического устройства.

Следует также добавить, что такое устройство государства становится эффективным, когда опирается на развитое гражданское общество, многопартийную систему, наличие наряду с правящей партией или коалицией также оппозиционных партий, пользующихся равными правами. Развитое гражданское общество предполагает активную деятельность неправительственных организаций.

Однако модель демократии, в которой бы нашли последовательное воплощение все ее основные атрибуты, едва ли где-либо в мире присутствует. Они реализуются часто лишь в той мере, в которой не ставят под угрозу интересы правящего слоя, не подрывают его власти. Кроме того, специфические условия стран, исторические традиции, уровень экономического развития, культуры населения и другие обстоятельства не могут не отражаться на конкретных формах общественного устройства, полноте претворения в жизнь демократических начал. На практике имеют место бóльшие или меньшие ограничения в их применении, а нередко демократические декорации служат лишь маскировкой автократического правления. Все эти особенности обусловливают многообразие моделей демократии.

При низком материальном и культурном уровне населения, наследии вековой несвободы попытки ускоренного перехода к демократическому устройству западноевропейского или американского типа могут принести противоположные результаты. Непросвещенными и забитыми житейскими тяготами людьми легко манипулировать. В таких условиях свобода и гласность могут обернуться торжеством бесправия, демагогии, разгулом криминала, самоуправства. Они способны расчистить путь наверх карьеристам и проходимцам. Поэтому утверждение демократии в незрелом обществе не может не быть поэтапным и достаточно длительным процессом. Во имя поддержания стабильности и порядка в обществе, в интересах подготовки и постепенного созревания подлинной демократии свобода волеизъявления и выбора, гласность и свобода слова могут подвергаться контролю и ограничению со стороны властвующих «верхов». Но это может делаться и с корыстной целью удержания «верхами» как можно дольше власти и ухода от ответственности за злоупотребления ею.

В этой связи выглядит опасной и двусмысленной мессианская роль США по насаждению демократии в других странах. Экспорт демократии американского покроя, внешнее участие в «оранжевых революциях» и организации других массовых акций и даже дворцовых переворотов совершаются якобы во имя благородных идеалов свободы и демократии, а в сущности, имеют целью замену тех режимов, которые не устраивают США и некоторых их союзников. Но эти методы, противоречащие самому духу и идеалам демократии, на деле являются ее компрометацией в глазах народов соответствующих стран. Последствиями такого вмешательства нередко оказываются дестабилизация, расстройство внутренней жизни этих стран, новые тяготы для их народов. Нельзя не согласиться со словами З. Бжезинского, который считает, что «американская глобальная мощь противоречит демократии как внутренней, так и экспортированной». По его мнению, нельзя недооценивать серьезного «противоречия между демократическими ценностями и обязанностями глобальной державы».

Разумеется, было бы наивно думать, что в цивилизованных западных обществах демократия работает в соответствии со своими провозглашенными основополагающими принципами. Кризис западной демократии констатируют многие политологи и политики в Европе и США. Выборы без подлинного выбора и честного учета мнения большинства избирателей, как они заявляют, не позволяют достичь оптимального государственного устройства, обеспечивающего гармоничное развитие общества, приход к власти наиболее достойных и компетентных деятелей. Французский парламентарий А. Беллон отмечает в своей статье в газете «Монд дипломатик» «упадок демократических процедур, превращение выборов скорее в акт подчинения, чем свободы». Сужение народных прав проявляется и в том, что налогоплательщики имеют все меньше возможностей влиять на распределение поступающих в государственную казну средств. Их расходование нередко происходит в интересах господствующих слоев общества. Политические партии теряют свой авторитет как выразителей нужд и надежд различных слоев общества, превращаются в инструмент лоббирования интересов тех, кто их финансирует. Их программы часто мало отличаются друг от друга, так что характер голосования избирателей больше зависит от их симпатий или антипатий к партийным лидерам. Словом, демократические принципы девальвируются.

Этот факт констатирует все большее число видных политиков и политологов. Ж. Аттали в книге «Мировой экономический кризис. А что дальше?» пишет: «Человечество вползло в депрессию планетарного масштаба, пожалуй, самую тяжелую ныне за последние 80 лет… Это одновременно кризис социальный, идеологический и политический, обнаживший несостоятельность неолиберальных концепций, которые носят недемократический характер».

Кризис западной демократии нарастает на фоне славословия американских политиков по поводу такого устройства общества, в особенности его заокеанского образца. С одной стороны, в конституции все большего числа стран закладываются демократические принципы, а с другой – в государствах, давно практикующих демократию, содержание этого понятия, а именно: народовластие, т.е. власть народа и для народа, выхолащивается. Выборы, как главный признак наличия демократии, теряют смысл, ибо с по-мощью больших денег и возможностей телевидения, приемов так называемых «политтехнологов», «административного ресурса» властей и других средств обработки общественного мнения удается манипулировать поведением избирателей. Кроме того, избиратель все более ощущает свое бессилие влиять на политику и формирование власти. Сталкиваясь с аморальностью и беспринципностью многих политических деятелей, он сторонится политики, считая ее грязным делом, становится безучастным к гражданским делам. Да и сами выборы все больше походят на театрализованное шоу, чем на политический акт. С экранов телевизоров, эстрадных подмостков, со страниц газет и журналов людей убеждают голосовать за телегеничных кандидатов, нередко превращая в политическую фигуру сомнительную, но примелькавшуюся на экранах личность, главное достоинство которой в готовности после избрания отстаивать интересы тех, кто ее финансировал и «раскручивал».

Уже есть примеры передачи верховной власти прямым или назначенным наследникам, что, по меткому определению одного из политологов, превращает демократический режим в «выборную монархию». Более наглядной демонстрации кризисного состояния современной демократии трудно и придумать. Прав К.Н. Брутенц, автор обстоятельной книги «Закат американской гегемонии», когда пишет: «Кризисные явления в современной демократии, заявляемой как стандарт для всего мира, столь глубоки и существенны, если не разрушительны, что уже не кажется еретической мысль об актуальности поисков иной, альтернативной ее формы – свободной от издержек и слабостей нынешней, возвращенной к ее подлинному смыслу и к эгалитарности граждан, отвечающей современным социально-экономическим и коммуникационным условиям». Конечно, далеко не все политики и политологи готовы признать справедливость этого вывода. Вопрос не ставится так, что народовластие, понимаемое в строгом смысле этого слова, сегодня стало непрактичным и нереалистичным и поэтому нам остается довольствоваться существующими его формами. Напротив, предстоит отыскивать пути и способы преодоления того, что сегодня даже в развитых странах искажает смысл демократии.

Реализация ее принципов на практике требует определенных реформ демократических механизмов. Действенная, а не выхолощенная демократия способна дать многое для создания наиболее благоприятных условий экономического и социального развития. Прежде всего, обеспечить представительство и защиту интересов основных слоев, классов и групп населения, способствовать нахождению консенсуса по жизненно важным вопросам, консолидации общества и гармонизации различающихся подходов в политике. При правильном и честном применении демократических процедур становится возможной селекция на руководящие посты наиболее компетентных и пользующихся доверием общественности граждан, контроль за их деятельностью, отчетность и ответственность народных избранников перед избирателями. Такие процедуры – фундамент общественного согласия, доверия народа к власти. Это тот социальный капитал, который необходим для устойчивости и успешного развития экономической системы. Можно сказать, что проблема совершенствования демократии привлекает внимание во многих странах мира, она волнует и все наше общество. Об этом, в частности, свидетельствует проведенный в сентябре 2010 г. в Ярославле Мировой политический форум.

К сожалению, наша новейшая история изобилует примерами раскола в общественном сознании. Съезд народных депутатов Советского Союза, собравшийся в 1989 г., выпукло обозначил идейный водораздел. Философы называют его антиномией. Одни депутаты, представлявшие меньшинство съезда, были искренне убеждены в необходимости знать полную правду о прошлом и настоящем, требовали окончательного разрыва со сталинизмом во всех его проявлениях. Они считали необходимым проведение реформы отношений собственности, введение настоящего народовластия, добивались торжества социальной справедливости и национальных прав. По мнению другой части съезда, допустимы и даже более предпочтительны полумеры, лишь частичные либерализация и гласность. Им казалось, что лучше не ворошить прошлого, не поднимать вопроса об ответственности за длительный застой и подавление десятилетиями живой мысли, за преступления той поры. Были и такие, кто был готов оправдать применение грубой военной силы против тех, кто отстаивает иные политические лозунги, выходит на митинги и демонстрации.

Тем не менее перестройка и участие широких народных масс в подавлении августовского путча 1991 г. придали сильный импульс демократизации российского общества и породили надежду на окончательное преодоление тоталитарного прошлого. К сожалению, распад Советского Союза, слом прежнего государственного устройства и хаотичный характер становления новой государственности в России, наконец, шоковый переход к ультралиберальному рынку повернули развитие вспять. Произошло обеднение основной массы населения и чудовищное имущественное расслоение общества. Свертывание производства, остановка и закрытие заводов, галопирующая инфляция вызвали разочарование людей в выбранном курсе реформ. Произошел раскол в общественном сознании по отношению к шоковой терапии и перспективам дальнейшей демократизации.

Российский Съезд народных депутатов и Верховный Совет, избранные на основе относительно свободного волеизъявления, без широкого использования современных политтехнологий, предлагали скорректировать принятый курс реформирования. Президент всячески противился этому. Отставка исполняющего обязанности главы правительства Е.Т. Гайдара и замена его на B.C. Черномырдина не разрядили обстановку. На встречах экспертов и общественных деятелей к середине 1993 г. наметилось согласие о путях улучшения положения в стране. Однако президент и правительство проигнорировали представленные им компромиссные предложения. Противостояние продолжалось, нарастало напряжение в обществе, накалялись страсти. Б.Н. Ельцин и его окружение предпочли силовые методы решения общественных противоречий. Критики разрушительного курса реформирования были объявлены «красно-коричневыми», с которыми невозможен компромисс. Кульминацией стал осенью 1993 г. расстрел из танков Белого дома. В нем находилась часть членов Верховного Совета, полных решимости защитить законно избранный парламент. Дым из окон верхних этажей горящего здания, неизвестные снайперы в округе, стреляющие с крыш домов по людям, штурм спецназовцами парламента, сражение в Останкино у телецентра – все это позорное действо, увиденное миллионами потрясенных телезрителей, затоптало пробивающиеся ростки российской демократии, надолго похоронило в массовом сознании веру в возможность построения правового государства.

Известно к чему привели инсценированный фашистами поджог рейхстага в Германии, захват военными президентской резиденции в Чили. Скатывание к авторитарной форме правления, прикрываемой демократическими декорациями, стало естественным результатом конституционного переворота в России. Чтобы возродить веру людей в идеалы демократии, в возможность влиять на формирование власти, пробудить в элите общества гражданскую ответственность за судьбы страны, потребуется не одно десятилетие. То же можно сказать о надеждах на установление правового государства, в котором торжествует диктатура закона, а не сила денег.

В современном обществе силой, тем более военной, массированной пропагандой и демагогией не обратить несогласных в свою веру. На мой взгляд, путь к консолидации ведет через разрешение глубоких противоречий общественного бытия, которые столь по-разному воспринимает массовое сознание. Общество при Ельцине и его наследниках все очевиднее раскалывалось, и это, со своей стороны, стопорило назревшие преобразования. Выход из клинча возможен двоякий: либо одна из противостоящих сторон берет верх и силой навязывает свою волю, либо удается прийти к приемлемым компромиссам, необходимой степени согласия относительно того, что и как надо делать. В.В. Путин в конце своего президентства, а затем президент Д.А. Медведев склонны встать на второй путь.

К сожалению, нередко вместо выяснения причин, раскалывающих общество, и поиска путей к согласию превалируют попытки дать отпор критикам, отодвинуть их в сторону, не допустить к участию в принятии решений. Их стараются не подпускать к телевизионному экрану и влиятельной прессе. До сей поры живучи представления о диалектике общественного развития как единстве и борьбе противоположностей, заканчивающейся отрицанием отрицания. Убежденность в бескомпромиссности борьбы, видимо, крепко засела в сознании людей, сформировавшемся под влиянием марксизма-ленинизма. Если появляются силы, противостоящие политике властей, то задача последних – разгромить их как можно скорее. Удобная сталинская диалектика. А между тем в сегодняшнем мире достаточно примеров синтеза, взаимного оплодотворения различающихся начал, достигаемого в результате компромиссов, или, как теперь часто говорят, – конвергенции, а не отрицания одного другим. Можно называть это решением противоречий политическими средствами, или сознательным добровольным согласием, или как-нибудь по-другому; важно, что прогресс сегодня становится возможным именно на такой основе, создаваемой введением демократии.

В советскую эпоху страна неоднократно страдала от волюнтаризма правителей, убежденных в правоте своих часто далеко не бесспорных решений. При нынешней концентрации власти страна не застрахована от новых проявлений волюнтаризма. Чтобы избежать серьезных ошибок, нужно прислушиваться к оппонентам, анализировать их аргументы. Политическая оппозиция – неотъемлемый элемент демократического устройства, механизм самокоррекции деятельности государственной машины. В политике, как и в науке, истина рождается в спорах и окончательно утверждается, когда ее подтверждает практика.

Если такой механизм отсутствует, отсутствует и ответственность руководителей за ошибочную политику, неверные решения, нанесшие ущерб стране. Те, кто предлагал им альтернативу, предупреждал о негативных последствиях, остаются невостребованными политиками или учеными. В нормальном демократическом обществе такое случается редко. Обанкротившихся деятелей сменяют те, кто доказал правоту своего видения проблем и имел соответствующую программу действий. Можно только надеяться, что в конце концов архитекторов реформ и их последователей, ввергнувших российскую экономику и социальную сферу в упадок, из которого за двадцать с лишним лет не удается выйти, призовут признать свою ответственность. Важно, чтобы представительные органы, выбранные руководители, а также чиновники, нанятые на средства налогоплательщиков, несли ответственность за свои действия не только перед вышестоящим начальством, но и перед теми, кто за них голосовал и кого их деятельность затрагивает. Но для этого нужна конструктивная оппозиция в обществе и парламенте, нужно развивать институты гражданского общества.

Интересам экономики отвечает такое государственное устройство, которое способно обеспечивать бесконфликтность смены высших органов власти и их лидеров, отбор наиболее компетентных, неподкупных и добросовестных руководителей, заслуживающих безоговорочного доверия большинства населения. А с другой стороны, своевременную «выбраковку» тех, кто в деловом и моральном плане оказался несостоятельным. Личность руководителей, деловые и нравственные качества политической элиты, как известно, решающим образом влияют на выработку политики и ее реализацию.

Трудно представить сегодня лучший способ предотвратить ошибки и провалы в политической и управленческой деятельности без строгого разделения законодательной, исполнительной и судебной властей, учета мнений не только большинства, но и разумных возражений меньшинства. Нужны независимые от власти, но не от избирателей, контрольные органы, особенно по бюджетным и денежным делам, социальным конфликтам и жалобам граждан. Их выводы должны быть предаваемы гласности, а виновные в злоупотреблениях и несправедливых действиях привлекаемы без исключений к ответственности. Нужна объективная государственная статистика важнейших социально значимых показателей – прожиточного минимума, инфляции, распределения доходов и имущества и др., – прошедшая экспертизу и одобрение экономической науки, профсоюзов, представителей общественности. Достоверные цифры – залог принятия правильных решений правительством и активного участия людей в их выполнении.

Селекция кадров управленцев всех уровней приобретает ключевое значение с точки зрения эффективности функционирования демократии и развития экономики. Лозунг «кадры решают все» справедлив и сегодня. Тем более что ныне назначения на руководящие посты нередко определяются в очень узком кругу. В таких случаях личные симпатии, соображения лояльности, знакомство по прежней совместной работе могут исключать оптимальный выбор. Во власть попадают случайные деятели, не имеющие за плечами долголетнего опыта руководящей работы, завоеванного авторитета в обществе или среди коллег, не доказавшие делами своей компетенции и организаторских способностей, не говоря уже о честности и неподкупности. Противоядие такой практике хорошо известно – отлаженные механизмы выращивания и назначения управленцев, свобода слова, гласность, процедуры отбора руководящих кадров, включающие проверку их знаний, культурных и нравственных качеств.

Социологические исследования, проводимые в разных странах мира, не оставляют сомнения в том, что демократия, реализующая шаг за шагом свои основополагающие принципы, создает благодатную почву для процветания экономики. Поэтому ее совершенствование должно стать стержнем модернизации российского общества и его экономического базиса.

Разочаровавшись в социалистической системе, многие граждане и политики в России и странах Центрально-Восточной Европы не сомневались в том, что ей на смену должно прийти общественное устройство подобное американскому или западноевропейскому. Такое устройство оправдало себя на протяжении многих десятилетий и даже веков, потому что основывалось на демократии и рыночных отношениях. Оно служило бесспорным примером и ориентиром для того, чтобы пойти тем же путем. Мало кто задумывался во время «бархатных» революций в Восточной и Центральной Европе над тем, что в мире существуют различные формы демократии и рынка, что это объясняется историческими особенностями и традициями отдельных стран, менталитетом и уровнем культуры их народов. Поэтому нынешние модели общественного устройства в США и Европе, складывавшиеся в ходе длительного исторического процесса, могут оказаться малопригодными для переноса на другую почву. Тем более результат длительного исторического процесса недостижим в короткие сроки с помощью искусственных приемов. Методы социальной инженерии и шоковой терапии, использовавшиеся некоторыми новыми политическими режимами, неспособны за несколько дней и даже месяцев и лет переделать психологию и поведение людей, заставить их принять новые духовные и нравственные ценности. Отсюда проистекают многие неудачи предпринятых преобразований и разочарование в них значительных масс населения. Поэтому не является праздным вопрос о том, через какие этапы должны проходить преобразования и какая модель экономического и социального устройства была бы наиболее удачным итогом постсоциалистической трансформации. Воодушевляющие цели, удваивающие людскую энергию, остаются востребованными.

К сожалению, опыт и продуманная стратегия трансформации в России и большинстве других постсоциалистических стран отсутствовали. Упускались из вида сложности и возможные последствия кардинальных преобразований, нечетко виделись их конечные цели. Оказывалась не на высоте политическая, хозяйственная и творческая элита. Ее нравственные качества и гражданская ответственность, стратегическое видение не отвечали вызову нового времени. В результате рождались извращенные формы демократии и рыночных отношений, приводящие к поляризации общества и социальной напряженности. Вместо подлинного гражданского общества устанавливались псевдодемократические порядки, волеизъявление избирателей становилось объектом манипуляций. Власть утрачивала связь с народом. Отсутствовали механизмы обратной связи, позволяющие вовремя корректировать политику. Вместо зрелых форм капитализма складывались дикие, примитивные рыночные и нерыночные отношения, которые западноевропейские страны давно изжили, потому что они были чреваты революционными потрясениями и братоубийственными конфликтами. Неприемлемый размах приобрели преступность и коррупция, моральная деградация общества.

В современную эпоху общественное устройство большинства развитых стран Запада покоится на двух главных устоях – государственных и гражданских институтах и рыночной экономике. Но различия между странами обусловливает то, как складываются отношения между государством и экономикой, между государственными структурами и гражданским обществом, каков сам характер власти. В одних случаях может быть больше государственного вмешательства и меньше рыночных свобод, в других наблюдается обратное соотношение. То же самое относится к роли и влиянию институтов гражданского общества и их взаимоотношениям с государственной властью. Заверяя о своей приверженности идеалам демократии, власть может выступать выразителем и защитником интересов наиболее богатой и влиятельной части общества, пренебрегать интересами других слоев населения, использовать авторитарные методы управления, утрачивая всеобщее доверие.

Существуют и немалые расхождения в идеологии и политике формирования общественных отношений. В зависимости от того, как складываются упомянутые взаимосвязи, меняется характер общественного устройства, различаются его модели. Нелишне поэтому задуматься над тем, какая из моделей наиболее подходит в качестве цели постсоциалистической трансформации.

Выбор стратегии развития для стран, переходящих к иному общественному устройству, сводится либо к воспроизведению с теми или иными поправками уже апробированного опыта стран Запада, либо попытке найти свой путь, учитывая особенности своего исторического опыта и принимая во внимание то, что вызревает из кризисного состояния современного капитализма, но еще не стало там определяющим. Второй путь не лишен риска, но зато обещает в случае успеха стратегический прорыв в социально-экономическом развитии. К сожалению, политики часто предпочитают проторенные дороги.

В этой связи уместен вопрос: все ли из прошлого постсоциалистических стран подлежит разрушению? Все ли нуждается в замене на западные либеральные модели? Это не надуманные вопросы. Они злободневны, ибо многие люди в постсоциалистических странах приходят к пониманию того, что не следует пренебрегать рядом преимуществ прошлого строя. Кстати, еще 50 лет тому назад один из известных американских историков и дипломатов Дж.Ф. Кеннан пророчески писал: «Некоторые черты советской системы заслуживают того, чтобы они пережили ее». Добавим к этому, что и в Европе возникла социальная модель капитализма – «государства благосостояния», которая сильно отличается от неолиберальной англосаксонской, положенной в основу рыночных реформ в большинстве постсоциалистических стран. Современный капитализм извлек уроки из истории и вынужден во имя социального мира и консолидации общества придавать экономическому развитию все большую социальную ориентацию, включать государство в перераспределение ВВП. Этому способствовало и влияние Советского Союза и его достижений в социальной сфере. Кроме того, сегодня этого требует накопление человеческого и социального капитала, что выражается в повышении уровня знаний, культуры, здоровья населения, а также доверия людей к социально-экономическому строю, к власти, наконец, в духовном и моральном состоянии общества.

Словом, есть основания утверждать, что социальная ориентация развития, возрастающая роль государства в перераспределении валового внутреннего продукта, предоставление населению социальных гарантий во имя консолидации общества и социальной справедливости – все это остается факторами успешного подъема экономики и ее конкурентоспособности.

Такие «государства благосостояния», как Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия, продемонстрировали на протяжении ряда последних десятилетий динамичный рост экономики и народного благосостояния. По многим важным социально-экономическим параметрам они превосходили другие европейские государства и США. Английский журнал «Экономист», посвятивший в своем сентябрьском номере 2006 г. специальную статью шведской модели общественного устройства, отмечает ее достоинства, но не считает единственной, заслуживающей подражания. И тем не менее социальная ориентация экономического развития становится для многих стран актуальной задачей.

Содержание понятия «социальное государство» не разъяснено ни в Конституции Российской Федерации, ни в других официальных документах или речах. Это позволяет трактовать его различным образом соответственно пониманию того или иного автора. Либо вообще не вспоминать о нем. Можно лишь догадываться о том, что имели в виду составители Конституции, включив в текст эту расплывчатую формулу. Присутствовало ли у них желание сохранить преемственность с социалистическим прошлым, или они руководствовались намерением подсластить предстоящую реставрацию капитализма?

Опыт европейских «государств благосостояния» позволяет выделить ряд характерных для них общих черт:

– наличие крупного среднего класса с относительно высоким уровнем жизни;

– отсутствие крайней дифференциации доходов различных слоев населения;

– государственные социальные гарантии населению (бесплатные медицинская помощь, образование, предоставление нуждающимся социального жилья, достойные пенсии и др.);

– значительная роль государства в перераспределении доходов, практика государственно-частного партнерства, участие социал-демократов в политике;

– эффективные формы демократического устройства и гражданского общества.

О роли государства в перераспределении национального дохода и осуществлении социальных функций косвенно свидетельствует доля собираемых им налогов в ВВП. По данным британского журнала «Экономист», в 2004 г. в Швеции она составляла 50 %, в Дании – 49, в Бельгии – 45, в Норвегии – 44, в Финляндии и Франции – 43, в Австрии – 42 %. Примеры успешного функционирования этой модели в Европе могут и нам подсказать многое. Построение в России социального государства в гораздо большей степени отвечает психологии людей и историческому опыту социалистической эпохи, ее сильным сторонам.

Выбор модели социального государства мог бы означать для России следующее:

1) сохранение социальных завоеваний прошлого и важной регулирующей роли государства в восполнении провалов рыночной экономики;

2) недопущение беспрецедентной пропасти между бедными и богатыми, отсутствие массовой нищеты, большой безработицы, достойный уровень средней заработной платы;

3) равные возможности для всех вне зависимости от уровня благосостояния, религии, национальности, места жительства для реализации своих способностей, получения образования и обеспечения своим трудом достойного уровня жизни;

4) активная роль государства в обеспечении интересов всего общества, в формировании социально справедливой политики доходов, в предоставлении основных социальных гарантий всему населению, в развитии науки, культуры, здравоохранения, просвещения, охране окружающей среды, поддержке инноваций и технического прогресса, борьбе с преступностью и в поддержании необходимого морального климата в стране;

5) обеспечение демократических процедур принятия важнейших государственных решений, честного информирования общества о положении дел в стране, поддержка институтов гражданского общества, независимость СМИ и демократический контроль за их деятельностью.

Понятно, что ко всему этому путь пролегает через ряд этапов. Важно, однако, видеть перспективу. Некритичное заимствование западных моделей политического и экономического устройства, игнорирование собственного исторического опыта привели к серьезным осложнениям в постсоциалистической трансформации. Засилие неолиберальной идеологии и политики, усиленно рекламируемой Западом, помешало увидеть возможности других моделей и решений, в частности китайского опыта преобразований. Не позволило разглядеть ориентиры будущего развития мировой цивилизации. Характерным примером неудачного заимствования чужих моделей может служить переустройство по либеральным рецептам венгерского сельского хозяйства. Эта процветающая в социалистическом прошлом в Венгрии отрасль пришла в упадок в результате разрушения ее кооперативных форм.

Можно привести и другие примеры, подтверждающие, сколь неразумно следовать либеральным догматам вопреки здравому смыслу и собственному историческому опыту. Политическую и экономическую системы тогда можно считать адекватными, когда они обеспечивают устойчивое и динамичное социально-экономическое развитие страны, подъем благосостояния и культуры всех слоев общества.

В модели такого общественного устройства многое зависит от нахождения правильного соотношения между государственным регулированием и рыночным саморегулированием. Наивно полагать, что нынешний капитализм заслуживает безоговорочного подражания и Россия должна придерживаться догоняющего варианта развития. Последний наиболее разрушительный за всю послевоенную историю капитализма кризис, несомненно, поставил на повестку дня реформирование буржуазного общества, придание его эволюции социальной направленности и усиление регулирующих функций государства. Одна из важных функций государства будет заключаться в обеспечении гармонии частных и общественных интересов, интересов труда и капитала и недопущении подчинения экономической политики корыстным побуждениям тех или иных слоев общества. Поэтому постсоциалистическая трансформация не может не учитывать этого в определении стратегических ориентиров проводимых преобразований. Надо искать ориентиры в том, что несет с собой будущее мировой экономики, что серьезно рассматривается сегодня в качестве направлений ее реформирования.

«Новая и новейшая история», М., 2011 г., № 1, с. 3–12.

А СУДЬИ КТО? (О рейтингах России в мире)

Юрий Бочаров, политтехнолог (Израиль)

В конце 2010 г. журнал «Newsweek» опубликовал рейтинг-2010 лучших стран мира. Эксперты издания проанализировали данные из 100 стран по таким категориям, как здравоохранение, рост экономики, уровень образования, политика и качество жизни. На первой строчке оказалась Финляндия, потом Швейцария и Швеция. США заняли 11-е место, Германия оказалась на 12-м, Франция – на 16-м, Израиль – на 22-м месте. Три последних места в рейтинге заняли Нигерия, Камерун и Буркина-Фасо. Из государств постсоветского пространства лидируют Эстония (32-е место), Латвия (36-е), Украина (49-е), Россия (51-е), Белоруссия (56-е), Казахстан (61-е) и Азербайджан (69-е). Остальные бывшие советские республики, а ныне независимые государства, не попали в рейтинг. По итогам публикации журнала «Newsweek» тут же вышли десятки статей практически на всех сайтах мира. Таким образом, опубликованный рейтинг сформировал имидж многих стран на ближайшее время.

Однако у читателя, имеющего общее представление о жизни в мире, а тем более в странах СНГ, рейтинг вызывает недоумение. И это еще мягко сказано.

Даже беглый взгляд на распределение мест по подразделам рейтинга вызывает множество вопросов. Оказывается, в Казахстане (14-е место) такой же уровень образования, как и во Франции, но при этом вдвое хуже, чем в Эстонии (7-е). А Израиль в разделе «образование» – на 41-м месте. По всем другим заслуживающим доверия статистическим отчетам, уровень системы образования в Израиле один из лучших в мире. А вот авторы рейтинга хотят убедить меня, что уровень образования в Израиле ниже, чем во всей

Таблица 1

Рейтинг-2010 лучших стран мира по версии журнала «Newsweek»

Европе, а также в Эстонии (7-е место), Латвии (25-е), России (31-е), Белоруссии (35-е) и Украине (40-е). Израильские университеты, согласно другим рейтингам, входят в сотню лучших университетов мира, куда почти не попадают вузы упомянутых стран. Но в итоге Израиль «ниже» всех!

Рейтинг в разделе «здравоохранение» тоже вызывает вопросы. Вполне могу согласиться, что здравоохранение в России (75-е место) находится не на одном уровне с Германией, Израилем и Францией (7-е место), но нигде не читал, что оно хуже, чем в Турции (42-е), Иордании (61-е), Египте (66-е) и, что самое парадоксальное, хуже, чем в Ираке (73-е).

А что это за термин «качество жизни»? По мнению авторов рейтинга, в России (50-е место) оно хуже, чем в Украине, Белоруссии, Азербайджане и Узбекистане, и чуть-чуть лучше, чем в Ираке (59-е).

Возникает вопрос: что это за показатели, откуда их взяли, как считали и, самое главное, кто считал?

В связи с этим я вспоминаю молодость, когда мне довелось выступать за сборную Азербайджана по баскетболу. Я помню, как перед каждой поездкой за пределы республики на игры наши тренеры всегда интересовались: «А кто судит?», потому что от этого, к сожалению, чаще всего и зависел исход матча. Ведь у нас говорили: «Судья на поле – шестой игрок!» Вот и сейчас, анализируя отчет журнала «Newsweek», я хочу задать риторический вопрос: «А судьи кто?» И главное, насколько мы можем доверять такому «судейству»? Журнал «Newsweek» – американский журнал, который входит в «большую тройку» еженедельников США. Основан он был в 1933 г., а в 1961 г. приобретен Филипом Грэмом, владельцем газеты «Вашингтон пост». Штаб-квартира расположена в Нью-Йорке. Зарубежные версии выходят на шести языках, в том числе и на русском. В принципе издание солидное, с большим влиянием на американскую политику, служит рупором и пропагандистом «американского образа жизни». Поэтому не будем задавать риторический вопрос, в угоду чьим интересам составлялся этот рейтинг.

Теперь другой вопрос: на основании каких данных он составлен и насколько ему можно доверять? Отмечено, что в качестве базы исследования выступают публикации и статистические сборники авторитетных организаций со всего мира – ВОЗ, МВФ, ВБР, в том числе подразделений ООН и департаментов США, а также отчет ЦРУ «Всемирная книга фактов». Но вот в чем проблема: практически на всех сайтах вышеуказанных организаций есть десятки статистических отчетов по различным, порою похожим разделам и за разные годы, но ни один из них не совпадает с версией другого, поэтому их достоверность вызывает большое сомнение. А при пристальном рассмотрении проскакивает мысль и о политическом заказе отчетов. Но рассмотрим факты по всем разделам рейтинга.

Образование. Раздел состоит из двух подразделов: «всеобщая грамотность» и «количество лет учебы». Почему ответы именно на два этих вопроса могут составить верное представление об уровне образования в стране, оставим на совести составителей отчета. Так вот, согласно отчету ЦРУ «Всемирная книга фактов», всеобщая грамотность в России (т.е. число лиц в возрасте более 15 лет, умеющих читать и писать) составляет 99,4 %. Однако, как отмечено на сайте ЦРУ, это данные за 2002 г.! В разделе «количество лет учебы» стоит 13,6 года, хотя в другом отчете того же ЦРУ указано 14 лет. В результате таких «расчетов» Россия находится в разделе на 31-м месте. Парадоксально, что грамотность в Ираке составляет 77,2 %, а число лет учебы в школе – 14, но он на 55-м месте, что значительно лучше Азербайджана (83-е). Не менее удивительно выглядит рейтинг Иордании (44-е место), где грамотность составляет 90 %, а срок обучения 12,8 года. В итоге эти показатели выводят ее на уровень образования в странах СНГ.

Здравоохранение. Раздел «здравоохранение» обозначен «продолжительностью жизни». Она составляет в России, по данным авторов рейтинга, 60 лет. Данные якобы взяты из статотчетности Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ). Но вот что вызывает сомнение. На сайте ВОЗ в разделе статистики есть несколько отчетов по данной тематике. Под рубрикой «здоровое продолжение жизни» в России в 2008 г. указано 68 лет, а в отчете ЦРУ – 66 лет. По данным же Росстата, продолжительность жизни в России в 2009 г. составила 67,9 года. В итоге, если остановиться на усредненных данных и считать, что в России средняя продолжительность жизни составляет 67 лет, то тогда в рейтинге «Newsweek» ей принадлежит не 75-е место, а минимум 35-е. В то же время в Ираке продолжительность жизни показана в 61 год. А он находится на 55-м месте, впереди России. Если смотреть новости по ТВ, то кроме взрывов бомб, спецопераций и захватов заложников в Ираке ничего не происходит. Как же он оказался на 79-м месте в общем зачете после Индии (78-е), но впереди таких стран, как Вьетнам (81-е), Южная Африка (82-е) и Сирия (83-е)? Видимо, американской администрации необходимо продемонстрировать всему миру, что Соединенные Штаты с честью выполнили свою миссию, построив в Ираке демократическое и развивающееся государство. Отсюда и весь рейтинг.

Качество жизни. Раздел «качество жизни» состоит из семи подразделов, построенных на основании отчетов UNDP (Программы развития ООН), ВОЗ, Всемирного банка и «Всемирной книги фактов» ЦРУ. Рассмотрим ряд государств СНГ, об уровне жизни которых нам известно не понаслышке, а также те страны, что выше России по рейтингу. Впереди идут Белоруссия (35-е), Украина (40-е), Латвия (41-е), Эстония (42-е), Казахстан (45-е), Азербайджан (49-е), а Россия на последнем месте (50-е).

Таблица 2

Интересно, что во всех странах СНГ «процент людей, живущих на сумму менее 2 долл. в день», одинаков – 2 %. То же самое в Европе – всего 1,99 %. Возникает вопрос, это на самом деле так или у составителей отчета просто не хватило данных. В то же время в Ираке этот показатель равен 8,03 %, в Турции – 8,23, а в Китае – 36,2 %.

Показатель «число самоубийств на каждые 100 тыс. человек» очень сильно разнится с отчетами, предоставленными другими организациями этих стран, хотя тенденция отмечена верно. Так, согласно российской статистике, число самоубийств колеблется в размере 30 человек. По отчетам различных европейских организаций, в среднем по странам Евросоюза этот показатель – около 20 человек и составляет во Франции – 18 человек, в Германии – 13, в Испании – 8 человек. В то же время в отчете ЦРУ, который указан в рейтинге, эти цифры по Европе занижены почти в десять раз! По итогам 2009 г. Институт развития здоровья Эстонии объявил о снижении числа самоубийств и обнародовал цифру в 20 человек, в то же время в отчете ЦРУ, который указан в рейтинге, этот показатель 9,1 человека, или вдвое ниже. Возможно, именно такая «игра» с цифрами и выводит Эстонию и ряд других стран в фавориты рейтинга среди постсоветских государств. Но ведь это явная подтасовка фактов в угоду политическим интересам! Нетрудно догадаться, почему и кому выгодно показать, что страны Прибалтики, выбравшие «западный путь развития», сразу начали опережать в этом развитии другие постсоветские страны.

Уровень безработицы в этих странах также не совсем соответствует данным, «озвученным» госкомитетами этих республик. В Белоруссии он – 0,9 % (в отчете показан 1 %), в Украине – 1,9 (4,8), в России – 8,2 (8,95), в Латвии – 17,3 (14,3), в Эстонии – 17,5 % (16,6 %). Получается, что в отчете уровень безработицы в России и Украине завышен, а в Латвии и Эстонии занижен. Так кому же верить? Тем более что изменение каждой цифры в подразделе отчета выводит страну на совершенно другое место в рейтинге.

Экономическая составляющая. Раздел состоит также из семи подразделов и якобы основан на отчетах Всемирного банка. Возможно, из-за того, что в данном разделе все цифры легко проверяются, он более или менее соответствует действительности. Азербайджан здесь впереди всех постсоветских стран и находится на 31-м месте, Белоруссия – на 34-м, Эстония – на 35-м, Россия – на 36-м, Казахстан – на 43-м, Латвия – на 53-м, а Украина – на 66-м месте.

Однако отсутствие описания итогового принципа подсчета рейтинга в этом и других разделах не позволяет сделать выводы о том, насколько рейтинг правильно составлен. Удивляют также одинаковые цифры практически для всех стран СНГ по разделу «процент промышленного производства». Стоит также отметить, что в итоговом отчете о рейтинге России сказано, что численность населения – всего 139,4 млн. человек, а доход на душу населения составляет 9370 долл. При этом, по данным Росстата, насчитывается 141,9 млн. человек, а доход на душу населения составил 11 474 долл. И хотя разница вроде небольшая, всего несколько процентов, но мы и здесь видим, как эта небольшая разница меняет всю картину рейтинга.

Таблица 3

Политическая стабильность. Раздел состоит из трех подразделов, степень объективности которых вызывает большие сомнения. Отчет построен на данных компаний «Economist Intelligence Unit» (EIU) и «Freedom house», занимающихся различного рода социологическими и экономическими исследованиями. Трудно оценить их объективность, так как нет логического, арифметического просчета составляющих раздел. Страны СНГ в конце таблицы: Россия – 75-е место, Казахстан – 81-е, Азербайджан – 86-е, Белоруссия – 91-е место. Зато с большим отрывом идут Эстония – 37-е и Латвия – 38-е место. При этом Турция на 64-м, Иордания на 73-м, Египет на 83-м месте. Видимо, по мнению авторов отчета, в этих странах политическая обстановка, а точнее демократия, такая же, как и в странах СНГ. И хотя я согласен, что в большинстве своем демократия в СНГ еще хромает, но не настолько же, как на Ближнем Востоке!

Таблица 4

Почему «исследователи» с разрывом в 10–15 мест оценивают эти страны, мне не совсем понятно. И почему демократия в Иордании выше, чем в Египте, и просто отлично выглядит по сравнению с Сирией? Согласитесь, что при всех издержках и минусах даже не совсем развитые институты народовластия в странах СНГ все же более демократичны, чем королевская власть в Иордании.

А кто еще нас «считает»? В мире регулярно публикуются сотни рейтингов, учитывающих практически все нюансы нашей жизни. Часть из них с помощью рекламы и PR формируют общественное мнение, а вместе с ним – имидж страны. Рассмотрим еще ряд рейтингов, опубликованных в последнее время. Международный журнал «International Living» ежегодно публикует исследование, посвященное качеству жизни в странах по всему миру. В этом году в рейтинге приняли участие 194 страны, и уже пятый год подряд лидирует в нем Франция. Хотя, как мы помним по предыдущему отчету, Франция только на 16-м месте, а в разделе «качество жизни» – на 11-м. И ведь это отчеты одного года! В отчете журнала «International Living» представлены практически все постсоветские государства. Лидируют Литва – 30-е место и Латвия – 36-е, Молдавия – 52-е, Украина – 68-е место. Грузия и Армения делят места с 96-го по 101-е, Белоруссия и Россия – со 109-го по 119-е, Азербайджан, Таджикистан и Киргизстан – со 134-го по 140-е. Казахстан на 152-м месте.

Как сказано в отчете, чтобы составить рейтинг, исследователи взяли за основу девять показателей: стоимость проживания, экономика, культура и развлечения, окружающая среда, свобода, здравоохранение, личная безопасность, инфраструктура и климат. По каждому показателю на основе различных данных, полученных из «множества источников» (!), была выставлена оценка. В данном отчете в разделе «экономика» Россия опережает все страны СНГ и Прибалтику, а вот в разделах «культура и развлечения» и «здравоохранение» идет после Прибалтийских стран. «Инфраструктура» в России оказывается хуже, чем в Молдавии, Казахстане и Белоруссии, но зато «стоимость проживания» самая минимальная, а вот «личная безопасность» лучше только, чем в Грузии, Узбекистане и Таджикистане.

Однако, понимая теперь, «как составляются» подобные рейтинги, меня не удивляет, что Израиль находится на 47-м месте – после Мексики, Кипра и Болгарии, а Турция на 70-м месте – после Молдавии, Албании и Украины. Азербайджан в разделе «экономика» имеет такой же рейтинг, как Белоруссия, Ирак и Ливан.

В рейтинге, составленном еще в 2009 г. аналитической группой Всемирного экономического форума (ВЭФ), по глобальной конкурентоспособности среди 133 стран мира Азербайджан находится впереди всех постсоветских стран – на 51-м месте. Литва – на 53-м, далее идут Россия – 63-е, Казахстан – 67-е, Украина – 82-е, Грузия – 90-е, Армения – 97-е. Иордания (50-е) и Турция (61-е) лучше России, а Египет (70-е) опережает Украину. Рейтинг составлен с учетом 12 показателей конкурентоспособности страны.

Так кому же после этого верить? Как мы видим, все зависит от того, кто считает, как и зачем!

Так кто же виноват, что о нас так «думают»? И что делать? Здесь нет виновных, потому что трудно ответить на вопрос: а кто по долгу службы отвечает за имидж страны? Президент? Премьер? Депутаты парламента? МИД? Чиновники, руководители общественных структур и различных фондов или редакторы местных СМИ? Все они принимают участие в формировании имиджа России, но в их должностных обязанностях вряд ли что-то прописано на этот счет. А когда дело общее, значит, оно ничье, и в результате у семи нянек – дитя без глазу. На мой взгляд, имидж страны, как большая мозаика, составляется из отдельных фрагментов. Но художник всегда один. Поэтому должен быть один человек или одна структура, ответственные за формирование имиджа страны. Сегодня никто в мире не отрицает значимость имиджа для любого объекта, будь то финансовая компания, политик или звезда эстрады, товар или страна. Но что самое интересное: все, кроме государства, контролируют процесс создания имиджа и постоянно его совершенствуют. Однако самое парадоксальное, что все из вышеперечисленных интересантов собственного имиджа значительно проигрывают, если страна, в которой они живут и работают, имеет отрицательный имидж.

«Стратегия России», М., 2011 г., № 1, с. 71–78.

МУСУЛЬМАНСКОЕ САМОУПРАВЛЕНИЕ В РОССИИ

А. Юнусова, исламовед

Мусульмане, являясь гражданами России, в большинстве своем являются также членами мусульманской уммы. Учитывая, что сегодня носители ислама составляют до 20 % населения страны, а количество приходов достигло уже половины численности приходов Российской империи, вопросы социальной организации мусульман, соотношения интересов мусульманской общины с государством и обществом представляются крайне важными.

Мусульманское самоуправление в России, где мусульмане – это граждане страны (или подданные империи), следует рассматривать как внутриобщинную систему и как систему отношений между мусульманами в целом и государством. Самоуправление мусульманское есть, таким образом, внутреннее развитие и социальная практика мусульманских общин, с одной стороны, а с другой – взаимодействие общины с неисламской частью общества.

В Российской империи внутреннее устройство общины регламентировалось нормами мусульманской и адаптированной к исламу этнической традиции. Приходское самоуправление было выражено следующими принципиально важными моментами: выборность духовных лиц, применение норм шариата, решение бытовых и хозяйственных вопросов в пределах территориальных общин. Духовные лица, получавшие указ императора о назначении имамом (мугалимом, мударисом, азанчеем), должны были сначала получить «приговор» жителей своей деревни, т.е. пройти предварительную процедуру избрания внутри общины. Духовенство с применением норм шариата решало вопросы заключения браков и разводов, наследования, имущественных споров, следования нормам ислама и наказания за несоблюдение религиозных правил. Вопросы социального устройства, хозяйственной жизни в рамках территориальных – сельских или городских – приходов также рассматривались и решались прихожанами самостоятельно. Устройство и содержание кладбищ, сбор средств на строительство или ремонт мечети, воспитание сирот или их усыновление, содержание духовных лиц – все эти вопросы решались самими прихожанами.

Управление российской умой в целом осуществлялось через институт духовных собраний (в 1788 г. учреждено Оренбургское магометанское духовное собрание, в 1831 г. – Таврическое, в 1872 г. – Закавказское магометанское духовное правление шиитского учения и Закавказское магометанское духовное правление суннитского учения). В ведении духовных собраний были вопросы открытия приходов, назначения к ним духовных лиц, прошедших испытания на знание основ религии, издание фетв, решение споров между духовными лицами с применением норм шариата, соблюдение за исполнением религиозных правил. Важнейшей функцией духовных собраний было представление интересов уммы в государственных органах власти и управления. На муфтия и казыев, членов Совета улемов возлагалась ответственность за приходы на вверенной им канонической территории. Институт мусульманского самоуправления на территории Южного Урала функционировал в рамках системы «приход – Оренбургское магометанское духовное собрание», на которых принимались решения. Решение сложных споров, а также гражданских дел, выходящих за пределы компетенции имама, рассматривались в уездных и губернских судах. Все уголовные преступления, без учета каких-либо особенностей нарушителей этнического или религиозного характера, решались в общем порядке в соответствии с Уложением о наказаниях.

К началу XX в. ислам как образ жизни башкир, татар и небольшой части исламизированных марийцев и удмуртов по-прежнему составлял основу социальной организации сельских приходов, в меньшей степени – городских. В целом мусульманское внутриприходское самоуправление не претерпело особых изменений, так как оно продолжало опираться на принципы коллективности и выборности. В то же время заметно ослабели связи приходов с ОМДС. С одной стороны, это явилось результатом активной интеграции мусульман в российскую социально-экономическую и политико-правовую систему, выхода социальной активности мусульман за пределы сельских приходов. С другой стороны, в прежние связи между приходом и духовным собранием вклинились институты местных органов управления – волостные, уездные, губернские. Духовное собрание мусульман все с большим усилием выполняет функции регулятора жизни мусульманской уммы России. Кроме того, наличие нескольких муфтиатов – Оренбургского, Крымского и Закавказского – затрудняет выработку общей политики в отношениях с центральной властью, столь необходимой в условиях модернизирующейся империи. Все очевиднее становится необходимость модернизации российского ислама.

Идея централизации управления, создания института единого муфтия красной нитью проходит сквозь все мусульманские дореволюционные форумы. Добиться избрания всем мусульманским населением всероссийского муфтия с правом доклада императору – такая задача была озвучена на Совете улемов в июне 1905 г. в Уфе, а также на I Всероссийском съезде мусульман в Нижнем Новгороде. Хади Атласов, ссылаясь на Шагибутдина Марджани, подчеркивал: «В исламе не должно быть двух раисов. Если раисов будет больше, настанет раскол». Галимджан Баруди также заявлял, что в исламе не должно быть двух падишахов, но могут быть наместники.

Революционные годы XX столетия были отмечены активизацией национальных движений. В ходе башкирского национального движения было учреждено национальное управлением мусульман. С декабря 1917 г. мусульмане Башкортостана были объединены Духовным управлением мусульман Башкурдистана под эгидой Башкирского правительства, и это было единственное национальное духовное управление в рамках России. Постановление номер XII декабрьского курултая конституирует Закон о религии, в котором также подчеркивается идея мусульманского самоуправления.

В апреле 1920 г. Духовное собрание начало подготовку созыва мусульманского съезда. После долгих согласований с Наркомнацем, Наркомюстом и Уфимским губисполкомом 16 сентября 1920 г. в Уфе открылся первый – в условиях большевистской России – Всероссийский съезд мусульман. Его участники, делегированные от 7 тыс. мусульманских приходов, рассмотрели вопросы, касающиеся организации и экономической жизни приходов, подготовки кадров духовенства. Съезд проходил под контролем губернских властей и, конечно, не смог обеспечить хотя бы минимально восстановления самостоятельности мусульманских приходов. Последующая эпоха атеизма и террора 20–30-х годов исключала таковую возможность. Духовная жизнь сельских мусульман перешла под контроль сельских советов, партийных организаций, колхозной администрации. Мусульманское самоуправление на уровне приходов было забыто. Актуальным стал вопрос о сохранении хотя бы духовных управлений как институтов взаимодействия мусульманского сообщества с советской властью.

С Великой Отечественной войны началась либерализация религиозной политики, коснувшаяся жизни мусульманской общины СССР. Кроме Уфимского духовного управления мусульман появилось еще три:

– 20 октября 1943 г. в Ташкенте на Учредительном съезде мусульман Средней Азии было создано Духовное управление мусульман Средней Азии и Казахстана (САДУМ) с центром в Ташкенте под председательством Ишана Бабахана ибн Абдулмажидхана;

– 25–28 мая 1944 г. в Баку на I Съезде мусульман Закавказья учреждается Духовное управление мусульман Закавказья с центром в столице Азербайджана под председательством Ахунда Ага Ализаде;

– 20–23 июня 1944 г. на проходившем в дагестанском городе Буйнакске съезде мусульман Северного Кавказа учреждается Духовное управление мусульман Северного Кавказа (ДУМСК) с центром в Буйнакске. Первым муфтием ДУМСК стал кумык Хизри Гебеков.

В октябре 1948 г. в Уфе состоялся IV Всероссийский съезд мусульман, переименовавший ЦДУМ в Духовное управление мусульман Европейской части СССР и Сибири (ДУМЕС). Устав ДУМЕС был зарегистрирован 25 октября 1948 г.

Историческое Духовное управление в Уфе имело более широкие – в географическом, территориальном плане – полномочия. В его ведении оставались мусульмане не только Российской Федерации, но также Украины, Белоруссии, прибалтийских союзных республик. В то же время в соответствии с новым Уставом ДУМЕС лишалось многих своих прав: выдачи разрешений на открытие новых приходов и образование новых мухтасибатов, составление метрических книг, открытие религиозных школ и даже краткосрочных курсов. ДУМЕС имело право разъяснять верующим основы ислама, рекомендовать прошедших проверку лиц в качестве имамов, вести учет приходов и мечетей.

Модернизация ислама в 80-е годы была связана с именем Талгата Таджуддина, ставшего символом возрождения, лицом российского ислама в глазах всего мусульманского мира. Вместе с тем перестроечные настроения привели к расколу ДУМЕС. В январе 1991 г. на заседании президиума ДУМЕС в Уфе было принято решение образовать 25 мухтасибатов, из которых 16 объединяли мусульман в пределах областей: Астраханской, Куйбышевской, Нижегородской, Омской, Ленинградской, Пермской, Пензенской, Крымской, Свердловской, Тюменской, Московской, Саратовской, Ростовской, Прибалтийской, Ульяновской и Оренбургской. Пять мухтасибатов – Бугульминский, Зеленодольский, Казанский, Набережночелнинский и Чистопольский – были созданы в Татарстане и четыре мухтасибата – Октябрьский, Сибайский, Стерлитамакский, Уфимский – в Башкортостане. Фактически началось дробление ДУМЕС, а мусульмане Татарстана и Башкортостана оказались разделенными на «таджуддиновских» и «мухтасибатских». 21 августа 1992 г. заместитель муфтия Нурмухаммед Нигматуллин, ответственный секретарь ДУМЕС Нафигулла Аширов и главы Стерлитамакского, Октябрьского и Сибайского мухтасибатов созвали в Уфе съезд, который фактически учредил независимое ДУМ Республики Башкортостан.

Означала ли подобная децентрализация ДУМЕС тенденцию возврата к принципам мусульманского самоуправления?

Как показывают последующие события, наряду с дроблением общероссийского духовного управления и созданием на местах территориальных и национальных муфтиатов, становилась все более заметной тенденция к росту зависимости вновь открываемых приходов от государства. Так называемое возрождение ислама в России действительно привело к росту числа приходов, строительству новых мечетей, к развитию сети мусульманских учебных заведений, созданию российских исламских университетов и т.д.

Современный ислам отличают: высокая общественная и политическая активность мусульманских объединений и лидеров; нередкое позиционирование ислама в качестве альтернативы общенациональной идее, а мусульманской элиты – в качестве идеологической оппозиции, тенденции модернизации ислама, новации в сфере развития мусульманской экономики, культуры и образования; тесные контакты с зарубежными исламскими фондами и организациями. Но нигде мы не видим экономической самостоятельности мусульманских общин. А новации в развитии ислама сочетаются с возрождением традиционализма, низким уровнем социокультурной мобильности мусульман, устойчиво сохраняющимся различием «сельского» и «городского» ислама, ориентацией духовенства и лидеров на государство и демонстративной лояльностью по отношению к высшему руководству страны и региональных властей. Последнее в значительной степени обусловлено экономической слабостью мусульманских объединений, нежели имманентным верноподданичеством. Свежий пример – ТВ-сюжет, показанный на БСТ о коммунальных долгах мечети г. Салавата. Конечно, радостно от того, что в распоряжении мусульман Салавата есть прекрасная мечеть площадью 3 тыс. м². Строили мечеть не без поддержки государственных структур. Но кто ее должен содержать? Если мусульмане не могут содержать свою мечеть, то зачем надо было строить ее в таких размерах? Поразительно и то, что, задолжав 500 тыс. руб., имам мечети наивно говорит ТВ-журналисту: мы думали, что в связи с вашим приездом нам долги отменят, но суд постановил взыскать с нас деньги. Таких мечетей, построенных при поддержке администраций районов, а не на средства мусульман, большинство. И все мечети хором просят денег у государства.

Бедность, конечно, не порок. Однако отсутствие средств не должно вести к снижению социальной ответственности за положение в том обществе, которое есть среда обитания мусульман. Сохранение нравственных устоев, развитие культурных традиций ислама, борьба с негативными социальными явлениями, взаимопомощь, поддержка лиц с ограниченными возможностями – все это сферы приложения активности мусульман. Насколько здесь проявляются ресурсы мусульманского самоуправления? Ведь силами общины можно создать малое предприятие и обеспечить жителей села рабочими местами. Можно организовать детский сад, помочь органам опеки и попечительства в оказании помощи ветеранам в своем селе, наставить на путь трезвости злоупотребля-ющих спиртными напитками.

Хотелось бы назвать примеры социальной активности мусульманских приходов во главе с инициативными имамами, служения своему селу, преодоления таких негативных явлений, как наркомания, пьянство, детская безнадзорность, безработица. Но список добрых дел, увы, невелик. Могу в этой связи отметить имама чишминской мечети Мустозяп-хазрата, учредившего фонд имени имама Хусаин-бека, целью которого является создание музея под открытым небом на базе комплекса кэшэнэ Хусаин-бека и старинного кладбища Акзират. Стоит отметить ректора медресе им. Марьям Султановой Ильдара Малахова, который в своем учебном заведении организовал приют для социально неустроенной молодежи, не только давая им религиозное образование, но также обеспечивая трудоустройство выпускников медресе.

Вместе с тем все более заметным становится несоответствие растущих требований мусульманских организаций, затрат государства на поддержку ислама и мусульманских образовательно-культурных институтов, числа повсеместно создаваемых общественных исламских организаций и фондов реальным результатам возрождения мусульманского самоуправления, традиционной мусульманской нравственности и социальной ответственности общины за каждого ее члена.

«Современное развитие регионов России. Политико-трансформационные и культурные аспекты», Уфа, 2010 г., с. 27–34.

РЕНЕССАНС ИСЛАМА В РОССИИ И ПОТРЕБНОСТИ В ИСЛАМСКОМ ОБРАЗОВАНИИ

В. Шаповалов, исламовед (г. Ставрополь)

Возрождение ислама в России в последние 20 лет происходит так интенсивно, что вполне обоснованно данный процесс многие эксперты определяют как ренессанс ислама. Подтверждением этого является бурное строительство мечетей, посещение пятничных молитв большим числом молодых людей, устремленность в зарубежные исламские вузы тысяч российских этнических мусульман, желающих получить исламское религиозное образование, создание религиозно-культурных организаций, издательских и медийных центров, исламской периодики и др.

Процесс возрождения ислама сложен и противоречив, что обусловлено рядом факторов. Мы наблюдаем восстановление социального института исламской религии в постсоветском российском обществе, где по закону социально-психологической инерции работают идеологические установки коммунистической доктрины, значительно искаженной в Советской России. Примером тому могут служить факты, подтверждающие во второй половине XIX в. вполне лояльное отношение правящих режимов в бывших странах так называемой народной демократии (ГДР и др.) к религиозным конфессиям, в то время когда в СССР они подвергались всяческим гонениям. Действенность этих установок относительно ислама проявляется как в сознании политических лидеров, академического сообщества, в медийном пространстве, так и на уровне обыденного сознания.

По причине ограниченности объема текста не будем касаться всех факторов, детерминирующих рассматриваемый процесс, а коснемся только того, как отражается ренессанс ислама в потребностях в исламском образовании. Мы полагаем, что будущее процесса возрождения ислама в России во многом будет определяться состоянием отечественного исламского образования. Нынешние потребности в исламском образовании являются одним из показателей его состояния и результатов через четыре года или пять лет, в зависимости от типов и видов образовательных учреждений, функционирующих в конкретном регионе.

Проанализируем некоторые результаты исследования потребностей в исламском образовании, проведенном группой социологов Северо-Кавказского государственного технического университета в 2009 г. в четырех федеральных округах европейской части России (Центральном – г. Москва, Северо-Западном – г. Санкт-Петербург, Приволжском и Южном). Генеральная совокупность исследования представлена следующими основными квотами: религиозные и светские высшие учебные заведения, умма, а также лидеры конфессии, старшеклассники – учащиеся выпускных классов и их родители, средства массовой информации, эксперты, связанные с религией и образованием. В целом генеральная совокупность исследования представляет собой весь спектр потребителей и получателей услуг, связанных с образованием в области истории и культуры ислама.

Основными эмпирическими методами сбора первичной социологической информации явились анкетный опрос и индивидуальное глубокое интервью. Для каждой из квот изучаемой совокупности был разработан отдельный инструментарий. Таким образом, общее количество анкет для сбора первичной информации составило шесть отдельных инструментариев: для студентов вузов, преподавателей, старшеклассников, родителей старшеклассников, учащихся примечетских школ, а также студентов медресе. В каждом из десяти обследуемых регионов предполагался анкетный опрос всех представленных выше категорий. В ряде регионов в силу обстоятельств, связанных с организацией исследования, а также с представленностью изучаемых квот в каждом конкретном регионе, количественному опросу были подвергнуты не все из шести целевых групп. Информантами качественного этапа исследования выступили эксперты, связанные с религиозным образованием, СМИ, конфессией и органами власти. В каждом из обследуемых регионов было взято от пяти до десяти индивидуальных глубоких интервью. В анкетном опросе приняли участие 450 преподавателей вузов и медресе, 758 родителей, 821 старшеклассник, 467 студентов вузов, 481 учащийся медресе, 185 учащихся примечетских школ, всего – 3142 респондента. Контент-анализу подверглись 58 текстов печатных и электронных СМИ.

Поскольку основное количество этнических мусульман проживают в Приволжском и Южном (на момент проведения исследования, а сегодня – в Северо-Кавказском) федеральных округах, то будем оперировать данными, полученными в этих территориальных образованиях. В Приволжском федеральном округе исследование проводилось в Нижегородской области, а также в республиках Татарстан и Башкортостан. В Северо-Кавказском федеральном округе в исследовании участвовали представители Дагестана, Чечни, Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии, а также Ставропольского края.

Основным потребителем выпускников учреждений среднего и высшего религиозного профессионального образования является умма в лице духовных управлений, регулирующих обеспеченность мечетей служителями исламского культа. Духовные лидеры исламской конфессии считают, что для священнослужителя достаточно обладания средним религиозным профессиональным образованием. В ближайшие пять лет потребность в квалифицированных священнослужителях в европейской части России оценивается лидерами исламского образования в 2 тыс. дипломированных выпускников медресе. Наиболее остро потребность в квалифицированных священнослужителях выражена в Северо-Кавказском и Приволжском федеральных округах.

Духовные лидеры исламской конфессии и эксперты высшего уровня в сфере исламского образования определяют в качестве оптимального количественное соотношение потребностей в квалифицированных священнослужителях, имеющих среднее профессиональное религиозное образование, и специалистов по исламской теологии, истории и культуре ислама, имеющих высшее профессиональное образование, подтвержденное государственными сертификатами, как 10:1. Таким образом, в ближайшие пять лет необходимо подготовить не менее 200 специалистов по исламской теологии, истории и культуре ислама. С учетом того, что намерения работать по специальности проявляют не более 50 % обучающихся по указанным образовательным программам студентов, объем подготавливаемых специалистов в ближайшие пять лет должен увеличиться как минимум до 400 человек.

В указанном исследовательском проекте его разработчики исходили из нескольких основных идей и гипотетических предположений. Мы полагаем, что наряду с определением потребности в профессиональных служителях исламского культа, специалистах по истории и культуре ислама, исламской теологии, организации воспитательной деятельности с учетом конфессиональной направленности необходимо выявить наличие потребностей в образовательных услугах в обозначенных профессиональных сферах у получателей таких услуг – будущих студентов вузов и учащихся учреждений среднего профессионального образования, а также их родителей.

Старшеклассники – этнические мусульмане проявляют потенциальный интерес к специальностям, связанным с религией, соответственно: в Нижегородской области – каждый третий; в Республике Татарстан – каждый пятый; в Республике Башкортостан – каждый четвертый; в Республике Дагестан – каждый третий; в Чеченской Республике – каждый третий; в Республике Ингушетия – три четверти. Заметное отличие ситуации с проявлением интереса к исламскому образованию значительной частью старшеклассников-ингушей можно объяснить тем, что в Республике Ингушетия в течение многих последних лет в средних и старших классах общеобразовательной школы преподаются основы исламской религии.

Во всех обследованных округах учащиеся примечетских школ в значительно большей степени, нежели старшеклассники общеобразовательных школ, проявляют потенциальный интерес к специальностям, связанным с религией. Родители старшеклассников в разных регионах в различной степени осведомлены о потребностях своих детей в профессиональном образовании, связанном с религией. Отличаются и желания родителей относительно получения ребенком специальности, связанной с религией.

В Республике Татарстан количество родителей старшеклассников, желающих, чтобы их дети получили специальность, связанную с религией, более чем в полтора раза превышает количество их детей с намерениями получить религиозное образование.

В Башкортостане количество родителей, желающих, чтобы их ребенок получил профессиональное образование, связанное с религией, значительно больше, чем самих старшеклассников, ориентированных в этом направлении. Преобладание числа родителей, желающих получения ребенком исламского образования, над числом детей с таким намерением, говорит о том, что школа не дает своим учащимся знаний, достаточных для осуществления выбора в пользу специальностей, связанных с исламом.

В Дагестане наблюдается обратное соотношение: старшеклассников, желающих получить профессиональное образование, связанное с религией, в полтора раза больше, чем их родителей с таким желанием. Нам представляется, что в этом соотношении отражается настороженное отношение родителей к получению их детьми образования, связанного с исламом. В этом проявляются установки, о которых говорилось в начале данного текста.

Выбор старшеклассниками получения образования, связанного с религией в исламских или государственных вузах, характеризуется типичными следующими соотношениями: в Татарстане – 4:1; в Башкортостане – 5:1. И только в Дагестане это соотношение характеризуется как 4:3. Самый высокий уровень мотивации на религиозное образование отмечен у старшеклассников в Республике Дагестан. Мотивация на получение религиозного образования у старшеклассников Поволжья ниже, чем у старшеклассников республик Северного Кавказа.

Выявлена тенденция востребованности среднего профессионального религиозного образования как самоценности, самоцели («для себя»), как пути глубокого познания ислама, повышения личной исламской культуры. Данная тенденция совпадает с позицией духовных исламских лидеров, а также руководителей медресе, утверждающих необходимость исламского образования не только для профессиональной карьеры, но и для более глубокого познания молодежью сущности ислама.

В ходе исследовательского проекта наряду с другими факторами, влияющими на формирование потребностей в исламском образовании, изучались материалы печатных и электронных СМИ, играющих значительную роль в формировании профессиональных ориентаций выпускников школ и предпочтений их родителей. Как показали материалы исследования, потенциальные потребители образовательных услуг в большей степени информированы о наличии в соответствующем регионе исламских образовательных учреждений, нежели о государственных вузах, в которых имеются специальности, связанные с религией. Основными каналами получения информации об образовании, связанном с религией, являются неформальные каналы коммуникаций в местном сообществе (семья, знакомые, друзья, другие родственники). В Дагестане и Чеченской Республике таким каналом является телевидение.

Проблемы исламского образования не являются доминирующими в материалах мусульманских электронных и печатных СМИ. Их тематика, в основном, сводится к констатации проблем профессиональной подготовки служителей культа и специалистов в сфере исламской теологии. В то же время не указываются возможные пути и способы решения этих проблем. Это говорит о необходимости более тесного взаимодействия ученых, священнослужителей, журналистов с целью привлечения внимания академической общественности к выработке путей, способов и форм решения проблем исламского религиозного образования. Во всех обследованных округах отмечается отсутствие федеральных телевизионных программ и каналов исламской направленности.

Таким образом, в результате анализа полученных в ходе реализации проекта данных нашло подтверждение предположение о том, что в силу отсутствия единства в исламском религиозном сообществе в европейской части России единой концепции отечественного исламского образования и просвещения, слабой представленности информации об исламе в содержании общего образования имеет место несовпадение позиций работодателей и намерений потенциальных потребителей образовательных услуг в сфере ислама. Это отражается в ожиданиях учащихся медресе и студентов религиозных вузов относительно своего трудоустройства после окончания образовательного учреждения. Около половины учащихся медресе в Нижегородской области и Татарстане в той или иной степени уверены в том, что смогут стать священнослужителями в том районе, где бы им этого больше всего хотелось, а половина студентов религиозных вузов – в том, что они найдут работу по получаемой специальности. В Башкирии такую уверенность высказали более половины учащихся и студентов, а в Дагестане – подавляющее большинство.

Отсутствие возможности для имама в сельской местности обеспечить материально себя и свою семью является основным фактором неопределенности половины выпускников медресе в принятии решения в пользу карьеры священнослужителя. Как сказал в интервью один из крупных экспертов в сфере исламского образования, в современной России рейтинг религиозного образования совпадает с его рейтингом в зарубежных странах, где в профессиональном выборе выпускников школ доминируют военные, технические, естественно-научные и светские гуманитарные специальности.

Один из общих выводов проведенного исследования состоит в том, что ренессанс ислама в России еще не нашел адекватного отражения в потребностях этнических мусульман, проживающих в европейской части страны и оканчивающих общеобразовательную школу, в исламском образовании. Есть все основания утверждать, что в настоящее время в России не существует альтернативы исламскому образованию и просвещению, организованному и осуществляемому в контексте российских исторических и этнокультурных традиций как важнейшему фактору, способствующему дальнейшему возрождению ислама.

«Мир через языки, образование, культуру: Россия–Кавказ–Мировое сообщество», Пятигорск, 2010 г., с. 172–178.

СТАНОВЛЕНИЕ КОНФЕССИОНАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ В РОССИИ: ОПЫТ ТАТАРСТАНА

Р. Мухаметшин, востоковед

Сегодня в России довольно рельефно вырисовываются основные участники формирования конфессиональной политики. Но, будучи потенциальными субъектами этой политики, они ими еще не стали. Для субъекта политики организационного и структурного оформления совершенно недостаточно. Очень важно четко определить свои цели участия в политической жизни, идейные ориентиры и основные принципы своего существования. Что происходит в этой сфере в регионе, каковы перспективы и проблемы в формировании конфессиональной политики? Об этом все по порядку.

Духовные управления мусульман (ДУМ)

Возникновение духовных управлений в начале 1990-х годов было обусловлено многими факторами. Во-первых, процессы «демократизации» и «суверенизации», а также распад СССР (декабрь 1991 г.) во многом способствовали кардинальным изменениям, произошедшим в рамках официальных религиозных институтов в бывшем СССР и России. Во-вторых, национальные движения, которые развернулись в основном в бывших автономных республиках, духовные управления рассматривали как необходимый атрибут государственности и духовного обновления. Это в какой-то степени свидетельствует о том, что изначально духовные управления были нацелены на выполнение иных, чем формирование полноценной конфессиональной политики, задач. Поскольку национальное движение и возникшие общественно-политические движения пытались использовать религиозный фактор для решения своих стратегических задач, вновь возникшие духовные управления должны были играть свою роль в основном в национально-политическом поле. Например, как считает один из идеологов татарского национального движения конца 1980–1990-х годов Дамир Исхаков, «духовное управление мусульман Татарстана, хотя и было самостоятельной организацией, развивалось как одна из фракций национального движения» (Казанское время, 1998). Этого не отрицают и сами религиозные деятели. Так, заместитель муфтия ДУМ РТ Валиулла Якупов обратил внимание, что «мы сами выросли из них (общественных организаций)». Действительно, до середины 1990-х годов не только ДУМ РТ, но и другие духовные управления были больше политическими, чем конфессиональными. Они организационно и структурно были очень рыхлыми. Духовным управлениям, еще не установившим контроль над периодическими изданиями и учебными заведениями, не имеющим ни структур, способных работать на местах, ни постоянных источников финансирования, довольно сложно было найти и свою политическую нишу, и рассчитывать на понимание рядовых верующих.

Правда, начиная с середины 1990-х годов во многих духовных управлениях были созданы вертикальные структуры управления мусульманским сообществом и его институтами. Но эта вполне оптимальная с точки решения организационных вопросов система управления стала ли полноценным субъектом политики, в том числе и конфессиональной? Хватило ли им внутренних ресурсов и серьезных намерений, чтобы активно включиться в процесс создания принципиально новых отношений? Пока нет. Духовные управления, конечно, пытаются определить основные принципы выстраивания своих отношений с основным субъектом конфессиональной политики – государством. Ими стали: принцип лояльности и принцип отделения религии от государства. Но чтобы занять активную политическую позицию и четко сформулировать свои политические цели и намерения, этих принципов недостаточно для формирования конфессиональной политики, но они вполне удобны и приемлемы для оперативного управления религиозными отношениями.

Принцип лояльности при необходимости дает возможность духовным управлениям и его структурам обратиться к органам власти, заявляя, что верующие являются полноценными гражданами общества и также нуждаются в поддержке государства, апеллируя к тому, что проблема, не решенная на уровне религиозного общества, рано или поздно распространится по всему обществу, проникнет в самые разные области жизни.

Принцип отделения религии от государства обычно используется для ограждения религиозных организаций от вмешательства в их дела органов власти. Правда, ДУМ России на проблему эффективности существующих структур и взаимоотношения с государством смотрит по-разному. Это вполне естественно, поскольку все они имеют разные ресурсы, неравное количество мусульманских общин и учебных заведений в своем подчинении.

В российском варианте этот принцип больше подчеркивает зависимость мусульманских организаций от государства, чем определение их как равноправных партнеров. Поэтому в последние годы духовные управления региона намного больше, чем прежде, внимания уделяют соблюдению статей Конституции о светском характере государства. Сегодня стало ясно, что духовные управления вплотную подошли к пониманию необходимости более четкого определения своего места в сфере политических отношений. Есть и понимание того, что для этого у них нет достаточных ресурсов, в первую очередь экономических. Как известно, отсутствие четко выстроенных внутренних механизмов функционирования практически сводит на нет стремление к выстраиванию самостоятельной политики. После того как из России были вытеснены практически все зарубежные мусульманские благотворительные фонды у духовных управлений, кроме выстраивания отношений с государством, вариантов выбора практически не осталось. Государство, в свою очередь, осознав важность укрепления своей позиции и влияния в сфере религиозных отношений, в последние годы предпринимает энергичные шаги по упорядочиванию своей поддержки в конфессиональной сфере. Если иметь в виду, что российские органы власти уже демонстративно подчеркивают приоритеты Русской православной церкви, то духовным управлениям России действительно необходимо более четко обозначить основной спектр своей деятельности.

Многие руководители духовных управлений прекрасно понимают, что решение каких-либо кардинальных проблем необходимо начинать с осмысления своей деятельности. Эта проблема имеет несколько аспектов: каким образом можно преодолеть раскол в мусульманской умме России, насколько целесообразным является существование такого количества духовных управлений, насколько они эффективны как институты управления мусульманскими общинами?

Основные лидеры мусульман России Талгат Таджуддин, Равиль Гайнутдин и Исмаил Бердыев в конце 2009 г. заговорили о необходимости создания единого духовного управления. Правда, многие аналитики и сами религиозные деятели обращают внимание на сложность и неоднозначность этой проблемы. Еще в середине 1990-х годов Валиулла Якупов обратил внимание, что «для девяностых годов были характерны не только тенденции возрождения, но этот период омрачился и произошедшим расколом. И виновато в этом расколе конкретное поколение нашего постсоветского духовенства. Этот раскол не имеет никаких объективных причин, он основан исключительно на амбициях очень узкого круга людей». Необходимость объединения В. Якупов объясняет тем, что в исламе «отсутствует институт Церкви. Де-факто в исламе роль церкви всегда исполняло государство… Пока в мусульманском сообществе РФ наблюдается очевидный структурный беспредел. Он и не завершится, пока не будет преодолен стереотип выстраивания отношений государства с исламом, так же как и с православием. Необходим учет специфики ислама, отсутствия в нем института Церкви и духовенства в христианском понимании этого слова. Дистанцированность Российского государства от мусульманских проблем внутри России приводит только к тому, что мусульманские структуры прибираются к рукам другими государствами. Если же Российское государство внятно определит свою политику в исламском сообществе России даже хотя бы через уполномоченную ею структуру, то ситуация, как и в XVIII в., с учреждением ОМДС быстро нормализовалась бы».

Духовенство

Становление духовенства как самостоятельной прослойки в России относится ко второй половине 1990-х годов. Хотя мусульманское духовенство только условно можно назвать социальной прослойкой в силу незначительности его количественных показателей, отсутствия четкого социально-юридического статуса и экономической основы, тем не менее уже в процессе его становления нет единства среди религиозных деятелей по многим принципиальным вопросам. Во-первых, духовенство, в основном татарское, отличается неоднородностью своего социального состава, поскольку городские и сельские имамы, преподаватели медресе имеют разный статус и разное социальное положение. Во-вторых, неоднородность духовенства определяется и его идейно-политиче-ской позицией. Формирование мировоззренческих установок, особенно у молодежи, во многом зависит от тех представлений, которые заложены в учебных заведениях.

Основную часть духовенства составляют представители так называемого народного ислама, которые традиционно связаны с деревней и по своему социальному происхождению и имущественному положению мало чем отличаются от основной массы сельского населения. Подавляющее большинство сельских имамов, в одночасье из «неофициальных мулл» ставших официальными представителями духовных управлений на местах, не имеют элементарного религиозного образования и выполняют эти обязанности из-за отсутствия более подготовленных религиозных деятелей. Правда, появление новых имамов не означает, что они готовы безболезненно уступать им свое место. Но в силу многих причин молодые имамы не возвращаются или не приживаются на селе.

В конце 1990-х годов активность татарского духовенства значительно возросла, хотя условия для этого были не совсем благоприятные. Если до начала XX в. религиозное сознание было органическим и необходимым элементом социальной структуры татарского общества, а духовенство имело стабильное положение и определенный статус, то сегодня эта органичность и необходимость не безусловны. Поэтому духовенство вынуждено искать новые пути и формы укрепления своего положения в обществе.

Чтобы определить свое место в политической жизни многоконфессионального общества, духовенству необходимо соизмерять свои интересы с интересами всего общества, при этом «сохранив свое лицо». Эта проблема для духовенства оказалась довольно сложной в силу многих причин и, безусловно, требует серьезных интеллектуальных усилий. В данном случае духовенство может рассчитывать в основном только на свои силы, поскольку ему необходимо выработать свою собственную позицию по многим как чисто богословским, так и политическим вопросам. Позиции политических деятелей и национальной интеллигенции для него не всегда приемлемы по принципиальным соображениям. И в том, что в последние годы официальное духовенство дистанцировалось от национального движения и его лидеров, есть своя логика и закономерность.

Кризис в национальном движении, отсутствие у него продуманного, приемлемого, в том числе и для духовенства, отношения к исламу также побудили религиозных деятелей серьезно задуматься о необходимости выработки собственной позиции. На национальную интеллигенцию, с энтузиазмом принявшую идею возрождения ислама в обществе в конце 1980-х – начале 1990-х годов, но постепенно переключившуюся на формирование национальной идеологии, где ислам рассматривался как этнокультурный фактор, духовенство уже не могло рассчитывать. В условиях отсутствия своих богословов, безусловно, сложно выработать теоретические основы своей деятельности. Тем не менее жизнь ставит эти проблемы и требует их безотлагательного решения. Не останавливаясь подробно здесь на религиозно-мировоззренческих исканиях духовенства, нельзя не обратить внимания на то, что его теоретические установки, и это вполне естественно, не всегда совпадают с общепринятой позицией национальной интеллигенции. Так, полностью соглашаясь с интеллигенцией в необходимости разностороннего и углубленного изучения духовного наследия народа, религиозные деятели предлагают свои интерпретации некоторых общественно-политических явлений, понятий и учений. Это касается в первую очередь таких принципиальных понятий, как «джадидизм», «кадимизм», «мусульманское реформаторство» и др., поскольку в представлениях и подходах к духовному обновлению общества наметились разные подходы.

Что касается интеллигенции, то она до сих пор не выработала концептуально новые основы осмысления духовного наследия, поэтому возросшее количество возвращаемых для современного читателя произведений в основном представлено изданиями писателей и мыслителей так называемого «прогрессивного» крыла, где отношение к религии формировалось в контексте идей мусульманского реформаторства и джадидизма. Именно в них интеллигенция видит идейно-теоретическую основу национального возрождения. А духовенство, озабоченное возрождением ислама в обществе, в первую очередь заинтересовано в возвращении той части духовного наследия, которое служило сохранению и укреплению традиционного мусульманского общества у татар и сегодня способствовало бы этому же процессу. Это вполне естественно, поскольку, как совершенно справедливо обратил внимание российский исламовед А. Малашенко, «у нас религиозная жизнь восстанавливается благодаря традиционализму». Интеллигенция, пытаясь возродить традиции мусульманского реформаторства, все чаще обращается к идейному наследию его представителей. Но это наследие все еще не только не осмысленно в контексте современных проблем, но и не выявлено и не освоено до конца. В целом можно сказать, что наметившаяся самостоятельность в теоретических суждениях духовенства к концу 1990-х годов приобрела вполне зримые очертания. Религиозные деятели, лишний раз убедившись в их необходимости, активизировали свои религиозно-мировоззренческие искания.

Но отсутствие у духовенства и его структур стабильных внутренних финансовых ресурсов и материально-технической базы формирует в какой-то степени приспособленческую позицию, которая проявляется во внешней лояльности к властным структурам, которая не всегда подкрепляется финансовой поддержкой государства, а потому приходится учитывать интересы и тех, кто контролирует эти внешние финансовые источники. Такая ситуация, с одной стороны, создает проблемы, а с другой – загоняет их вглубь или отодвигает на второй план возможные или потенциально предполагаемые разногласия и противоречия с теми, кто принимает решение об оказании финансовой поддержки или отказе в ней.

В связи с этим можно сказать, что современное мусульманское духовенство пока в основном устраивает идеологема «аполитичности» религии, что делает его политически индифферентным. Правда, в конце 1980-х и начале 1990-х годов предпринимались определенные попытки активно включиться в политическую жизнь российского общества. Но эти попытки в силу многих причин, а не только по вине самого духовенства и религиозных деятелей, оказались неудачными. Таким образом, можно сказать, что в регионе мусульманское духовенство постепенно приобретает черты социальной прослойки, довольно активно формирует свои мировоззренческие установки. Но пока оно жестко ограничивает себя рамками обрядовой системы, отстраняясь от политической деятельности и не выражая своей политической воли. Поэтому сегодня духовенство политически обезличено и как субъект политики примыкает к другим социальным слоям, которые ему ближе по происхождению, по месту жительства и т.д.

В последние годы в национальном составе мусульманского духовенства появились новые тенденции. Это в первую очередь связано с тем, что в регионах традиционного проживания татар активно формируются мусульманские общины из представителей Средней Азии и Кавказа, которые, будучи более религиозными, чем татары, в мечетях оказываются в большинстве и, соответственно, пытаются заменить имама на представителя своей нации.

В связи с этим количество татарских имамов постепенно сокращается, татарский язык перестает быть языком проповедей в исконно татарских мечетях. Этот процесс С. Градировский назвал формой вовлечения ислама в общероссийскую идентичность, новой тенденцией создания общероссийской и в значительной степени – русскокультурной, мусульманской идентичности, поскольку «большинство городских мечетей сегодня наполняются мусульманами разных национальностей». Данный процесс, по утверждению С. Градировского, происходит сам по себе в силу объективных причин, его никто специально не проектирует и никто специально не развивает. Но при этом нельзя не обратить внимания на то, что ситуация намного сложнее. В. Якупов отмечает, что «в большинстве городских российских мечетей, кроме Татарстана и Башкортостана, язык проповедей меняется на русский… И если ничего не предпринимать, может вскоре получиться так, что ислам в России перестанет быть татарским, т.е. татароязычным». И самое печальное, по утверждению В. Якупова, что «этому процессу способствует и то, что во многом татарская молодежь русскоязычна и заражена салафитскими и ваххабитскими идеями с их отрицанием национального компонента вообще. Таким образом, зачастую в мечетях по вине самих молодых татар татарская речь становится запретной». В. Якупов считает, что значительный вклад в ликвидацию татароязычных мечетей вносят представители татарской интеллигенции, которые «озабочены лишь реформацией Ислама, т.е. весь смысл их усилий сводится к идее сконструировать “Ислам” без намаза, без молитвенных обязанностей. Эти призывы существенно замедляют реисламизацию татар, которые, отказываясь от намаза, покидают мечети, а их немедленно захватывают… южные коллеги». Нельзя не согласиться с мнением В. Якупова о том, что эти «процессы очень опасны для самой будущности татарской нации, для сохранения ее этнической составляющей… Без такого необходимого центра консолидации, как мечеть, собрать и сохранять народ очень проблематично». Он приводит и шариатское обоснование сохранения в мечетях татарского языка: «Мечети являются по сути вакуфным имуществом, т.е. недвижимостью, пожертвованной на пути Ислама. Известно, что наши предки до революции жертвовали деньги именно для татароязычных мечетей и их воля должна быть священной и для нынешних пользователей этих зданий мечетей».

Приведут ли эти изменения к трансформации религиозной идентичности? Безусловно, поскольку в ее сферу вторгается фактор, который С. Градировским обозначен как язык коммуникации. Татарский язык как язык идентичности постепенно отодвигается на второй план. Не ускорит ли это ассимиляционные процессы? Сможет ли ислам выступить в этой ситуации сдерживающим фактором процессов радикализации? Здесь еще раз уместно напомнить о том, что именно в рамках ханафитского мазхаба «татарский» ислам функционировал с довольно заметным этническим компонентом, который помог ему выстроить гибкую модель, сочетающую приспособляемость и выживание. Модернизированный «чистый» ислам, усердно освобождающийся от мазхабических традиций, пренебрежительно относящийся к этническому компоненту и не признающий систему обычаев и обрядов, сможет ли он внести свою лепту в формирование новой идентичности татар? Скорее всего, нет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.