Россия и мусульманский мир № 12 (234) 2011 Научно-информационный бюллетень

КОНФЛИКТУ ЦИВИЛИЗАЦИЙ – НЕТ!

ДИАЛОГУ И КУЛЬТУРНОМУ ОБМЕНУ

МЕЖДУ ЦИВИЛИЗАЦИЯМИ – ДА!

КАКАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ НУЖНА РОССИИ?¹

Андрей Зубов, доктор исторических наук

Как нам соотносить себя с миром, как строить нашу внешнюю и оборонную политику, в каком направлении проводить и проводить ли вообще модернизацию жизненного уклада нынешней России? Я – историк, и чтобы найти ответы на эти вопросы, попробую подойти к ним исторически.

Начну с того, что цивилизационно и культурно Россия не какая-то особая евразийская или российская цивилизация, как любят у нас говорить, а периферия, отдаленная провинция западного мира. Этот тезис очень легко доказывается. Строй нашей государственной и культурной жизни выходит из догосударственного и бесписьменного состояния в конце X в. после Рождества Христова. Он формируется Восточной Римской империей. Достаточно посмотреть круг чтения, стиль архитектуры и живописи, правовые установления.

Пришедшие из Константинополя христианство и строй жизни наложились на варварский народ, до того долгое время пребывавший в состоянии полной культурной деградации. Академик Борис Рыбаков при всем своем желании смог найти очень мало памятников дохристианского периода на пространствах Восточно-Европейской равнины. Русь – это не Греция, не Египет, не Римская империя с их богатейшим и многотысячелетним дохристианским культурным прошлым. Россия – это очень молодая культура, всецело индуцированная древней средиземноморской цивилизацией в ее христианизированном обличье. Именно поэтому и во временнόм, и в пространственном отношениях Россия – это отдаленная периферия западной цивилизации.

Начало истории – оторванность от культурного центра

Цивилизационные различия Восточного и Западного Средиземноморья в эпоху христианизации Руси были очень невелики и ощущались современниками не более, чем сейчас – различия между Германией и Италией. Второй такой же периферийной зоной западной цивилизации является северо-запад Европы – Скандинавия. Чтобы оценить, как развивается Россия, надо иметь в истории референтную группу. И такой референтной группой может быть очень сходный по историческому генезису с Россией северо-запад Европы.

Когда-то, в далеком прошлом, в IV тысячелетии до Рождества Христова, на том пространстве, где сейчас находятся Россия и Северо-Западная Европа, обозначились два культурных центра доисторического континента. В районе степи и лесостепи между Вислой и Уралом, по мнению большинства ученых, зародился индоевропейский культурный центр, из которого индоевропейцы двинулись в конце III тысячелетия по всем направлениям, кроме, понятно, северного, и постепенно достигли Синьцзяна на востоке, Пенджаба – на юго-востоке, Атлантики – на западе, берегов Средиземного моря – на юго-западе. Не забудем, что и Греция, и Рим, и Армения – это индоевропейские сообщества. Будущие же славяне и балты остались на своих исконных местах обитания – на Восточно-Европейской равнине. А северо-запад Европы (юг Скандинавии, Британские острова, Бретань) – это мегалитическая цивилизация, распространившаяся в III–II тысячелетиях до Рождества Христова до Египта и Сирии.

Но со II тысячелетия до Рождества Христова происходит все большее одичание в обоих древних центрах, а центр культуры утверждается в районе Средиземного моря – Египет, потом Крит, Греция, этрусская Италия. Вспомнить эту глубокую древность нам важно, чтобы не испытывать комплекса неполноценности. Мы, так сказать, дети хороших родителей, без которых нынешний культурный мир был бы немыслим, но по ряду причин мы отбились от рук, одичали и пребывали в одичании, в культурно деградировавшем состоянии за пределами цивилизации около двух тысячелетий. За эти два тысячелетия средиземноморский мир проделал огромный путь культурного развития, а германцы Скандинавии, славяне и балты Восточно-Европейской равнины деградировали, по всей видимости, даже в сравнении со своим древним состоянием времен индоарийской общности. Но вторичная аккультурация в лоне той же цивилизации всегда проходит легче прививки иной цивилизации. Второе, как правило, вообще плохо получается.

И Россия, и Северо-Западная Европа вновь включаются в единое культурное поле Запада только в конце I тысячелетия после Рождества Христова с христианизацией, причем совершенно одновременно. Скандинавия и Русь крещены в конце X в.: в 988 г. князь Владимир крестит Русь, в 993–995 гг. его близкий родственник конунг Олав Триггвесон, погостив у Владимира, – Норвегию.

Скандинавия приняла через Рим западную форму единого тогда православного христианства, а Русь через Константинополь – восточную. Но форма христианства – вопреки тому, что думал Петр Яковлевич Чаадаев – на самом деле ничего не значит для цивилизационного развития этих двух регионов. Да и церковь фактически оставалась единой, как признают практически все историки, даже не до 1054, а до 1204 г., т.е. до разгрома крестоносцами Константинополя. Православная Византия находилась в активном взаимодействии с Европой и даже лидировала в нем и технологически, и интеллектуально до дученто, т.е. до XIII в., а во многих аспектах и до триченто. Вспомним схоластические споры IX–X вв. вокруг Ареопагитик, исихастские споры XI–XIV вв., породившие готику на западе и паламитское богословие на востоке Европы, – они были общими для всего христианского мира. Сама по себе византийская или римская версии православия тогда мало что значили для культурной матрицы. Значимы они были для каких-то отдельных ее аспектов, но не для уровня модернизированности. Константинополь и Фессалоники в XIV в. были не менее «современны», чем Рим или Париж, и прекрасно понимали друг друга на всех уровнях – от богословия до военного искусства, ибо все они были центрами единой средиземноморской цивилизации.

Для периферии же главным является не различие в деталях культуры, а интенсивность общения с культурным центром. Это очень важный тезис. Не тип культуры, а интенсивность общения. Интенсивное общение Скандинавии с западным культурным центром, т.е. со Средиземноморьем и шире – с пространством древней Римской империи, не прекращалось никогда после ее включения в цивилизованное пространство. Вместе с католическим миром происходила христианизация Скандинавии, потом Скандинавия переходит к лютеранству, как и вся Северная Европа. С запаздыванием в 40–80 лет в Скандинавии утверждаются все те же явления, что и в расположенных южнее западных культурных центрах, – университетское образование, готическое искусство и богословие, городское самоуправление. С Реформации, с XVI в., отставание исчезает вовсе. В Норвегии и Швеции крестьянство сохранило личную свободу и в большой степени – собственную землю. В Норвегии помещичье землевладение было ничтожно, в Швеции, где с середины XVI до середины XVII в. дворянское землевладение увеличилось с 22 до 60 % обрабатываемых земель, «редукция» собственности по закону 1655 г. вернула крестьянам и горожанам часть отнятых у них угодий и к 1700 г. за помещиками оставалось не более трети земель. Гражданская же свобода у шведского «четвертого сословия» не отчуждалась никогда, а его обязанности по отношению к государству и помещикам были четко определены королевским законом и не могли превышаться.

В России все иначе. Монгольское нашествие, 1237 – 1240 гг., не нанесло непоправимого удара и не отсекло Русь так, как отсекло Византию турецкое завоевание, завершившееся в 1453 г. Дело в том, что Русь оставалась, во-первых, вассальной, а не полностью завоеванной. Во-вторых, наиболее вестернизированная Северо-Западная Русь (Псков, Новгород) и в меньшей степени вестернизированные, но тоже ориентированные на Запад Полоцкое и Турово-Пинское княжества вообще не были завоеваны. Они платили дань монголам, но не более того. XIV в. стал временем весьма интенсивного общения Руси с культурными центрами Запада, а западная часть Руси была просто отвоевана у татар литовско-русскими силами во второй половине столетия (победа Ольгерда над ордынским войском у Синих Вод в 1363 г.) и ее связь с западным культурным центром через Польшу и Венгрию полностью восстанавливается. Преподобный Сергий Радонежский интеллектуально на равных вел беседу с болгарином митрополитом Киприаном и греком патриархом Филофеем Коккином, а те, в свою очередь, с итальянскими богословами. Творения Григория Паламы почти немедленно переводились на славянский, да и греческим языком русские книжники тогда владели неплохо. Единое культурное поле сохранялось, но, как и раньше, в системе «центр – периферия». Греческий иконописец Феофан учит русского гения – Андрея Рублёва, и в результате появляется живопись своеобразная, но вполне равная по совершенству исполнения лучшим творениям европейского триченто – отставание на 50–80 лет в сравнении с главными культурными центрами Европы было тогда и для Руси обычным.

На самом деле драматическое отсечение Московской Руси произошло в 1448 г., это – самопровозглашенная автокефалия, когда Русская церковь отказалась принимать своих митрополитов из Константинополя, и особенно в 1459 г., когда московские епископы по настоянию митрополита Ионы поклялись хранить от всех независимой, как высшую ценность, «Святую Московскую Церковь». С тех пор примерно на 120–150 лет всякое общение со всем миром для Руси прекращается. Греки будут рассматривать Московскую церковь как раскольническую, схизматическую, самопровозглашенную. Католический мир не признает ее тем более. Завоевание Иваном III Новгорода и разгром его внуком Иваном Грозным Новгорода и Пскова полностью запечатали эти ворота в Европу и искоренили европеизированную северорусскую культуру.

Драматическое 150-летие (с середины XV и до конца XVI в.) стало для Руси периодом максимальной стагнации, остановки развития. За этот период Запад делает колоссальный культурный рывок. Ведь это – эпоха Ренессанса, научной революции. Это Уильям Оккам и Майстер Экхарт, Эразм и Лютер, Микеланджело и Леонардо, Коперник и Кеплер, Галилей и Фрэнсис Бэкон. Запад за XV–XVI вв. осваивает огромный пласт культуры, математики, механики, философии, медицины, а Россия остается почти вне этого процесса, все больше и больше отстает, отрубленная волей своих правителей, и светских, и церковных, от культурных центров. То, что в Париже, Риме, Оксфорде – естественный результат интеллектуального развития, в Москве – чудо-диковинки, вроде как сейчас – нанотехнологии.

В результате, когда в XVI в. в Европе обсуждали проблему свободы воли (помните – дискуссии Лютера и Эразма), в России размышляли, как ходить вокруг аналоя с Евангелием – по солнцу или против солнца, двоить или троить аллилуйю. В качестве компенсации полной отрубленности от всего мира при Василии III выдвигаются всем известные концепции Москвы – Третьего Рима, «Сказание о Мономаховом венце», «О Белом клобуке» и прочий бред, который был осужден Московским собором 1667– 1668 гг. как измышления, сделанные «от ветра головы своея». К тому времени наша референтная группа, Скандинавия, стала вполне органичной частью западного мира – не лидером, но и не чужаком. Рене Декарт чувствовал себя равно естественно и во Франции, и в Голландии, и в Швеции в XVII в., несмотря на все исповедные отличия этих стран. Немецкие же гости в Москве чувствовали себя совсем иначе, а несчастному выпускнику Падуанского университета, православному Михаилу Триволису (известному на Руси как Максим Грек) пришлось долгие годы провести в казематах подмосковных монастырей за попытку поднять интеллектуальный дискурс Москвы на приемлемый для ренессансного человека уровень.

Поэтому модернизация XVII в. проходит уже в основном или через Украину, единственную часть Руси, которая осталась открытой Западу, поскольку она была включена в Польшу, или непосредственно через немецкую Лефортову слободу. Но эта модернизация носит отчетливо имитационный характер, потому что русская модернизация – не следствие развития сознания людей, как в старой Европе, а результат простого заимствования некоторых технических новаций, военных, политических и т.д. Царь Петр Алексеевич сбрил своим боярам бороды и одел их как кукол в европейские камзолы, но европейцами от этого они, понятно, не стали, да и стать не могли. Понадобились немцы, и они в изобилии приглашаются в Россию или включаются в нее вместе с Остзейским краем. Одними ряжеными русскими боярами обойтись наши модернизаторы не смогли. Имитационная модернизация, безусловно, негативный момент. Она создает видимость культуры, но не культуру, подобно костюмам от Корнеллиани у нынешних московских чиновников.

Я не буду подробно говорить об альтернативе петровской модернизации, которая наметилась в конце XVII в. Это – план реформ, намеченных царевной Софьей и Василием Голицыным, последовательных медленных реформ, направленных на сущностную модернизацию. Важно то, что Софью победил Петр – царевну заточили, князя Василия сослали в Каргополь. Суть реформ Петра – это не прорубленное окно в Европу. В Европу была прорублена щель, через которую смогла войти лишь дворянская элита, да и то в системе имитационной модернизации. А 95 % общества оказались полностью отрезанными от модернизационных процессов. Для подавляющего большинства русских людей был закрыт путь к какому бы то ни было образованию, тем более – к европейскому, к любым гражданским свободам. Они не только оставались в XVI столетии. Фактически им было возбранено становиться иными. Указы Петра 1711 и 1719 гг., по существу, превратили в рабов большую часть населения России, причем без надежды на какую-либо аккультурацию. Это был очень примечательный и значимый для нас момент, когда модернизация элиты происходила за счет одичания и ограбления основной массы народа. И в итоге, как много раз писал мой старый друг и коллега Юрий Сергеевич Пивоваров, сложились две субкультуры: субкультура вестернизированная и модернизированная, даже по-русски говорить разучившаяся, но тончайшая – не более 2–3 % русских людей, и субкультура массовая, все более дичавших в сравнении с европейским простонародьем мужиков, «законсервированных» в эпоху Стоглава.

Западноевропейский абсолютизм в XVIII в. провозгласил: «Править без народа, но для народа». К концу 1700-х годов почти все население Пруссии, Франции, Австрии, Англии, Швеции было грамотным. Повсюду действовало местное самоуправление, крепостное право в среде государствообразующего этноса исчезло или сохранилось в совершенно символических формах (недельной в течение года отработки в пользу сеньора). В России с царствования Елизаветы Петровны крестьян перестали приводить к присяге – гражданами они не считались, собственности у них не было, права на свободный брак – тоже, грамоте их не учили, подавать на своих хозяев в суды они не имели права. Это были единоверные дворянам, единокровные им рабы. Об их модернизации не было и речи. Русский абсолютизм был правлением без народа и не для народа, а для тончайшего слоя элиты за счет народа.

Фактически только после освобождения крепостных, с великих реформ 1860-х годов и открытия России вновь полностью Западу – именно всей страны, а не только тонкого элитного слоя, – начинается новая модернизация. И всем известно, насколько быстрой и мощной она была. За 50–60 лет этой модернизации, особенно за последнее 20-летие царской России, произошел невероятный экономический и культурный рывок. Появился сущностно модернизированный слой общества, к которому относятся и славянофилы и западники, и Пирогов и Менделеев, и Чайковский и Лев Толстой, и Ключевский и Сикорский. Но из-за того, что у этой модернизации были больные во многом корни, эта модернизация в итоге закончилась не современной европейской Россией, как об этом мечтал Петр Столыпин, а большевистским кошмаром. Сущностно модернизированный слой русского народа достиг к Первой мировой войне 10–15 % населения, но дикая масса большинства, замученная непонятной для нее войной и взъяренная большевиками, захлестнула и смыла новую Россию в пятилетней Гражданской войне, которая фактически и была войной двух субкультур.

Тупики имитационной модернизации – есть ли шанс?

После короткого открытия времени нэпа с 1929 г. Россия вновь закрывается полностью. При этом уже уничтожен в красном терроре или будет уничтожен в последующие десять лет тонкий слой сущностно модернизированного русского общества, или эти люди были изгнаны из России. Ведь полтора миллиона граждан, которые покинули страну до Второй мировой войны, – в основном лучшая, наиболее модернизированная, самая культурная часть русского общества.

Итак, мы вновь были обречены на все большее отставание. Сталинская модернизация была во многом опять же имитационной в технической и военной сферах. И мнение, что Советская Россия была новой великой цивилизацией и силой, во многом, по моему убеждению, ошибочно. Ошибочно потому, что пока еще существовали старые дореволюционные кадры и их ученики – в основном до конца Второй мировой войны, до ждановщины и лысенковщины, – еще происходили какие-то новые исследования. Но в тех областях, в которых никаких заделов до революции не было, например, в той же генетике, кибернетике, – отставать стали с самого начала. И в итоге СССР в 50–70-е годы приходилось самым грубым образом воровать технические новинки на Западе. Без Пенемюнде, без Бруно Понтекорво возникла бы наша ядерная и ракетная мощь? Так и не осуществив модернизацию сущностную, мы вновь вернулись к модернизации имитационной. Швеция и Норвегия 1980-х годов и СССР эпохи позднего застоя – вот результат тысячелетней модернизационной гонки двух периферийных европейских регионов. Победитель очевиден.

Наконец, открытие России миру в 1990 г., снятие тоталитарного пресса, конечно, вызвали хаос и как результат деградацию общества даже в сравнении с советскими временами. Это понятно. Но этот период проходит. Мы все видим, как сейчас общество стабилизируется, меняется в отношении ценностей. Оно открыто Западу. Интернет, поездки и жизнь на Западе делают свою дело. Особенно меняется молодежь – те, кто завтра станет у руля русской жизни. Россия вновь начинает чувствовать себя частью большой цивилизации. В этой ситуации любые разговоры о создании автаркичной политической модели, об ориентации не на Запад, который является культурной основой России, а, скажем, на страны Дальнего Востока, мусульманский мир как главный источник культурного общения или на самое себя, – безответственны, неразумны и опасны. Сегодня любая попытка оградить Россию, построить новую стену между нею и Западом, как при Павле или Иване III, означает четвертую стагнацию, которую, скорее всего, страна не перенесет. Нынешнее, исключительно быстрое развитие мировой науки и технологии делает самоизоляцию особенно губительной, а покупка современного знания за нефть, т.е. новый виток имитационной модернизации, лечит наше общество не более чем впрыскивание морфия лечит онкологического больного.

Сущностная модернизация ныне – это трудный, долгий и требующий огромного политического искусства процесс. Он совершенно не обещает, что мы вскоре станем великой державой, тем более – сверхдержавой. Но такая модернизация дает нам шанс вернуться в компанию цивилизационно сродных нам обществ и сообща с иными народами, которым мы культурно близки испокон веков, встречать общие вызовы и решать общие проблемы.

Я думаю, что после всего того, что мы пережили, у нас есть шанс или стать, пусть не великой, но все же западной страной, с развитым и ответственным гражданским обществом, или, отгородившись от Запада, попытаться в какой уж раз создать на путях имитационной модернизации мощное государство, но со стремительно дичающим народом, порабощенным безнравственной элитой, – колосса на глиняных ногах, рано или поздно обреченного обрушению. Из этой альтернативы, на мой взгляд, есть только один выход – открыть себя Западу, примириться с тем, что сейчас мы не можем быть первыми (слишком много лучших жизней унес у нас XX в.), и на тех ролях, какие мы еще можем заслужить, войти в концерт западных держав. Другого пути, достойного нашего многострадального народа, у России как не было, так и нет.

«Труды по россиеведению», М., 2010 г., с. 177–184.

ДЕСЯТЬ ТЕНДЕНЦИЙ, МЕНЯЮЩИХ МИР

Йохан Гальтунг, политический аналитик (Норвегия)

Мы живем в переломную эпоху, и когда завершится переходный период, начавшийся крушением Советского Союза, мир станет совсем другим. Зловещих предзнаменований хватает, одним из них стала двойная террористическая атака в Норвегии в июле (на эту тему – ниже). Предсказать, каким будет мир, сейчас невозможно, но тенденции, набирающие силу на наших глазах, позволяют наметить контуры возможных перемен. Выделим десять основных трендов. Пять из них разворачиваются в глобальном пространстве между государствами и регионами, еще пять – в социальном пространстве между группами людей.

1. Глобальные тенденции:

– закат и падение империи США;

– закат Запада;

– ослабление государств и усиление регионов;

– подъем «остальных»;

– рост Китая.

2. Социальные тенденции:

– укрепление наций;

– укрепление гражданского общества;

– рост активности молодежи;

– повышение роли женщин;

– усугубление неравенства и мятежи.

В результате мы становимся свидетелями масштабных перемен, сопоставимых с переходом от греко-римской античности к Средневековью, а затем к раннему Ренессансу и современной эпохе (1789) на Западе. Эти перемены происходили в условиях глобализации христианства, тогда как нынешние преобразования осуществляются в условиях глобализации капитализма и глобального потепления.

Пять глобальных тенденций могут восприниматься как подтверждение теории сообщающихся сосудов: когда один опорожняется, другой наполняется. Запад «мелеет» – «остальные» поднимаются, Соединенные Штаты ослабевают – Китай усиливается. Все эти тенденции взаимосвязаны, но в то же время они проявляются не менее отчетливо или даже нагляднее как пять независимых явлений, каждое из которых развивается в соответствии с собственной социальной логикой.

Так, упадок американской империи имеет свои причины и следствия, вполне сопоставимые с тем, что мы знаем из истории об упадке других империй. Закат Запада в целом связан с этим явлением, но имеет свою мотивацию, когда США по другим причинам, прежде всего социально-экономическим, выступают в качестве той части Запада, которая не может позволить себе устойчивое развитие. Как ни парадоксально это прозвучит, в качестве слаборазвитой страны, в которой американская мечта превращается в американский кошмар.

Закат и окончательное падение империи – это разные процессы, связанные с неизбежной логикой развития империй как организмов, начиная с их рождения, роста и достижения зрелости вплоть до старения и смерти. При грамотной организации и щедро вознаграждаемых за сотрудничество элитах на периферии центр способен добиться от окраин существенной экономической зависимости, поселить в них страх перед возможным применением силы, создать стремление идентифицировать себя с центром и добиться подчинения. Но лишь до поры до времени: империя становится жертвой собственного успеха, переоценивая свои возможности и / или недооценивая возможности державы, выступающей в качестве противовеса. Период экспансии заканчивается, и ему на смену приходит длительный период статус-кво, когда консервируется крайняя несправедливость во всех четырех аспектах силы.

Империя является архетипом несправедливой силы, поскольку добивается зависимости и притворного послушания, сея страх и насаждая коллаборационистские элиты. Иногда периферия сливается с центром. Когда речь идет о соседних географических регионах, этот процесс нередко обозначается термином «строительство нации». Именно так это происходило в Испании, Франции, Великобритании, Германии, России и Китае.

Урок, преподнесенный Британской, Французской, другими западноевропейскими и советской империями, должен сподвигнуть Соединенные Штаты начать производить товары, а не жить за счет неравноправной торговли и тиражирования «мировой валюты». Гибель доллара в этом качестве неминуема, как и приход на смену ему валютной корзины. Нужно сосредоточиться на внутренней обороне, оставив бесчисленные военные базы и прекратив войны по всему миру, начать диалог с другими культурами и договариваться о политических компромиссах вместо того, чтобы стремиться диктовать всем свою волю.

Но, несмотря на растущее число проигранных войн, привлекательность других культур (исламские страны, Япония, Китай) и растущее неподчинение, экономическая эксплуатация может какое-то время не ослабевать, будучи встроена в неравноправные международные торговые структуры, где ресурсы и человеческий труд стоят ничтожно мало. Конечно, будет иметь место известная доля распределительной справедливости в виде помощи в развитии, призванная скрыть трансферты в противоположном направлении, извлекаемые благодаря эксплуатации, бегству капитала, коррупции. Более того, за чисто экономическими способами поощрения скрывается куда более важный социологический эффект западной помощи в развитии. Стипендии выдаются перспективным молодым людям, которые затем пополняют ряды постколониальной элиты. Другие трансферты также призваны поставить эту группу в выгодное положение. Кваме Нкрума (основатель современной Ганы, представитель африканского антиколониального движения) точно охарактеризовал подобную политику как неоколониализм.

Неустойчивое равновесие было достижимо до тех пор, пока Запад пользовался монополией на обрабатывающие отрасли. Япония стала первой неевропейской страной, бросившей вызов такому положению. За ней последовали четыре малых «дракона», а потом четыре огромные страны БРИК. Прежнее равновесие нарушилось, и это стало одним из факторов заката Запада. За этими первыми ласточками вскоре последуют «остальные», которые также начнут производство если не на экспорт, то по крайней мере для обеспечения своих элит.

Растущее во всем мире предложение могло бы соответствовать такому же быстрорастущему спросу, если бы не обострение неравенства на Западе, при котором у 30–50–70 %, представляющих собой население «дна», не хватает покупательной способности, чтобы приобретать товары с высокой долей добавленной стоимости. Прибавьте к этому существование – в силу неравенства – такой аномалии, как перетекание ликвидности к высшим классам, не оставляющее им другого выбора, кроме спекуляции. В их распоряжении масса новых финансовых инструментов вроде дерива-тивов для быстрой купли-продажи – своего рода азартная игра. В результате: бум финансовой экономики + замороженный реальный сектор = крах. Тем более что этому содействуют экономисты, неспособные или нежелающие предсказывать или предвидеть. Если «остальные» и Китай, подобно Индии, попадутся в эту ловушку, их усилению придет конец, как это случилось с той же Японией.

Рецепт исцеления Запада столь же прост, сколь неосуществим: не накачивать ликвидностью банки, неспособные выжить, жестко регулировать финансовый сектор, а затем стимулировать людей, начиная с нуждающихся слоев населения. Поощрять небольшие компании, сельскохозяйственные кооперативы, поликлиники с лекарствами-дженериками для лечения обычных болезней простых людей, школы для обоих полов и всех возрастных групп. Но правящие классы на Западе скорее готовы защищать банкиров, чем обычных людей. Китайская формула «капитализм-комму-низм», поднимающая людей со «дна», облегчающая их лишения и включающая их в реальную экономику, могла бы совершить чудо на Западе. Однако камнем преткновения стали бы ярко выраженные классовые различия, и не только в США. Отсюда последний из социальных трендов – усугубление неравенства и мятежи.

Если главный ключ к развитию и прогрессу – повышение покупательной способности населения, влачащего существование «на дне» общества, все больше стран, включая Индию, будут подражать Китаю. Это негативно отразится на самоуважении и чувстве собственного достоинства жителей Запада и приведет к росту душевных болезней. Не исключено повторение эпидемии суицидов, с которой начался закат империи Габсбургов.

Главная причина неотвратимости тенденции к закату государства и усилению регионов на удивление проста. Маркс писал о средствах производства, но не о средствах связи и транспорта. Благодаря SMS и скоростному перемещению все процессы в мире протекают в режиме реального времени и размеры большинства стран значительно сокращаются. Выживут только сильнейшие – БРИК, США и некоторые другие; остальные будут все больше втягиваться в орбиту регионов, которые отличаются географической близостью и культурным родством.

В результате получаем:

– светско-христианский Европейский союз;

– смешанный Африканский союз;

– индуистско-мусульманскую Ассоциацию регионального сотрудничества стран Южной Азии (СААРК);

– смешанную Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН);

– светско-католическую Латинскую Америку;

– мусульманскую Организацию Исламская конференция (ОИК), простирающуюся от Марокко до Филиппин;

– буддистско-конфуцианскую Восточную Азию;

– светско-православную Российскую Федерацию, где Чечня имеет такую же автономию, как Нидерланды в Евросоюзе.

А на смену Организации Объединенных Наций (ООН), скорее всего, придет Организация Объединенных Регионов (OOP).

Государство – это территория, власть на которой сконцентрирована в одноименной организации – «государстве». Что же касается наций, речь идет о культурных группах, характеризующихся четырьмя признаками: общий язык, религия-идеология, время – общие представления об истории, прошлом, настоящем и будущем – и пространство, т.е. общая территория и география. В мире 2000 наций и около 200 государств, но только 20 из них представляют собой национальные государства, в которых преобладает одна нация. Только в четырех из 180 многонациональных государств нет преобладающей нации (в Европе это Швейцария, в которой несколько наций сосуществуют на равных, а также Бельгия, раздираемая проблемами межнациональных отношений, а в Азии – лингвистически федеральная Индия и Малайзия). Что касается остальных стран, то самый верный прогноз в их отношении – это борьба, часто насильственная. Нации, находящиеся в тени, будут бороться за место под солнцем – либо за полную независимость, автономию в рамках федерации, за другие виды суверенитета.

Процесс становления наций уходит корнями в историю, и зародившееся когда-то во Франции определение нации как «граждан одного и того же государства» убеждает теперь немногих. Линия водораздела, за которой мобилизуется готовность убивать и быть убитым, сегодня редко совпадает с границами государства – она проходит между нациями, религиями, языками и территориями. Характер войны меняется, но формула «от межгосударственных конфликтов к внутригосударственным междоусобицам» слишком поверхностна и не выдерживает критики. Нации иногда занимают территории разных стран, равно как и многие страны являются общим домом для многих наций. Это приводит к образованию многочисленных и разнообразных конфедераций. Однако регионы могут служить своего рода адаптационными «зонтиками», по мере того как увеличивающийся поток людей, пересекающих государственные границы, все больше сближает их.

Государства размываются могущественными силами сверху – такими как регионализм и глобализирующийся капитализм транснациональных корпораций и банков. И снизу – национализм и негосударственное, некапиталистическое гражданское общество, которое вдохновляет людей на солидарность и порождает новое самоопределение и идентичность: расширенные семьи, кланы, племена, профсоюзы, города и села, религиозные группы, повстанцы. Государства сжимаются, но какое-то время они еще просуществуют.

Сегодня в мире помимо обычных государств существует столько территорий, что наши политические карты, окрашенные в четыре основных цвета, используемые для обозначения разных стран, оказываются плохим путеводителем по современной действительности. Тем не менее США находятся под гипнозом этого путеводителя и нерационально придерживаются той реальности, которая исчезает на глазах.

Возникает все больше новых реалий. Возможно, пролетариат в марксистском понимании утратил запал после появления социал-демократии и краха социализма советского и восточно-европейского образца. Но у общества есть другие линии разлома кроме противостояния между покупателями рабочей силы и продавцами – возраст, пол, раса и национальность в широком культурологическом аспекте, включающем язык и религию. Если исходить из возраста, то нам стоит помнить о четырех основных категориях: детство, отрочество, нуждающееся в образовании, взрослый период, когда нужно работать, и время пенсии. Молодежно-студенческий мятеж начался в Латинской Америке в 1963 г. В 1968 г. он перекинулся на Европу и чуть позже – на США и Японию. Затем он пришел в страны Ближнего Востока и Северной Африки (БВСА), а также в Испанию в виде Движения Ml5 (движение социального протеста против мер, предпринимаемых для преодоления экономического кризиса). Оно будет находить себе благодатную почву везде, где существует безработица, где получение высшего образования не обеспечивается рабочими местами, где господствуют автократия и клептократия (включая, конечно, и коррупцию).

Поскольку стареющее (и, следовательно, менее плодовитое население) рассматривается как проблема, а не источник опыта и даже мудрости, нас ждет не только увеличение числа молодежных мятежей, но и мятеж пенсионеров. Одни будут требовать вернуть им пенсионные фонды, потерянные в результате спекуляций, другие будут настаивать на своем праве на общественно полезную трудовую деятельность, не подчиняясь диктатуре людей среднего возраста, говорящих пожилым: «Убирайтесь!»

Страны в чем-то похожи на людей; они также претерпевают процесс, аналогичный человеческому развитию. 1960-е годы породили ряд стран-детей, ищущих собственную идентичность. Они находятся в окружении стран-подростков с негативным самоопределением, которые протестуют и оспаривают статус-кво. Существуют также страны-взрослые, реализующие множество разных проектов – в качестве примера можно привести страны БРИК. И наконец, есть страны-пенсионеры, главная задача которых – сохранение статус-кво и выживание. Китай – бывшая страна-пенсионер, которая в настоящее время проходит путь от детства к отрочеству и взрослому состоянию.

Добавьте к этому восстание женщин – революционную, эпохальную тенденцию – американскую революцию 1970 – 1980-х годов с последующей реакцией на нее. Женщины обладают огромным ресурсом в области культуры и образования, легко превосходя ленивых мужчин благодаря своему усердию и старательности. Мятеж распространяется на все страны, нанося удар по патриархальной семье (только пятая часть всех американских домохозяйств – это супружеские пары с детьми), и сегодня женщины претендуют на занятие половины всех должностей.

Это влечет за собой последнюю тенденцию – усугубление неравенства и мятежи. Несправедливость ведет к неравенству, а неравенство порождает мятежи. Другой вопрос – перерастают ли эти мятежи в революции, переворачивающие общества с ног на голову? Колоссальное неравенство – вроде того, что 1 % населения Соединенных Штатов контролирует 40 % богатства, – резко снижает относительную мобильность поколений и ощущается как внутри стран, так и между ними. Несколько лет тому назад рост валового мирового продукта (ВМП) составлял около 2,8 %, а неравенство – соотношение покупательной способности между самыми богатыми и самыми бедными 20 % населения – достигало 3,2 %. Рост ВМП не смягчил участи пятой части беднейшего населения. А «дно» этого «дна» сегодня умирает со скоростью примерно 125 тыс. человек в день – 25 тыс. от голода и 100 тыс. от болезней, которые поддаются профилактике и лечению при наличии денег. Миллиарды людей уверены, что мы живем в злом и несправедливом мире.

Существует ли аналогичная пропасть в военной, культурной и политической сферах? Если говорить о силовом неравенстве, разве нет единственной сверхдержавы, объявленной самой могущественной, которая значительно превосходит по своей мощи всех остальных?

Если это так, то почему же тогда США терпят неудачу в одной войне за другой? Сначала во Вьетнаме, потом в Ираке и Афганистане, а ныне в Сомали, Йемене и Ливии – не потому ли, что они не в состоянии справиться с такими уравновешивающими их преимущество силами, как партизаны, терроризм и ненасильственные методы борьбы? Напасть на мировую сверхдержаву, такую как Соединенные Штаты, или на региональную империалистическую державу, такую как Израиль с мощным собственным вооружением, было бы глупо. Особенно если уповать на танки, как Саддам Хусейн в 1991 г. во время операции «Буря в пустыне», или на ракеты ближнего радиуса действия, которые ХАМАС использовал против Израиля. Баланс сил установить легче, чем баланс богатства. Хотя Юго-Восточная Азия указала путь к последнему, но легче и быстрее добиться баланса силы.

Что касается культурного неравенства, той пропасти между светом для народов и черными дырами во Вселенной, которые в лучшем случае поглощают свет, но не излучают его, то бывшие звезды постепенно угасают. Четыре страны «Большой восьмерки» – США, Великобритания, Италия и Япония, проповедующие свои культурные евангелия миру, – находятся в процессе разложения и инволюции. Более того, у этих «черных дыр» может быть внутренняя жизнь, черпающая энергию из богатых культурных ресурсов, включая их знание Запада, – во благо и во вред себе. В действительности, они могли излучать свет тысячелетиями, но вся беда в том, что он передавался на такой длине волны, которая была неразличима для глаза западных обывателей. Однако в начале прошлого века японская модель развития внезапно открывается Западу, хотя сама же Япония сделала все для того, чтобы ее сверхновая звезда погасла так же быстро, как и образовалась. На смену японской модели приходит китайская. Китай – слишком большая страна, чтобы ее можно было победить, и она также способна завладеть умами миллионов.

Когда мы говорим о политическом неравенстве, на авансцену выходит демократия, сталкивая общенародное большинство с элитными меньшинствами, если только последним не удается изменить правила игры – например, заменить принцип «один человек/один голос» на принцип «тысяча долларов/один голос». Соединенные Штаты, Великобритания и другие страны НАТО из последних сил держатся за власть в ООН, сопротивляясь таким демократическим установлениям ООН, как Объединение за мир, или противодействуя признанию Палестины, которое давно назрело. Словом, у ООН сегодня есть только один выбор: демократия или смерть.

В условиях саботажа демократии люди или страны находят выход с помощью новых осей взаимодействия, подобных кооперации Юг–Юг, сотрудничества по гуманитарной линии и т.д. Они будут сокращать экономическую зависимость, создавать собственные альянсы, наподобие Шанхайской организации сотрудничества, вдохновлять друг друга, не отвергая при этом лучшие идеи Запада, и принимать собственные решения. Другими словами, они будут опираться на собственные силы и возможности, отмежевываясь от антидемократических элементов или стран, многие из которых находятся на стадии «пенсионной немощи и выживания». Они идут путем Ганди, стремясь к самодостаточности, находятся в поисках собственной самобытности, безбоязненно экспериментируют и уповают на «сварадж» или самоуправление.

Какие последствия следует ждать из всего этого в ближайшие годы?

Мы не отдаем приоритет ни глобальным, ни социальным тенденциям – они дополняют и усиливают друг друга. Так, «арабская весна» в странах – это явный мятеж против вопиющего политического и экономического неравенства, инспирированный преимущественно молодежью и женщинами, которые тем самым заявили о своем оформлении в ведущие социальные силы. Однако мятеж направлен также против имперской пары США / Израиль, которые мнят себя Божьими избранниками и видят свою миссию в том, чтобы создавать местные элиты по всему миру и управлять своими империями через продажных, коррумпированных диктаторов. «Арабская весна» ослабляет эти элиты и империи, уже длительное время размываемые различными процессами, вынуждая их применять непропорциональное насилие, которое, в свою очередь, вызывает ответные мятежи.

Американская и израильская империи, возможно, падут до 2020 г., но Соединенные Штаты и Израиль останутся на плаву, если будут вести себя мудро и пойдут на компромисс. В рамках границ 1967 г. Израиль мог бы быть принят в сообщество ближневосточных наций вместе с пятью своими арабскими соседями, как это сделала Германия в рамках Римского договора, начиная с 1957 г. А США, прекратив войны и интервенции, закрыв военные базы за пределами собственной территории и отказавшись от политики диктата, могут стать полноправным членом Североамериканского сообщества вместе с Канадой и Мексикой. Нынешние американские президенты навлекут еще больше позора и бесчестия на свою страну, если будут прибегать к силе, вести себя неумно и из последних сил держаться за умирающие империи. То же касается и преемников нынешних лидеров в Израиле и Соединенных Штатах (Авигдор Либерман, Сара Пэйлин?). Но преемники преемников, возможно, начнут проводить более реалистичную политику.

Отказавшись от безнадежной и бесплодной внешней политики, Запад фактически мог бы начать социально-экономическое восстановление. Однако, пока суд да дело, усиление Китая и «остальных» может зайти слишком далеко, и вряд ли воспрянувшие западные страны смогут тогда рассчитывать на то пространство, к которому привыкли.

На гигантских просторах Российской Федерации наступит процветание, которому, возможно, окажет содействие «российская весна», не слишком отличающаяся от арабской. Молодежь и женщины будут играть главную роль и, может быть, даже изобретут лучший коммунизм в 2017 г.

Вероятность подобных событий не исключена и для Китая, но многое уже сделано внутри самой Коммунистической партии Китая. Динамика страны кажется устойчивой – как в смысле роста (в среднем 26 % в год в течение последних 30 лет в экономических зонах, где Дэн Сяопин начал свои эпохальные реформы в 1980 г.), породившего колоссальное неравенство по уровню богатства, власти и доступа к природным ресурсам, так и в смысле «открытости». Примерно 30 млн. китайцев ежегодно выезжают за рубеж и возвращаются на родину, где свобода личности становится все более реальной.

Гораздо больше проблем в Индии, половина жителей которой по-прежнему живет в провинции, где все еще сильны кастовые предрассудки, которые тяжелым бременем ложатся на жизнь всего полуострова. Наксалиты, возможно, – лишь предвестники таких форм борьбы, как партизанская война, терроризм и ненасильственные формы сопротивления. Быть может, однажды Китай с его национальными проблемами научится у Индии лингвистическому федерализму, а Индия с ее кастово-классовыми проблемами сможет перенять у Китая своеобразный вид «капитализма-коммунизма»? Быть может, две самые густонаселенные страны мира помогут друг другу освободиться?

Африку с населением свыше миллиарда человек, возможно, потрясут сокрушительные мятежи против выращенных на Западе элит. Ливия расположена на пресноводном «море» (так называ-емая Великая искусственная река – крупнейшая в мире трубопроводная система общей протяженностью 4 тыс. км, которая доставляет пресную воду из резервуаров под Сахарой, скрытых на глубине 600–800 м), которое могло бы орошать большую часть Сахары. А к югу от Сахары имеется достаточно богатств, включая плодородные земли, чтобы она прекрасно кормила себя при условии, что за распределение благ будут отвечать женщины. Латинская Америка экспериментирует с экономикой, ориентированной на фундаментальные потребности – например, экспортирует мясо и импортирует энергоносители, а энергоносители обменивает на услуги в области здравоохранения.

Мятежи придут и на Запад. Движение Ml5 в Испании вызывает большой интерес. Главное, чтобы его лидеры не требовали перемен у правящих классов, стоящих на страже статус-кво, – это было бы большой ошибкой. Они могли бы создавать «низовые» компании, т.е. развивать малый бизнес, о котором выше уже было сказано. Кооперативные сберегательные банки могли бы инвестировать в реальную экономику, вместо того чтобы спекулировать в финансовом секторе, учитывая высокий уровень образования и здравоохранения, а также обилие пенсионеров, которые могли бы внести свой вклад опыта и мудрости в ходе надвигающегося мятежа пожилых и пенсионеров (к 2015 году?).

* * *

Бывают события, в которых сразу сходится много нитей. Катастрофу, случившуюся в Норвегии 22 июля 2011 г., хочется списать на маньяка Брейвика. Это было бы проще всего. Но нельзя поддаваться соблазну узкой интерпретации.

Расширим горизонт. С одного края – исламофоб-одиночка, связанный с какими-то группами, олицетворение европейского неофашизма. Если бы его удалось просто объявить сумасшедшим, исчез бы политический оттенок. Он превратился бы в causa sui, причину самого себя. В таком случае Норвегии было бы чему поучиться у Америки после 11 сентября – как произносить речи об «абсолютном и немотивированном зле». С другого края – Ansar al-Jihad al-Alami, группировка, вначале якобы взявшая на себя ответственность за теракты в Норвегии, которая стала бы для обанкротившегося Вашингтона отличным поводом потребовать новые ассигнования на «войну с террором». А в середине – реальный Брейвик, порождение своего времени, тот, для кого ливийская ситуация в какой-то момент стала прикрытием, а в то же время сам он оказался чуть ли не оружием возмездия. Сотрудничество по умолчанию?

Брейвик сознательно убивал участников молодежного лагеря социал-демократов, заявляя, что он искореняет марксизм, левые идеи… Но почему выбор пал именно на этих жертв, ведь Рабочая партия Норвегии имеет к левым идеям и марксизму не больше отношения, чем Партия прогресса, в которой когда-то состоял убийца, к идеям правым. Обе партии голосовали за бомбардировки Ливии, обе поддержали покупку по немыслимым ценам американских F35. Идеология не причем.

Премьер-министр повел себя правильно, заявив: ничто не отвратит Норвегию от демократии. Но демократия – это не просто совокупность индивидов, запертых каждый в своей идеологической ячейке. Демократия – это диалог, вызов, столкновение с другими, а не пересчет обитателей ячеек на выборах раз в четыре года. Брейвику надо было общаться с большим количеством людей, нам всем это не помешало бы. Парламенту и гражданам следует открыто обсуждать любые проблемы.

«Россия в глобальной политике», М., 2011 г., Т. 9, № 4, июль-август, с. 8–18.

ИНСТИТУТ ВАКФА В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Р. Беккин, востоковед (ИВ РАН)

Вакф представляет собой имущество, отчуждаемое в благотворительных целях. После передачи определенного имущества в вакф (или, по мнению некоторых мусульманских правоведов, после объявления решения об этом) оно перестает быть собственностью учредителя вакфа (вакифа), не становясь вместе с тем собственностью того, кто получает вакф и управляет им в интересах обозначенных вакфом выгодоприобретателей. Имущество, переданное в вакф, запрещено использовать не по назначению, установленному учредителем вакфа.

Однако в России мусульмане и мусульманские духовные лидеры не всегда ясно понимают назначение вакфа, забывая о том, что вакуфное имущество не передается в собственность религиозных организаций и лишь доход от него может быть использован в их интересах.

В Поволжье вакфы иногда смешиваются с другими исламскими институтами: гышаром (правильнее – ‘ушром, т.е. десятиной – как правило, десятой частью урожая), закятом, а также доходами, полученными от проведения таких религиозных обрядов, как хатемлар (собрания с молитвами за усопших), джаназа (похоронный обряд) и др. Нередко вакф воспринимается как фонд для финансирования различного рода текущих расходов мечети и мусульманского духовенства. Очевидно, что очень сложно вести конструктивный диалог, когда инициаторы развития вакуфной системы не знают, что же она собой на самом деле представляет.

Любопытно, что проблемы с правильным пониманием вакфа существовали в России и до революции².

Особо следует отметить, что широкое распространение в царской России (прежде всего в Поволжье) получил неправильно понимаемый наличный вакф, суть которого состояла в том, что учредитель вакфа выделял на благотворительные цели определенную сумму денег и размещал ее под проценты, предназначавшиеся выгодоприобретателям (мечетям, мусульманскому духовенству, ученикам (шакирдам) религиозных учебных заведений и др.). Таким образом, практически повсеместно соблюдалось одно положение мусульманского права и нарушалось другое, более важное, неоднократно и недвусмысленно сформулированное в Коране, – запрет ростовщичества. После Октябрьской революции вакфы в различных регионах России были ликвидированы, но не сразу. Дольше всего вакуфные учреждения просуществовали на Северо-Восточном Кавказе. Лишь спустя десять лет после революции, 23 января 1927 г., было издано постановление ЦИК и СНК Дагестанской АССР «О национализации вакфных имуществ».

В новейшей истории Татарстана вопрос о вакфах неоднократно обсуждался на самом высоком уровне. Одна из первых встреч подобного рода состоялась в 1993 г. Представители мусульманского духовенства Татарстана обсуждали с президентом республики М.Ш. Шаймиевым вопросы создания системы вакфов, необходимой для строительства и содержания мечетей, медресе, издания богословской литературы. По итогам встречи президент отдал распоряжение сформировать специальную комиссию по изучению вопросов организации вакфов. Для обмена опытом были направлены специалисты в Турцию.

На объединительном съезде мусульман Республики Татарстан в 1998 г. были учреждены должность Председателя вакуфов (в ранге первого заместителя муфтия) и отдел вакуфов при Духовном управлении мусульман Республики Татарстан (ДУМ РТ). Само же понятие «вакф» было впервые введено в современное российское законодательство в Законе Республики Татарстан «О свободе совести и религиозных объединениях» 1999 г. Содержащееся в Законе положение о вакуфном имуществе и его неотчуждаемости было лишь декларацией о намерениях, а не правовой нормой, в которой зафиксирован сложившийся порядок вещей. Однако и оно спустя некоторое время вызвало вопросы на предмет его соответствия федеральному законодательству. В республиканский Закон «О свободе совести и религиозных объединениях» был внесен ряд поправок, но положение о вакуфном имуществе тем не менее было сохранено.

Понимая, что без необходимых изменений в федеральных законах все усилия по правовому обеспечению функционирования пока еще не существующих вакфов бессмысленны, депутаты Госсовета Татарстана выступили в июне 2008 г. с инициативой включить в российское законодательство понятие «вакуфное имущество». Ранее, в марте того же года, с аналогичным предложением выступил председатель ДУМ РТ Гусман Исхаков. Реакции со стороны федеральных властей не последовало.

Постановка вопроса о необходимости введения в федеральное законодательство понятия «вакф» имеет значение и в контексте проблемы возвращения мусульманам изъятой после Октябрьской революции вакуфной собственности. К примеру, в Крыму ссылка на существовавшие во времена Российской империи вакфы является одним из аргументов, предъявляемых крымскими татарами при возвращении им их земель, утраченных в годы советской власти. Как было сказано выше, работа по выявлению существовавших до революции в Поволжье вакфов ведется правоведами и историками в Татарстане. Однако даже если предположить, что понятие «вакф» будет введено в федеральное законодательство, это не дает гарантии возвращения мусульманам изъятой после революции вакуфной собственности – большинство документов об учреждении вакфов не сохранилось.

Вместе с тем при отсутствии в федеральном законодательстве понятия вакуфного имущества у желающих учредить вакф есть много других легальных способов сделать это. В связи с попытками татарстанских сторонников вакфа непременно ввести данное понятие в федеральное законодательство уместно будет вспомнить один курьезный случай, рассказанный мне коллегой. В свое время над памятником советскому солдату-освободителю в Пловдиве (знаменитым «Алешей») нависла угроза демонтажа. Тогда одна престарелая жительница города составила завещание, в котором душеприказчикам было предписано сдавать после ее смерти принадлежавшую ей квартиру, а получаемый доход направлять на содержание памятника. Благородная старушка наверняка бы очень удивилась, если бы узнала, что учредила вакф. Например, для основания так называемого наличного вакфа вообще не требуется формирование какой-либо институциональной структуры.

Что касается недвижимого имущества, то после того, как 24 сентября 2004 г. Государственная дума в третьем чтении приняла поправки к Земельному кодексу, религиозные организации, являющиеся собственниками зданий и сооружений религиозного и благотворительного назначения, получили земельные участки в собственность безвозмездно. В случае если религиозные организации не являются собственниками тех зданий, которые они занимают, земельные участки могут быть предоставлены им в безвозмездное пользование на все время использования зданий. Очевидно, что указанные поправки были сделаны прежде всего в интересах Русской православной церкви (РПЦ), однако ощутимую пользу от нового закона получили и другие конфессии.

Таким образом, с правовой точки зрения проблемы с учреждением вакфов в современной России нет. Как, впрочем, не было ее и при прежнем, более расплывчатом в отношении вопросов вакуфной собственности законодательстве. Важно лишь найти наиболее адекватный институт в российском законодательстве.

На первый взгляд, близким вакфу по своей сути является договор доверительного управления (гл. 53 ГК РФ). Однако те, кто предлагает использовать в качестве основы для учреждения вакфа данный договор, забывают, что он в отличие от договора вакфа не является бессрочным и заключается на срок, не превышающий пять лет (ст. 1016, п. 2 ГК РФ). Кроме того, в действующем законодательстве не прописан механизм управления доверительной собственностью, если в качестве доверительного управляющего выступает гражданин, не являющийся предпринимателем, или некоммерческая организация (ст. 1015, п. 1 ГКРФ). Нa наш взгляд, для реализации вакфа в условиях России больше подходит ст. 582 ГК РФ «Пожертвования», предусматривающая ситуацию, когда жертвователь обусловливает использование жертвуемого имущества по определенному назначению. Среди получателей пожертвования названы религиозные организации. Закон охраняет волю потенциального учредителя вакфа: «Использование пожертвованного имущества не в соответствии с указанным жертвователем назначением или изменение этого назначения с нарушением правил, предусмотренных пунктом 4 настоящей статьи, дает право жертвователю, его наследникам или иному правопреемнику требовать отмены пожертвования» (ст. 582, п. 5). Иными словами, один из главных признаков вакфа – неотчуждаемость – предусмотрен в ГК. Кто-то может возразить, что в условиях, когда жестко не определен статус всех сторон договора вакфа, сложно гарантировать, что вакф будет служить тем целям, ради которых был учрежден, а права и обязанности сторон не будут выходить за рамки дозволенного в шариате. Однако права и обязанности сторон могут быть четко прописаны в договоре.

Подлинным, а не мнимым препятствием на пути развития вакфов является утрата мусульманско-правовой культуры не только в Поволжье, но и в других мусульманских регионах России.

Так, в 1990-е годы ряд сельских администраций в Северном и Центральном Дагестане в обход российского законодательства передали часть приписанных к ним до коллективизации вакуфных владений вновь открывшимся мечетям. Иногда такая передача оформлялась как долгосрочная аренда. В свою очередь, мечети стали раздавать такие земли в субаренду членам своих общин. В Верховном Совете Дагестана в первой половине 1990-х годов активно обсуждался вопрос о включении положения о вакфах в Конституцию. Однако результаты первого общедагестанского референдума, состоявшегося 28 июня 1992 г., показали, что 83,7 % голосовавших выступили против раздела колхозных земель на частные владения, что фактически поставило крест на широкомасштабном возрождении вакуфной системы в республике.

Примечательно, что нормы, регулирующие вопросы, связанные с вакуфным имуществом, возродились в колхозной деревне Дагестана в 50 – 80-х годах XX в., постепенно адаптируясь к новым условиям жизни. Собранные отечественным востоковедом В.О. Бобровниковым и дагестанскими этнографами материалы подтверждают, что в ряде районов Среднего и Северного Дагестана горцы продолжали собирать натуральные и денежные поступления от бывших вакфов. Речь, конечно же, не идет о появлении новых вакфов. Но небольшая часть вакуфных имуществ, после коллективизации слившаяся с личной собственностью колхозников, при молчаливом одобрении колхозного начальства тайно использовалась на религиозные и благотворительные нужды общин колхозов. С 1960-х годов имела место нелегальная сдача в аренду бывших вакуфных полей и пастбищ.

Анализируя современный опыт возрождения вакуфной собственности в Дагестане, где в начале 1990-х годов в отдельных районах Нагорного Дагестана стали появляться немногочисленные вакфы, В.О. Бобровников пришел к выводу, что в этой самой исламизированной республике России нет особых предпосылок для развития вакуфной системы. Примерно то же самое можно сказать и о Татарстане, где культура вакфов была утрачена еще раньше, чем в Дагестане.

Означает ли все вышесказанное, что у вакфа в современной России нет никаких перспектив? Отнюдь. На наш взгляд, тот факт, что в России утрачена культура вакфов, существовавшая до революции, следует расценивать скорее позитивно, чем негативно. В наши дни татарские историки часто апеллируют к опыту функционирования вакфов в середине XIX в. в Поволжье. Однако при этом забывается, что значительная их часть функционировала с нарушением фундаментального исламского положения о запрете ссудного процента. Большая доля доходов от вакфов в Поволжье представляла собой результат ростовщических операций! Это означает, что у российских мусульман есть возможность начать с нуля процесс не возрождения сомнительных с точки зрения шариата вакфов, а создания новых, отвечающих вызовам XXI столетия, одним из которых является потребность в финансировании малого и среднего бизнеса, принадлежащего мусульманам.

Похоже, что первый серьезный шаг в этом направлении сделан. В феврале 2010 г., спустя более чем десять лет после появления положений о вакфе в Законе Республики Татарстан «О свободе совести и религиозных объединениях» 1999 г., в Казани было официально объявлено об учреждении мусульманской религиозной организации «Вакф». Фактически данная организация выступает в качестве управляющего предоставленными руководством Татарстана в вакф земельными участками.

Первым вакфом, поступившим в управление МРО «Вакф», стал земельный участок площадью 10 280 м² в Казани, где размещен комплекс по забою жертвенных животных в дни празднования 'Ид ал-адха (Курбан-Байрам). В состав комплекса входят помещения, предусмотренные для забоя, хранения и раздачи мяса населению. Очевидно, что в дальнейшем государство будет выступать де-факто в качестве учредителя многих вакфов – по крайней мере тех, в основе которых лежит недвижимое имущество.

Процесс придания институту вакфа в наши дни новых свойств неизбежен. В отличие от ситуации с закятом, по вопросам вакфа существует возможность более широкой интерпретации соответствующих положений Корана и Сунны, касающихся благотворительности. Ввиду того что зачастую вопрос о вакфах поднимается мусульманским духовенством и близкими к нему лицами, в современной России под вакфом понимается как правило не благотворительный, а религиозный вакф.

Как нам представляется, в современной России практически игнорируются прямые вакфы, в то время как они являются примером неадресной помощи неимущим и бедным. Даже если речь идет о вакфе в виде публичной библиотеки, последняя может в условиях высоких цен на книги служить едва ли не единственной возможностью для неимущих повысить свой социальный статус за счет приобретения новых знаний. Известно, что доход от вакфов, а также средства от закята и садаки могут безвозмездно передаваться тем, кто не в состоянии себя обеспечить (дети, инвалиды и т.п.), а также тем, кто лишь временно испытывает нужду в ресурсах, в том числе и для реализации конкретных проектов.

Однако, несмотря на то что основной задачей, стоящей перед уммой России, является развитие благотворительных вакфов, не следует забывать и о тех филантропических учреждениях, целью которых является предоставление различного рода услуг, а не извлечение дохода. Сложно отрицать важность вакфа в виде публичной библиотеки, где помимо книг посетителям будет обеспечен бесплатный доступ в Интернет, включая доступ к научным и научно-популярным материалам. При этом, как уже было сказано выше, выгодоприобретателями в договоре об учреждении вакфа могут выступать не только мусульмане.

Институт вакфа может доказать свою эффективность в такой сфере, как помощь в адаптации в России мигрантов из мусульманских стран. Как известно, в России работает значительное число выходцев из среднеазиатских республик бывшего СССР. Например, по некоторым данным от 500 000 до 1 млн. граждан Таджикистана временно проживают и работают в России. Большинство из них плохо владеет русским языком, не знают основ российской государственности, базовых законов и т.п. Именно мигранты из бывших советских республик активно вовлечены в малый и средний бизнес. Повышение их образовательного уровня, безусловно, будет способствовать увеличению эффективности их бизнеса, что непосредственным образом скажется на поступлении доходов в госбюджет России.

Для того чтобы помочь мусульманам из других стран адаптироваться к российским условиям, необходимо создать неправительственный центр, в котором мигранты смогли бы изучать русский язык, российское законодательство, возможно, даже получить новую профессию. Из средств подобного квазивакфа также возможна выплата стипендии необеспеченным студентам-мусульманам. Учредить такой центр могут как одно юридическое лицо, так и множество физических лиц. Очевидно, что такой центр должен работать в тесном контакте с Федеральной миграционной службой.

Реальную поддержку малому и среднему бизнесу, принадлежащему мусульманам, в Москве и регионах России оказывают их единоверцы. Так, учитывая высокие арендные ставки в сфере коммерческой недвижимости, некоторые собственники или арендаторы зданий предоставляют их в безвозмездное пользование малым и средним предпринимателям. В частности, известны случаи, когда издательствам, специализирующимся на выпуске исламской литературы, бесплатно предоставлялось помещение для осуществления торговли книгами и другой печатной продукцией. Причем такое помещение может быть использовано в течение длительного периода времени. Добыть статистику по данной деятельности практически невозможно, поскольку предприниматели стараются не афишировать ее.

Иными словами, помощь малому и среднему бизнесу не обязательно должна выражаться в предоставлении «живых» денег, она может заключаться и в существенном сокращении расходов малых и средних предпринимателей. Бесценными в этом плане могут оказаться также информационные и консультативные услуги, финансируемые за счет вакфа или квазивакфа.

Что касается Духовных управлений и мечетей, то пока не вакф, а садака является наиболее эффективным источником финансирования мусульманских религиозных организаций в России.

«Исламская экономическая модель и современность», М., 2010 г., с. 292–299.

МУСУЛЬМАНСКАЯ МОЛОДЕЖЬ ТАТАРСТАНА: КОНФЕССИОНАЛЬНАЯ СОЦИАЛИЗАЦИЯ И ЦЕННОСТНЫЕ ОРИЕНТАЦИИ

Ягфар Гарипов, кандидат философских наук (Татарстан)

Роза Нурулина, кандидат социологических наук (Татарстан)

Процесс религиозного возрождения, ставший в последние десятилетия весьма значимым явлением российской действительности, актуализировал проблему конфессиональной социализации молодежи. Конфессиональная социализация – это процесс освоения индивидом догматов, норм, правил, ценностей конкретной религиозной общности, формирование на этой основе собственной духовной культуры и способности реализовать себя в качестве члена религиозной общины.

Целью, критерием и результатом успешной социализации выступает личность, способная стать субъектом поликультурного российского общества, необходимой характеристикой которой выступает межконфессиональная толерантность. Под межконфессиональной (религиозной) толерантностью понимается терпимое отношение к догматам различных конфессий, характеру религиозности, особенностям литургии и т.д., а также к инакомыслящим (в том числе и неверующим).

Ввиду определенных проявлений в общественном сознании религиозного экстремизма, для российского и международного сообщества несомненный интерес представляют особенности социализации мусульманской молодежи в Республике Татарстан (далее РТ), зарекомендовавшей себя как регион с устойчиво стабильными в исторической перспективе толерантными межконфессиональными отношениями. Весьма важна в этом контексте позиция учащихся религиозных учебных заведений, так как данные образовательные учреждения проводят подготовку специалистов в области богословских исследований, профессионального мусульманского духовенства, преподавателей исламских учебных заведений и учреждений непрофессионального образования. Именно от них будут во многом зависеть этноконфессиональные отношения в регионе в ближайшие годы.

Исходя из этих положений, отделом истории общественной мысли и исламоведения Института истории Академии наук РТ был проведен массовый опрос шакирдов – учащихся мусульманских учебных заведений РТ. Цель исследования – изучение процесса конфессиональной социализации и ценностных ориентаций шакирдов в контексте проблемы формирования толерантных отношений.

С позиций социологии значительный интерес представляет процесс становления личности учащегося мусульманского учебного заведения. Формирование религиозно-нормативной обусловленности его субкультуры и образа жизни, своеобразной направленности ценностных ориентаций, по всей видимости, детерминировано особыми условиями и влиянием специфических факторов социализации.

Определяющая часть (70 %) будущих шакирдов воспитывались в полных семьях, родными родителями, причем почти половина из них – выходцы из многодетных семей (три и более детей – 46,5 %). Имущественное положение у большинства семей среднее: к «обеспеченным» относятся 40 % опрошенных, к «зажиточным» – 23,5, к «богатым» – лишь 6 %, «нищие» и «бедные» семьи представлены незначительно (2 и 4,5 % соответственно). Что касается профессий родителей, то среди отцов в равной степени представлены городские рабочие (29,5 %), жители села (29 %), а также группа, в которую были включены представители интеллигенции, руководители (в основном низшего уровня) и предприниматели (27 %). Среди матерей примерно равные доли домохозяек (17 %), городских рабочих (20 %), жительниц села (23,5 %) и представительниц группы «интеллигенция, начальники, бизнесмены» (21,5 %). Большинство родителей имеет среднее (в том числе и среднее специальное) образование (около 70 %), высшее – только 20 %, и только 5 % получили религиозное образование. По мнению экспертов, «контингент в основном из деревень и рабочих семей».

Несмотря на то что предыдущее поколение (родители) формировалось в условиях атеистической идеологии, большинство респондентов считает своих родителей верующими мусульманами (60 % указали, что все члены семьи являются верующими, хотя религиозные предписания выполняют в полной мере лишь 31,5 %, остальные выполняют частично или не выполняют совсем). Это соответствует данным социологических исследований религиозности молодежи десятилетней давности, согласно которым в Татарстане к верующим относили себя более 70 % опрошенных, причем среди них 28 % старались соблюдать религиозные обычаи и обряды, а 43 % их не соблюдали.

Приведенные выводы, однако, не согласуются с распространенной точкой зрения, что современная российская семья не является для детей авторитетом в вопросах веры: «В российских семьях вплоть до самого последнего времени религиозные впечатления остаются… “решением”, принимаемым нередко на фоне активного межпоколенного конфликта – мировоззренческого, поведенческого, социального, конфессионального, психологического и т.д.». В качестве альтернативы во многих источниках описана религиозная преемственность между поколениями бабушек и их внуками, осуществляемая через голову родителей.

Однако половина шакирдов (52 %) воспитывались в семьях без бабушек и дедушек, тем не менее процесс конфессиональной социализации был достаточно успешным. По-видимому, 20 лет религиозного возрождения привели к качественным изменениям ситуации: более 80 % респондентов находятся в возрасте от 14 до 23 лет, это молодые люди, сформировавшиеся после 1988 г. в условиях религиозного либерализма, это уже, по сути, второе поколение верующих. Их родители пришли в ислам в 1990-е годы, они являются мусульманами, хотя некоторые выполняют религиозные предписания частично. В настоящее время можно, по всей вероятности, констатировать, что разрыв межпоколенной связи постепенно преодолевается: «Родители отличались от других, держали уразу… были религиозными людьми. Но когда они смогли делать это открыто, у них уже почва была готова… миссионеры давали уроки, они (родители) активно в этом участвовали. Мой отец даже немного знал арабский, его отец и тесть научили. В районе они в деревнях давали уроки. С одной стороны, это, а с другой – в 1990-е годы татарское национальное движение очень сильное было, это было параллельно»; «Да, наверное, родители только и повлияли. Их влияние было решающим»; «Родители всегда твердили, чтобы я читала намаз, и много говорили о рае» (из анкет).

Друзья в жизни шакирдов играют такую же большую роль, как и в жизни всех молодых людей. Общение с друзьями – самый популярный вид досуга. В вопросах: «Где получали информацию об исламе и религиозной жизни до медресе?», «При каких обстоятельствах приняли решение поступить в религиозное учебное заведение?», «Кто или что в настоящее время оказывает наибольшее влияние на ваше мировоззрение?» – во всех случаях друзья занимают четвертую–пятую позицию после религиозных институтов, родителей и родственников.

Религиозные организации, служители религии и исламская литература становятся значимыми факторами социализации в подростковом возрасте или еще позже. Возможно, в том числе и потому, что все эти институты не были в то время (10–15 лет назад) достаточно развиты. Сейчас открываются детские сады для мусульманских детей, организуются воскресные школы при мечетях, летние лагеря, издаются детские книги, развивается детский спорт и т.д.

Приоритетным направлением деятельности учебных заведений, подведомственных Духовному управлению мусульман РТ, является подготовка религиозных кадров, воспитание духовенства, готового служить российской умме с учетом вековых традиций российского ислама. Согласно данным из официального сайта Духовного управления, несмотря на наличие достаточно большого количества исламских учебных заведений, на сегодня лишь 15 % сельских имамов имеют высшее духовное образование, часть имамов не имеют никакого религиозного образования, мечети нуждаются в высококвалифицированных кадрах священнослужителей. Однако исследование показало, что стать имамом в мечети после окончания учебы намереваются лишь 8,5 % респондентов. Кроме того, не все студенты высших и средних мусульманских учебных заведений планируют в дальнейшем связать свою профессиональную деятельность с религиозной сферой: преподавать религиозные дисциплины собирается 21 %, продолжать обучение в религиозном учебном заведении собираются 28 %.

Сложившаяся ситуация обусловлена, по мнению экспертов, рядом объективных причин: «Раньше был институт махалля. Студент, заканчивающий медресе, возвращался или приглашался в поселок, и эта махалля (община) полностью смотрела за ним, обеспечивала его, содержала его самого и семью. Сегодня этот институт полностью разрушен, духовные лица не имеют авторитета в обществе. Эта проблема существует, я знаю шакирдов, которые возвращались к себе на родину и в течение года–двух понимали, что их материальные потребности не удовлетворяются. Я знаю шакирдов, которые на стройке работают, некоторые уходят в коммерческие структуры»; «Слабая финансовая сторона… многие не находят (материальной) поддержки… удовлетворительных условий для себя, чтобы жить, содержать семью, развиваться… поэтому уходят». Но не все эксперты придерживаются одинаковой точки зрения в данном вопросе: «Ну, если сказать, что это не связано с материальной стороной, то это, наверное, возможность заинтересовать многих лиц в своей деятельности. Все зависит от человека, от характера».

В среде мусульманского духовенства финансовые проблемы решаются различными способами, к примеру, широко распространена практика совмещения духовной и светской работы. Более половины опрошенных преподавателей имеют помимо религиозного образования светскую специальность, либо иной дополнительный источник доходов. Своих студентов руководители и преподаватели мусульманских учебных заведений также призывают получать дополнительное светское образование: «Практика показывает, что только религиозного образования не хватает»; «Они (выпускники) рады бы работать (только) в религиозной сфере, но параллельно им приходится работать и в других (местах)». Около половины опрошенных нами шакирдов к моменту исследования уже имели другую (светскую) профессию. Более 30 % одновременно с медресе посещают занятия в различных светских учебных заведениях, начиная с вечерней школы (12 %) и заканчивая вузами (14 %), в том числе и весьма престижными, такими, как Казанский государственный университет.

Для определенной части респондентов именно светское образование является основным, учеба же в медресе не имеет профессиональной направленности. Мусульманскими руководителями признается, что задачи, стоящие перед религиозными учебными заведениями, не сводятся только к подготовке специалистов, способных удовлетворить духовные потребности прихожан. Верховный муфтий РТ Г. Исхаков (в начале 2011 г. он покинул этот пост по собственному желанию) неоднократно обращал внимание на то, что на религиозное образование необходимо взглянуть шире, в контексте решения нравственных проблем всего общества: «Наша цель – подготовка нового поколения татарской интеллигенции, способной активно участвовать в возрождении и оздоровлении татарского общества, деформированного советской властью. Это очень важная проблема не только для религиозных деятелей, но и для всего общества».

На данный момент в Татарстане подобная прослойка общества (мусульманская интеллигенция) скорее отсутствует. Ректор РИУ P.M. Мухаметшин, выступая на II фестивале мусульманской молодежи ПФО, сказал: «Наша интеллигенция на 99,9 % светская».

Религиозное образование и воспитание означают не только и не столько передачу знаний, сколько формирование конфессиональных чувств, становление личности с соответствующим мировоззрением, ценностными ориентациями. Анализ ценностных ориентаций учащихся мусульманских учебных заведений не выявил заметных расхождений с определяющими жизненными ценностями российской молодежи в целом. Для мусульман наиболее значимы в жизни: возможность жить по законам ислама (53 %); здо-ровье (43 %); счастливая семейная жизнь (41,5 %); знания (26 %). Для сравнения приведем обобщенные В.Е. Семёновым данные ряда исследований по России 2002–2006 гг. Среди жизненных ценностей лидируют: семья (от 70 до 89 %); друзья (49–82 %); здоровье (48–78 %); интересная работа (29 – 55 %).

В наименьшей степени молодых мусульман привлекают ценности, мало совместимые с требованиями их религии: карьера (4 %); полезные знакомства (6 %); самореализация (6,5 %); личная свобода, а также труд и работа по призванию (обе позиции набрали по 7 %). Непопулярность первых можно объяснить приоритетом у религиозной молодежи духовных ценностей, отсутствием у них выраженной мотивации к социальным достижениям и престижу. Личная свобода и самореализация характеризуют в основном систему ценностей современного либерально-демократического общества, ислам же ориентирует своих приверженцев преимущественно на традиционные коллективистские ценности.

Приволжский федеральный округ является регионом тесного взаимодействия тюрко-мусульманской и славяно-христианской культур. Он является одним из самых густонаселенных; в то же время здесь самая низкая доля русских по сравнению с другими округами, и здесь же проживает наибольшая часть татар РФ: почти три четверти (73,2 %). В совокупности русские и татары – это 82 % населения ПФО, составляя соответственно 69 и 13 %. В Татарстане по переписи 2002 г. татары составляли 52,9, русские – 39,5 % населения республики.

Ряд авторов рассматривают конфессиональную социализацию в тесной взаимосвязи с этнической (Сафин, Ходжаева, Шумилова). Ориентация на сохранение религиозных традиций татар-мусульман, по мнению исследователей, зачастую сочетается со стремлением членов родительской семьи сохранить этнические традиции и язык, что приводит к тому, что более исламизированная татарская молодежь чаще, чем другие, общается дома на татарском языке. Опросы среди молодежи республики показали: почти 50 % практикующих мусульман говорят дома только на татарском, более одной трети – общаются в кругу семьи на русском и на татарском языках в равной степени. Ориентация на сохранение языка в семьях традиционных мусульман проявляется еще и в том, что они чаще отдают своих детей в школы с татарским языком обучения (39 %) (Ходжаева, Шумилова).

Более 80 % наших респондентов идентифицируют себя с татарским этносом. При этом исключительно свой родной язык используется в домашнем общении у 44 % шакирдов-татар, преимущественно татарский – еще у 23, в одинаковой степени татарский и русский – у 16 %. Язык обучения в медресе также призван способствовать развитию чувства национального самосознания молодых мусульман. Половина респондентов указали, что имеет место обучение на татарском языке в той или иной степени. Тех, кто активно использует татарский язык в общении вне занятий, еще больше – 64 %. Выбор языка преподавания в том или ином учебном заведении, по мнению экспертов, обусловлен потребностями контингента.

Для национальных (этнических общностей качество образования, в том числе и религиозного, определяется и этнической составляющей, той ролью, которую эта система выполняет в процессах этнической социализации. Возможности применения татарского языка в мусульманских медресе большей частью обусловлены домашним языковым воспитанием, а также языком обучения в школе. В контексте этносоциологии в мусульманском сообществе региона в настоящее время выделяются две основные группы. В первую входят национально ориентированные индивиды, для которых религиозные и национальные традиции неразрывно связаны, а религия во многом является фактором сохранения национальной идентичности. Во вторую – религиозно ориентированные, для них ислам – это, прежде всего, мировая религия, изначально не связанная с определенной национальной традицией, а если и связанная, то скорее с арабской, чем с татарской. Существование второй группы обусловлено особенностями исламского возрождения в России начала 1990-х годов, когда в условиях утраты большей части собственных религиозных традиций важную роль сыграла деятельность иностранных миссионеров.

Сложившаяся ситуация во многом определяет противоречивость позиции мусульманской молодежи по национальному вопросу: около 70 % опрошенных молодых мусульман считают, что ислам не акцентирует внимание на этнических различиях и должен быть единым для всех народов, 76 % согласны с тем, что, общаясь с людьми, надо ориентироваться на их личные качества, а не на национальность. Но при этом более половины опрошенных отмечают, что всегда помнят о своей этнической принадлежности (т.е. национальная идентичность для них является значимой), около половины хотели бы воспитывать детей в традициях татарской культуры либо преимущественно татарской с использованием элементов русской и других культур. Аналогичная ситуация возникла при попытке выяснить отношение шакирдов к проблеме так называемого «русского» (т.е. русскоязычного) ислама.

Ведение богослужения и проповеди на русском языке в некоторых мечетях республики, по мнению ряда представителей творческой татарской интеллигенции, может препятствовать процессу языкового и культурного возрождения татар и способствовать их дальнейшей ассимиляции. Часть мусульманского духовенства поддерживает данную точку зрения, другие (из числа «религиозно ориентированных») считают, что ислам прежде всего должен быть понятен и доступен, а третьи признают обоснованность и той и другой позиции.

Столь же неоднозначны и взгляды представителей учащейся молодежи: 57 % считают, что в мечетях, которые посещают верующие разных национальностей, удобнее пользоваться русским языком в качестве языка межнационального общения, 42 % находят использование татарского языка в мечетях Татарстана важным, так как мусульманская религия выступает культурообразующим фактором для татарской нации.

Все сказанное позволяет сделать вывод, что этническая составляющая в процессе социализации мусульманской молодежи, несомненно, детерминирует формирование и развитие религиозности, конфессионального самосознания и способствует повышению уровня конфессиональной идентичности индивида. Особую роль в этом процессе играет этноязыковая ориентированность семейной социализации. Но данная корреляция не является двусторонней, т.е. высокий уровень религиозности мусульманина сам по себе не является определяющим в развитии этнического самосознания и этнокультурной направленности личности.

Особенности этноконфессионального развития региона, а также определенной укорененности в общественном сознании проблемы религиозного экстремизма актуализировали изучение взглядов учащейся мусульманской молодежи на межнациональные и межрелигиозные отношения. Для того чтобы выяснить отношение к русским (православным) как к доминирующей этноконфессиональной группе, была предпринята попытка применения в исследовании шкалы Богардуса (шкалы социальной дистанции). В качестве материала для сравнения использовались данные молодежного проекта, осуществленного в 2001 г. в РТ под руководством Р.Н. Мусиной. Согласно этим данным, более 82 % татарской и русской молодежи готовы видеть представителей контактируемого этноса в качестве коллеги, 75–80 – в соседском или дружеском общении, около 75 % татар и русских вполне приемлют отношение дружбы с православными и мусульманами. Наш опрос показал, что близких друзей среди православных (русских) готовы иметь лишь половина респондентов (48,5 %), 74,5 % – работать с христианами в одном коллективе, 86 % – общаться с ними как с соседями и т.д. Можно констатировать, что уровень толерантности молодых мусульман в целом сопоставим с общим уровнем толерантности в регионе.

Религиозная толерантность в настоящее время расширилась до терпимого отношения вообще к инакомыслящим, в том числе и неверующим или непрактикующим верующим. Нас интересовало отношение представителей мусульманской молодежи не только к другим конфессиям, но и к представителям секулярной части общества. В итоге, к ним доброжелательно и скорее доброжелательно относятся 46,5 % учащихся, спокойно (безразлично) – 17,5, скорее отрицательно и отрицательно – 24 %. Испытывают по отношению к неверующим сочувствие 31,5 % опрошенных, жалость– 31, равнодушие – 10,5, горечь – 15, опасения и настороженность – 11 %. Последнее, возможно, связано с тем, что пятая часть шакирдов в течение своей жизни сталкивались с несправедливым отношением по отношению к себе, связанным с их религиозными убеждениями.

При исследовании степени толерантности учащихся мусульманских учебных заведений нами была сделана попытка затронуть правовые аспекты данной проблемы. На вопрос: «Соблюдаются, ли в России права христиан?», большинство респондентов ответили положительно, а на вопрос: «Соблюдаются ли в России права мусульман?», самым распространенным стал ответ: «В чем-то соблюдаются, а в чем-то нет». Само по себе такое распределение ответов вполне предсказуемо и, в общем, представляет собой субъективную оценку ситуации. Тем не менее эти данные в определенной степени позволяют оценить уровень социального самочувствия молодых мусульман в России, которое выступает одним из факторов, влияющих на формирование толерантных / инто-лерантных установок сознания.

Тем респондентам, которые выразили сомнение по поводу правового статуса мусульман в РФ, был предложен следующий вопрос: «В чем, по вашему мнению, в России нарушаются права мусульман?» Несмотря на четкую формулировку, вопрос был понят достаточно широко и стал поводом для размышлений о проблемах российских мусульман в целом. Решение некоторых из них возможно усилиями самого мусульманского сообщества и не требует вмешательства государства, другие могут быть урегулированы при участии местных, региональных либо центральных органов власти. Наконец, есть проблемы, решение которых в рамках светского государства представляется труднодостижимым.

На первом месте – отсутствие возможности последовательно выполнять предписания ислама, «поддержания религии в том виде, в котором она ниспослана» (из анкет). Молодых людей беспокоит армия, так как там не созданы условия для мусульман (нет халяльной пищи, нет возможности совершать намаз и т.д.), девушки сетуют на то, что нельзя фотографироваться в платках, что дресс-код на многих предприятиях противоречит хиджабу. На работе мусульмане зачастую не имеют возможности совершать в положенное время намаз, как и в общественных местах (вокзалы). На втором месте недостаточно уважительное, предвзятое отношение к мусульманам, непонимание, чрезмерная подозрительность со стороны общества в целом.

Часть вопросов в анкете обусловлены стремлением исследовать конфликтный национальный и религиозный потенциал молодых мусульман. Как показали результаты, около 40 % респондентов считают, что в любых межнациональных спорах человек должен защищать интересы своей нации, половина опрошенных не согласны с тем, что национальная принадлежность всегда будет разъединять людей. На вопрос: «Каковы будут ваши действия, если в том месте, где вы живете, произойдут столкновения на религиозной почве?», 47 % респондентов ответили: «Я сделаю все возможное, чтобы уговорить людей прекратить это», а еще 21 % вообще не представляет себе подобной ситуации на месте своего проживания. Для сравнения приведем данные по Ставропольскому краю 2004 г. (опрашивались секулярное население и представители религиозных общин различных конфессий): «Сделал бы все от меня зависящее, чтобы уговорить людей прекратить это» – 29 %; «Вообще не представляю себе такой ситуации на месте своего проживания» – 20 %. При этом, несмотря на сравнительно низкие (по сравнению с Татарстаном) показатели, авторы исследования трактовали ситуацию как достаточно благоприятную для конфликтного региона.

Таким образом, сопоставление результатов исследований среди населения различных субъектов РФ позволяет утверждать, что учащиеся мусульманских учебных заведений демонстрируют уровень толерантности, в целом соответствующий общему уровню межнациональных и межрелигиозных отношений в Республике Татарстан, зарекомендовавшей себя как один из наиболее устойчивых и гармоничных регионов нашей страны.

«СоцИс: Социологические исследования», М., 2011 г., № 8, с. 123–131.

СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ: СИСТЕМНЫЙ АНАЛИЗ И ПАРАДОКСЫ СТАТИСТИКИ

Д. Халидов, доктор педагогических наук (Махачкала)

Создание нового Северо-Кавказского федерального округа (СКФО) означало, что Москва наконец-то признала ограниченность недифференцированного методологического и концептуального подхода к решению проблем в регионе. Тем не менее дискурс свелся к социально-экономическим мерам и дополнительным инвестициям, подкрепленным более жестким контролем. Нет никаких упоминаний об изменении методов проведения контртеррористических операций (КТО) или об учете специфики (социально-политической и культурной) ситуации в регионе. Как известно, правильная постановка проблемы – почти полдела. Постараемся выявить главные, на наш взгляд, факторы и условия, провоцирующие нестабильность в регионе, и предложить некоторые меры по выходу из ситуации.

О неадекватности всех теоретических реконструкций ситуации в регионе свидетельствует тот факт, что тема Северного Кавказа (СК) не сходит с повестки дня России на протяжении вот уже почти 20 лет. Специфические трудности управления регионом связаны со своеобразием социальной структуры и культуры местных обществ (нормы поведения, моральные ценности и обычаи), с особенностями формирования местной элиты и противоречиями между федеральными законами и легитимными (привычными для местных сообществ и воспринимающимися как обязательные) нормами поведения. Социальная структура, за исключением Ставропольского края и Республики Северная Осетия-Алания (РСО-Алания), качественно отличается от общероссийской по многим признакам: территориальным, демографическим, профессионально-образовательным, этническим и конфессиональным. Концентрация таких различий приводит к кумулятивному эффекту отчуждения региона от России и восприятия его как «внутреннего зарубежья». За последние 20 лет в регионе наблюдается слабо выраженный процесс деурбанизации и даже некоторого роста доли сельского населения. На сегодняшний день в сельской местности проживают от 50 до 60 % жителей трех республик (общероссийский показатель – 25–28 %).

Соответственно, воспроизводится и сельский образ жизни, характеризующийся традиционалистским уклоном, наличием приусадебных участков, своеобразием занятости и миграционной активности. За период 1990–1999 гг. промышленное производство в регионе сократилось в 4–5 раз – эта цифра вдвое превосходит аналогичный показатель по России. В совокупном объеме валового регионального продукта (ВРП) республик СК промышленный сектор меньше сельскохозяйственного в 2,2 раза (для сравнения: в РФ промышленный сектор в 5 раз больше сельскохозяйственного). Более или менее современный (модернизированный) облик имеют социально-профессиональные структуры Ставропольского края, РСО-Алания и, с некоторыми оговорками, Кабардино-Балкарской Республики (КБР).

Что касается демографической ситуации, то, по данным на 2007 г., лишь в нескольких субъектах РФ, включая три республики Северо-Восточного Кавказа (СВК), наблюдается положительная динамика естественного прироста населения. Прирост населения в республиках региона за период 1989–2002 гг. (между двумя переписями) составил в Дагестане – около 35 %, в Чечне и Ингушетии – более 50, в КБР – 12 %; доля населения моложе трудоспособного возраста (до 16 лет) в Дагестане составляет 27 %, Ингушетии – 31, Чечне – 33 % (в РФ в целом – всего 16 %). В трех этих республиках ежегодный (естественный) прирост населения составляет около 50–55 тыс. человек. Несколько иная демографическая ситуация сложилась в других республиках: в КБР, РСО-Алания и Карачаево-Черкесской Республике (КЧР) темпы естественного прироста населения замедлились. Этническая ситуация характеризуется сложной мозаикой этнического состава (в особенности – в РД и КЧР, в меньшей степени – в КБР), явной или скрытой конкурен-цией за доступ к ресурсам и государственным должностям между местными олигархами, которые претендуют на представительство тех или иных этносов, либо всего многоэтничного сообщества. Ситуация усугубляется старыми обидами, связанными со сталинскими репрессиями и депортациями населения (1940-е годы), перекройкой административных границ в советский период и взаимными территориальными претензиями различных этнических групп, миграционной активностью и переселением дагестанских горцев на равнину. Еще одной из характерных особенностей региона является процесс реисламизации, усилившийся здесь за последние 20 лет. В трех республиках СВК количество соблюдающих обряды мусульман составляет 60–85 % населения, а в КБР и КЧР – 30–45 %. Существует несколько влиятельных течений традиционного ислама, представленных суфизмом и имеющих поддержку в структурах власти и местной олигархии. Кроме того, имеются сторонники так называемого «чистого» ислама («салафиты» и «ваххабиты»). Оба этих течения находятся в состоянии жесткого конфликта по богословским вопросам. Имеется значительный и неструктурированный слой умеренного мусульманского сообщества (оно состоит из хорошо образованных и социально продвинутых людей), который не идентифицирует себя ни с одной религиозной «партией» и сочетает религиозную традицию и современность. Он выступает против искусственного нагнетания внутриконфессионального конфликта и потенциально является третьей силой; включение его в социально-технологические проекты помогло бы нейтрализовать идеологию экстремизма.

Особенность социальной структуры местных обществ заключается в сочетании патронажно-клиентельных («вертикальных») связей с развитой сетью общинных (гражданских) структур на уровне местного самоуправления. Первый тип социальных связей, как правило, способствует формированию коррупционной, меркантилистской системы, разрывающей общество на множество фрагментов. Второй тип социальных связей формирует мини-гражданское общество на местном уровне. При этом общины (джамааты) существенно различаются в социальном и политическом отношении по степени выраженности патронажно-клиентельного или гражданского начал в своей жизни. К первому, наиболее широко распространенному типу (например, в Дагестане и КЧР) относятся общины с древними гражданскими традициями. Они отличаются тем, что клиентельное (коррупционное) начало выражено слабо, зато во внутренней жизни наблюдается большая демократичность; для них характерен индивидуализм, воплощенный в духе «узденчества» (уздень – свободный человек). У них выше способность к самоорганизации, когда дело касается реализации какого-либо общего социально значимого проекта. Возникновение в таких общинах структур мафиозного и коррупционного типа почти невозможно. Бизнес выходцев из таких общин («патронов»), как правило, носит «цивильный» и сравнительно интернациональный характер. «Патроны» здесь – это всего лишь первые среди равных, которые «сделали сами себя». Семейственность как отражение общинной или родственной солидарности выражается лишь в благотворительности или в участии в социально значимых процедурах и обрядах (свадьбы, похороны и т.п.). Ко второму типу джамаатов относятся носители более выраженных «сословных» моделей поведения. Они отличаются более выраженной «культурной экономией», когда дело касается решения важных для определенной группы политических и экономических вопросов, и правовым нигилизмом, т. е. склонностью к коррупции и криминальному бизнесу. В данном случае ярко выраженная «семейственность» опирается на силу и ресурсы «патрона», что является гарантией процветания группы, которая постепенно трансформируется в полукриминальное / криминальное сообщество. Такая ситуация блокирует формирование подлинно гражданского общества в отдельно взятом регионе. Коррупция – явление вполне легитимное, оправданное в рамках «семейной» системы ценностей. Такая модель поведения транслируется на нижние социальные ступени, расшатывая остатки гражданственности общины. Представители второго типа общин (с «сословными», семейственными началами) составляют меньшинство в аппарате органов государственной власти, тем не менее они добиваются больших успехов в политике, занимая преимущественно «рентные» должности. «Патроны» – выходцы из второго типа общин, быстро формируют свою «пирамиду» клиентельной базы, конвертируя административный ресурс в ликвидный финансовый и формируя мощный сегмент теневой экономики. Можно выделить еще и третий тип общин (существующий, например, в Дагестане), где в рамках небольшой географической зоны сосуществуют носители гражданского и «сословного» (семейственного) начал. Они отличаются бóльшей консолидированностью в своем политическом поведении.

Именно носители «семейственности» (или «сословности») еще со времен государственного социализма представляли собой достаточно сплоченное сообщество в коридорах власти Дагестана. Участвуя в выборах в Верховный Совет РСФСР (1990), автор с удивлением обнаружил существование четкой «вертикали» сословного типа с коррупционными свойствами, пронизывающей от шести до десяти районов республики. В ее клиентельную базу входили высокопоставленные члены райкомов партии и райисполкомов, а «патроном» являлся один из членов бюро обкома КПСС. Всех этих представителей власти объединяло социальное происхождение: они воспринимались в массах как представители некогда (еще в XIX в.) зависимого и даже ущемленного в правах сословия. Их отличали высокие мобилизационные способности и умение добиваться консолидированного голосования массы горцев на нижних ступенях клиентельной базы. Социальные структуры Дагестана и КЧР (и, в некоторой степени, КБР) отличаются от тех, которые существуют в Чечне и Ингушетии. Общину РСО-Алания, в силу высокой урбанизации и более современного типа социальной структуры, нельзя отнести ни к одной из этих групп. Общины, существующие в Дагестане, КБР и КЧР, – это территориальные общины (первого типа), являющиеся своеобразными мини-полисами со своей историей и демократической традицией; влияние родовых связей в них почти отсутствует. В Дагестане достаточно представлены и общины третьего типа, сочетающие в себе гражданскую и посословную модели поведения. Общины Чечни и Ингушетии – это территориальные социальные ячейки, сочетающие гражданское и, в меньшей степени, родовое (тейповое) начала. Представители одного тейпа могут проживать в разных территориальных общинах, и это обстоятельство нейтрализует родовое чувство. В Чечне начиная со времен Кавказкой войны XIX в. родовое начало постепенно вытеснялось на периферию социальной и политической жизни даже на локальном уровне. Попытки возродить родовую солидарность и традиционный институт мехк-халк (выборный орган, формируемый на ежегодном собрании тейпов) с целью усилить политическую самоорганизацию чеченского общества в период правления Дудаева окончились неудачей. Слишком сильные трансформации в социальной структуре, с одной стороны, и очевидная неадекватность чеченских старейшин вызовам времени – с другой, похоронили идею возрождения древних традиций в социально-политической жизни. Тем не менее при формировании «команд» управленцев в Чечне явное предпочтение отдается выходцам из своей общины (тейповой и территориальной). В Ингушетии, в силу ее поздней исламизации и лояльности Российской империи в период Кавказской войны, родовая солидарность и соответствующие модели поведения оказались более живучими. Однако роль родового фактора в политической жизни республики не стоит преувеличивать. События 2006–2009 гг., когда активность гражданского общества Ингушетии вынудила Кремль сменить главу республики, показали, что очаги гражданского общества достаточно зрелы для актуализации общереспубликанских проблем.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Доклад на Ассамблее Совета по внешней и оборонной политике 17 апреля 2010 г.

Вернуться

2

После уничтожения войсками Ивана Грозного Казанского ханства большинство вакфов в Поволжье было ликвидировано. Возрождение вакфов в Поволжье фактически с чистого листа началось только с середины XIX в.

Вернуться