Евгений Шкиль
Метро 2033: Гонка по кругу

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Глуховский Д.А., 2015

© Шкиль Е.Ю., 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Игры, в которые

Объяснительная записка Вячеслава Бакулина

Ровно 77 лет назад великий нидерландский историк и культуролог Йозеф Хейзинга опубликовал трактат, озаглавленный HOMO LUDENS, сиречь «Человек играющий», посвященный феномену игры и ее значению для человеческой цивилизации. В частности, Хейзинга считал, что:

– игра не может быть сведена к феноменам культуры, поскольку наблюдается даже у животных. И более того, сама культура (речь, миф, культ, наука) рождается из игры, имеет игровую природу и невозможна без игрового аспекта;

– доступ к игре свободен, ведь сама игра и есть проявление свободы как действие, которому придаются в свободное время и без принуждения;

– слово «игра» встречается у всех народов;

– слова «состязание» и «игра» не только выражают единое явление, но первое даже составляет суть второго;

– новейшее выражение игры в обществе – спорт (командная игра в мяч) по строгим правилам, привнесенный в XIX веке из Великобритании: фактически лишенная театральности античности и средневековья состязательность, в которой на первое место выходят телесные упражнения и демократизм;

– в современном обществе элемент игры неуклонно снижается, что чревато хаосом и варварством;

– и еще много-много чего.

Одним словом, труд в высшей степени занимательный (хотя и непростой) и, что по мне, относящийся к категории must read для любого полноценного человека.

Но понаписал я это все отнюдь не для того, чтобы продемонстрировать на всю Вселенную (каламбур, однако!) свою полноценность либо же уличить в неполноценности кого-то другого. Просто шестьдесят первая книга нашего проекта в первую очередь посвящена именно им – состязаниям, игре. Игре, ставка в которой для одних – уйма патронов, для других – свобода, для третьих – жизнь. А для кого-то, может статься, и нечто большее.

А еще потому, что даже там, в таком страшном и далеком 2033-м, запертые в Московском метро люди, с такой легкостью теряющие и с таким трудом находящие человечность, продолжают играть. В коммунистов и фашистов, анархистов и ученых, апостолов и безбожников, диктаторов и рабов. Спасителей и спасаемых.

Такая уж это штука – игра. Для нее нужны как минимум двое.

Хотя бы двое.

Часть первая
До Игр

Глава 1
Темные туннели

На душе у Вани Колоскова, нареченного Гансом Брехером, было откровенно хреново. Беспрестанно теребя шершавое цевье старенького АК-74, он всматривался в туннельную мглу. Рядом потрескивал костерок, от которого не было ровным счетом никакой пользы: ни тепла, ни света. Через три или четыре метра тьма смыкалась непроглядной завесой, и лишь нечеткие тени время от времени выпрыгивали из зияющей бездны, чтобы спустя мгновение вновь исчезнуть. Иного часового подобное зрелище повергло бы в трепет. Но Ваня привык. Он знал – это обман зрения, и ничего такого ужасного в перегоне между Пушкинской и Баррикадной нет.

А жаль. Лучше бы в этой черноте обитала какая-нибудь тварь. Пусть мерзкая, пусть страшная, но только чтобы быстрая и бесшумная, чтобы убила мгновенно, чтобы прекратилась наконец беспросветная двухчасовая пытка. Лютый холод пробирал несчастного парня до самых костей, и он, стараясь хоть как-то согреться, подпрыгивал, притопывал, хлопал себя по плечам, по бедрам, по груди. Однако движения не помогали. Там, наверху, в покинутой людьми радиоактивной Москве стоял морозный декабрь. А здесь, в населенных человеческими существами подземельях метрополитена, с ресурсами было откровенно туго. И потому гауляйтер Пушкинской Вольф строго-настрого приказал экономить дрова и прочее топливо. Попробуй такого ослушаться! Вмиг в карцере окажешься. В четырех стенах, покрытых инеем, в одних кальсонах. Зимой карцер – это почти всегда если не обморожение, то уж наверняка воспаление легких. Вот и приходилось мучиться, выплясывая перед еле живыми огоньками и досадуя на свою невезучесть.

Ваня Колосков не всегда был Гансом Брехером. Еще полгода года назад он бы и мысли не допустил, что окажется в одном ряду с приверженцами чистоты расы и партии. Но судьба изменчива, жестока и, главное, нелепа.

Дрогнувший палец на спусковом крючке – и все! Жизнь насмарку. Конечно, за непредумышленное убийство в Конфедерации 1905 года Ваня вряд ли получил бы пулю в затылок, но строгого наказания не избежал бы. И на долгие годы, а возможно, и до конца жизни, превратился бы в бесправную рабочую силу, закованную в цепи. Нет, такой участи для себя любимого он не желал, а потому, мгновенно сообразив, что к чему, оставил пост на Баррикадной и дал стрекача в сторону Пушкинской, в обитель Рейха. Так ему пришлось навсегда покинуть родную станцию и милых сердцу людей, которых он знал с самого детства, в том числе и лучших друзей – Никиту и Инну.

Честно говоря, если бы у Вани был шанс сбежать от долбанутых наци в какое-нибудь другое место – хоть в Ганзу, хоть к красным, хоть в Полис, да все равно куда, лишь бы подальше от этих чокнутых садистов, – он, безусловно, так и сделал бы. Но проклятые фаши следили за ним неустанно и возможности уйти незамеченным не давали. На поверхность, в переполненную мутантами Москву, его не брали, а в караул ставили только в туннелях, ведущих на Баррикадную, куда путь был заказан.

– Чертов холод! – процедил сквозь зубы парень. – Чертова темень!

– Ты чё, Брехер, замерз, что ли? – сзади послышался тихий смешок.

– Да, – буркнул Ваня, не оборачиваясь, – что-то здесь совсем не жарко.

Генрих подошел к костру. Для рядового жителя метро он был толст до неприличия, а в шерстяной шинели, под которую были поддеты минимум два грязных свитера, и с дырявым пуховым платком на плечах и вовсе представлял из себя нечто необъятно бесформенное и дурно пахнущее.

– Это все оттого, что ты баррикадник, – жирная морда, облепленная шапкой-ушанкой, расплылась в отвратительной улыбке. – Истинные арийцы не мерзнут. Я вот сейчас даже вздремнул чуток – и хоть бы хны.

Ваня бросил короткий взгляд на напарника и, тихо притопывая, продолжил всматриваться во тьму. Он искренне не любил этот гигантский кусок протухшего сала. За тупость, за назойливость, за совершеннейшее отсутствие такта.

– Знаешь, Генрих, – сказал Ваня, – я что-то не слышал, чтобы арийцы дрыхли на боевом посту.

– Ха! – ухмыльнулся толстяк. – А что тут случиться может? Мутантов здесь нет. Баррикадники – ссыкуны и к нам ни в жизнь не полезут. Да и вообще скоро Игры, а во время Игр ничего такого не случается. Никогда! И не называй меня Генрих. Для тебя я Дикий Генрих. Понял?

Ваня хотел было сострить: ты, мол, дружище, можешь называться «диким» разве только от немецкого слова dick, что в переводе на русский означает «толстый». Ну или от английского… Однако вряд ли подобные билингвистические каламбуры могли пронять жирного урода с дерьмом вместо мозгов. Поэтому Ваня перешел на угрозы:

– Интересно, а ты повторишь это перед штурмбаннфюрером Брутом?

– Это ты чё, – Генрих перестал улыбаться, – стучать вздумал?

– Нет, я просто задал вопрос.

– Ты это брось, – прорычал толстяк, – ты кто вообще… этот, как его… анвезер…

– Анвертер, – поправил собеседника Ваня, продолжая вглядываться в туннельную черноту.

– Ну да, – согласился Генрих, – ты даже не рядовой, а кандидат в рядовые. Кто тебе поверит? Ты никто и ничто! Помет крысиный, вот кто ты! Полгода в Рейхе – и мнит себя неизвестно кем. Мне вот штурмманна недавно дали. И ты по сравнению со мной – вошь лобковая! Понял, вот?!

В такие моменты Ваня забывал даже про лютую стужу, ему хотелось лишь одного: повторить свою ошибку шестимесячной давности, только всадить не пулю, а целый магазин в ненавистную тушу. Когда же закончатся патроны, со всей дури пнуть в бочину сдохнувшего ублюдка… ну и прикладом пару раз для профилактики…

– Чё молчишь-то? Язык к зубам примерз?

– Сказать нечего, – честно ответил Ваня, с горечью подумав, что расстрелять Генриха можно в любой момент. Но только что после этого делать? Бежать обратно на Баррикадную?

– Вот и молчи! – назидательно произнес толстяк. – И это самое, ты на Хельгу сильно-то не заглядывайся! Она для стальных парней создана, а не для баррикадников…

Ваня ничего не сказал, а лишь тяжело вздохнул. Боже мой, какой же этот Генрих тупой! Ведь клоун, самый натуральный клоун! Развел здесь ясли для слабоумных. И главное, он даже не понимает, насколько туп и смешон.

Хотя, если честно, боров прав: Оля, ну или Хельга по-ихнему, по-арийски, была очень даже симпатичной девушкой, которая просто не могла оставить равнодушным молодого неженатого парня. Улыбнувшись тьме, Ваня попытался представить стройную фигуру красавицы, но что-то ему помешало. И это что-то было еле слышное шарканье в глубине туннеля.

– И еще, Брехер, знаешь чё, ты это самое… – договорить толстяк не успел, поскольку Ваня приложил к его губам два пальца и прошептал:

– Тихо! Кто-то идет! Буди унтера!

– Да кто тут идти может?! – Генрих возмущенно оттолкнул руку напарника. – Крысы это или еще какая шелупонь мелкая! В ближайшую неделю здесь вообще никто ходить не будет! Игры же…

– Замолчи! – рявкнул Ваня, передергивая затвор автомата, но толстяк сделал шаг вперед, приложил ладони к пухлым губам и прокричал:

– Эй, баррикадники! Это вы там ходите?! Выходи по одному, если не ссыте! Я буду вас в отбивную превращать!

Туннель ответил неразборчивым эхом, а пару секунд спустя из тьмы послышался насмешливый голос:

– Ты сам как отбивная.

Издав нечленораздельный звук, Генрих затрясся. Вскинув автомат и напряженно вглядываясь в холодную мглу, Ваня отступил за спину толстяка. В случае перестрелки послужит защитой от первой очереди. Хоть какая-то польза будет от жирного придурка.

– Стой! Кто идет! Стрелять буду! – выпалил скороговоркой Ваня.

– Не стреляйте!.. и не бойтесь! – туннельная бездна разразилась смехом. – Свои! Это я, Фольгер! Феликс Фольгер. Помните еще такого?

Ваня не знал, кто такой Феликс Фольгер, и потому автомат не опустил, но, прерывисто дыша, продолжал целиться в черноту. Зато Генрих среагировал на имя практически мгновенно. Он неуклюже повернулся к напарнику. Лицо толстяка сияло благоговением, а в слезившихся глазах будто читалось: «Пронесло, слава богу, пронесло… не мутанты… и не баррикадники…»

– Это же герр Фольгер, сам герр Фольгер… – пролепетал Генрих, – он же самый…

Толстяк так и не смог закончить предложение, поскольку его ослепила яркая вспышка: на блокпосту зажегся прожектор. Туннельная бездна отпрянула вглубь перегона, и Ваня, стоявший спиной к свету, увидел высокого мужчину, закрывшего лицо локтем. Мужчина был светловолос, одет в выцветшую лётную куртку, утепленные штаны и берцы с невероятно толстой подошвой.

«Странно, – подумал Ваня, поправляя шапку, – в такой холод – без головного убора… и без бронежилета… и не вооружен…»

Однако, приглядевшись, парень заметил кобуру со «стечкиным».

– Стой, кто идет, стрелять буду… – послышалось сзади сипение начальника караула.

– Mein Gott! – выкрикнул человек, назвавшийся Феликсом Фольгером. – Выруби ты этот фонарь! Или вверх направь! Вы тут что, совсем охренели!? Никакой дисциплины! Тоже мне дас фирте райх!

Начальник караула сделал так, как ему велели: уменьшив мощность, направил прожектор вверх, а затем выскочил навстречу гостю. Убрав руку от лица, Фольгер усмехнулся и зашагал к костерку.

– Представьтесь! – обратился он к начальнику караула.

– Унтерштурмфюрер Базиль Цвёльф!

– А! – Феликс щелкнул пальцами. – Я помню тебя. Ты, кажется, Вася с такой интересной фамилией… да, точно, Вася Двунадесятый. Изнасиловал малолетку в Полисе и бежал в Рейх. Так ты теперь унтер? Я думал, тебя давно повесили, а тебя, оказывается, повысили.

– Но… герр Фольгер, – начальник караула замялся, – за что меня… вешать?

– За то место, которым ты нагрешил, но… – Феликс сделал небольшую паузу, похлопал по плечу унтерштурмфюрера, а затем продолжил: – так как ты у нас теперь чистокровный ариец, то, соблюдая принципы гуманности, за шею.

Ваня с удивлением заметил, что начальник караула начал краснеть.

– Зачем вы так со мной, герр Фольгер?

– А по-твоему, спать на посту – это нормально? – Феликс развел руками. – Я не понимаю: как можно спать при такой температуре? Как вы только насмерть не замерзаете?

Унтерштурмфюрер попытался оправдаться:

– Я не спал, я…

– Не ври мне, Вася, – в голосе Феликса прорезались насмешливые нотки, – ты на свою рожу помятую глянь, на глаза свои опухшие, голос свой осипший послушай! Не спал он… да и перегаром от тебя попахивает…

Начальник караула хотел что-то сказать, но Фольгер от него отвернулся, тем самым дав понять, что разговор окончен. Теперь он сканировал ледяным взглядом Генриха.

– Штурмманн Генрих Вильд! – восторженно отрапортовал толстяк.

– То есть, ты ефрейтор, – сказал Фольгер и, легонько пнув кулаком Генриха в бок, перешел на немецкий: – Mein Gott, was fьr ein Naturspiel! Dein Aussehen erinnert mich an ein fettes Schwein. Wer sind deine Eltern? Mutanten?[1]

Услышав речь на языке величайшего из вождей избранной расы, Генрих вытянулся, стал как будто стройнее и упоенно заговорил:

– Яволь! Яволь, герр Фольгер! Яволь! Яволь…

Ваня невольно улыбнулся. Он не мог похвастаться хорошим знанием немецкого языка, хоть и занимался в свободное время со словарем и самоучителем, но ясно понимал, что тупоумного Генриха сравнивают с жирной свиньей, а его родителей – с мутантами. А безмозглый толстяк радостно кудахчет, как будто его удостоили благодарности перед строем. Идиот он и есть идиот.

Генрих все еще самозабвенно ворковал свое «яволь», а Феликс уже смотрел на перебежчика с Баррикадной.

– Кандидат в рядовые Ганс Брехер, – представился Ваня.

– Тебя я что-то раньше на Пушкинской не видел, – сказал Фольгер. – Как ты оказался в Рейхе? Тоже кого-нибудь изнасиловал? Или так, идейный?

– Убийство по неосторожности, – честно ответил Ваня. Смысла врать не было никакого.

– Ну, ты в следующий раз будь поаккуратней, смотри не перестреляй товарищей по оружию. – Феликс взглянул на начальника караула, на Генриха и скривился в ухмылке: – А то Рейх понесет невосполнимые потери, подорвет, прямо скажем, основы своей обороноспособности.

– Я постараюсь, герр Фольгер.

Феликс одобрительно хмыкнул:

– А вообще ты молодец, ты – солдат. Я за вами целых пять минут наблюдал. Но в следующий раз советую не отходить слишком далеко от блокпоста и не открываться, а то хлопнут тебя на раз-два, и слова сказать не успеешь.

– Я постараюсь, герр Фольгер.

– Ну вот и славно, – Феликс быстрым шагом направился в сторону блокпоста.

– Герр Фольгер, герр Фольгер! – Начальник караула засеменил вслед за удаляющейся фигурой. – Подождите, пожалуйста! Мне необходимо, чтобы вы расписались, и еще, прежде чем вас пропустить, я должен предварительно позвонить в…

– Вот беги и звони, потому что если я, пройдя еще один пост, появлюсь на станции раньше, чем ты позвонишь, тебе несдобровать. – Фольгер растворился в темноте, и теперь был слышен только его голос, многократно отраженный от стен туннеля. – А подпись мою можешь подделать, я разрешаю, ты все равно под расстрельной статьей ходишь, так какая тебе разница, одним косяком меньше, одним больше…

Взвыв от отчаянья, начальник караула побежал к блокпосту. Ваня, пытаясь скрыть радость от того, что его незадачливым напарникам досталось по полной, спросил Генриха:

– А кто такой Феликс Фольгер?

– О-о-о! – с благоговением протянул толстяк. – Это великий человек, такой же великий, как этот самый… Скворцони.

– Скорцени, – поправил Генриха Ваня.

– Ну да, точно, этот самый… – кивнул толстяк.

– Да, – сказал перебежчик с Баррикадной, – действительно, интересный человек.

На душе у Вани Колоскова, нареченного Гансом Брехером, полегчало.

* * *

Резко зазвонивший телефон прервал тяжелые мысли гауляйтера. Захлопнув «Майн Кампф», он поднял трубку и прохрипел:

– Я слушаю.

– Господин Вольф, – голос дежурного был еле слышен, будто звонили как минимум с другого конца московской подземки, а не с той же станции, – герр Феликс Фольгер прошел блокпосты E-3 и E-2, сейчас он на КПП.

– Очень хорошо, – сказал гауляйтер, – проводите его ко мне.

Бросив трубку и бережно положив «Майн Кампф» на стол, Вольф осмотрел сумрачное, довольно-таки просторное по меркам метрополитена помещение. Длинный дубовый стол, стулья, железные сейфы вперемежку со знаменами Третьего Рейха вдоль стен, мерцающие огоньки масляных ламп, электрофон с крутящимся винилом, а сзади, за спиной гауляйтера, – портрет фюрера в полный рост. Что ни говори – эффектно.

Вот только жаль, эффектность и эффективность – совершенно разные понятия. Последние месяцы Вольфа постоянно посещали черные мысли. Что бы там ни вещали пропагандисты, как бы ни убеждал он себя и соратников в конечной победе, – дела обстояли из рук вон плохо. Радиация, недоедание, отсутствие нормального солнечного света косили и без того редкие ряды приверженцев расы и партии. Впрочем, это касалось и всех остальных выживших. Арийцы, кавказцы, китайцы, евреи – мутантам без разницы, кого жрать. А ведь когда-то Вольфу чудилось, что Мировая бойня, уничтожившая большую часть человечества, – это Рагнарёк, гибель богов, после которой возродится новый мир, чистый от расовой скверны. Но мечты разбивались о жестокую реальность, и любые попытки нацистов освоить новое жизненное пространство, выйти за пределы трех станций оканчивались провалом. Где бы найти настоящих сверхлюдей, уберменшев, не боящихся радиации и мутантов, способных без ущерба для здоровья дышать отравленным воздухом?.. Нет таких, нет… а тут еще и семейные трудности…

«Как в лабиринте каком-то, – подумал гауляйтер, – ходишь мимо одного и того же места. И каждый раз проблемы возникают в тех же самых точках, будто пластинку заезженную слушаешь».

Вольф перевел взгляд на электрофон. Под немецкий марш пел хор… правда, на украинском языке. Сталкеры так и не смогли добыть пластинку с песней на языке оригинала, хотя гауляйтер предложил очень даже солидное вознаграждение. Но тут ничего не поделаешь, приходится довольствоваться тем, что есть.

Звільніть прохід брунатним батальйонам!

Звільніть прохід ході штурмовиків!

Вселяє свастика надію вже мільйонам:

Робота й хліб! До діла! Менше слів!

«Н-да, мечты… мечты… мечты и ничего более», – Вольф поднялся из-за стола, подошел к электрофону, снял иглу с пластинки. В этот момент постучали.

– Войдите, – сказал гауляйтер, возвращаясь в кресло.

Из-за дверей высунулось длинное лицо дежурного по станции:

– Герр Вольф, герр Фольгер на месте.

Гауляйтер кивнул. В помещение вошел Феликс Фольгер.

– Тепло здесь, – сказал он, – не то что на станции. Приветствую тебя!

– Здравствуй, мой бывший зять, – ответил Вольф, улыбнувшись.

– Судя по тому, как ты жаждал меня увидеть, – Феликс бухнулся на стул рядом с электрофоном, – бывших зятьев не бывает. У меня, майн фюрер, дурные вести.

– Что такое? – гауляйтер слегка напрягся.

– У тебя там на передовом блокпосту в перегоне на Баррикадную стоят тяжелые олигофрены, их всех надо повесить.

– А, – отмахнулся Вольф, – всему свое время. На E-3 у меня самые неблагонадежные. Думаешь, я не знаю, какие там дуралеи? Просто с человеческим ресурсом тяжко, да и с остальными ресурсами тоже не очень. Вот и приходится закрывать глаза на некоторые недоразумения.

– Неожиданно… – Феликс поднял брови. – В Рейхе наступила оттепель?

– Ненадолго. Сейчас мы проводим мощную пропагандистскую кампанию, распускаем слухи, к нам стекаются со всего метро добровольцы, желающие вступить в ряды великого Рейха. Как наберется достаточно, так и закрутим гайки.

– Ага, насильники, убийцы и прочий сброд…

– Ну почему же, – возразил гауляйтер, – многие из них настоящие гитлеровцы.

– Неужели? – Феликс бросил взгляд на лежащий рядом с электрофоном белый бумажный конверт, на котором чернела надпись «Пісня Горста Весселя». – Они у тебя не гитлеровцы, они у тебя самые что ни на есть бандеровцы. На блокпостах либо спят, либо бухают, немотивированно жестоки, беспросветно тупы и исключительно трусливы. Вот взять хотя бы эту жирную свинью, ефрейтора Генриха Вильда. Его как по-настоящему зовут? Гена Вилкин?..

– Ну хватит! – рявкнул Вольф. – Я тебя не для того искал, чтобы выслушивать нотации.

– За восемь месяцев мог бы один раз и послушать. – Фольгер посмотрел на хмурое лицо гауляйтера, примирительно поднял руки и спросил: – Ладно, что там у тебя?

– Ева сбежала, – глава Пушкинской до боли сжал кулаки.

– Да? – хохотнул Феликс. – Почему-то меня это не удивляет. В который раз она уже смывается из Рейха? В пятый или шестой?

– В шестой, – сухо произнес Вольф. – И мне нужна твоя помощь. Ты должен найти ее. Найти и вернуть.

– Я могу тебе дать наводку: она либо в одном из притонов Ганзы, либо на станциях, занятых бандитами. Разошли своих молодчиков, глядишь, и найдут вскорости.

– Послушай, Феликс, – гауляйтер посмотрел исподлобья на Фольгера, – это слишком деликатное дело. Она моя сестра… и твоя бывшая, между прочим. О ней и так по всему метро ходят гадкие слухи. Своим поведением она пятнает Рейх. Я не хочу лишних свидетелей этого позора.

– Бедный Вольф, – сочувственно сказал Фольгер, – как же тебе не везет. С подчиненными, с родственниками… Но с другой стороны, лучше иметь в сестрах Еву, чем ефрейтора Вильда – на блокпосту.

Гауляйтер зло сверкнул глазами, и Феликс поспешно произнес:

– Я шучу… шучу. Найду я твою сестренку. Приведу в целости и сохранности. Заодно и встречусь с ней. Как-никак восемь месяцев не видел.

– Если бы ты жил в Рейхе, может, и Ева была бы посмирнее, – Вольфу не свойственно было показывать свои чувства, но сейчас голос его чуть дрогнул.

– Извини, не могу, – сказал Феликс. – Я слишком люблю одиночество.

Оба собеседника замолчали, будто уже обсудили все проблемы, и в зале повисла гнетущая тишина. Гауляйтер нервно теребил усы, взгляд его блуждал по столу; Фольгер изучал собственные руки.

– Значит, так, – наконец заговорил Феликс, – прежде всего я сгоняю на Новокузнецкую, есть там у твоей сестрицы один сомнительный знакомый. Сутенер и сволочь. Дела с ним вести тяжело. Может так получиться, что придется уходить не коротким путем, а через Ганзу, в сторону Павелецкой. А там мы рискуем застрять на несколько дней.

– Из-за Игр, – сказал Вольф.

– Да, гонка по Кольцевой линии, скоро ведь самая длинная ночь, – подтвердил Фольгер. – На время соревнования движение между станциями Ганзы запрещено всем, кроме команд. Поэтому предлагаю такой вариант: я, Ева и какой-нибудь нанятый крендель подаем заявку на участие в соревнованиях. Официальную, от Четвертого Рейха. А затем сходим с дистанции и направляемся в твои объятья…

– Нет! – резко оборвал собеседника Вольф. – То, что ты предлагаешь, идет вразрез с нашей политикой. Четвертый Рейх не участвует в Играх.

– Ну, хорошо… – задумчиво протянул Феликс. – Тогда мы можем принять участие как частная команда вольных сталкеров, – правда, тогда нужно внести солидный залог…

– Нет!!! – гаркнул Вольф. – Ты и Ева – слишком известные личности, вас будут ассоциировать с Рейхом, а мы не соревнуемся с унтерменшами. У нас принципы.

Фольгер усмехнулся. Категоричность гауляйтера была понятна. На самых первых Играх наци пришли только третьими, и с тех пор гордые арийцы не желали тягаться с недочеловеками. А то вдруг снова проиграют.

– Ладно, – Феликс поднялся со стула, – тогда придумаем что-нибудь другое.

– Отправляйся прямо сейчас.

– Конечно, – Фольгер достал из внутреннего кармана куртки вчетверо сложенный листок и положил его перед Вольфом, – только сперва подпиши пропуск-подтверждение, что я являюсь уполномоченным Четвертого Рейха, а то на некоторые станции меня не пустят. И печать поставить не забудь.

– А что с твоим прошлым пропуском? – Гауляйтер подозрительно покосился на Феликса. – У него ведь срок годности еще не истек.

– Я его потерял, – Фольгер пожал плечами, – так получилось, от одной твари удирал…

– И тварь эта была женского пола и обитала в каком-нибудь борделе Китай-города, – Вольф развернул листок и, прищурившись, принялся читать.

– Не доверяешь любимому зятю? Проверяешь? – Феликс взял со стола «Майн Кампф».

– Бывшему зятю, – уточнил Вольф.

– Ух ты! – воскликнул Фольгер. – На русском языке книжка, где достал?

Гауляйтер перестал читать и с нескрываемой гордостью посмотрел на Феликса:

– Подогнал один сталкер. Его Бумажником кличут. Слышал о таком?

– Угу, – кивнул Фольгер и открыл наугад книгу.

Между страницами лежала закладка, на которой аккуратным почерком было выведено стихотворение. Громко засмеявшись, Феликс принялся декламировать:

Продзапас доели,

Выжившие злы,

Темные туннели

Полны жуткой мглы.

Умер – нету Бога,

Не спасут кресты,

Подожди немного,

Сдохнешь, Вольф, и ты.

– Оптимистично, – сказал Фольгер. – Сам сочинил?

– Да, – выдавил сквозь зубы гауляйтер. – Положи книгу на место.

– Понятно. Он, – Феликс указал взглядом на портрет фюрера, – картины рисовал, ты – стихи сочиняешь. Преемственность, однако…

– Положи книгу на место! – Вольф схватил авторучку, размашисто расписался и, бахнув печатью по листку, протянул документ Фольгеру. – На свой пропуск! И без Евы не возвращайся!

Глава 2
Мраморный рай

Алексей Грабов никогда не страдал комплексом неполноценности. Он был высок, силен, широк в плечах и в общем-то красив лицом. Мужчины побаивались его и уважали как первоклассного сталкера. Многие женщины хотели бы разделить с ним постель, а заодно и жизнь. Ведь за таким самцом – как за каменной стеной. Капризная фортуна к Алексею благоволила, и к тридцати девяти годам он скопил солидное состояние даже по меркам Содружества Станций Кольцевой линии, иначе именуемого Ганзой. А быть богатым человеком в Ганзе – значит быть почти богом.

Но сейчас, шагая по мраморному полу за амбалом, одетым в классический английский костюм, вдоль ярко освещенного коридора, Алексей Грабов осознавал, насколько ничтожен его статус. Он проходил мимо картин, мимо древних икон, мимо стендов со сверкающими в лучах электрического света драгоценными камнями, мимо бюстов, мимо скульптур, мимо старинных ваз. Невероятная роскошь – или, скорее, история невероятной роскоши – проносилась перед глазами матерого сталкера. Откуда все это? Из Третьяковки? Из Алмазного фонда? Из чьих-то личных коллекций? И кто перетащил сюда столько добра? Или, может, оно хранилось здесь еще до коллапса?

Нескончаемые вопросы, как и шикарная обстановка, угнетали. Заставляли чувствовать себя насекомым. Да, да – богатым насекомым, первым среди муравьев, королем термитов, которого тем не менее очень легко раздавить.

Амбал, а вслед за ним и Грабов, свернул налево, в одно из ответвлений. Они уперлись в массивную стальную дверь. Сбоку что-то запикало, и дверь почти бесшумно ушла в стену. Сталкер и сопровождающий его громила оказались в просторном помещении, обставленном металлическими стеллажами с книгами, дисками, какими-то папками. Здесь же за коричневым столом сидел худощавый мужчина в клетчатом пиджаке. Он сосредоточенно стучал по клавишам ноутбука. Алексей не сразу поверил своим глазам. Надо же – настоящий работающий компьютер! Чудо из чудес. Впрочем, здесь, наверное, и не такое увидишь.

Мужчина в клетчатом пиджаке строго посмотрел на амбала и произнес деловым тоном:

– Спасибо, вы свободны.

Громила, чуть заметно поклонившись, удалился.

– Господин Грабов, – худощавый мужчина поднялся из-за стола, – прошу за мной. Господин Главный менеджер пока что занят и просил вас подождать. Зайдите вот за этот шкаф. Там дверь. Ступайте по коридору, пока не увидите кресло. Сядьте в него и молча ждите, пока к вам не обратятся. Я понятно объяснил?

Сталкеру клетчатый мужчина однозначно не понравился. Хлыщ какой-то с мордой сурка. Ведет себя так, будто по его команде солнце может больше никогда не взойти. Видать, и за пределами своей комнаты ни разу не был, не говоря уже о поверхности. И не заметил, что случилось с миром за последние десятилетия. Как сидел в своем кабинете среди шкафчиков двадцать лет назад, так и сейчас сидит. Стучит по клавишам и не напрягается. Чинуша, что с него взять?

– Вам все понятно? – переспросил клетчатый.

Грабов, презрительно ухмыльнувшись, кивнул. Зайдя за стеллаж, сталкер оказался напротив двери. Приоткрыв ее, он еле втиснулся в узкий коридор.

«Что за долбаный цирк! Ведь это не просто так придумано. Издеваются, суки!» – думал Алексей, с трудом продвигаясь вперед и чувствуя себя подопытной крысой, за поведением которой очень внимательно наблюдают, фиксируя каждое движение.

Наконец сталкер выбрался из коридора и наткнулся на кресло, больно ударившись коленкой. Стиснув зубы, опершись на подлокотник, Грабов аккуратно опустился в него и осмотрелся. Он увидел огромное помещение размером чуть ли не с целую станцию. Впрочем, возможно, это был просто зрительный обман. В центре зала находился шайбообразный выступ около пяти метров в диаметре и с метр высотой. Вокруг него были расставлены высокие стулья. На двух из них друг напротив друга сидели мужчины. Сталкер сразу же узнал Главного менеджера.

Алексей встречался с ним дважды: ровно год и ровно два года назад. Большой босс Ганзы лично вручал победителю Игр ценные призы: новенькую СВД, по семьсот пятьдесят патронов калибром 7,62 и 5,45 мм, документ, дающий право на беспошлинный транзит товаров через территорию Кольцевой линии, и бесплатную двенадцатимесячную аренду помещений общей площадью до пятидесяти квадратных метров на станциях Кольцевой линии и так далее, и тому подобное…

Напротив Главного менеджера сидел незнакомый, совершенно лысый мужчина. Голова его была покрыта багровыми пятнами, а поросячьи глазки беспрестанно бегали из стороны в сторону.

– Итак, – заговорил ганзейский босс, одетый в какой-то странный серый камуфляж, – сколько килограммов грибного чая поступило на склады Проспекта Мира в течение года?

Кресло Грабова находилось в затемненной нише, и потому его вряд ли могли заметить из центра зала. У сталкера возникло смутное ощущение, будто он сидит в партере и смотрит театральную пьесу, разыгранную специально для него.

«А ведь и в самом деле, я здесь совсем не случайно сижу, – подумал Грабов. – Ведь не случайно же! Чертовы комедианты!!!»

– Вы не расслышали мой вопрос, господин Сердюк? – голос Главного менеджера был удивительно спокоен, почти любезен, и именно это настораживало больше всего.

– Э-э-э… вы про общее э-э-э… количество, – начал красномордый мужичок, – или про…

– Вы дураком не прикидывайтесь! Разумеется, я имею в виду общее количество, – Главный менеджер слегка подался вперед. – Так сколько товара поступило из Содружества ВДНХ за прошедший год?

– Ше… э-э-э… шестьсот килограмм, – пролепетал Сердюк.

– Совершенно верно, – согласился с ним Главный менеджер, – шестьсот двадцать пять килограммов. По-моему, это приличная масса, вы не находите?

Красномордый попытался что-то сказать, но из его глотки вырвался лишь булькающий звук, и мужчина просто кивнул.

– А сколько же ушло со складов, не считая прошлогодних запасов? – лицо ганзейского босса озарила ледяная улыбка.

Сердюк побагровел еще сильнее. Казалось, голова его вот-вот лопнет:

– Понимаете, господин Главный менеджер, сейчас очень трудная межстанционная… э-э-э… обстановка, и на поверхности мутанты все страшнее становятся… и эти черные… а тут еще седьмая колонна…

– Я, кажется, задал вопрос: сколько грибного чая ушло со складов Проспекта Мира в этом году? Постарайтесь ответить, господин Сердюк, иначе я устрою вас сталкером, и вы впервые в жизни увидите настоящих мутантов. Тех самых, которые все страшнее и страшнее… Так сколько?

– Э-э-э… около трехсот пятидесяти…

Главный менеджер покачал головой:

– Нет, господин Сердюк, не триста пятьдесят. Четыреста шестьдесят два килограмма. То есть сто двенадцать килограммов бесследно исчезли со складов Ганзейского союза. Колоссально, правда?

– Э-э-э… – красномордый мужичонка сглотнул ком, – так грибы ж имеют свойство усыхать. Может, из-за этого…

– Грибы усыхают, – согласился Главный менеджер, – а состояние ваше отчего-то, наоборот, растет, как на дрожжах. Вот что мне с вами делать? Может, отправить назад, на Красную Линию, откуда вы сбежали? Для разрядки межстанционной обстановки. Я думаю, вас с удовольствием примут обратно. До ближайшей стенки. Как представителя пятой, шестой, седьмой или какой там еще по счету колонны.

– Нет, – свинячьи глазки мужичонки округлились, а сам он весь как-то сморщился, уменьшился в размерах, – на Красную Линию не надо.

Главный менеджер тяжело вздохнул, посмотрел с укором на провинившегося подчиненного, погрозил пальцем и сказал:

– Идите, господин Сердюк, идите и подумайте о своем поведении. И пусть вам станет стыдно.

Сталкер, с интересом следивший за экзекуцией, заулыбался. А у босса, оказывается, специфическое чувство юмора: «Идите, и пусть вам станет стыдно… за сто с лишком кило можно и покаяться…»

Сердюк спешно удалился, а в зал вошел мужчина в клетчатом костюме. Тот самый чинуша, который так не понравился Грабову.

– Господин секретарь, – сказал Главный менеджер, – подготовьте указ об увольнении господина Сердюка с должности заместителя по хозяйственной части.

– На каком основании? – спросил клетчатый.

– Утрата доверия, – пожал плечами босс. – Отправим его на Марксистскую.

– Простите, по какой статье?

– Не понял? – Главный менеджер поднял брови.

– На Марксистской у нас тюрьма особого назначения, – пояснил секретарь, – по какой статье он будет арестован?

– Ну что вы, Велислав Андарбекович, – засмеялся босс, – на Марксистской будет его новое место работы. Устроим Сердюка завхозом станции. Там все равно воровать нечего. Ну, какая тюрьма? Мы своих не бросаем.

Грабов невольно поморщился: «Что это за хрень: своих не бросаем? Да за сто кило я его на мелкие кусочки резал бы… медленно-медленно шинковал… очень медленно… а ему только пальчиком погрозили. Не понимаю».

Секретарь ушел, а Главный менеджер, чему-то затаенно улыбаясь, разглядывал поверхность шайбообразного выступа. Грабов чувствовал себя неловко, ему начало казаться, что о нем забыли, что нужно как-то дать о себе знать. Но босс сам повернул голову в сторону затемненной ниши и, выдавив из себя бесцветную улыбку, произнес:

– Здравствуйте, Алексей Борисович! Как вам нравится наше бомбоубежище? Идите сюда, сядем, поговорим по душам.

Непроизвольно вздрогнув, Грабов поднялся с кресла и вышел из тени.

– Шикарный бункер, – сказал он. – Можно сказать, рай… мраморный рай, или нефритовый, не знаю, из чего тут пол сделан.

– Да, – подтвердил Главный менеджер, – это самое замечательное подземелье из всех, находящихся в нашей частной собственности.

Сталкер нахмурился: в последних словах ганзейца ему послышалась какая-то несуразица, но в чем именно состояла несообразность, он определить не смог. Зато босс, будто прочитав мысли Грабова, сказал:

– Да, да, именно наша частная собственность. Данное бомбоубежище находится в корпоративной собственности. Знаете ли: корпоративное как высшее проявление частного.

Сталкер не нашел что ответить и потому просто пожал плечами. Главный менеджер прищурился и, указав на стул рядом с собой, произнес:

– Но не буду загружать вас ненужными политэкономическими философемами. Садитесь, мой друг.

Грабов опустился на стул. Вдруг краем глаза он заметил движение. Не успев понять, что увидел, Алексей мгновенно напрягся, ожидая нападения, – сработал сталкерский многолетний инстинкт. Он взглянул на поверхность шайбообразного выступа, который, видимо, служил своеобразным столом для заседаний, и привстал от удивления. Поверхность была прозрачной. Под ней располагалась целая сеть норок, сделанных то ли из стекла, то ли из какого-то оргматериала. И по этим миниатюрным туннелям ползали существа размером с половину ладони взрослого мужчины, маленькие животные, чем-то напоминающие новорожденных крысят. Они были безглазы и абсолютно голы, без единого клочка шерсти, но с двумя большими резцами.

– Что за мутанты? – спросил Грабов. – Никогда раньше не видел таких уродцев.

– Это гетероцефалус глабер, – ответил Главный менеджер, – голые землекопы. И они не мутанты. Они жили еще до катастрофы. В Восточной Африке. Удивительные зверьки.

Сталкер присмотрелся и с изумлением осознал, что сеть норок с поразительной точностью повторяет карту Московского метрополитена. Вот Кольцевая, вот Красная, вот Замоскворецкая линия. Вот все остальные.

– У них, как и у муравьев, четкая социальная организация, – продолжал рассказывать ганзеец, – есть своя королева, есть свои избранные – несколько самцов, которым дозволено спариваться с маткой, есть солдаты и, разумеется, есть большинство, чья участь – быть рабочими. А если умрет королева или мы ее заберем из колонии, между сильнейшими самками тут же начнется непримиримая борьба за вакантную должность. Власть, знаете ли, не терпит пустоты. В общем, все как у людей. Никогда не видел ничего более замечательного, чем эти грызуны.

При всем уважении к Главному менеджеру сталкер не мог с ним согласиться. Не всякий мутант был столь отвратителен и богомерзок, как эти маленькие твари.

– Только представьте, господин Грабов, – вдохновенно произнес босс, – они, голые и слепые, ползают по своим норкам, занимаются какими-то своими ничтожными проблемами и даже не подозревают, что совсем рядом, за этим самым столом сидят важные люди, которые решают судьбу выживших, – можно сказать, правят миром. Ведь ойкумена теперь сузилась до размеров московской подземки. Представляете картину? Есть в этом нечто… нечто…

Главный менеджер, поджав губы, посмотрел в потолок, пытаясь найти нужное прилагательное, и наконец изрек:

– …нечто демоническое. Вы согласны со мной, господин Грабов?

– Наверное, – сказал сталкер.

Ганзейский босс улыбнулся, от чего грудь Алексея сковало льдом. Нельзя сказать, что он боялся Главного менеджера, но сейчас предпочел бы встретиться один на один с птеродактилем, гигантским пауком-арахной или еще какой-нибудь жуткой тварью, народившейся на руинах погибшей Москвы. И вот ведь странно: человек, вызывающий столько эмоций, не обладал сколь-нибудь примечательной внешностью. Был он какой-то серый, как и его камуфляж. Узкие губы, жиденькие белесые волосы на лысеющей голове, светлые холодные глаза сытой рептилии, чуть удлиненное неживое лицо, схожее с восковой маской. Встреть такого на станции – и не подумаешь, что этот человек обладает гигантской властью; решишь, что какой-то лузерствующий бездельник шляется по метро в поисках приключений на свою плохо подмытую задницу. Ан нет! Ты наткнулся не просто на рядового засранца, – ты напоролся на бога во плоти, на подземного демиурга, повелителя всех выживших засранцев Третьего Рима.

– Ну да ладно, приступим к делу. – Главный менеджер посмотрел на собеседника, а затем перевел взгляд на ползающих по прозрачным лазам землекопов. – Пять лет назад были учреждены Ганзейские игры. Вы это знаете, господин Грабов. Это был, скажем так, пиар-проект, утвержденный на одном из Советов Директоров. А выдумал его знаете кто? Мой секретарь. Он вообще большой выдумщик. Вы не смотрите, что в экран ноутбука пялится. Очень смышленый и очень опасный человек. Мы его ласково Сурком кличем. Такой же пронырливый и шустрый.

– Занимательно, – сказал Грабов, плохо понимая, зачем Главный менеджер рассказывает ему такие подробности о своих подчиненных.

– К разработке условных патронов он тоже руку приложил. Теперь расчеты по крупным сделкам ведутся в упах, но в мелкой розничной торговле по-прежнему доминируют 7,62 и 5,45. Даже в Ганзе до сих пор далеко не все знают об этом новшестве.

Главный менеджер помолчал, тяжело вздохнул и продолжил:

– Разумеется, возникли трудности. Они ведь всегда возникают. Как вы думаете, господин Грабов, какую главную проблему мы должны решить?

«Зачем он задает дурацкие вопросы?!» – возмутился про себя сталкер, а вслух предположил:

– Может, инфляция?

– Да, – кивнул Главный менеджер, – один настоящий патрон нынче стоит почти два упа, а на черном рынке – и вовсе все три. Но не в этом основная трудность. Я сейчас не об инфляции, я об Играх с вами веду беседу. Главная проблема состоит в том, что в нашей жизни от политики никуда не денешься. Понимаете, господин Грабов, мы позиционировали Ганзейские игры как игры мира, на время которых останавливаются все войны в метро. Мы гарантировали огромные преференции победителям. Мы хотели показать себя с лучшей, более выгодной стороны. И действительно, конфликт с Красной Линией в дни соревнований затух. Но неприятным сюрпризом стало то, что проклятые коммунисты выставили свою команду… и выиграли Первые Ганзейские игры.

Грабов прекрасно помнил те дни. Он не участвовал в состязаниях, ибо не видел тогда выгод в этом деле. И в общем-то ему было совершенно наплевать, кто там займет первое место. Но действительно для многих представителей Кольцевой победа красных стала самым натуральным шоком.

– Да, – сказал Главный менеджер, – такой вот конфуз. Во имя престижа мы не могли отказаться от своих слов. Наши враги получили право на бесплатную аренду. Представляете: фактически идет война, а в тылу, на станциях Ганзы, стоят агитационные палатки красных. Это был самый настоящий провал. Многие головы тогда полетели…

Тот год для Грабова был знаменательным. Именно тогда он поднялся, превратившись из рядового барыги в зажиточного сталкера. Но вспоминать об этом не хотел.

– Мы учли ошибки, ужесточили правила, – продолжил Главный менеджер, – разрешили убивать соперников в межстанционных перегонах. Вторые игры выиграла команда вольных диггеров, не принадлежавших ни к одному из государств метрополитена. Тогда мы придумали залог для команд, не являющихся представителями государств метро, чтобы всякая шваль не зарилась на Игры. И вот наконец получилось: победителем в третьих и четвертых гонках стали вы, господин Грабов, представитель Ганзы. Мы гордимся вами. А для вас – большая честь оказаться здесь, как вы выразились, в мраморном раю. Это значит, что вы стали своим. Вы в клане, мой друг, – ганзейский босс громко засмеялся.

– Как Сердюк? По совокупности заслуг? – неосторожно спросил сталкер.

– Как Сердюк, – Главный менеджер перестал смеяться, – но не по совокупности заслуг. Заслуги, господин Грабов, вовсе не дают право стать избранным. Чаще – наоборот: слишком большие заслуги ведут к ранней смерти. Это вообще очень вредно для здоровья – иметь не санкционированную Советом Директоров популярность.

– Тогда я не совсем понимаю…

– Я вам все объясню, господин Грабов, – прервал сталкера Главный менеджер. – Идемте за мной.

Алексея кольнуло дурное предчувствие. Пять-шесть лет назад Грабов, может, и сказал бы: «Да пошел ты на хрен! Иди, куда хочешь, а с меня хватит твоих змеиных улыбок и слепых уродливых хорьков, гадящих в макете метрополитена!» Но времена изменились. Тогда у сталкера за душой было от силы два-три рожка к старенькому «калашу». А сейчас он владел складами на Таганской и Курской, торговыми лотками на Октябрьской, оружейной мастерской на Добрынинской и небольшим борделем на бандитском Китай-городе, тесно связанном с Ганзой. Раньше сталкер лично выходил на поверхность, рисковал получить смертельную дозу облучения, сражался с мутантами, добывая необходимые вещи для жителей подземки. Теперь же за него это делали другие, менее удачливые искатели приключений. Грабов мог позволить себе нанять небольшую армию, содержать нескольких любовниц, пить дорогое спиртное, сделанное еще до катастрофы. И терять все это ой как не хотелось. Хорошо, когда пробился из грязи в князи. Обратно – не пожелаешь даже врагу. А ведь ссора с членом Совета Директоров чревата последствиями. Придет инспектор и закроет торговые лотки из-за антисанитарии, придет станционный смотритель и поднимет аренду на складские помещения, придут пьяные отморозки и «нечаянно» сожгут бордель. То, что с таким трудом наживалось долгие годы, очень легко потерять за считанные недели. И все! Бери «калаш» в зубы, Лешенька, и фигач наверх добывать свой хлеб потом и кровью.

Быть гражданином Ганзы – очень здорово. У тебя есть права. У тебя есть свободы. У тебя есть достаток. Но чтобы этого не лишиться, иногда приходится превращаться в покорного барана и смиренно идти за своим поводырем, надеясь, что ведут тебя не на бойню, а всего лишь постричь.

Главный менеджер и сталкер шли мимо массивных дверей по слабо освещенному коридору. В висках Грабова отчаянно бухало. Он не хотел никаких объяснений большого босса, он хотел к себе на Октябрьскую. Он хотел спокойно заниматься бизнесом, а по выходным – любовью с одной из девушек на содержании. И еще очень хотел нажираться в хлам в конце каждого месяца, и чтобы его никто не трогал. Такие вот маленькие буржуазно-мещанские желания. Он ведь уже достиг всего, что нужно человеку для спокойной и относительно безопасной жизни в метро. Но именно боязнь утратить это беззаботное существование невидимым поводком тащила его за Главным менеджером.

Ганзейский босс и сталкер остановились напротив одной из дверей. Главный менеджер не спеша достал ключ, вставил его в замочную скважину и со скрипом отворил дверь настежь.

Грабов сразу почувствовал, что внутри помещения, освещенного красными лампами, кто-то есть. Кто-то опасный, чрезвычайно голодный, жаждущий свежего мяса. Именно невероятное чутье не раз выручало сталкера, и сейчас оно било тревогу. Главный менеджер понимающе улыбнулся и сказал:

– Смело шагайте за мной, мой новый товарищ по клану. Или вы желаете отказаться от высокой чести, оказанной вам Советом Директоров? Может, вам просто не по плечу крупное дело? Так и будете барахтаться в мелком бизнесе, воображая себя королем термитов? Я обещал вам кое-что объяснить, и я объясню, если вы этого хотите.

«Как будто у меня выбор есть…» – подумал Грабов и вошел внутрь.

Он оказался в комнате с вольерами возле стен. В нос ударил кислый запах, заставивший сталкера поморщиться. За стальными прутьями толщиной в два пальца и приваренными к ним сетками бродили странные существа светло-серого цвета, схожие с землекопами из зала заседаний, – но только метра три – три с половиной в длину. В холке они достигали груди взрослого мужчины. В отличие от зверьков, живущих в стеклянных туннелях, у этих тварей не было гигантских резцов, зато имелись глаза – черные шайбы без зрачков, белков и век. Одно из животных повернуло морду в сторону Грабова и, ощерив пасть, полную острых зубов, зашипело.

– Как вам наши мутанты? – послышался откуда-то сзади любезный голос Главного менеджера. – Правда, очаровательны? А вот этого, – видите, который самый крупный, на вас зарится, – зовут Законом.

– И зачем их держать здесь? – спросил сталкер.

– О, – босс подошел к одному из вольеров, – это необычные звери. Они очень любят человеческое мясо, но при этом совершенно не выносят яркого света частотой выше пятисот терагерц. Иначе говоря, это ночные хищники, видящие в инфракрасном диапазоне. И если они еще могут пережить красный и оранжевый, то желтый, а уж тем более зеленый свет для них невыносимы. Я назвал их глаберами. В честь маленьких и милых сердцу землекопов, обитающих в столе для заседаний Совета Директоров. Не правда ли, удачное название?

– Наверное, – сказал сталкер.

– Господин Грабов, – рука Главного менеджера потянулась к стальному засову, – вы хотели знать, как попадают в касту избранных и почему личные заслуги не играют никакой роли…

Холеные пальцы босса обхватили щеколду. Сталкер сделал шаг назад. Дважды цокнув языком, Главный менеджер разразился ледяным смехом:

– Даже не думайте бежать, господин Грабов. Даже если успеете выскочить в коридор, глабер и там настигнет в два счета, а у вас нет оружия, нет даже фонарика, чтобы попытаться ослепить этого милого хищника. А у него такие крепкие зубки и такие острые коготки… Стойте, где стоите, и внимайте тому, что я буду говорить, ибо вы посвящаетесь в избранные, – ганзейский босс рванул на себя щеколду.

Клетка открылась, и глабер с угрожающим рыком подался вперед. Сталкер отступил еще на шаг, инстинктивно прикрыв горло левой рукой, а правую сжав в кулак. Мутант ощерился, подобрался, приготовившись к прыжку, но в этот миг рука ганзейского босса легла на морду зверя, и он тут же сел на задние лапы.

– Господин Грабов, стоит мне только оторвать пальцы от носа глабера, и он набросится на вас. А знаете почему? Потому что не любит лгунов.

– Я вас не обманывал, – глухо произнес сталкер.

– А вот это мы сейчас и проверим. Как вы заработали свой первый капитал? Расскажите мне, господин Грабов.

Сталкер вздрогнул; он заглянул в глаза Главного менеджера и понял, что тот прекрасно знает, с чего начиналась бизнес-карьера Алексея Борисовича Грабова. Наверняка есть целое досье.

– Мне кажется, вам это прекрасно известно и без меня.

Главный менеджер засмеялся, отчего у сталкера заиндевела спина.

– Ладно, вы правильно ответили на мой вопрос, господин Грабов. Я вам сам расскажу. Убийство двух компаньонов. Не велика беда, конечно. Не сомневаюсь, они были кончеными сволочами с мелкобуржуазным мышлением. Но вот торговля оружием с Красной Линией, с врагами, во время войны – это предательство. Это уже самое настоящее крупнобуржуазное деяние, ибо я не подозреваю вас в симпатии к советизму. Знаете, у Данте предатели находятся в самом последнем кругу ада, намертво вмерзшие в лед. Не хотите испытать на себе подобное удовольствие? У нас есть такие возможности.

С ужасом взирая то на присмиревшую зверюгу, то на ухмыляющегося босса, сталкер сглотнул горький ком. Неизвестно, что страшнее: утонуть в черной бездне шайбообразных глаз мутанта или быть пронзенным насквозь острым взглядом Главного менеджера, в эту секунду больше похожего не на человека, а на теплокровную рептилию, питающуюся людскими кошмарами.

– Господин Грабов, вы любите порок? – восковое лицо большого босса, освещенное кровавым светом красных ламп, расплылось в очередной душераздирающей улыбке. – У меня в коллекции десять тысяч пороков, преступлений и тайных страхов. Говорят, грех и искушение – это ключи от человеческой души. И чем больше в твоих руках этих ключей, тем лучше. Не так ли?

Сталкер ничего не ответил. Внутренне он съеживался, сморщивался, превращаясь в податливую биомассу, готовую на все, лишь бы эта пытка подошла к концу.

– Так вот, мой новый товарищ по клану, – Главный менеджер щелкнул по носу глабера, и тот, обиженно заскулив, скрылся в темноте вольера, – Ганза – государство Закона. И потому нас объединяют не личные заслуги, а опасность быть перемолотыми законом. Закон, знаете ли, безжалостен и беспристрастен, ему все равно, кого сожрать. Вот как этой милой зверюшке.

Из темноты послышалось недовольное шипение.

– Зверюга по имени Закон вечно голодна, – продолжил большой босс, – и ей в клетку постоянно нужно бросать либо кости и разные объедки, либо провинившихся засранцев. Но мы своих не бросаем. И вот я вас спрашиваю, господин Грабов: вы свой?

– Да, я свой, – с трудом вымолвил сталкер, чувствуя, как дрожат руки и гулко бьется сердце.

– Вот и славно. – Главный менеджер с лязгом захлопнул дверь вольера и вернул щеколду на место. – Я рад, что мы поняли друг друга. Вы, конечно, можете все оставить и бежать, например, на Красную Линию, – вдруг там вспомнят ваши заслуги. Но кем вы будете у них? Жалким переметчиком на побегушках. А здесь у вас открылась возможность идти дальше наверх. И ресурсы, которые раньше были в вашем распоряжении, покажутся вам пылью, женщины, которых вы сношали, – резиновыми куклами, спиртное, которое пили, – самой натуральной бормотухой. Вас ожидает рай, господин Грабов. Рай посреди ада.

Главный менеджер подошел к сталкеру, по-отечески вытер рукавом пот со лба несчастного барыги, а затем достал из кармана пластмассовую коробочку.

– Это специальная мазь, сделанная в наших лабораториях, – сказал босс. – Когда начнется гонка, вы и два ваших напарника должны смазать ею лицо и руки. Если что-то останется, нанесете на обувь. В мази присутствует фермент, благодаря которому глаберы вас не тронут.

Сталкер немного удивился, но коробочку взял.

– К нам поступила абсолютно достоверная информация, – Главный менеджер подавил смешок, – что какие-то мерзавцы во время Игр запустят в перегоны Кольцевой линии мутантов, которые будут жрать всех, кого посчитают чужими. Так что во имя идентификации обязательно смажьте лицо, руки и обувь. А пока отдохните у себя на Октябрьской, поиграйте с вашими девушками, только не переутомите организм, – босс лукаво улыбнулся и погрозил сталкеру пальцем, – до начала соревнований осталось меньше суток. Ну а потом – вперед, на старт, на Павелецкую.

Грабов медлил; он все никак не мог унять дрожь. Наконец, немного успокоившись, он засунул коробочку в карман и направился к двери.

– Нам нужна победа, – сказал Главный менеджер, – третья подряд победа в Ганзейских играх. Это будет вашим пропуском в рай, мой друг. И еще вы приобретете иммунитет… к Закону.

Сталкер молча кивнул и вышел из комнаты, озаренной кроваво-красным, в тускло освещенный коридор.

Глава 3
Путевые знаки

Укутавшись, Ленора неслышно подошла к окну, забитому досками, осторожно посмотрела в гудящую от ветра щель. Покрытые слизью желтые в темную полоску твари с уродливыми наростами на хвостах и мордах, схожие с костлявыми ящерицами длиною в два человеческих роста, не желали уходить. Их было очень много, они буквально облепили здание и площадь перед ним. Рептилии неуклюже передвигались по стенам, вылазили из давным-давно разбитых окон и высоких арок, заползали обратно, щелкали хвостами, шипели друг на друга, иногда дрались. Некоторые из ящеров издавали противный стон, чем-то напоминающий истошный плач голодного младенца. В предрассветной мгле эти звуки казались особенно зловещими.

«Почему вы не в спячке? – мысленно спросила Ленора. – Ведь холод жуткий! Вы должны спать и не просыпаться до самой весны… Что за гиблая дыра эта Москва? Здесь солнце нестерпимо, глаза может за секунды сжечь. И твари тут такие, каких я раньше никогда не видела. Всем мутантам мутанты. Разве в таком захолустье могут жить люди?.. Нет, не могут. Раньше жили. Дома вон какие большие. А теперь… теперь это глушь безлюдная».

Девушка отошла от окна, сняла перчатки и принялась растирать побелевшие руки. Ленора и ее муж Кухулин уже не первый день скитались по мертвому городу, и ни одной человеческой души так и не обнаружили. Ради чего все эти мытарства? Ради чего?

Старый дьяк из подмосковной деревушки с населением в несколько десятков человек наговорил множество небылиц. Мол, в Москве есть жизнь. И есть люди. Вроде как он сам оттуда ушел несколько лет назад. Предлагал перезимовать. И Кухулин уже было согласился, но тут старик поведал историю про звезды на башнях, которые в любое время суток излучают странный пурпурный свет. И кто взглянет на них, тот ум свой теряет и идет, одурманенный, к воротам меж башнями и там бесследно исчезает. И никто не ведает, что случается с теми несчастными.

На беду Леноры Кухулин загорелся идеей немедленно отправиться в Москву, чтобы взглянуть на звезды.

– Это знак, – сказал он. – Ты, моя маленькая львица, идешь со мной от самой Самары. Но даже ты не знаешь, какие сны мне снятся. Иногда я вижу свет. Он жуткий и чарующий одновременно. Я слышу голос, говорящий будто отовсюду: «Покорись и покори. И дам тебе власть. И будешь владычествовать над теми, кто выжил, и подаришь им жизнь новую, и станешь царем царей».

– Разве тебе хочется править? – спросила тогда Ленора.

– Нет, не хочется, – ответил Кухулин. – Но посмотри, сколько горя вокруг, посмотри, сколько несправедливости, сколько зла и боли. Если есть возможность покончить с этим – кто-то должен взвалить на себя сей груз. И я думаю, что мои сны не случайны.

– Но раньше ты не верил в знаки, – возразила Ленора.

– Вся наша жизнь – сплошные знаки, – настаивал на своем Кухулин, – путевые знаки. И мы, ориентируясь по ним, бредем от одного пункта к другому вне зависимости от того, верим ли во что-то или нет. Помнишь, как в Десяти Деревнях меня приняли за святого? Для меня это была нелепая случайность, а для них – великое знамение. И они были правы, потому что следовали за знаками своей реальности.

На этом спор был закончен.

За сутки до путешествия старый дьяк сперва крестил, а затем обвенчал Кухулина и Ленору.

– Я знаю, это всего лишь обряд, – сказала тогда, смеясь, Ленора, нареченная Еленой, – но, милый, обряд ведь тоже путевой знак. Я ведь следую за твоими знаками. А ты хоть чуть-чуть последуй за моими. У меня ведь тоже есть своя реальность.

– Что ж, пусть будет по-твоему, – ответил Кухулин, нареченный Николаем.

Какой же это был волшебный вечер! На время венчания Ленора сменила камуфляж на красивое красное платье и изящные туфли на высоком каблуке, найденные в одном из заброшенных домов. Горели свечи, плакали женщины, улыбались мужчины, перешептывались дети, дьяк читал молитву, молодожены клялись друг другу в вечной любви. Люди с головой окунулись в сказку, в торжество, благодаря которому можно на время забыть о тяжких буднях и думать, что в мире все-таки есть не только унылая борьба за существование, но и нечто таинственное и возвышенное.

Самообман? Нет, ни в коем случае. Пока длится праздник, ты искренне живешь в другом мире. Ты сама другая, добрая, прощающая врагов своих, забывающая о черном прошлом, не думающая о мрачном будущем. В тот вечер не было времени, не было страха, не было лжи, но был чудесный ужин, были веселые разговоры и даже танцы под механический патефон. А потом… потом…

Светлые воспоминания девушки прервало бормотание:

– Покорюсь и покорю… покорюсь и покорю…

Ленора перестала растирать пальцы, повернула голову. На дряхлом диване, закутавшись в два теплых, но чрезвычайно пыльных одеяла, лежал Кухулин. Он все-таки заснул.

– Нельзя спать, милый, – она подбежала к мужу и принялась трясти его за плечи, – нельзя спать. Стужа дикая. Вставай! Пожалуйста, проснись…

Кухулин не реагировал на просьбы жены, лишь продолжал бормотать: «Покорюсь и покорю… покорюсь и покорю…»

Он очень сильно изменился. В считаные дни стал другим, превращаясь временами из ведущего в ведомого. Раньше Ленора спокойно шла за возлюбленным, была уверена, что беда минует их стороной. Такой он был, покоритель мутантов: сильный, умный, бесстрашный. А теперь ей, шестнадцатилетней девчонке, приходилось тормошить эту груду мускулов, словно безвольную куклу.

– Ну хорошо, сейчас я разведу костер, – девушка сняла с пояса маленький топор, подошла к полуразвалившемуся бельевому шкафу.

Она уже занесла руку, чтобы рубануть по двери, когда услышала:

– Костер не нужен. Эти твари почувствуют тепло и приползут к нам. И почему ты сняла противогаз? Львенок, здесь очень грязный воздух. Ты даже не представляешь, насколько.

Ленора повернулась к мужу. Сбросив с себя одеяла, Кухулин поднялся с дивана.

– Я испугалась, что ты насмерть замерзнешь, – сказала девушка и растерянно улыбнулась.

– Не замерзну, у меня феноменальное кровообращение. И надень противогаз.

– Но ты же ходишь без защиты, – заупрямилась Ленора, – а я как ты. Мы ведь одно целое.

– Я – другое дело, я не человек. – Кухулин подошел к забитому досками окну, посмотрел в щель.

– Неправда, – возразила Ленора, – ты самый человечный человек. Я в этом много раз убеждалась. И ты единственный настоящий, потому что не носишь резиновых масок…

– Надень противогаз.

– Ну, хорошо, – согласилась девушка, – как только мы выйдем из этого дома, я тут же напялю намордник, раз я тебе в нем больше нравлюсь.

Кухулин отошел от окна и, окинув строгим взглядом жену, сказал:

– Ящеры начали расползаться по своим норам. Лишь бы ни у кого из них не оказалось здесь лежбища. Вот-вот взойдет солнце. Это наш шанс. Пойдем с первыми лучами. Ночные хищники отправятся спать, а дневные еще не проснутся. Нам нужно всего-то перебежать площадь и нырнуть под арки. До ближнего угла вокзала – девяносто метров, до центра – сто семьдесят, до дальнего угла – триста. Нам нужно преодолеть меньше двухсот метров.

– Я не сомневаюсь в твоем глазомере, но ты уверен, что там вход в метро?

– Уверен, львенок, еще как уверен, – Кухулин развязал вещмешок и, достав из него атлас Москвы, открыл на нужной странице. Ткнул пальцем: – Это – Павелецкий вокзал, посмотри в щель, на крыше несколько букв осталось… здесь находимся мы. Видишь букву «М» в кружочке – этот значок означает вход в метрополитен. Тут рядом есть еще один: вот Новокузнецкая улица, вот Валовая, но до него нам дальше добираться… триста пятьдесят, а может, и все четыреста метров. Жаль, что мы нашли атлас только вчера. Мимо стольких станций прошли и даже не подозревали. Уже давно бы в подземке были.

– Жаль, что ты не можешь, как раньше, – с нескрываемой печалью произнесла Ленора, – разогнать этих чертовых ящериц одним взглядом. Ведь вспомни, ты на волкоедах ездил в Десяти Деревнях, ты роля в Самаре из рук кормил, вурдалаки тебе ноги вылизывали…

– Это все звезды. – Кухулин потер руками небритые щеки. – Я вступил в их владения, и они делают меня немощным. Я не могу больше командовать животными: ни обычными, ни мутантами, никакими. Звезды не хотят, чтобы я до них дошел, чтобы разгадал их тайну. Потому что, хоть я и стал слабым, я их не боюсь.

Девушка увидела в глазах мужа боль и неуверенность. Она хотела сказать, что нужно оставить эту глупую затею и вернуться в деревню к старому дьячку и простым людям, пока еще есть два кусочка вяленого мяса и патроны, но вместо этого подошла к Кухулину, прижалась к его груди и тихо произнесла:

– Как хорошо, что мы вместе. Если бы не ты, я бы давно уже погибла, сгинула бы в самарской подземке. А если меня сейчас не будет рядом, ты умрешь здесь, в Московском метро. И ты не слабый, ты все равно сильный, просто не понимаешь этого, думаешь, что…

– Перестань, – Кухулин взял девушку за плечи и отодвинул от себя. – Светает, львенок. Нам нужно идти. И надень противогаз, пожалуйста.

Ленора терпеть не могла индивидуальные средства защиты. Они мешали дышать полной грудью, стесняли ее свободу. Чем всю жизнь ходить в противогазе, так лучше вообще не жить! Лучше месяц – или сколько там отведено – вдыхать яд, чем из года в год цедить дистиллированный воздух, боясь, что судьба однажды подсунет тебе испорченный фильтр. И туннели метро Ленора тоже успела разлюбить, хоть и родилась в самарской подземке и провела там четырнадцать лет. Слишком много черных воспоминаний отложилось в ее юной душе. Жизнь без родителей, подростковые банды, тьма, насилие, убийства и страх наказания, удивительным образом совмещенный с чувством безнаказанности. Если бы не Кухулин, если бы он не вытащил ее из этого жуткого мира, так бы и существовала она слепой мышью среди помоев и гнили. Если бы вообще еще существовала…

– Только ради тебя, Кух, слышишь, только ради тебя я напяливаю этот намордник и иду в этот крысятник, – сказала Ленора, но долго еще не решалась надеть противогаз. Грела его за пазухой, внутренне содрогаясь при мысли, что жесткая ледяная резина сдавит молодую живую кожу.

Открыв дверь, они бесшумно спустились вниз по лестничной площадке, вышли наружу. Павелецкая площадь встретила их ледяным ветром. Несмотря на декабрь, снега не было. Ленора обернулась на здание, которое только что покинула. Просевшая крыша дома подернулась бордовым – всходило солнце. Девушка посмотрела вперед. Ящеров действительно стало в разы меньше. Вместе с ночью уходил и агрессивный запал монстров, они перестали щелкать хвостами и шипеть. Некоторые из них лениво заползали в окна вокзала. Остальные рептилии семенили к соседним зданиям.

«Вы тоже не любите солнце, – подумала девушка и про себя посчитала арки: – Раз, два, три… три арки… нам туда».

В распоряжении Кухулина был автомат Калашникова, шестнадцать патронов в рожке и один в стволе. Девушка сжимала в руках пистолет Макарова, в разгрузке лежали еще два полных магазина.

– Идем быстро, но не бежим, – прошептал Кухулин.

Они двинулись в направлении вокзала. Четыре ящера, изгибаясь всем телом и оставляя склизкий след на выщербленном асфальте, понеслись навстречу путникам, спешно перебирая кривыми костлявыми лапами. Сердце Леноры гулко екнуло, она подняла пистолет, прицелилась.

– Нет! – рявкнул мужчина. – Они нас не тронут. Их время закончилось, они бегут от солнца. Идем… идем дальше.

Девушка ощутила дрожь в коленках и остановилась. На глаза навернулись слезы. Она попыталась снять противогаз, но не смогла, будто он намертво сросся с кожей.

– Они нас съедят, – прошептала она, – они нас съедят!

Сразу же стало трудно дышать, стекла мгновенно запотели. В отчаянии Ленора дернула противогаз, но он не поддался. Этот чертов намордник приклеился к лицу и отнимал храбрость. Лишал воздуха, делал слабой и беспомощной. Пакость резиновая! Это все специально, специально придумано, чтобы люди потеряли волю!

– Ленора! – Кухулин резко дернул девушку за руку. – Ленора, ящеры прошли мимо, а ты даже не заметила. Очнись! Идем!

И правда, площадь была абсолютно пуста. Рептилии исчезли, и только ветер гнал по небу низкие хмурые облака и гудел в чернеющих арках мертвого вокзала. Девушке стало стыдно за свою слабость. Совсем недавно она мнила себя ангелом-хранителем, оберегающим покой возлюбленного. И на тебе! Чуть не погубила и своего товарища и саму себя. Просто повезло, что ящеры ранним утром теряют интерес к жертвам.

Ленора и Кухулин вошли в вестибюль, бесплотными тенями помчались к эскалаторам. Возле ступенек девушка резко остановилась и, дотронувшись до поручня, посмотрела вниз, во тьму. Она старалась дышать ровно, чтобы новый приступ паники не накрыл ее. Отчаянная мысль била в виски: «Нет там никого! Нет людей! Пустые норы – вот что там!.. ох, если бы снять намордник… хоть на минутку снять! Я бы стала храбрей…»

Кухулин, будто ощутив неуверенность подруги, коснулся ее плеча.

– Фонари, – прошептал он, – включаем фонари и идем вниз.

Аккуратно, шаг за шагом, они погружались в бездну. Блеклые лучи блуждали по разбитым ступенькам, искромсанным поручням, стенам, покрытым высохшей слизью. Иногда в бледно-желтое пятно света попадали трупы костлявых ящеров.

– Видишь, – прошептал Кухулин, освещая одну из убитых тварей, – в черепе пулевое отверстие. Значит, в метро есть люди.

Сердце Леноры радостно екнуло. Получается, не напрасно они пришли в Москву. И Кух молодец, и зря она думает, что затея его тщетна. Он ведь умный, он все знает…

«А я храбрая, – сказала себе девушка, – даже в наморднике». Она задрала голову и направила вверх фонарик: стало любопытно, высоко ли потолки.

Луч скользил по неровной поверхности, несколько раз натыкался на разбитые лампы, а потом задержался на странной фигуре. Ленора не сразу сообразила, что это ящер. Послышался резкий щелчок, а затем – протяжное шипение. Фонарь в руке девушки дрогнул, и тварь исчезла во мраке. А потом гигантская тень обрушилась на Кухулина. Мужчина и рептилия, сцепившись в один клубок, с грохотом покатились по ступенькам.

– Кух!!! – взвизгнула девушка и помчалась вниз.

Держа в одной руке фонарик, она целилась из пистолета в ящера, но не решалась выстрелить, – боялась, что попадет в мужа. Она подбежала вплотную к борющимся. Кухулин крепко прижался к твари, обхватил ее руками и ногами, пытаясь задушить. Рептилия сучила лапами, била хвостом, щелкала зубатой пастью и истошно шипела, но ни зацепить, ни отодрать от себя противника не могла.

– Кух!!! – крикнула Ленора, уронила на пол фонарь, сорвала с себя противогаз и, приставив ствол пистолета к шее костлявой твари, нажала спуск. Раздался выстрел. Ящер, испустив жуткий вой, похожий на плач до смерти напуганного ребенка, перекрутился и все-таки сумел вырваться из стальных объятий Кухулина. Ударив его хвостом, рептилия засеменила вниз.

Вдруг вспыхнул яркий свет, и Ленора, целившаяся в убегающего ящера, ослепла. Закрыв глаза рукой, девушка услышала чей-то крик:

– Еще одна тварюга!.. Вон… вон! Вали ее, вали!!!

Затем раздалась пулеметная очередь, послышались предсмертное шипение и радостный возглас:

– Накрыл, суку!.. А вон еще две твари…

– Нет! – донесся другой голос. – Это люди. Не стрелять! Не стрелять, вашу гребаную мать!!! Прожектор на малую!

Щурясь, Ленора опустилась на ступеньки. Она пыталась хоть что-то рассмотреть, но перед глазами стояли белые подрагивающие пятна. Чувствуя, что опасность миновала, она на ощупь засунула пистолет в кобуру. Затем чья-то сильная рука подняла ее на ноги.

– Ну вы, мать вашу, и отморозки! Охренеть! Это ж какими психами надо быть, чтобы через Павелецкий вокзал переть?

Ленора подняла глаза. Зрение понемногу восстанавливалось, и сквозь мерцающие блики она видела ухмыляющееся плохо выбритое лицо со скошенным набок носом и шрамом, рассекающим надвое правую щеку.

– Вы кто такие? Откуда?

– Новокузнецкая, – еле выговорила Ленора, вспомнив название, произнесенное Кухулином, когда он показывал месторасположение входов в метро на карте.

– Это что? Бандюки на счетчик поставили? Да так поставили, что через поверхность улепетывали?

– Что-то вроде того. – Кухулин, морщась, подошел к Леноре, взял ее за руку. – Спасибо, что помогли. У вас здесь можно остановиться?

– Да, пожалуйста. Павелецкая – станция мира, – мужик со скошенным носом загоготал, – здесь гостям всегда рады. Даже непрошеным.

Ленора и Кухулин спустились вниз. Мимо мешков с песком, мимо пулеметчика и крепко сложенных парней в камуфляже, греющихся у маленького костерка, мимо будки, в которой сидел порядком полысевший мужчина лет пятидесяти.

Мужчина внимательно посмотрел на прибывших и спросил:

– А где ваши индивидуальные средства защиты, молодые люди? Вы что, так по городу и ходите?

Тут только Ленора вспомнила, что оставила свой намордник на ступеньках эскалатора. Однако возвращаться и искать противогаз она не захотела.

– Потеряли, – глухо произнес Кухулин, – когда с монстрами сражались.

– Да они, по ходу, совсем того, – гоготнул мужик со скошенным носом, – ты глянь только: без противогазов, без броников, без мозгов. Если б не вещмешок с ватником, этого б тварь вообще хвостом зашибла, вон как материю порвало. В общем, ребята отчаянные, тут такие нужны. Не хотите к нам, на передовую, раз вам жить надоело?

– Мы подумаем, – сказал Кухулин.

Ленора взглянула на мужа. Он слегка морщился. Она чувствовала, что ему больно, хоть он и не подавал вида. Девушка хотела спросить, насколько серьезно ранение, но Кухулин опередил ее:

– У меня все хорошо, львенок, не беспокойся. Ты ведь знаешь, что такое регенерация?

Ленора кивнула.

Супруги вышли на платформу. Здесь догорали три костра. Вдоль стен пылали факелы. Девушка посмотрела вверх, но потолок так и не увидела.

– Сколько здесь арок, – восхищенно прошептала она, кружась на месте, – и не пересчитать…

– Сколько здесь убогих, – неживым голосом произнес Кухулин, – сколько их…

Ленора перестала кружиться, бросила испуганный взгляд на мужа. На мгновение его лицо искривила гримаса страдания. Словно нечто жуткое, испепеляющее вошло в него и с бурлящим шипением потонуло в недрах ледяной души.

Девушка осмотрелась. Из тьмы перехода, из-под колонн на платформу изможденными тенями выползали люди. Грязные, одетые в рванье, невероятно худые, они усаживались вокруг догорающих костров и тянули трясущиеся костлявые руки к умирающим огонькам. Выглядели люди совершенно одинаково, будто на множество тощих тел этих несчастных была всего лишь одна душа – голодная, неприкаянная, обезумевшая от вечной тьмы подземелий, с большими глазами, полными страха и боли, с жадностью взирающая на тлеющие угольки.

У многих на впалых щеках гноились язвы, а вместо волос на затылке, на темени, на висках белели огромные проплешины.

– Не смотри на них, – прошептала Ленора, прижавшись к Кухулину, – не смотри на них, пожалуйста, не впускай чужую боль, она изорвет твое сердце.

– Мое сердце недолго кровоточит, – сказал мужчина, отстранившись от девушки. – Ты же знаешь, что такое регенерация. Не прикасайся ко мне, львенок, я весь в слизи ящера, он здорово меня измазал. Не хочу, чтобы ты подцепила какую-нибудь заразу.

К супругам подошел боец со скошенным носом.

– Ну что, – спросил он, – освоились?

– У вас здесь все такие? – Кухулин указал взглядом на греющихся у костров.

– Станция изгоев, хули вы хотите, – ответил боец. – На нашей Павелецкой почти все такие, а на ганзейской Павелецкой народ пожирнее будет.

– Мне нужно, – Кухулин смотрел сквозь собеседника, будто вовсе и не с ним разговаривал, – к звездам, которые дурманят разум. Мне нужно избавить мир от страдания, этих вот людей избавить…

– А-а-а… – понимающе кивнул боец со скошенным носом, – ясненько, экстремальней Павелецкого вокзала может быть только прогулка возле кремлевской стены. Я вижу, вы, ребята, совсем двинутые. Наверху, поди, минус пятнадцать-двадцать, головы начисто отморозило.

– Как попасть в центр? – Кухулин не обратил никакого внимания на насмешки.

– Безопасней всего через Ганзу на Полис, ясный пень.

– А что такое Ганза… и Полис? – спросила Ленора.

– Да вы просто конченые артёмки, – гоготнул боец, – двадцать лет в метро живут и не знают, что такое Ганза.

– Мы знаем, – сказал Кухулин, неодобрительно посмотрев на жену, и, взяв под руку собеседника, прошептал: – Давай-ка, братишка, отойдем, перетереть кое-что надо.

Мужчины исчезли за ближайшей колонной, а Ленора осталась одна. Она принялась изучать оборванцев, сгрудившихся возле костра.

«Мне можно их жалеть, – подумала девушка, – а Куху нельзя, а то вдруг он революцию задумает, как в Десяти Деревнях, и тогда много жителей погибнет. И мне придется быть злой и убивать, потому что когда революция, доброй быть никак нельзя, иначе злые люди тебя убьют. Такая она, революционная любовь. А я хочу быть доброй. Чтобы любовь была, но только без войны. Хоть иногда…»

Из толпы нищих выделилась сгорбленная тень и направилась к Леноре. Это был худощавый мужичонка неопределенного возраста. С головы его свисали гроздья слипшихся волос, правый глаз закрывало бельмо, а в руках оборванец держал гитару с четырьмя струнами.

– Девчушка, а девчушка, – пропищал противным фальцетом мужичонка, усевшись у ног Леноры, – дай горемыке патрошку на крысиную окрошку.

Девушка не сразу сообразила, что от нее хотят, а когда догадалась, вытащила из кобуры ПМ и передернула затвор. С резким щелчком патрон выбросило через оконце для стреляных гильз.

– Благодарю, Радость моя, – пропищал мужичонка, ловко поймав патрон, а затем, выпучив глаз и перейдя на заговорщический шепот, спросил: – Слышь, девчушка, а кто он?

– Кто? – Ленора, не поняв, нахмурилась.

– Ну, хахаль твой, кто он?

– Мой муж…

– Муж! Съел сто крысиных туш, – захихикал оборванец, – не-е-ет, меня не обм-а-а-анешь. Он ведь другой. Не человек. Ведь так, девчушка? Я знаки вижу во тьме, в туннелях. Путевые зн-а-а-аки. Тьма мне сказала, что он другой. Без м-а-а-аски ходит, без противог-а-а-аза. Если б он человек был, он бы сдох давно. Или таким, как я, стал. Ведь так, девчушка? А он – вон, какой красавец! Он другой. Он кто, призрак?

– Он мой муж! – в голосе Леноры, мгновенно забывшей о жалости к убогим, появились стальные нотки.

– А еще он что? Он про страданья сказал? Сказал, что прекратить их хочет? Д-а-а-а? Судьбу метро решил поменять? Много на себя взял. Надорвется! Надорвется! Призрак. Призрак судьбы! Надорвется!!! Хочет, чтоб страданий не было? Не-е-ет! Метро нужны страдания. Без страдания нет жизни! Он что! Хочет, чтобы не было жизни?

– Не смей!!! – прошипела Ленора, схватившись за пистолет. – Не смей о нем так говорить!

– Не-е-е, – оборванец вытянул губы в трубочку, – не надо, девчушка. Ты добрая, ты хорошая. Горемыке патрошку дала. Носок благодарен и песенку споет.

Оскалившись гнилыми зубами, мужичонка забренчал на расстроенной гитаре и затянул душераздирающим фальцетом:

Возвращается всё на круги своя.

Как не рыпайся, прелесть, ты будешь моя!

Ну, а коль не смогу я поймать тебя в сеть,

То придется тебе – умереть! Умереть!

Мужичонка перестал играть и завыл, и Ленора вздрогнула, но не от страха, а от того, что на душе стало как-то гадливо, мерзко. Может, этот уродец вовсе не случайно ей повстречался. Может, это знак? Путевой знак. Между тем оборванец вновь принялся рвать струны и истошно петь, если, конечно, это вообще можно было назвать пением:

Иль сорваться без славы

В безымянный чертог,

Нам не нужен твой дьявол,

Ведь у нас есть свой бог!

Убирайся, давай!

Возвращайся назад!

Нам не нужен твой рай,

Ведь у нас есть свой ад!..

О-оу-у-у-у-у!!!

– Бляха-муха, Носок, заткни пасть! – грозный окрик заставил оборванца замолчать.

К Леноре подошли Кухулин и боец со скошенным носом.

– Я что? Я ничего!!! – проверещал мужичонка. – Я добрую девчушку благодарю. П-е-е-есней…

– Так, Носок, сдриснул с глаз моих! Считаю до трех.

– Я что? Я ничего! – продолжал оправдываться одноглазый оборванец.

– Раз!

– А я что? Я…

– Два!

Обиженно фыркнув, Носок поднялся на ноги и, сгорбившись, исчез во тьме арки.

– Жизнь и так говно, – зло выпалил боец, сплюнув на пол, – а он тут вой устроил! Да еще на раздолбанной гитаре без двух струн.

– Спасибо за помощь и за консультацию, – сказал Кухулин.

Мужчины пожали друг другу руки, и боец со скошенным носом неожиданно смутился:

– Да что тут, мы ж люди, взаимопомощь должна быть. А иначе нас совсем сожрут. Да и что мне, за совет с вас патроны брать?

– Не все здесь пропало, – заключил Кухулин, когда остался наедине с женой, – есть и вполне нормальные люди.

– Мы уходим? – спросила Ленора.

– В общем, слушай, львенок, – супруги направились к двум прямоугольным проемам, расположенным в центре зала и уходящим в глубину, – я не мог спросить напрямую, что здесь да как. Потому что одно дело, когда ты говоришь, что хочешь увидеть звезды, – и совсем другое, когда ты сознаешься, что не житель метрополитена. Лучше быть своим психом, чем вменяемым чужаком. Как я понял, вся подземка разделена на враждующие фракции: Полис, Красная Линия, Четвертый Рейх и так далее. А Ганза – самая сильная из них. Эта организация занимает всю Кольцевую линию и большую часть смежных с ней станций. Попасть в Ганзу или хотя бы беспошлинно пройти через ее территорию не так уж и просто. Здесь каждая станция выдает своим гражданам паспорта или справку о месте проживания. А для Ганзы нужна еще и специальная виза. Серега, ну, этот парень со шрамом на щеке, предложил мне несколько способов попасть на территорию Кольцевой линии. Но мне все они кажутся сомнительными. Кроме одного…

Кухулин и Ленора спустились в темный проем по лестнице.

– Этот ход ведет в Ганзу, – сказал мужчина, – на Павелецкую Кольцевую. Правда, нас туда не пустят.

– Тогда зачем мы туда идем? – Ленора остановилась.

– Сейчас узнаешь. Серега говорил, что здесь где-то должны быть вывешены правила, – Кухулин тоже остановился, достал фонарик, включил его и принялся водить лучом по красной стене, в которую были вкраплены ракушки, какие-то усики, непонятные фигурки белого цвета.

– Ух ты! – восхитилась Ленора. – Как красиво! Они отчего такие красные? Они из камня?

– Это мрамор, – сказал Кухулин, рыская взглядом вдоль стены, – ему много-много миллионов лет, а белые пятна – это останки древних животных, живших в доисторические времена.

– Здорово, – прошептала девушка.

– Вот, нашел! – Кухулин осветил пожелтевший лист картона, прикрепленный к стене. На нем чернели буквы, выстраивавшиеся в неровные ряды строчек.

Ленора подошла вплотную к объявлению и принялась читать по слогам:

– Пра-ви-ла Пя… Пятых Га… Ган… Ганзей-с-ких игр…

– Моя маленькая львица, ты просто умница, – сказал Кухулин. – Вижу, уроки грамоты не прошли для тебя даром. Но все же позволь прочитать мне. Так будет быстрее.

Ленора нахмурилась. Она очень гордилась тем, что научилась читать, и замечание мужа, пускай и совсем не злое, ее обидело.

– Ну и ладно! – сказала девушка, скрестив руки на груди и надув губы.

Правила Пятых Ганзейских игр

1. Пятые Ганзейские игры начинаются в 18.30 по Московскому времени 21 декабря 2033 года, в самую длинную ночь в году.

2. В гонках по Кольцевой линии имеет право принять участие команда численностью в три человека, направленная официально от любого государства Московского метрополитена, в чьих владениях числится не менее трех станций, либо же команда численностью в три человека, составленная из вольных сталкеров/диггеров.

3. Команда вольных сталкеров/диггеров обязана внести залог, равный 450 патронам калибра 7,62 мм или 5,45 мм или же эквивалентную сумму в условных патронах (согласно официальному курсу по состоянию на вторую половину декабря 2033 г. – 829 у.п.)

4. Согласно жеребьевке Пятые Ганзейские игры стартуют со станции Павелецкая Кольцевой линии против часовой стрелки.

5. Команды стартуют по очереди каждые две минуты. Первым стартует победитель прошлых Игр, очередность старта остальных команд определяется жеребьевкой.

6. Члены команд используют свое огнестрельное и холодное оружие. Список запрещенного к применению огнестрельного и холодного оружия прилагается в специальном акте. Также запрещается использовать приборы ночного видения.

7. В первом перегоне между станциями Павелецкая и Таганская, а также на станциях Кольцевой линии запрещено любое физическое насилие по отношению к соперникам. В случае применения насилия по отношению к соперникам в перегоне между станциями Павелецкая и Таганская, а также на станциях Кольцевой линии, участник, применивший насилие, карается немедленным расстрелом.

8. Разрешается любое физическое насилие по отношению к соперникам во всех перегонах Кольцевой линии, за исключением перегона между станциями Павелецкая и Таганская.

9. Участник, получивший ранение любой степени тяжести, за исключением легкой, имеет право сойти с дистанции. Оставшиеся члены команды продолжают соревнование, иначе вся команда снимается с Игр.

10. Станция Киевская является промежуточным пунктом сбора команд. Второй этап соревнований начинается через шесть часов после прибытия первого участника Игр на станцию Киевская. Если за означенное время какая-то из команд не достигнет станции Киевская, она автоматически снимается с соревнования.

11. Со станции Киевская команды стартуют по очереди каждую минуту в соответствии с занятыми местами на первом этапе Игр. Победителем становится та команда, чей участник первым достигнет станции Павелецкая кольцевая.

Улыбнувшись, Кухулин подмигнул жене:

– Вот тебе и ответ. Мы будем участвовать в гонках по Кольцевой линии. Сойдем с дистанции, когда посчитаем нужным, и пойдем в сторону Полиса.

– Но ты прочитал, что нужно три человека, а нас только двое, и четырехсот пятидесяти патронов у нас нет для… – Ленора нахмурилась, вспоминая слово, – для залога.

– Я как раз думаю, как решить эту проблему. Сейчас утро, а через пару часов, полагаю, здесь будет много народу. Может, с кем и договоримся. Мы найдем выход из ситуации.

Кухулин улыбнулся, коснулся щеки Леноры и добавил:

– Обязательно найдем.

Глава 4
Безымянки

– Мрачновато, – констатировал Феликс Фольгер, осмотревшись по сторонам, – вам нужно непременно скидку клиентам делать. Из-за депрессивного интерьера.

Действительно, ряд торшеров, идущий вдоль центральной оси зала, в совокупности с настенными факелами давал чрезвычайно скудный свет, отчего массивные пилоны, облицованные мрамором, давили своей угрюмой торжественностью. А подозрительные люди, беспрестанно снующие между гипсокартонными лотками и палатками из прорезиненной ткани, и вовсе могли повергнуть в уныние даже самого отчаянного оптимиста.

– Дядь, ты умными словцами не бросайся, мы гимназий не заканчивали, – бритоголовый паренек в коротких штанах и грязной телогрейке неопределенного цвета развалился на массивной мраморной скамье с высокой спинкой, заложив ногу за ногу, и с неприкрытой дерзостью глазел на Фольгера. – Ты или берешь девочку, или валишь лесом. Лишних ля-ля здесь разводить не надо.

«Конечно, ты никаких гимназий не заканчивал, – подумал Феликс, вежливо улыбнувшись, – ты, придурок безграмотный, уже после катастрофы родился».

– Просто сто патронов за один перепих, – Фольгер развел руками, – это слишком. Ты не находишь, дружище?

– Так возьми дешевле, – сказал паренек, – у нас бабуси есть, по пять маслят берут. А можешь вообще в перегон сгонять да передернуть. Это тебе задаром выйдет.

– Нет уж, спасибо, – засмеялся Феликс, – я от твоих бабусь всю таблицу Менделеева подхвачу.

– Чё за таблица такая, – спросил паренек, – типа триппака, что ли?

– Да, что-то вроде этого, – кивнул Фольгер. – Так объясни мне, почему ваша мисс Браун стоит целую сотню? За такую сумму можно двух красоток на две ночи снять.

– Дядь, эта киска делает все! Вообще все! Сечешь? – паренек подался вперед. – И потом, она чистенькая, ничего не подцепишь. Ее врач через день смотрит. И хаза у нее утепленная, шесть квадратов. Такой просторной больше ни у одной девочки нет, ни на Новокузнецкой, ни на Третьяковской. Короче, лучшая бикса на Треугольнике. Сечешь фишку, дядь?

– А ты-то откуда знаешь, забавлялся с ней? – Феликсу очень хотелось размазать наглого говнюка по стенке, но вместо этого он лишь заулыбался еще вежливее.

– Честно, дядь, я не пробовал, но один мой кент кашлял, что когда кончал, чуть ласты не склеил, так ему по кайфу было. Охрененная девочка. Так что, смотреть будешь?

– Я ее видел издалека, действительно хорошая, – соврал Фольгер, извлекая две бумажные пачки и увесистый мешочек из рюкзака. – Держи, здесь ровно сто. Можешь пересчитать.

– Обижаешь, дядь, – паренек ловко перехватил мешочек, попробовал его на вес. – Это Новокузнецкая, здесь базару верят. Потому что если проверят, то за трындеж башку оттяпают на раз-два.

– Тогда веди меня к царице вашего Треугольника.

– Это, дядь, – паренек встал со скамьи, – если уж у тебя маслят куры не клюют, могу гипсуху толкнуть.

– Не понял.

– Ну, тут из гипса солдаты всякие, офицеры, что ли. На сходняке паханы решили картинки эти распилить и толкнуть.

– Ты имеешь в виду скульптурные группы, посвященные Великой Отечественной войне? – спросил Фольгер.

– Да хрен знает, какой там войне, – отмахнулся паренек, – война эта когда была? А маслята сейчас можно выручить. Сечешь? Так что, не хочешь себе чё-нибудь из гипса? Ну, типа на память.

Внезапно Феликс ощутил жжение в груди, а во рту почувствовал горечь со стальным привкусом. Фольгер с отчаянием представил, что сейчас с ним может случиться: сбитое дыхание, тяжелый кашель, кровохарканье. Приступы, начавшиеся несколько месяцев назад, все чаще давали о себе знать. Но в этот раз Феликс сдержался, не раскашлялся. Прикусив губу, он запрокинул голову, уставившись на металлический щит в обрамлении знамен с надписью: «Слава героям – защитникам Севастополя».

«Нужно досчитать до десяти, и все пройдет», – подумал Фольгер.

Паренек бросил взгляд на укрепленный над скамьей щит и хмыкнул:

– Да у тебя, дядь, губа не дура. Это… как его… достояние Новокузнецкой. Не продается.

«Раз, два, три…»

– Нет, ну вообще, хрен знает. Я такие дела не решаю. Тут с паханами перетереть надо.

«Четыре, пять, шесть…»

– Думаю, за полштуки маслят отдадут. А может, и меньше…

«Семь, восемь, девять…»

– Может, даже упами возьмут, а не настоящими. Но только один к четырем.

«Десять!» – Феликс сделал глубокий вдох.

– Так что, дядь?

– Веди меня к девочке, – сказал Фольгер, чувствуя себя намного лучше, – это все равно не ваше достояние. Достояние купить нельзя и нельзя продать, его можно лишь заслужить, кровью заработать. Своей кровью.

Феликс, обходя гипсокартонные прилавки и небрежно расталкивая зазевавшихся прохожих, следовал за юным сводником. В южном торце станции стояли крохотные тонкостенные палатки-полубочки, возле которых толпились легко одетые девицы. Было ощутимо холодно, и подземные бабочки пританцовывали, ежились и о чем-то весело переговаривались друг с другом. Из некоторых палаток слышалось натужное сопение, на которое никто не обращал внимания. Что и говорить, похоть клиентов и желание извлечь из этого выгоду заставляли работать в любое время при любой температуре воздуха.

Однако Фольгер размышлял о другом: не ошибся ли он, заказав некую мисс Браун. Может, это вовсе и не Ева? Найдется ли во всем метро хоть одна взбалмошная деваха, способная убедить главного выродка Новокузнецкой Басмача дать ей роскошную утепленную палатку в единоличное пользование и при этом выставить невероятный тариф: сто патронов за час? Нет, на такое способна только одна женщина. То-то Вольф будет рад, когда узнает, чем занимается его любимая сестрица. Феликс увидел зимнюю палатку среднего размера, и в самом деле занимающую площадь около шести квадратных метров.

– Давай, дядь, попыхти хорошенько, – усмехнулся паренек, – только смотри, дуба не врежь от счастья. Девочка уже там.

Фольгер подождал, пока юный сводник исчезнет, и осторожно заглянул в палатку. На толстом одеяле, укутавшись в махровый плед, скрестив ноги по-турецки, сидела она – Ева. Молодая женщина, прищурившись, созерцала еле тлеющий огонек керосиновой лампы, стоящей перед ней. Из-за слабого света внутри палатки царили серые тона, но память и воображение Феликса все окрасили в нужные цвета. Золотистые, пышные волосы Евы, непозволительно роскошные для жителей подземелья, ниспадали на изящные округлые плечи, к которым хотелось с жадностью припасть губами. Брови, не тонкие и не толстые, были чуть темнее волос, а глаза – карие, со смешинкой. А под пледом была крепкая упругая грудь нерожавшей женщины и такие маленькие аккуратные сосочки… а еще почти незаметный, сводящий с ума животик. Но главным оружием Евы было вовсе не красивое тело. Женщина умела улыбаться так, как никто во всем метрополитене. Очень часто эта улыбка превращала мужчин в глупых и послушных щенков, чуть ли не писающихся от восторга, когда их погладят.

«Сучка… – с горечью подумал Феликс, – что же ты делаешь, сучка! Неужели нельзя по-другому? Сто патронов… да, пятьсот, тысячу, все бы отдал, лишь бы ты не занималась ерундой!»

На мгновение ему вдруг представилась картина счастливой семьи. Он, Ева и маленький ребенок, сынишка, идут, счастливые, держась за руки, по набережной. Светит солнце, небо безоблачно, вода искрится золотыми лучами, а в лицо бьет легкий, приятный ветерок. Они счастливы, они смеются, они не знают черных тягот постъядера. Да, все это было бы замечательно, но так никогда не будет…

Несколько раз моргнув и сделав глубокий вдох, Фольгер, скинул с себя секундную слабость, ухмыльнулся и полез внутрь палатки.

– Нет, Ева, – сказал он, – сто патронов – это дорого. Ты столько не стоишь. Майне гёттин, откуда такой прейскурант?

Девушка вздрогнула, повернула голову и, широко раскрыв глаза, прошептала:

– Филя?

– Ты не рада меня видеть? – Феликс изобразил удивление. – Я думал, ты соскучилась. Восемь месяцев как-никак.

– Убирайся!

– Тихо, тихо, – Фольгер поймал руки Евы, – не дергайся ты так, перевернешь лампу. А палатка-то казенная.

– Пусти, скотина! – девушка попыталась вырваться. – Ненавижу тебя! Я закричу, слышишь, закричу!

– Ну-ну, – Феликс поцеловал Еву в шею и повалился вместе с ней на одеяло, – я заплатил сто патронов. Ты отказываешься выполнять свою часть договора?

– Только не с тобой!

– Извини, я решил поразвлечься и не знал, что ты мне попадешься. Это чистая случайность.

– Врешь ты все! – Ева дернулась, но бывший любовник еще сильнее прижал ее к себе. – Ты бы целую сотню зажал на такое дело.

– Ради тебя пришлось раскошелиться. Майне мэдхен, исключительно ради тебя, – в голосе Феликса появились нежные нотки, он прошептал это с придыханием.

– Значит, все-таки ты здесь не случайно!

Фольгер ничего не ответил, но поцеловал девушку, куснув ее за нижнюю губу.

– Ненавижу тебя, – сказала Ева, вдруг перестав сопротивляться, и обхватила бывшего любовника за шею.

– Я тоже тебя ненавижу… – тихо произнес Феликс.

* * *

Укутанные в плед, они лежали, прижавшись друг к другу. Голова Евы покоилась на груди Фольгера.

– Знаешь, – сказала девушка, – я только сейчас кое-что поняла об этом мире. Вернее, поняла давно, но как-то вот сейчас все особенно прояснилось. Наш мир – выдуманный, ненастоящий, это чья-то фантазия.

Феликс улыбнулся. Вот о чем сейчас можно разговаривать? Да, Ева нисколько не изменилась, всегда любила нести околесицу. Особенно после любовных утех. Такая вот интересная особенность. Гормональное, что ли?

– Нет, правда, – девушка чуть приподнялась, – мы живем в каких-то вонючих норах, а наверху какие-то чудовища ползают. Так не бывает. Нас просто придумали. Вот какой-нибудь писатель взял, написал книгу, выдумал целую вселенную, и мы появились. А на самом деле нас нет.

Фольгер засмеялся и ущипнул Еву за ягодицу.

– Ай! – взвизгнула девушка. – Больно, дурак!

– Тебя нет, значит, и боли нет, – сказал Феликс, продолжая смеяться.

– Или не так, – Ева ткнула пальцем в грудь мужчину, – я настоящая, а вы все выдуманные. Вы мне снитесь. Или я в бреду просто. Живу в кошмарном сне и не подозреваю даже.

– Может, наоборот, – Фольгер улыбнулся, погладил девушку по щеке, – это я в бреду. Но только видится мне не кошмар, а весьма и весьма приятный мираж, прямо очень приятный…

– Нет, – возразила Ева, – вы все ненастоящие, вы безымянки. Одна я реальная.

– Это почему же?

Девушка отстранилась от мужчины, вылезла из-под пледа и села по-турецки:

– Вот ты, Филя, сам подумай. Вы же имена свои позабывали. Нет у вас имен, безымянки вы. Есть только клички: вольфы-цвёльфы, фольгеры-шмольгеры, мельники-ельники, бумажники-набалдашники. И только я настоящая. Я всегда была Евой Волковой. С самого рождения.

– И только иногда – мисс Браун, – Феликс невольно залюбовался обнаженной красавицей, но ирония в его голосе никуда не исчезла. – Для этого гадюшника ты слишком совершенна, как с точки зрения тела, так и с точки зрения ума. Поэтому, наоборот, это ты – иллюзия, продукт коллективной галлюцинации голодных до любви мужиков, которые за эту вот мечту расплачиваются реальными патронами. Хотя я не уверен, что таких идиотов много. Все-таки сотня – это слишком…

– Не безымянке об этом судить, – с напускной строгостью сказала Ева, прикрыв груди руками. – Ты оглянись, Филя, посмотри вокруг. Видел, как новокузнецкие скульптуры кромсают? И ведь им совершенно все равно, кто на них изображен. В Ганзе купят, на Красной Линии купят – и ладно. Половина из них и понятия не имеет, что такое Вторая мировая война. Не помнят ни своих имен, ни своих предков. И братец мой такой же! – Ева потупилась. – Лучше быть шлюхой, чем безымянкой.

«Сучка ты! Чего только не придумаешь, лишь бы оправдаться», – подумал Фольгер и посмотрел на механические часы. Времени до окончания сеанса оставалось не так уж и много. Все, баста! Пора вновь окунаться в серую и жестокую реальность.

– Я бы хотел, майне гёттин, вечно любоваться тобой, такой восхитительной, – Фольгер начал одеваться, – и вести философские беседы, но, увы, нам нужно убираться отсюда.

– Я никуда не пойду, – сказала Ева, – куда мне идти?

– В Рейх, куда ж еще…

– Урод! – вспыхнула девушка. – Ради этого ты сюда приперся?! Могла бы и догадаться. Как был шестеркой, так и остался.

– Пусть так, – согласился Феликс, – но ты идешь со мной. Если что, я дам за тебя отступные Басмачу. Он алчный ублюдок, поэтому, думаю, мы с ним договоримся.

Фольгер блефовал: вряд ли он мог достичь какого-либо соглашения с одним из главарей Новокузнецкой. Разве что устроить стрельбу с фатальным для себя исходом… или держать пари. Басмач был исключительно азартен.

– Договоришься, как же, – усмехнулась Ева. – Его ребята тебя на ремни порежут. И хоть ты конченая сволочь, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Уходи, Филя, и больше никогда не появляйся мне на глаза. Слышишь, никогда.

– Я никуда не уйду, – сказал Фольгер, натягивая штаны, – и ты это знаешь. Умирать – значит, умирать. Уж пару-тройку ублюдков я точно унесу с собой в могилу. Ты пойми, Рейх – самое безопасное место для тебя. Кем бы ни был твой брат, в обиду он тебя не даст. А здесь ты в привилегированном положении потому, что Басмач – самодур, и у него настроение хорошее. Завтра он тебя проиграет в карты каким-нибудь ханурикам, и кинут тебя на толпу. И пикнуть не посмеешь, а пикнешь, еще и зубов лишишься. А без зубов десять маслят – это красная цена. И через год превратишься ты в потрепанную, никому не нужную тряпку и будешь отдаваться за три пистолетных патрона. Тебе это надо?

– Я в Рейх не вернусь, – твердо произнесла Ева. – Там живут или отморозки, или идиоты, или и то и другое сразу. От силы пара нормальных на три станции найдется.

– Нет, майне мэдхен, нет, – сказал Фольгер, зашнуровывая берцы, – здесь тебе тоже оставаться нельзя…

– Я устала, – глаза девушки почти мгновенно увлажнились, по щеке потекла слеза, – от всей этой показухи, от лжи. Я будто на одном месте топчусь. Сколько лет мы прячемся в норах? И в кого превратились. Нет людей больше. Кругом какие-то трусливые, озлобленные крысы, а не люди…

Феликс не любил смотреть на плачущую Еву. В такие моменты ему очень хотелось прижать ее к себе, успокоить, прошептать, что все будет хорошо, все будет, как она захочет. Но Фольгер всегда сдерживался, ибо знал, что если он так поступит, то проиграет. Да и вообще, она была той еще актрисой. Как бы не попасться на обманку.

– Знаешь, Филя, – сказала Ева, вытирая слезы, – я тебе расскажу, когда в последний раз видела настоящих людей, а не безымянок. Мне было пять лет. Незадолго до атаки на Москву началась паника, многие рванули в метро. В этой суматохе так получилось, что я потерялась. С тех пор своих родителей я не видела. Какой-то мужчина подобрал меня и побежал в подземку. Я не помню, что это была за станция, и лицо своего спасителя я давно забыла. Помню только, что от него разило одеколоном и потом. И вообще, первые дни, недели, месяцы новой жизни для меня сплошной провал. Но вот один эпизод мне врезался в память.

Случилось это, наверное, через несколько суток после катастрофы. Людей в метро тогда было много. Очень много. Большинство надеялось на лучшее, и никто не думал, что мы здесь останемся навсегда. Меня подкармливала незнакомая тетя, к которой я начала потихоньку привыкать. Тогда еще скотство не стало нормой. Но не в этом дело. Однажды мы сидели с ней у колонны, а рядом с нами сидел мужчина. Такой в очках, с щетиной, солидный. Вернее, он раньше был солидным, а сейчас растерянно озирался по сторонам и в сумку с ноутбуком вцепился, будто это лекарство какое-то, без которого он бы тут же помер. Теперь я понимаю, что он цеплялся за минувшее, которое нельзя вернуть. Люди – они ведь вообще жуткие консерваторы. Сколько погибло тех, кто просто не захотел спускаться вниз, во тьму, в метро. Потому что менять что-то в своей судьбе всегда страшно. Решили, все обойдется, и жизнь пойдет по-старому. Не обошлось. Впрочем, правильно сделали, что не спустились.

И вот этот мужчина с остатками респектабельности на лице вдруг повернулся к тете, которая меня подкармливала, и сказал: «У меня в ноутбуке фотографии. Семьи моей. Хотите посмотреть? Ведь батарея сядет, и все. Так чего ее жалеть? Я больше их все равно никогда не увижу. И вы не увидите. Они же… они…»

Он не договорил, просто вытащил ноутбук из сумки и включил его. Ведь мне сколько лет тогда было? Я с тех пор ноутбук больше никогда не видела, но помню. Все помню! Девочку лет восьми. Она улыбалась. Такая милая маленькая мордашка. И этого мужчину рядом с дочкой и его женой помню. Красивая у него жена была. Платья очень любила, потому как только в них я ее на фотках тех и видела. А такой одежды, какая на них была, уже и не встретить. А в каких местах они были? В разных странах. Сейчас туда уже и не добраться… кажется, видела башню такую, не помню, как называется. Во Франции, кажется… В общем, много всяких красивых зданий.

И ты знаешь, Филя, ведь не только я и тетя рассматривали эти фотографии. К нам люди подходили. И лица их, лица…

И все плакали. И женщины, и мужчины. Как будто это их семья. И я плакала, словно видела свою маму, а не чужую тетю. Так вот, Филя. Час или два, я не знаю сколько, мы смотрели фотографии, и каждый видел свое. А потом экран погас. И мир настоящих людей вместе с ним. Они все погибли, но они – настоящие. А мы выжили, но мы фальшивки. Безымянки. Мы и не люди вовсе, а так – крысы слепые.

А потом, пару недель спустя, меня нашел мой старший братец. Это сейчас он такой, более-менее остепенился, – а тогда был бритоголовым отморозком. Сколько я видела мерзости – ты и представить не можешь. Он никого не щадил. За консервную банку мог порешить. Со мной, правда, всегда делился. Бывали, конечно, и голодные деньки, но он заботился обо мне, без еды я никогда не оставалась. Думаю, если бы не Вольф, меня бы уже не было. Вот за это я его и ненавижу. Лучше бы я была той девочкой на фотографии из ноутбука. Улыбалась бы и не ведала бы печали, а потом просто погасла вместе с экраном.

Ева закончила свой рассказ, посмотрела исподлобья на Феликса.

– Трогательно, – сказал Фольгер, застегивая куртку, – но нам нужно идти. Одевайся, а то простынешь.

– Скотина бесчувственная! – выпалила Ева. – Никуда я с тобой не пойду!

Феликс потянулся было к девушке, но почувствовал болезненное жжение в груди. Он прикусил губу, закрыл глаза. Дышать стало чрезвычайно тяжело.

«Проклятый приступ, – мелькнула мысль в голове мужчины, – без паники… досчитать до десяти, до десяти… раз, два, три…»

– Ты меня понял! Я никуда не пойду! – Ева толкнула Фольгера в грудь.

Этого оказалось достаточно, чтобы сбить дыхание. Феликс выдохнул с судорожным хрипом. Затем еще раз. И еще. И наконец, зашелся в неудержимом кашле. Задыхаясь, он повалился на одеяло. Воздуха не хватало, и Фольгер, сотрясаясь всем телом, тянул согнутые пальцы вверх, будто тонул во тьме, уходил на дно, где нет ничего и никого: ни Евы, ни Рейха, ни подземки, ни страшного нового мира. Звенящая чернота залила окружающее пространство, и Фольгер, отхаркиваясь чем-то вязким, провалился в гнетущее беспамятство.

Когда Феликс очнулся, он увидел перед собой огонек керосиновой лампы. Внутри ничего не болело, но ощущалась жуткая слабость. Фольгер с трудом сел, осмотрелся. Евы нигде не было. Выругавшись, он попытался подняться, но вместо этого завалился на одеяло; правая рука угодила во что-то липкое. Феликс поднес пальцы к носу, понюхал. Кровь вперемешку с блевотой.

«Вот она – жизнь вблизи поверхности. Скоро и мой экран погаснет, стану настоящим, как та девочка», – подумал Фольгер, отстегивая флягу.

Воды оказалось совсем мало. Тогда Феликс потянулся к рюкзаку, извлек из него стеклянную семисотмиллиметровую бутылку, наполненную сладкой водой. Откупорив ее, мужчина принялся жадными глотками поглощать жидкость и остановился, когда осушил бутылку до половины.

Стало значительно легче. Фольгер, упаковав рюкзак, глубоко вздохнул, поднялся на ноги и вышел из палатки, по сравнению с которой станция не казалась теперь такой уж давяще сумрачной. Он оглянулся. Ничего не изменилось. В соседней палатке-полубочке постанывала парочка. Несколько девушек оценивающе покосились на Фольгера и тут же забыли о нем, продолжив притопывать и о чем-то увлеченно разговаривать. Удовлетворенные клиенты их не интересовали.

Феликс принялся соображать, куда бы могла направиться Ева. Проще всего – побежать к Басмачу, нажаловаться на своего бывшего. Но такой вариант сразу можно отмести: в этом случае палатку давно бы навестили местные вышибалы. Значит, собрала манатки и сбежала. Но куда?

На Театральную, принадлежащую Красной Линии, Ева не пойдет ни при каких обстоятельствах. Сестра гауляйтера тут же превратилась бы в вечную пленницу и весомый козырь в игре коммунистов против Рейха. Она могла пойти только на Ганзу или на Китай-город, где находился еще один бандитский притон. Но и на Ганзу можно было идти в трех направлениях: Октябрьская, Павелецкая и Марксистская. В перегоне между северным залом Третьяковской и Марксистской творится всякая чертовщина, не зря он называется Мертвым. Туда Ева тоже не сунется, да и Марксистская – это охраняемая спецтюрьма. Итак, остаются Китай-город, Октябрьская и Павелецкая. Фольгер склонялся к последнему варианту, поскольку туда Еве было ускользнуть проще всего. К тому же на Павелецкой сегодня стартовали Игры, а это соберет огромные толпы народа, среди которых легче затеряться.

– Да, дядь, ты красава, – размышления Феликса прервал подошедший к нему бритоголовый паренек, – почти два часа пыхтел. Девочка там хоть живая? Ты не боись, мы с тебя больше не возьмем. Сотня – и так до фига. Не каждый столько выложит. Чё ж такого клиента пугать?

– Где Ева? – спросил Фольгер, мгновение спустя поняв, что не стоило задавать этот вопрос.

– Чё значит где? – паренек метнулся к палатке, заглянул в нее, а когда никого там не обнаружил, диким взглядом уставился на Феликса:

– Дядь, где девочка? Ты куда ее дел? Тебя Басмач за яйца повесит. Сечешь?

Феликс не стал оправдываться, посчитав любые объяснения лишней тратой времени. Как обычно, он лишь вежливо улыбнулся и сказал:

– Пшел вон, босота позорная.

– Ты чё, дядь, рамсы попутал? – глаза паренька начали наливаться кровью, а в руке появилась финка. – Девочка где? Сука…

Не раздумывая, Фольгер схватил левой рукой кисть с ножом, потянул на себя, а правым локтем нанес весомый удар в скулу паренька. Тот, отрывисто охнув и уронив финку на пол, повалился на палатку, из которой доносились стоны. Тут же послышался женский вопль, а вслед за ним – крепкая мужская брань. Паренек попытался подняться, но, получив берцем по лицу, обмяк. Девушки, только что мирно обсуждавшие свои проблемы, с визгом бросились врассыпную.

Феликс, схватив рюкзак, быстро пошел к перегону на Павелецкую. Обходя грязные лотки, он затылком чувствовал враждебные взгляды местных. Правда, никто пока не решался вступить с ним в схватку. Торгаши – они и есть торгаши, что с них взять? Только дань за крышевание. А вот если местная братва подтянется – быть беде. Он уже выскочил на край платформы и хотел спрыгнуть вниз, на рельсы, когда услышал знакомый тягучий голос:

– К нам в гости пожаловал сам Фольгер. А почему же он так рано уходит? Не повстречался со старыми знакомыми. Ай-яй-яй! Нехорошо.

Феликс повернулся в сторону говорившего. Это был Басмач, непричесанный, небритый брюнет с пробивающейся на висках сединой. Одет он был в засаленный темный пиджак и брюки грязно-желтого цвета. Рядом с ним стояли пятеро с автоматами наизготовку, а сзади толпился разномастный сброд.

– Надо же, – Фольгер изобразил радость, – Басмач, какими судьбами! Очень рад, что увидел тебя, что ты жив, здоров. Прикид бы только сменил, а то похож на бомжа. Ты извини, мне идти надо, как-нибудь после поговорим.

– Ох ты, – Басмач выдавил из себя ленивую усмешку, – умник какой. Нет, ты для меня слишком дорогой гость, чтоб так просто отпустить.

Феликс развел руками:

– И что ты хочешь мне сказать?

– Я хочу тебе сказать, что ты дорогой гость. Дорогой потому, что теперь ты мне должен, – Басмач повторил жест Фольгера и улыбнулся. Впрочем, вежливой улыбки у него не получилось.

– Да? – Феликс засмеялся. – Это почему же я тебе должен? Я ничего такого не совершал.

– Ты сильно помял моего человека и девочку спугнул. А девочке я дал чек на тысячу упов. И она его не отработала. Нехорошо.

– С каких это пор ты стал дарить такие суммы?

– Просто девочка была очень хороша, – тягуче произнес Басмач, – очень хороша. Ты понимаешь, о чем я. Жизнь коротка и непредсказуема. Нужно наслаждаться каждым моментом, любым мигом, а тут попалась такая хорошенькая стервозная милашка. А стервозные милашки, к тому же горячие, – моя слабость. Их на все метро по пальцам пересчитать можно. Я ведь могу иметь слабости?

Фольгера покоробили слова сутенера, но вида он не подал.

– В таком случае, майн думмкопф, если я тебе должен, пришли счет в канцелярию Рейха.

– Ох ты, – Басмач покачал головой, – ты еще не потерял чувство юмора? А ведь пора уже призадуматься о смерти. Она к тебе близка как никогда.

– Ты даже не представляешь, насколько, – согласился Феликс. – Мне от силы жить месяц, может, пару месяцев. Не веришь? Пойди, загляни в палатку. Она вся заблевана кровью. Так что вряд ли ты от меня что-нибудь добьешься. Мне все равно. И ты мое слово знаешь, Басмач. Я ничего никому не должен.

– Знаю, – еле заметно кивнул бандит, – и тысячи упов мне не жалко, девочка стоит того. Я дарю ей их. За добрые услуги. Я ведь могу быть щедрым? Да и упы – не реальные маслята. Но просто так отпустить тебя я не могу. Народ не поймет.

Басмач повернулся к толпе, выцепил взглядом бородатого верзилу и спросил у него:

– Брэк, во сколько ты оцениваешь жизнь нашего дорогого гостя?

– Да ни во сколько! – прохрипел верзила. – Кусок говна ничего не стоит!

Толпа одобрительно загудела, послышались смешки.

– А если подумать? За сколько бы ты убил, – Басмач указал на Фольгера ладонью, – нашего гостя?

– Да за так! – прохрипел Брэк. – Но раз ты интересуешься, то неспроста. Если рожок маслят подкинешь, буду рад.

– Видишь, Фольгер, твоя жизнь стоит тридцать патронов. Я слышал, ты неплохой боец на ножах. Вот мое решение. Чтобы уйти отсюда живым, ты должен победить. Проиграешь, – Басмач пожал плечами, – отправим твой труп к морлокам в Мертвый перегон. Там любят свежатинку. А Брэк получит три десятка маслят. Заодно и народ потешит. Я ведь могу устраивать представления?

Из толпы послышались возгласы одобрения.

– Басмач, – сказал один из автоматчиков, светлобородый, с безуминкой в глазах, – Брэк с нами должен на Игры идти. Если его попишут, кто у нас третий в команде будет?

Басмач скорчил мину, будто ему на язык попалось что-то чрезвычайно горькое, повернулся к светлобородому автоматчику и тихо, с легкой ленцой произнес:

– Найдешь.

– Не ссы, Лом, – прохрипел здоровяк, делая шаг вперед и вытаскивая огромный мясницкий нож, видимо, служивший когда-то для разделки свиных туш. – Я этого хмыря уделаю на раз-два.

Противники оказались в центре круга, образованного шумящей толпой. Братва, торгаши, шлюхи, мелкие сводники и самая обыкновенная пьянь сгрудились вокруг двух человек, готовящихся искромсать друг друга. Люди, превратившись в серую, пропитанную перегаром биомассу, кричали, вопили, повизгивали в предвкушении сладостного кровавого зрелища.

Кто-то из торгашей принимал ставки. Шансы Фольгера оценивали один к пяти, Брэк считался явным фаворитом. Оно и не мудрено. Верзила был чуть ли не на две головы выше Феликса. И оружие Брэка внушало почтительный ужас: огромный, остро заточенный поварской секач шириною в полторы мужские ладони и длиною не менее локтя. Таким, пожалуй, можно перерубить руку с одного удара.

Бородатый громила бросил свирепый взгляд на Феликса, снисходительно ухмыльнулся и сплюнул под ноги.

– Нехреновый у тебя шинкенмессер, – заметил Фольгер, извлекая из ножен свое оружие – небольшой листовидный нож с двусторонней заточкой.

– Я отобрал его у одного людоеда возле Мертвого перегона, – прохрипел Брэк. – Этот секач разделал немало человеческих туш. Скоро ты узнаешь его силу.

Басмач объявил о начале боя. Бородатый верзила, выставив руку с поварским ножом, надвигался на Феликса. Неуклюже, но уверенно.

– Убей его! Убей! – ревела толпа. – Заруби эту мразь!

Фольгер стоял на месте и сверлил взглядом исподлобья противника. Он держал нож прямым хватом в правой руке, согнув ее в локте и выдвинув левые руку и ногу вперед.

– Оттяпай ему башку! – гнусаво орал кто-то сзади и слева. – Эта сука мне нос сломала!

Верзила наступал не торопясь, обнажив желтые зубы в хищной ухмылке, будто ощущая свое безусловное превосходство над никчемным противником. И стены, и своды, и колонны – тут все свое, новокузнецкое. Чужаку здесь не выжить.

– Замочи гниду, замочи! – кричали полуголые девки. – Он нам клиентов распугал!

Громила резко замахнулся, метя в голову Фольгера. Феликс отступил двумя короткими быстрыми шажками, и секач со свистом пронесся мимо. Толпа взревела от восторга. Теперь уже нельзя было разобрать отдельных голосов, – все смешалось в сплошной неистовый рокот сотен человеческих глоток.

Брэк снова рубанул – и опять не попал в противника, поскольку Фольгер вовремя отскочил, наткнувшись спиной на кричащую массу. Зеваки сразу же подтолкнули его навстречу верзиле. Бородатый бандит оскалился: отступать Феликсу больше было некуда. Замахнувшись, Брэк подался вперед. Отклонив корпус, перенеся вес на правую ногу, Феликс нанес молниеносный удар левой в промежность. Верзила, издав хриплый присвист, согнулся пополам, и тут же листовидный нож вошел в его горло.

Толпа мгновенно умолкла. Секач с пронзительным звоном упал на гранитный пол, а вслед за ним рухнул Брэк. Бородатый бандит что-то сипел, обхватив горло, ноги его елозили по грязной платформе, но струйка темной крови била из раны, не останавливаясь, и жизнь быстро покидала гиганта.

– Извините, что шоу длилось не так долго, как вам хотелось, – сказал Фольгер, поймав за штанину поверженного врага и вытерев об нее нож, – но мне в самом деле пора. Дела ждут.

– Хер ты куда пойдешь! – взревел русобородый, направив автомат на Феликса. – Где мне теперь такого напарника для Игр найти?!

Фольгер отправил нож в ножны, взял рюкзак и, посмотрев на Басмача, вежливо улыбнулся:

– Ты ведь держишь слово, я знаю.

Басмач нехотя кивнул и манерно ленивым жестом приказал русобородому опустить автомат.

– Спасибо, – сказал Феликс, протискиваясь сквозь толпу, – с дороги, унтерменши! Я спешу!

– Мы еще встретимся! – крикнул вдогонку Фольгеру русобородый.

– Очень даже может быть, – ответил Феликс, спрыгнув с платформы.

– Запомни мое имя, урод, меня зовут Лом. Ты понял, Лом!!!

– Да пофиг, – сказал Фольгер, – я все равно забуду. Ты только безымянка, и ничего более.

Глава 5
Изнанки мира

Перегон до Павелецкой радиальной Ева преодолела быстрым шагом. Значительную часть пути по туннелю она шла в полной темноте, изредка включая электродинамический фонарик. Фонарик был старый, гас каждые пять минут, и девушке приходилось на ходу вертеть тихо жужжащую рукоятку, чтобы его зарядить.

Несколько раз, оставшись без света, Ева замедляла шаг и подумывала вернуться на Новокузнецкую. Как все ужасно вышло. У Фольгера случился приступ. Он надрывно кашлял, отхаркивался кровью, изгибался и тянул руки вверх. А потом потерял сознание. Поначалу девушка очень сильно испугалась. Но, убедившись, что Филя жив, быстро оделась и постаралась незаметно покинуть бандитскую станцию. У входа в туннель возле костра сидели несколько крепышей, но никто из них и не подумал остановить ее. Ева обладала особым даром. Она представляла себя летучей мышью и внаглую шла мимо охраны, быстро произнося про себя: «Меня нет! Меня нет! Меня нет!» Люди, если специально не концентрировали на ней внимание, а травили байки или играли в карты, не замечали девушку. Они смотрели на нее, как на многоножку, семенящую по стене: «Ну, идет себе какая-то краля, и пускай идет, нам-то что?» Правда, действие дара не отличалось постоянством, и в Рейхе Еву несколько раз задерживали на блокпостах.

Уже возле самой Павелецкой Ева развернулась и прошла с десяток шагов в обратном направлении. Вдруг Филя умер? Или еще хуже: его прирезали отморозки Басмача и скормили людоедам у Мертвого перегона? Но, хорошенько поразмыслив, девушка отказалась от глупой затеи возвращаться на Новокузнецкую. Уже никому ничем не помочь. Да и Басмач после бегства посадит ее на цепь. А может, и не посадит. Может, наградит. Кто знает, что у него на уме? Лучше не рисковать.

«Ты, Филька, сволочь конченая, – а все равно жалко тебя, козла бессердечного», – подумала Ева, перейдя почти на бег.

Павелецкая радиальная встретила путницу гнетущим ледяным сумраком. Ева здесь никогда не была, но много слышала о станции с неисправными гермоворотами, на которую практически каждую ночь наведываются мутировавшие твари. Она взглянула на фосфоресцирующие огоньки наручных часов. Около десяти утра. Стрельбы не слышно. Значит, все монстры спят мирным сном на поверхности, на руинах Москвы.

«И снимся им мы, – подумала девушка, – и урчат у них, бедных, животики, и слюнки текут на бетон, и лапками они дергают во сне, и не понимают, за что в них стреляют, они ведь просто хотят кушать…»

Ева включила фонарик и принялась высматривать лесенку или какие-нибудь ящики, по которым было бы легче взобраться на платформу. Однако в бледно-желтое пятно света попадал лишь ненужный мусор.

– Добрая женщина, а добрая женщина, дай горемыке патрошку на крысиную окрошку.

Ева вздрогнула, повернулась на противный голос и увидела перед собой сидящего на корточках худощавого уродца с бельмом на глазу и гитарой в костлявых руках. Только сейчас девушка осознала, что сбежала с Новокузнецкой безоружной, если не считать перочинного ножика, лежащего в кармане шерстяных брюк.

– У меня нет патронов, – сказала Ева.

– Жалко, жа-а-алко! – заныл оборванец. – А я хотел песенку спеть в благодарность.

– Подожди, – девушка сняла рюкзачок с плеч, порылась в нем и достала консервную банку без этикетки, – держи.

– У-у-у-у! – завыл от восторга мужичонка. – Носок благодарен. Благодарен своей Радости. Он сейчас песенку споет.

«Дура я! Отдала завтрак», – с досадой подумала Ева, а вслух произнесла:

– Не надо ничего петь.

– Почему? – провизжал уродец. – Носок умеет хорошо петь. Вот послушай, добрая женщина…

Мужичонка уже коснулся струн, когда послышался грозный оклик, заставивший девушку содрогнуться:

– Носок, мать твою! Ты опять к людям пристаешь? Сдриснул с моих глаз! Ты ж уже пожрал сегодня. Что тебе еще надо?

Уродец недовольно фыркнул, поднялся с корточек и засеменил в туннель. В лицо Евы ударил свет фонаря. Прищурившись, она разглядела мужской силуэт.

– Ничего себе! – громко сказал мужчина. – Какая красотуля! И одна по туннелям шастает. Тебе не страшно, девица?

Ева оценивающе посмотрела на собеседника и, поняв, что тот ничего плохого ей делать не собирается, а даже, наоборот, с удовольствием готов попасть под обаяние прекрасной незнакомки, состроила нарочито сердитую мордашку и притворно строго произнесла:

– Ты бы лучше не болтал, а помог даме подняться.

Мужчина удовлетворенно гоготнул и протянул широкую лапищу Еве. Та уцепилась за нее двумя руками и мгновение спустя оказалась на платформе.

– Где таких красивых берут? – спросил мужчина. – Неужто на Новокузнецкой?

– На Новокузнецкой, – ответила Ева, поправив свитер на горле, и, чуть склонив голову на бок, кокетливо улыбнулась.

– У вас там что, массовое помешательство? Одни смертники до Павелецкого вокзала по поверхности драпают. Ты вот по туннелям ходишь, светишь своей красотой, ничего не боишься. А ведь ты слишком красивая, тебе опасно без сопровождения.

«Да, с комплиментами у тебя туго», – подумала девушка, рассматривая собеседника. Лицо его было изуродовано шрамом, нос скошен набок, а в глазах читалось какое-то веселое отчаянье. Или отчаянное веселье. Трудно сказать. Создавалось впечатление, что этот человек, несмотря на очевидную бесхитростность, смотрит на мир и все понимает, понимает так, как никто другой. И ему от этого становится и смешно, и жутко, потому что все, происходящее в метро и за его пределами, нелепо и в то же время ужасно.

– Так проводи даму до ганзейского поста, чтобы ее никто не тронул.

– Конечно, красотуля, пойдем, – воодушевился мужчина, потом вдруг покраснел и приглушенно произнес: – Меня Серега, ну то есть Сергей зовут.

«Застенчивая машина для убийства, как это мило», – подумала девушка, взяла мужчину под руку и, встав на цыпочки, прошептала ему на ухо:

– А я – Ева.

– Теперь это мое любимое имя, – сказал Серега.

– Оно просто обязано быть твоим любимым, по крайней мере, до ганзейского поста.

Мужчина захохотал, и девушка пронзительно засмеялась следом, переполошив бомжеватых обитателей Павелецкой, греющихся возле костра. Только сейчас Ева обратила на них внимание. Господи, как же они были страшны! Без волос, в каких-то нарывах, покрытые струпьями… кости да кожа…

Среди покалеченных радиацией людей девушка заметила ребенка, мальчика лет шести-семи. Он был абсолютно лыс, с непропорционально большой головой, испещренной ранками. Сквозь дырявое грязное рубище проглядывало рахитичное тельце. Ребенок смотрел на костер и улыбался. Неужели он счастлив? Босой, почти голый, еле держащийся на хлипких ножках, он тянул хрупкие ручонки к огню.

Ева непроизвольно поежилась. В двух свитерах, в брюках и поддетых под них шерстяных колготках она все равно мерзла, а тут этот мальчик, маленький живой скелетик… улыбается. Просто потому, что лучше любого матерого сталкера знает, что такое блаженное тепло потрескивающего в промозглой тьме костра. И лучше любого сектанта-проповедника ощущает милость Господа, позволяющего протянуть на жалких крохах пищи еще один день. И больше любого ганзейского сибарита любит жизнь, потому что она может покинуть его в любой момент. Мальчик был счастлив потому, что огонь, пылающий в ледяной мгле, хоть немного согревал его маленькие прозрачные ладошки.

Девушка вспомнила, что у нее в рюкзачке осталась еще одна банка тушенки.

«Я сделаю его еще счастливее!» – мелькнуло в голове Евы.

Она подалась вперед, но Серега не отпустил ее руки.

– Не надо, – хрипло сказал он, качая головой, – не обижай пацана. Завтра он не получит того, что ты дала ему сегодня, почувствует, что ему чего-то не хватает, и костер уже не будет его так радовать.

Ева и Серега молча спустились в переход, тускло освещенный немногочисленными лампами.

– Электричество сюда только утром подают, – сказал мужчина, – а ночью здесь черт ногу сломит. А еще тут крысиные бега проводят…

Ева ничего не ответила. Дегенеративный ребенок, греющийся у костра, оставил неприятный отпечаток на душе, а слова Сереги и вовсе будто полоснули ножом по сердцу. Ведь прав он, на все сто процентов прав! Помоги убогому, а завтра он тебя проклянет. За ложные надежды и мучения от того, что не может получить большего – или хотя бы прежней, вчерашней пайки.

«Лучше бы я была той девочкой из ноутбука! Давно бы уже погасла и ничего этого не видела!» – Ева остановилась и, чуть помешкав, сказала:

– Спасибо тебе, Сережа, но дальше я пойду сама, тут уж совсем недалеко.

Мужчина ухмыльнулся, щека со шрамом нервно дернулась. В глазах мелькнуло нечто, похожее на печаль.

– Да все я понимаю… и ты все понимаешь, – сказал он, развернулся и зашагал в сторону своей родной Павелецкой радиальной.

Ева подошла к посту. В переходе было безлюдно, если не считать двух угрюмых пограничников и странной парочки: мужчины среднего возраста и девчонки лет шестнадцати. Они сидели на разорванном ватнике, прислонившись к стене. Ева остановилась и внимательно посмотрела на мужчину. Было в нем что-то необычное, не свойственное жителям подземного мира: точно вовсе он и не из метро, а откуда-то из другой, чужеродной вселенной.

Вот девчонка его. Самая обыкновенная пацанка, приблудившаяся к сталкеру. В камуфляже и теплой куртке. Берцы на ней уже прилично раздолбаны. Сама не такая уж и красавица. Тонкие губы, узкий нос, бледная кожа. Белобрысая. Худощавая. Взгляд только острый и совсем недружелюбный, будто говорит: «Сучка, это мой парень! Что ты на него уставилась? Не смей! Он мой! Мой!!! И ничей больше!»

А он – совсем иной. Нет, с виду вроде бы обычный мужик. Только симпатичней среднего. Волосы темные, почти каштановые. Густые. Мощная шея. Мышцы прям выпирают из-под теплой одежды. И весь вид его вполне себе сталкерский, но какой-то слишком уж суровый. Бескомпромиссно строгий. Словно вопрошающий каждого: «Кто ты? И зачем здесь?»

И все же не это смущало Еву. Мало ли кого можно встретить в метро? Садисты, извращенцы, барыги, работяги, шлюхи, станционные хабалки, нищие – целый крысиный зверинец, живущий в полутьме, без солнечного света…

…да, в вечном сумраке, без света….

И тут девушку осенило: мужчина был загорелым. У большинства выживших, даже у южан, кожа приобрела бледноватый оттенок, а этот – будто срисован с картинки из какой-нибудь старой книжки.

Мужчина поднял глаза, прожег взглядом Еву и спросил:

– Вы в Ганзу?

– Да, – кивнула Ева.

– Случайно не на Игры?

– На Игры… – Ева сказала это скорее на автомате, нежели осознанно.

– Не хотите нас взять в напарники? Мы сильны и выносливы, можем попробовать победить.

Ева, покидая Новокузнецкую, совсем не озаботилась планом бегства. Она просто в спешке уходила от посланника Рейха. Вот сейчас перед ней – блокпост Ганзы. Филю, может быть, убили или задержали отморозки Басмача, а может, он уже несется по перегону и совсем скоро окажется на Павелецкой. От него ведь не так легко уйти. Прирожденный охотник с феноменальной интуицией. А загорелый незнакомец предложил отличную идею. Участвовать в Играх… Это, конечно, опасно. Но с другой стороны – движение по Кольцевой будет запрещено всем, кроме команд участников. И значит, Филя зависнет на Павелецкой. А с гонок, в конце концов, можно сойти и на половине дистанции. К тому же в кармане лежал чек на тысячу условных патронов, – хватит уплатить залог.

Ева уже хотела согласиться, но напоролась на неприязненный взгляд белобрысой девчонки.

– Извините, я спешу, – немного помедлив, произнесла Ева, а затем направилась к хмурым ганзейским пограничникам.

* * *

Добежав примерно до середины перегона, Фольгер перешел на быстрый шаг, затем на медленный, а потом, выключив фонарик, и вовсе остановился. Согнувшись пополам, он тяжело дышал. Едкий пот заливал глаза и, стекая по щекам и носу, падал крупными каплями. Феликс чувствовал легкое головокружение. А еще ему хотелось лечь на рельсы и заснуть. И плевать на то, что в туннеле температура около нуля, а может, и ниже, плевать, что можно замерзнуть насмерть или очень сильно простудиться. Сейчас бы погрузиться в манящее небытие и навсегда избавиться от мира, полного кошмаров.

Немного отдышавшись, Фольгер встряхнулся, отгоняя сон, скинул с себя рюкзак, вынул из него на ощупь бутылку со сладкой водой, сделал несколько глотков. Да, если болезнь будет прогрессировать с такой скоростью, то смерть, пожалуй, придет в гости не через два месяца, а через пару недель. Включив фонарь, Феликс засунул бутылку обратно в рюкзак и, немного порывшись в нем, достал пробирку, наполовину заполненную порошком. Один умник из Полиса продал Фольгеру психостимулятор, помогающий преодолеть усталость и увеличивающий время между припадками. Однако врач честно предупредил, что лекарство со странным названием «Маёк», сделанное из смеси довоенных таблеток и засушенных растений, собранных на поверхности, хоть и дарит облегчение, приближает смерть. Феликс употреблял его несколько раз и только в экстремальных ситуациях, когда необходимо было быстро восстановить силы: после особенно сильных приступов, при встрече с крупными мутантами-хищниками или с кем похуже. С людьми, например.

Немного поразмыслив, Фольгер решил, что бегство Евы пока не форс-мажорное обстоятельство. Поэтому застегнул рюкзак, засунул пробирку во внутренний карман летной куртки и зашагал к Павелецкой. Он шел, ничего не опасаясь и изредка подсвечивая себе путь фонариком. Феликс привык блуждать в темноте, на ощупь, а туннель этот считал неопасным. Бывает, какие-нибудь твари прорываются с поверхности в перегоны, но за ними всегда отправляют поисковые группы. Да и вероятность того, что это случилось именно сегодня, невелика. Все равно жизнь медленно утекает из его тела. Так какая разница – месяцем позже или месяцем раньше?! Единственный вопрос, который он себе задавал, – зачем он куда-то идет. Не легче ли просто лечь на рельсы и умереть?

«Я иду потому, что иду. И плевать на мутантов, людей и себя», – ответил Фольгер, шагая во тьме. Близость смерти заражала азартом и нездоровой веселостью.

Примерно в ста метрах от выхода на станцию до ушей Феликса донесся чуть слышный шорох. Он остановился. Прислушался. Возможно, это был обман ощущений. Такое часто случается в туннелях. Бывает, идешь и слышишь посторонние звуки, и чудится, что на тебя вот-вот кинется какая-нибудь жуткая зверюга. А на самом деле ты один-одинешенек и никому на фиг не нужен. Но ведь бывает и наоборот, шагает бодро караванщик, ничего не подозревает, да и подозревать нечего. Вокруг тьма, тишь да гладь, и только бледное пятно фонаря блуждает по тюбингам. И станция уже совсем близко, и думает уставший барыга: вот сейчас он придет, снимет обувь, разложит вонючие отсыревшие носки возле костра и будет наслаждаться горячим грибным чаем с ВДНХ. И тут – грозный рык, блеск налитых кровью глаз, затяжной прыжок, выстрел, не достигший цели. Крик, полный отчаянья и ужаса, адская боль, хруст костей. И все. Нет караванщика. Случайные путники найдут, может быть, обглоданные останки. Это в лучшем случае. А так: очередной неудачник пропал без вести, навсегда сгинул во тьме подземного мира.

Феликс бесшумно извлек пистолет из кобуры, направил его туда, где, как ему казалось, должно находиться живое существо, и, резко нажав на кнопку, включил фонарь.

Луч света полоснул по сгорбленному уродцу, обнимавшему костлявыми руками какой-то грушевидный предмет. Существо, пронзительно взвизгнув, отпрянуло, ударившись головой о тюбинг.

– Кто такой? – Фольгер подошел вплотную к уродцу, поняв, что это один из бомжей Павелецкой, забредший в туннель.

Оборванец был слеп на один глаз, наполовину лыс, невероятно худ; грушевидный предмет в его руках оказался гитарой. Феликс ухмыльнулся: жалкое, мерзкое существо, так похожее на абсолютное большинство жителей метро. Отличие состояло разве что в том, что его внутреннее содержание соответствовало внешнему облику.

– Добрый человек, – взвизгнул уродец, – не свети! И не стреляй! Подай лучше патрошку на крысиную окрошку!

– Могу подать разве что пулю в лоб, – сказал Фольгер, – из гуманности. Чтоб прекратить твои страдания.

– Не-е-е! – существо вытянуло губы трубочкой. – Страдание – это жи-и-изнь! Без страдания нет жи-и-изни. Кто живет, тот страда-а-ает. Кто хочет жить, тот должен страдать. Ты ведь тоже страдаешь, потому что живешь. Убивать себя не х-о-о-очешь!

– Да ты прям буддист, вывернутый наизнанку, – засмеялся Фольгер. – Поумней да получше многих ублюдков будешь. Но все равно я тебе ни хрена не подам. Зачем тебе облегчать страдания, ведь без них нет жизни. Я прав?

Уродец обиженно проскулил что-то невнятное, но Феликс не стал его слушать, а спросил:

– Скажи мне, здесь проходила молодая женщина? Симпатичная. Среднего роста. Волосы у нее золотистые. Хотя ты в этих потемках цвет волос не увидишь, но все же: здесь кто-нибудь проходил? Может, час назад, может, полтора, а?

– Дашь патрошку на крысиную окрошку, – заморыш плотоядно сверкнул глазом, – скажу-у-у!

– Ах ты, выродок, торговаться решил, – Феликс засмеялся и с силой ткнул уродца в бельмо стволом пистолета, отчего тот застонал. – Я тебе подарю лишнее страдание – вот моя награда. Ты ведь любишь жизнь? Я дам тебе возможность прочувствовать и то и другое, ощутить радость бытия через невыносимые муки. Я ведь не убью тебя, я оставлю тебя жить. Жить и страдать, как ты любишь. Итак, сегодня кто-нибудь приходил с Новокузнецкой?

– Не приходил! – пропищал заморыш. – Никого не видел!

– Я переломаю тебе ноги, поползешь до будки, в которой ты живешь, на одних руках. А еще я заберу у тебя вот это, – Фольгер пнул берцем гитару, – это ведь твой любимый предмет? Как тебе такое предложение? Комбинация из душевных и физических пыток.

– Нет! – заверещал заморыш. – Не надо, добрый человек! Проходила!.. Проходила! Консервы мне дала!

– Куда она направилась? – Феликс отвел ствол от лица уродца. – Хотя – можешь не отвечать, на Автозаводскую она не пойдет никогда в жизни. Она уже в Ганзе.

– Да, – глаз заморыша блеснул злобой, – на жирную Павелецкую она пошла.

– На жирную Павелецкую… удачно сказано, – засмеялся Фольгер, засовывая «стечкин» в кобуру. – Что, попрошайка, когда начинается боль, твоя философия тут же заканчивается? Живи и радуйся тому, что я не причинил тебе лишних страданий.

Больше не обращая внимания на ворчливый скулеж несчастного заморыша, Феликс быстрым шагом направился к станции. Несколько минут спустя он уже был на платформе. Ничего здесь не поменялось. Грязно, холодно, тоскливо. Сумрак, дерьмо и копоть. У костра греется вонючее отребье. Вдали пылает другой костер, возле которого сидят бойцы. Переход на ганзейскую станцию уже открыт, – его обычно замуровывают на ночь. Что ж… значит, путь свободен.

– Фил, ты, что ли? Какими судьбами?!

Феликс оглянулся. К нему приближался крепкий мужчина. Фольгер узнал Серегу. Того самого Серегу, которому когда-то спас жизнь.

– Привет, майн фройнд, – мужчины обнялись.

– Ты тоже с Новокузнецкой? – спросил Серега.

– Тоже, – сказал Феликс, – а что такое?

– Да оттуда исход просто какой-то. Ни свет ни заря через Павелецкий вокзал какой-то сталкер с девчонкой привалил.

– Прямо через вокзал?

– Да, прикинь, я охренел просто. Как они через всех тварей прошли, представить не могу. Благо, что на рассвете. Сейчас сидят в переходе, в Ганзу попасть мечтают, так кто ж их туда пустит! – Серега усмехнулся, почесав скошенный набок нос. – Я им так и говорю: мол, оставайтесь у нас, вы все равно отмороженные, а тут весело. Так нет, Кремль хотят увидеть, на звезды посмотреть. Совсем дурные!

– Интересно, – сказал Феликс. – А кто еще с Новокузнецкой приходил?

– Да красавица одна, – Серега тяжело вздохнул, – ну такая… такая, что просто не могу. Меня аж грусть за душу взяла. Вот понимаешь… такая вот она.

– Угу, – кивнул Фольгер, – тоже на Ганзу отправилась?

– Да, – подтвердил Серега, – на Ганзу, не на Автозаводскую же ей идти.

– Ладно, – Фольгер улыбнулся, – спасибо, друг, рад был тебя увидеть. Извини, я спешу…

– Погоди, – нахмурился Серега, – ты за ней охотишься, что ли?

– Нет, – Феликс покачал головой, – я ее пытаюсь вернуть домой. Она – родная сестра Вольфа, гауляйтера с Пушкинской. Так что не бойся, ничего с твоей куколкой я не сделаю.

– Да ну?! – удивился Серега. – Не думал, что фашистки могут быть такими красивыми.

– Она не фашистка, – засмеялся Фольгер, – просто обычная разгильдяйка.

– А-а-а, ясненько, – понимающе кивнул Серега. – В русском языке слова многозначны, если у нас человека называют фашистом, жидом или пи…расом, то это вовсе не значит, что он садист, еврей или гомосек…

– Да, так и есть, – Феликс засмеялся еще громче, пожал руку собеседнику. – Ты извини, мне действительно идти надо.

– Погоди, Фил, – Серега неожиданно потупился и, кажется, даже немного покраснел. – Ты из наших кого-нибудь встречал?

– Нет, – Феликс нарочито равнодушно пожал плечами.

– Я вот Деда видел, совсем недавно. Помнишь такого? Военный врач.

– Помню, конечно.

– Представляешь, – Серега усмехнулся, и взгляд его устремился куда-то сквозь собеседника, – решил накопить патронов и принять участие в Играх. Говорит – если одержу победу, смогу целый год бесплатно лечить людей на станциях вроде Павелецкой. За счет бесплатной аренды на Ганзе. Совсем не изменился, старый черт.

– Да, – кивнул Феликс. – Извини, мне нужно идти.

– Погоди, – Серега схватил Феликса за руку. – Я понимаю, нас сильно в свое время обидели, но это не повод работать с нациками. Вроде и человек ты неплохой. Если б не ты, я бы давно уже…

– Я знаю, что ты давно бы уже, – перебил Серегу Феликс, – но это – слишком долгий разговор. Ты извини, мне на самом деле нужно бежать…

Фольгер спешно спустился по лестнице и, не оглядываясь, зашагал по переходу в сторону ганзейского поста. Он не любил, когда ему задавали подобные вопросы. Слишком много неприятных воспоминаний навевали они. Слишком много зла и боли он видел, чтобы заново прокручивать свое прошлое.

Переход был пуст. Оно и неудивительно. Все бомжи повылазили греться у костров, а крысиные бега, привлекавшие великое множество зевак, сегодня не проводились. Из-за Игр. Возле поста Феликс увидел сидевших на рваном ватнике мужчину и белобрысую девчонку.

«Те самые, спустившиеся с Павелецкого вокзала», – решил Фольгер.

Первое, что ему бросилось в глаза – это отсутствие бледности на лице мужчины, будто он жил на поверхности, а не в метро, и разгуливал без противогаза, дышал свежим радиоактивным воздухом. Да и девчонка совсем не походила на новокузнецких потаскушек или бандиток Треугольника. Угловатая, напряженная, явно ощущающая себя не в своей тарелке. От нее тоже веяло чем-то инородным, неметрошным. Феликсу подумалось, что они – пришлые и подземка для них – вовсе не дом родной, а чужой и враждебный склеп. Но он тут же отогнал мысль как совершенно невероятную. Просто у незнакомца такой метаболизм, а девчонка… что девчонка? В подземельях взрослеют быстро, и кто знает, какие ужасы она пережила за свои пятнадцать или шестнадцать лет.

Мужчина, сидящий на ватнике, бросил строгий проницательный взгляд на Фольгера.

– Вы на Игры? – спросил он.

– Нет, – ответил Феликс.

– Жаль, – сказал мужчина, опустил глаза и принялся изучать собственные сапоги.

Разговор прервался, и Фольгер, достав паспорт из внутреннего кармана, направился к ганзейским пограничникам.

* * *

Глаза Евы давно уже привыкли к яркому свету Павелецкой кольцевой, но впечатление от резкого контраста между двумя станциями-тезками никуда не исчезло. Все здесь было по-другому. Красочно, чисто, уютно, да еще и многолюдно из-за грядущих Игр. Ева бывала на этой станции проездом и помнила, что на платформе раньше стояли рабочие столы с деталями, и люди в спецовках что-то там мастерили. Но столы, видимо, временно убрали, чтобы многочисленным гостям было где развернуться. Остался только большой штандарт с застывшими возле него солдатами почетного караула и застекленный столик с книжками. Ева никогда не понимала этого фетишизма. Лежат под стеклом в Ганзе Адам Смит и Дейл Карнеги, на Красной Линии чтят «Капитал» Маркса и томики Ленина, в Рейхе буквально молятся на «Майн Кампф». Девятнадцать поклонников из двадцати любого из этих талмудов понятия не имеют, что там написано, но готовы за них порвать любого несогласного. Не читал, но одобряю… или не одобряю… но в любом случае не читал.

Еще Ева увидела небольшую трибуну, сколоченную из тщательно обтесанных досок и выкрашенную в приятный глазу голубой цвет. Очевидно, ее сделали для важных ганзейских шишек. Пока что трибуна была полупуста, но наверняка ближе к началу состязаний на ней не окажется ни одного свободного места. Возле трибуны стояли две тумбочки: одна – для регистрации участников соревнований, другая – для тех, кто хотел сделать ставки. Между зеваками тут и там мелькали торгаши с лотками на плечах, предлагая воду, маленькие кусочки свинины, жареные грибы и еще какую-то снедь.

Желая узнать, кто зарегистрировался на данный момент, Ева подошла к тумбочкам.

– Сколько команд? – спросила она.

Худолицый, изрядно поседевший чиновник в сером джемпере посмотрел поверх очков на девушку. Вид у него был вполне располагающий, но очень уж усталый. Возможно, ему просто надоело давать одни и те же ответы, и потому, чтобы предупредить лишние расспросы, он сразу выдал всю информацию.

– Мало, – сказал он, – в этом году меньше, чем раньше. Пока что – пять команд: от Ганзы, Красной Линии, Полиса, Конфедерации 1905 года и Бауманского альянса. Арбатская Конфедерация, Содружество ВДНХ и Четвертый Рейх своих участников не прислали. С ВДНХ-то все ясно, они еще от вторжения черных мутантов не отошли, Рейх отказывается по политическим причинам, а вот почему арбатцы не захотели – не знаю. Опять из-за каких-нибудь мелочных склок. Зато Бауманский альянс впервые участвует. А вот анархистам запретили совать нос на территорию Кольцевой линии. Да и вообще команд от вольных сталкеров можете не ждать. Залог повысили в полтора раза. Вы удовлетворены моим ответом?

Ева хотела уточнить насчет залога, но к тумбочке подошел седобородый сталкер. Он добродушно покосился на девушку и спросил:

– Леди, вы закончили? А то нам нужно зарегистрироваться.

Скорее по привычке, нежели специально, Ева кокетливо улыбнулась и шагнула в сторону. За седобородым стояли еще двое: молодой высокий парень лет восемнадцати и хмурый черноусый мужчина.

«А вот и вольные сталкеры», – догадалась Ева и повернулась к другой тумбочке, за которой сидел букмекер, одетый, как и чиновник, занимающийся регистрацией, в серый джемпер.

– Хотите сделать ставку? – букмекер учтиво улыбнулся, протирая платком вспотевшую лысину.

Ева пожала плечами.

– Ставьте, милочка, на Граба, не прогадаете, – донесся до нее надменный певучий голос. – Конечно, выигрыш будет небольшой, ведь это фаворит, но зато ваши патроны не будут потрачены впустую.

Ева подняла глаза и увидела ухоженную женщину с толстощеким ребенком на коленях, сидящую на трибуне в нижнем ряду. Одета дама была просто шикарно. Почти как на старых журнальных картинках. На ней было бледно-розовое вечернее платье с полупрозрачными длинными рукавами. Расшитое изящными рюшками и стразами-зеркальцами, оно блестело, отражая яркий электрический свет ламп. На шее красовалось элегантное золотое колье, усыпанное настоящими бриллиантами. А еще рядом с дамой стоял холеный телохранитель с висящим на плече короткоствольным автоматом. Ева невольно почувствовала укол зависти.

«Сучка! – подумала она. – Выпендрежница чертова, и не холодно тебе!»

Впрочем, на Павелецкой кольцевой действительно было тепло, по крайней мере, если сравнивать с Новокузнецкой и уж тем более с Павелецкой радиальной. Сдержавшись, Ева спросила:

– А кто такой Граб?

– Как? – дама театрально подняла брови. – Вы не знаете Алексея Грабова? Он дважды чемпион Ганзейских игр. И уж поверьте моему опыту, милочка, победит и в третий раз.

– Да, краем уха слышала, – задумчиво сказала Ева.

Ей вдруг пришло в голову, что любой предмет и каждый человек, живущий в метро, имеет свой антипод, противоположность. Вот есть Павелецкая кольцевая: светлая, богатая, сытая, теплая. А есть Павелецкая радиальная: сумрачная, нищая, вечно голодная, ледяная. И обе эти станции составляют одно целое, единый мир, у них даже названия одинаковые. Но в то же время они очень разные, они – изнанки друг друга. И друг без друга существовать не могут. Вот толстощекий ребенок на руках гламурной мамаши – изнанка того рахитичного малыша, который греет прозрачные ладошки у костра. Ведь чтобы одному хватало пищи с избытком, другой должен недоедать. И пресыщенности одних без голода других не бывает. А вот этот холеный охранник с лощеной мордой – изнанка Сережи с изуродованным лицом. Кто-то ж должен быть на передовой, отстреливать мутантов, чтобы они не проникли в метро и чтобы такой вот тип стоял здесь с самодовольной рожей и не имел никаких забот, кроме как вовремя лечь спать, потому что женщине с ухоженным телом, которое он охраняет, приятно лицезреть выспавшуюся физиономию без синяков под глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Боже мой, какая игра природы! Твой облик напоминает мне жирную свинью. Кто твои родители? Мутанты? (нем.)

Вернуться