Наина Куманяева
Мир был на пороге конца

Глава первая
Наталья Призорова рассказывает

В тот памятный мне июльский вечер сумерки наступили рано. В конце сада на фоне бледнеющего после кровавого заката неба высились темные стены замка Визен, увенчанные высокой четырехугольной башней.

Ничто не нарушало тишины, в большом и запущенном саду листва не колыхалась. В комнату доносился душный аромат роз. Казалось, что сад затаил дыхание в ожидании, что что-то случится. Я сидела в кабинете доктора Кауфманна и только зажгла лампу, собираясь почитать, как услышала на гравии дорожки шаги почтальона. У нас в доме бывало так мало посетителей, что мне не трудно было каждого из них опознать по звуку шагов. Несмотря на то, что Люси фон Кауфманн и ее супруг были воплощением доброты и очень внимательны ко мне, я все же чувствовала тоску по родине. Поэтому письма, получаемые мной из дома, из России, имели для меня очень большое значение, и не раз случалось, что я с нетерпением ожидала той минуты, когда услышу военную поступь нашего доброго старины Фрица.

Услышав его отчетливое приветствие: «Добрый вечер, фройляйн Наташа», я подняла голову и взглянула на выросшую на пороге сутулую фигуру в запыленном, синем мундире почтальона.

– Никого на крыльце не было, – сказал он, – и я пришел сюда.

– Я не слышала звонка, – ответила я. – Герр советник и супруга его отправились в гости, а у прислуги сегодня выходной день.

– Значит вы, фройляйн, остались одна в доме?

Я рассмеялась.

– У фройляйн, Фриц, много работы, – сказала я и указала на пачку исписанных листков бумаги, лежавших рядом с моей пишущей машинкой.

Он задумчиво покачал головой.

– Вся Германия сошла с ума! Газеты кишат сообщениями об ограблениях и убийствах, – заметил он мрачно. – Дом коменданта расположен на холме в стороне от города, и госпожа фон Шпейхер, бывшая комендантша, никогда не оставалась одна дома. Вам бы следовало хотя бы запирать двери.

– Со мной ничего не случится, – ответила я, – ведь тут недалеко расположен замковый караул. – И, приняв от него корреспонденцию, я с радостью обнаружила, что в числе полученных писем было и письмо для меня от моей замужней сестры Ирины. – Вы ведь знаете, что мы, русские девушки, привыкли сами следить за собой…

– Еще бы, – ответил Фриц, – у вас в России в защите нуждаются мужчины, и особенно полицейские, если все то, что пишут в газетах про ваших бомбистов правда.

И мы оба невесело улыбнулись.

– Во всяком случае, заключенных вам, фройляйн, опасаться не приходится, – продолжал почтальон, указывая на освещенные окна замка. – Господа офицеры чувствуют себя под арестом настолько хорошо, что никому из них не придет в голову бежать.

Я снова улыбнулась, потому что и у меня в голове промелькнула та же самая мысль. Замок Визенхольм был старинной крепостью, а со времен Бисмарка служил еще и гауптвахтой для подвергшихся взысканиям офицеров. Порой отбывавших наказание офицеров отпускали в город, и случалось, что я встречала кое-кого из них. Режим был очень мягок, и доктор фон Кауфманн не раз говорил, что возмутительно, что им разрешают играть в карты и выпивать.

Сад, в котором был расположен бывший домик коменданта, простирался вплоть до замковой стены, и по вечерам до нас из крепости доносились шум и голоса. Собственно дом, в котором мы жили, был предназначен для коменданта крепости, но когда на этот пост был назначен майор фон Гагенбек, то он, будучи холостяком, предпочел поселиться непосредственно в замке и сдал домик прибывшему в Визенхольм советнику фон Кауфманну.

– Да, господа офицеры не обидят фройляйн, – сказал Фриц. – Но я имел в виду бродяг. Во время уборки урожая сюда стекается много тварей этой породы… – И он покачал головой. – Удивляться нечему, люди сходят с ума от голода, и пока нам будут платить столь нищенское жалованье, преступления не переведутся…

Я удивленно взглянула на почтальона.

– Но, Фриц, – воскликнула я, – вы рассуждаете как социал-демократ! Только бы господин советник не услышал ваши рассуждения.

Лицо почтальона расплылось в широкой улыбке. Я была поражена. В доме советник читали «Крестовую газету», и социал-демократы именовались поджигателями и негодяями.

– Русской фройляйн можно сказать вещи, которых не станешь говорить прусскому чиновнику, – сухо заметил Фриц.

Я поспешила поскорее переменить тему разговора и спросила:

– Вы должно быть не прочь выпить пива после проделанного пути?

– Если вы будете столь добры и нальете мне стаканчик, то не откажусь. Очень душно, должно быть, скоро будет гроза…

Я выбежала в столовую и направилась к леднику, чтобы достать бутылку пива. В это мгновение до моего слуха донеслись отдаленные раскаты грома.

– Ваше здоровье! – провозгласил Фриц, опорожняя стакан. Затем почтальон отставил стакан и расправил усы. В эту минуту свет замигал.

– Боже мой, – воскликнула я, – неужели потухнет электричество? Мне еще предстоит поработать, прежде чем я лягу спать…

– Электрическая станция перегружена, – заметил Фриц, – после прошлогоднего посещения его величества у муниципалитета нет денег на необходимый ремонт. Городу придется повременить с приличным электрическим освещением, пока нам не удастся провести еще несколько социал-демократических гласных. Но ждать придется недолго…

– Я очень слабо разбираюсь в политике, – заметила я.

– Речь идет о вещи более значительной, чем политика, – внушительно сказал он. – Борьба ведется теперь не между партиями, а между армией и народом. И из этого положения есть только два выхода – или война, или революция…

И снова послышались раскаты грома.

Я улыбнулась.

– Война? Революция? Фриц, вы болтаете глупости. Люди, способные утверждать нечто подобное, не отдают себе отчета в том, что они говорят. Ни России, ни Германии это, слава Богу, не грозит! Ведь и у вас, и у нас имеется нравственный стержень нации, который удержит нас от глупостей. У нас есть царь, которого обожает народ, а у вас – кайзер, которым вы можете гордиться. Ваша страна процветает, у вас прекраснейшие города с изумительными театрами и садами, которые находятся в вашем распоряжении и в которых вы можете проводить время вместе со своей семьей. У вас множество дешевых развлечений, которых лишены рабочие других стран. А что касается войны, то вы напрасно верите всему тому, что пишут в газетах. Никогда еще отношения России и Германии не были такими дружественными, как сейчас.

Почтальон медленно надел свою фуражку.

– Возможно, что вы и правы, моя милая маленькая фройляйн, – пробормотал он, – но если военщина захочет войны, то ей не трудно будет добиться своего под каким угодно предлогом. У вас, правда, тоже имеется парламент; и поверьте, ваша Дума – совсем не то, что наш рейхстаг, в котором только болтают и который не имеет никакого влияния. Вы в настоящее время пребываете в военном государстве. Штатский у нас не имеет никакого значения. Если бы вы вздумали рассказать начальнику почтовой конторы все то, что я вам сказал сегодня, то меня тут же выбросили бы на улицу, и, быть может, уже упрятали бы в тюрьму и лишили пенсии. Моя семья умерла бы с голоду. Но, поверьте мне, народные массы начинают проявлять беспокойство под этим военным режимом. И как только военные заметят, что им не сладить с народом, так они тут же развяжут войну. И это может случиться гораздо скорее, чем вы предполагаете…

Я недоверчиво рассмеялась.

– Война? С кем же вы будете воевать?

Фриц некоторое время помолчал. До моего слуха донесся порыв ветра. На небе за замком промелькнуло несколько грозовых вспышек, и загремел гром, на этот раз ближе и громче.

Осторожно оглядевшись по сторонам, почтальон приблизился ко мне и сказал:

– В казармах происходят диковинные вещи. На фабриках работают круглые сутки. Поговаривают о том, что армию переобмундируют и оденут в серое. Знаете ли вы, что таится за этим?

У почтальона были вдумчивые и умные глаза. Они смотрели теперь на меня и были доверчивы, как глаза ребенка. Не дожидаясь моего ответа, он продолжал:

– Нет никакого сомнения, что это новое обмундирование предназначено для похода. Другими словами, немецкая армия готовится к мобилизации. А это, – и, горько усмехнувшись, он закончил, – это означает войну!

Слова Фрица не произвели на меня большого впечатления, потому что в тот же день после обеда я пила кофе у жены лейтенанта Мейера. Там собрались молодые офицеры расквартированного в Визенхольме батальона, в их числе был и лейтенант Руди фон Линц, особенно благоволивший ко мне. А вечером мне позвонил майор фон Гагенбек, осведомлявшийся, не может ли он навестить меня. Мне не хотелось принимать его в отсутствие хозяев, и поэтому я отклонила его посещение. Если бы действительно ожидалась мобилизация, то офицерам, наверно, было бы не до светских развлечений и визитов. И поэтому я саркастически осведомилась у Фрица:

– С кем же вы будете воевать?

Он задумчиво покачал головой.

– Там видно будет, фройляйн. Я – не политик. Быть может, война возникнет в связи с волнениями на Балканах. В газетах сказано, что Австрия собирается потребовать от Сербии удовлетворения за убийство эрцгерцога…

– Так оно и должно быть! – воскликнула я. – Доктор фон Кауфманн говорит, что все это произошло по проискам сербского правительства. И подумать только, что несчастного эрцгерцога убили вместе с его женой!

– Да, – заметил почтальон, – что будет, то будет! Спокойной ночи, фройляйн! И взглянув на сад, безмолвно раскинувшийся перед нами, он сказал: – Мне следует поспешить, чтобы я мог добраться домой до грозы.

– Спокойной ночи, Фриц, – сказала я и направилась к письменному столу, собираясь прочесть полученное письмо.

В дверях он нерешительно остановился.

– Я попрошу вас никому не рассказывать того, о чем мы беседовали с вами. Если об этом станет известно, я подвергнусь большим неприятностям…

– Не беспокойтесь! – ответила я. – Я уже успела забыть все сказанное вами и рекомендую вам последовать моему примеру.

Он неуверенно улыбнулся и покачал головой.

– Спокойной ночи, фройляйн. Приятного сна!

– И вам того же!

И снова я услышала хруст гравия под его ногами. Вспыхнувшая молния на мгновение осветила сад, и в тот момент, когда я снова взяла в руки письмо сестры, раздался оглушительный раскат грома.

Глава вторая
Шаги в саду

Смутные намеки почтальона все же в некоторой мере обеспокоили меня. И не потому, что я поверила в возможность войны. Его сообщение о том, что в казармах готовились к мобилизации, меня не волновали, так как я была уверена, что это была подготовка к очередным маневрам. Я привыкла к тому, что офицеры вечно жаловались на то, что приходится всегда к чему-либо готовиться – то бывали маневры, то какой-нибудь инспекторский смотр, то еще что-нибудь в этом роде.

Гораздо больше меня обеспокоило упоминание о появлении в городе всяких подозрительных бродяг. Домик коменданта стоял очень уединенно, а в газетах мне не раз приходилось читать об ужасных преступлениях, совершавшихся в уединенно расположенных жилищах.

Однако ночь была такая душная, что я не могла решиться закрыть двери. Поэтому я ограничилась тем, что выдвинула ящик письменного стола и удостоверилась в том, что большой револьвер доктора Кауфманна действительно лежал на своем обычном месте. Затем я снова наполовину задвинула ящик и опустилась на стул, стоявший рядом, чтобы, наконец, прочесть письмо, полученное от моей сестры.

В письме главным образом шла речь о нашем плане провести втроем лето в Шварцвальде. Я рассчитывала, что Ирина приедет в Германию со своим мужем, и мы вместе проведем лето. На конец июля мои французские друзья Марвили пригласили меня к себе в гости в Берлин, и 1 августа я должна была встретиться там с Ириной и Володей. Так как Кауфманны собирались 24 июля выехать в Карлсбад, такой порядок меня устраивал как нельзя лучше.

Ирина еженедельно писала мне чудесные письма, и каждое письмо как бы являлось сколком ее существа. Мы всегда были дружны, братьев у нас не было, и мы рано утратили мать. Отец наш служил офицером в Коканде, ну а мы с ней воспитывались в Твери у его сестры.

Ирина была маленькой, склонной к домашнему уюту женщиной, тогда как я, по уверениям отца, тяготела к «романтическим приключениям». До того, как переехать в Визенхольм, я жила с нею и с Володей в Твери, затем поступила в университет. Когда моя университетская подруга Маша фон Кауфманн предложила мне должность секретарши у своей тётки, я искренне обрадовалась. Я должна упомянуть, что госпожа фон Кауфманн была популярной немецкой писательницей, автором ряда романов, писавшей под псевдонимом Люси Уолтерсон. Предложение поехать к ней было сделано мне в ту пору, когда я прозябала за скучнейшей работой в библиотеке. Ирины была против моего отъезда в Германию, но я уже привыкла к тому, что она была против всех моих начинаний. Единственное, что она готова была одобрить, – мое замужество с Сашечкой, но к этому я не питала никакой склонности. Мне не хотелось в двадцать два года обзаводиться семьей и собственным хозяйством. Мне хотелось попутешествовать, поглядеть на мир, и поэтому, трогательно попрощавшись с Сашечкой, я уехала в Германию.

Милая Ирины! Она писала мне длинные письма, заполняя листки бумаги всем, что приходило ей на ум, – она писала о Володе, о своем пупсе, о новом автомобиле, наконец, о Билле. Ее письма переносили меня снова в Англию, в другой мир. Просматривая исписанные ею листки, я забывала о моем новом окружении.

«В воскресенье после маёвки Сашечка пришел к нам, и первый его вопрос был о тебе. Право, тебе следовало бы написать бедняге. Он выглядел отвратительно и сказал, что ты совершенно не отвечаешь на его письма. Он убежден в том, что ты влюбилась в какого-нибудь неотразимого прусского лейтенанта. Неужели он прав? Напиши мне о своих победах! Действительно ли немцы в восторге от сочетания твоих темных волос с голубыми глазами? Им должно быть изрядно надоели блондинки. В четверг, по случаю дня нашей свадьбы, Володя повел меня в театр. Мы смотрели очень интересную пьесу…»

Шум хлынувшего дождя прервал мое чтение. Дождь полил как из ведра, и отдельные капли ветром доносило в комнату.

Я вскочила и направилась к двери, чтобы запереть ее. Бросив беглый взгляд на часы, я увидела, что стрелки показывают три четверти десятого.

В то мгновение, когда я достигла двери в сад, мне почудилось, что я слышу шорох осторожных шагов по дорожке. Испуганно я воскликнула: «Кто там?» Шаги замерли, и я снова услышала лишь шелест дождя. Сад был погружен во тьму, и только в части, освещенной светом из комнаты, я видела серебряную паутину дождя.

Вспыхнувшая молния осветила сад, и я увидела, что на фоне кустов стоит тщетно пытающийся скрыться от ливня мужчина.

Я страшно испугалась, но не растерялась, отпрянула назад и схватилась за створки двери, собираясь их захлопнуть. Но в это мгновение раздался оглушительный раскат грома. В следующее мгновение лампа на столе потухла, и дом погрузился во мрак.

Снова я услышала осторожные шаги на дорожке. Дверь распахнулась, и я увидела, как во мраке в комнату осторожно скользнула чья-то фигура.

Глава третья
Когда палит пушка

Прежде чем я успела закричать или тронуться с места, я услышала спокойный мужской голос. Незнакомец говорил по-русски:

– Все в порядке, не пугайтесь, пожалуйста.

То был приятный мужской голос, и звучал он несколько возбужденно. Но то была грамотная русская речь, которую мне довелось услышать впервые за шесть месяцев, проведенных в Визенхольме.

Несколько успокоившись, я спросила дрожащим голосом:

– Кто вы? Что вам здесь угодно?

Я отступила в глубь комнаты и попыталась зажечь лампу, но лампа не желала гореть. Тщетно мои руки пытались нащупать коробку спичек, которая вместе с папиросами лежала рядом с пишущей машинкой. Я знала, что на письменном столе стояла свеча.

Из темноты до меня донесся тихий смешок.

– Право, не особенно удобно представляться в темноте, – сказал он. – Быть может, вы могли бы зажечь свет? Ведь вы Наташа Призорова?

Тон незнакомца несколько успокоил меня. Я также почувствовала комичность моего положения и, улыбнувшись, ответила:

– Да, я Призорова, Наталья Петровна. Но свет почему-то не зажигается. Кто вы такой? Как попали вы сюда? Вы испугали меня…

– Право, я очень сожалею, что напугал вас… Это не входило в мои намерения. Разумеется, я полагал, что вы поймете…

– Я не знаю, что вы хотите этим сказать, – раздраженно заметила я. Мысль незнакомца, что я могла отнестись к его внезапному появлению среди ночи в нашем доме, как к чему-то должному, возмутила меня. – Откуда я могу знать, может быть, вы преступник, который пытается забраться к нам в дом?

Я услышал короткий вздох.

– Господи, не могу же я вам все объяснить в темноте. Как нелепо это положение, когда мы беседуем друг с другом словно двое слепых. Черт побери, я хочу видеть вас.

– Во всяком случае, я испытываю еще более сильное желание вас видеть, – твердо ответила я. – Я вас знаю?

– И да… и нет, – раздался ошеломивший меня ответ.

– В таком случае дайте мне спички.

Он простонал в ответ:

– У меня нет спичек. И у вас их тоже нет?

– Где-то здесь лежала коробка спичек, но я не могу найти их в темноте, – сказала я.

– Быть может, нам обоим удастся найти ее.

Мои глаза несколько свыклись с мраком, и я увидела, как темный силуэт, вырисовывавшийся на фоне двери, сделал по направлению ко мне быстрое движение.

– Останьтесь там, где стоите, – резко сказала я. – Подождите, пока я найду спички.

Я услышала сдержанный смех. Незнакомец остановился. Снова вспыхнула молния и при ее свете я увидела незнакомца. Он стоял с обнаженной головой у двери в сад.

– Быть может, вы смогли бы раздобыть свечу? – спросил он. – Я…

Оглушительный раскат грома оборвал его слова.

– Нет, – ответила я, – никого нет дома, и я не знаю, где мне найти спички.

И тут же мне стало ясно, что я совершила оплошность. Прежде чем мне удастся выяснить, чего хотел этот человек от меня, мне не следовало говорить ему о том, что я одна в доме.

Еще более стало мне ясно, что я совершила оплошность, когда я услышала, как незнакомец облегченно вздохнул и спросил:

– Так значит в доме нет никого, кроме вас, нет?

Я ничего не ответила. Я стояла перед письменным столом и тщетно искала спички. Рука моя коснулась ящика письменного стола, я вынула револьвер и засунула его под пачку бумаги. И в следующую минуту я наступила ногой на спички, свалившиеся на ковер.

Я зажгла свечу на письменном столе. Фитиль был закапан сургучом и первое время горел очень слабо. При слабом свете я внимательно оглядела незнакомца. Я должна признаться, что при первом же взгляде на него мои опасения рассеялись. То был человек сравнительно невысокого роста, и его внешний облик полностью подтверждал впечатление, порождаемое его голосом. Он производил впечатление приличного человека.

Несмотря на то, что его серый костюм был сильно поношен и заляпан грязью, но было видно, что костюм этот был сшит у первоклассного портного. Обратила я внимание также и на тщательно зачесанные волосы незнакомца и на коротко подстриженные усы. Он сильно промок и поднял воротник пиджака, пытаясь защититься от дождя. Он вытер лицо платком и мне бросилось в глаза, что платок этот был очень грязен.

Я с интересом разглядывала его, и с не меньшим интересом он оглядывал меня. Я заметила, что глаза его беспрестанно блуждали, переходя с меня на приотворенную дверь в столовую, чтобы затем перейти на дверь в сад, где все еще продолжал шелестеть дождь.

У него были странные глаза: чуть красноватые и близко посаженные друг к другу. В них было выражение безграничной смелости.

Первым нарушил молчание незнакомец.

– Так, значит, вы не ожидали меня?

Изумленная его вопросом, я отрицательно покачала головой.

– Если вы мне назовете свое имя… – начала я, но он прервал меня новым вопросом.

– Сегодня воскресенье?

– Да.

Меня снова охватило беспокойство. Он производил очень смирное впечатление, но его глаза были не совсем обыкновенными глазами. Не таилось ли в них безумие?

– Воскресенье, 19 июля? – повторил он свой вопрос.

– Да.

Он снова умолк и погрузился в глубокое раздумье. Нахмурившись, он продолжал исподлобья поглядывать на меня.

– Быть может, вы случайно знаете кого-нибудь, кто имеет инициалы «И. Г.»?

– И. Г.? – переспросила я. – Нет, кажется у меня нет знакомых с такими инициалами. Кто это?

И снова он уклонился от ответа на мой вопрос.

– И в последнее время вас не навещал никто из наших? Я имею ввиду из русских? Вы не получали никаких писем?

– Нет, – ответила я, – в течение шести месяцев вы первый русский, с которым я говорю. Ведь вы – русский?

– Я? – рассеянно спросил он. – Да, конечно?

И, возвращаясь к затронутой теме, он спросил:

– И вы не видели этого человека и в городе?

– Я не знаю, о ком вы говорите.

– Разумеется, не знаете, – словно про себя заметил незнакомец. – Ему приблизительно тридцать лет, у него темные волосы, живые синие глаза…

Проговорив эти слова очень быстро, он взглянул на меня, словно пытаясь прочесть мой ответ.

– Нет, – сказала я, – я никого не видела, кто подходил бы под эти приметы. Мне кажется, что я единственная русская в округе. А теперь, – продолжала я, чувствуя, что таинственность, окружавшая незнакомца, начинает раздражать меня, – быть может, вы мне скажете, кто вы такой и что вам здесь угодно? Откуда вам известно мое имя?

– Говоря по правде, мне поручили отыскать вас…

– Вот как? Кто же вам поручил это?

– Ваши родственники в Петербурге!

Я пристально взглянула на него. Мой единственный дядя проживал на своем хуторе на Кубани. Тетка, сестра матери, была больна и лежала в постели. А что касается моей сестры, то она жила не в Петербурге, а в Твери.

– Так значит, вы познакомились с моими родными? – спросила я. – Кто же из них попросил вас навестить меня?

Одно мгновение он поколебался, а потом решительно заявил:

– Ваш отец! Ведь вы дочь полковника Призороваа?

Я вздрогнула. Но, зная, что незнакомец внимательно наблюдает за мной, я попыталась не проявить своего волнения.

– Ах, вот что! Вы знаете отца? Когда вы видели его в последний раз?

– Недавно в Петербурге.

– Где вы познакомились в ним?

– Нас познакомили в клубе. Когда он узнал о том, что я уезжаю в Германию, он сказал: «Если вы будете недалеко от Визенхольма, разыщите мою дочь Наталью. Она служит секретаршей у госпожи фон Кауфманн, – знаете, это романистка Мими Зардо. Они живут в бывшем доме коменданта». Наталья Петровна, ваш отец на редкость симпатичный человек.

– Да, он славный, – заметила я. Мое сердце забилось сильнее, и я напрягла свой слух, надеясь уловить какой-нибудь шорох в доме, который возвестил бы о возвращении домой хозяев. Но сейчас было около десяти часов вечера и вряд ли можно было предполагать, что они возвратятся раньше одиннадцати.

– Вы… вы ведь еще не назвали мне своего имени, – продолжала я, чувствуя, что молчание становится для меня нестерпимым.

Он нервно рассмеялся.

– Совершенно верно. Меня зовут Дроботов. Майор Николай Александрович Дроботов. А теперь, после того, как я представился вам, Наталья Петровна, позвольте мне еще раз принести вам свои извинения по поводу того, что я напугал вас. Я попытался укрыться от ливня под деревом, но лишь после того как ударила молния, сообразил, насколько это неосторожно. Потом я увидел вас и пробрался сюда с намерением тут же объяснить вам, в чем дело. Внезапно потухло электричество, и я… Вы, должно быть, интересуетесь, как я попал в ваш сад? Мне необходимо было переговорить с вами по одному очень важному личному делу, и прежде, чем позвонить, я хотел выяснить, не могу ли я вас повидать иным образом.

Он проговорил все это весьма фантастическое объяснение единым залпом и затем замолчал, словно желал выяснить, какое на меня впечатление произвело это объяснение.

В доме было по-прежнему тихо, дождь несколько сдал, гроза пронеслась, но порой еще были слышны отдаленные раскаты грома.

– Раз вы уже очутились здесь, – заговорила я, пытаясь умерить свое волнение, – быть может, вы мне скажете, чем я могу вам служить?

Он засмеялся.

– Я попал в очень нелепое положение. Собственно говоря, мне следовало встретиться в Визенхольме с одним своим приятелем, о котором я уже упоминал вам, и вместе с ним отправиться в Баден. Он должен был прибыть в Визенхольм вчера, но, по-видимому, не прибыл. Так как вы являетесь единственным мне известным в этом городе лицом, то я назвал ему ваше имя, с тем, чтобы он навестил вас вместо меня. Ведь я обещал вашему отцу вас навестить. Поэтому я полагал, что, быть может, вы ожидаете меня. Вам понятно теперь?

– Не совсем, – откровенно ответила я на его запутанное объяснение.

– Прибыв сегодня вечером в Визенхольм, – продолжал незнакомец, – я вдруг обнаружил, что меня обокрали в дороге. Я заснул и когда проснулся, то оказалось, что у меня вытащили бумажник, утащили чемодан и даже шляпу. Если бы мой друг оказался здесь, то все было бы в порядке. Наконец, если бы я мог здесь пробыть до завтрашнего утра, то я дал бы телеграмму о том, чтобы мне прислали деньги. Но мне совершенно необходимо уехать еще сегодня вечером. Поэтому мое положение не из легких, а вы являетесь единственным знакомым мне лицом в Визенхольме, и я решил попросить вас дать мне взаймы некоторую сумму. Мне бы хватило ста марок. А если бы вы могли меня к тому же снабдить шляпой…

Мы продолжали беседовать, стоя, – я у письменного стола, а он у двери в сад. При этом рука моя покоилась под связкой бумаг на рукояти револьвера.

– Это все? – спросила я, выждав окончание его речи.

Услышав мой тон, он перестал улыбаться.

– Да… кажется, все… – заметил он. – Вы… ведь мне верите, Наталья…

– Нет, не верю, – ответила я решительным тоном.

– Но почему? – вырвалось у него.

– Да потому, что мой отец умер за три месяца до моего отъезда в Визенхольм.

На мгновение он утратил самообладание и провел рукой по волосам.

– Боже, – вырвалось у него, – теперь всему конец!

– А теперь, – продолжала я, – быть может, вы покинете наш дом тем же путем, каким вы проникли в него?

Он продолжал смотреть на меня, и лицо его приобрело жалкое выражение. Лоб его был озабоченно нахмурен, и он в отчаянии запротестовал:

– Этого я не могу сделать, во всяком случае я не могу уйти без денег и без шляпы.

– От меня вам не получить денег, господин майор, – резко заметила я, – и настоятельно советую вам исчезнуть, прежде чем домой возвратится герр Кауфманн. Он судья, советник юстиции и не будет столь снисходителен по отношению к вам, как я.

– Вы не понимаете меня, – мрачно заметил он, – я не могу уйти так. Послушайте, Наташа, – и в его голосе зазвучала теплота, – думайте обо мне, что вам будет угодно, но дайте мне сто марок. Вы их получите обратно и тем самым окажете мне огромную услугу…

– Я и не думаю вовсе оказывать вам услугу, – заметила я, – вы самый обыкновенный обманщик, чего ради стану я вам давать деньги?

– Потому что мне они необходимы, говорю вам!

– Очень сожалею, но эта причина для меня еще недостаточна!

Он нерешительно огляделся и на мгновение застыл, прислушиваясь к шорохам в саду. Не знаю почему, но его поведение напугало меня, и я вытащила из-под бумаг револьвер и стала таким образом, что, держа револьвер наготове, не показывала его ему, укрыв оружие за пишущей машинкой.

Когда он снова повернулся ко мне, я прочла на его лице выражение мрачной решимости.

– Вы очень отягчаете мое положение, – сказал он. – Я должен раздобыть деньги.

И он решительно направился ко мне.

Я направила на него свой револьвер.

– Револьвер заряжен, – воскликнула я дрожащим голосом, – еще один шаг и я стреляю!

Он остановился и закрыл лицо руками, словно пытаясь защититься от выстрела. Мне бросилось в глаза, что в его жесте было больше отчаяния, чем испуга.

– Разве вас не учили никогда не направлять на человека дуло заряженного револьвера? – воскликнул он. – Отложите оружие в сторону?

Я сердито топнула ногой, чувствуя, что близка к тому, чтобы расплакаться.

– Уходите, говорю вам! Здесь вы ничего не добьетесь!

Но он не трогался с места. Несмотря на то, что револьвер был направлен на него, он продолжал приветливо смотреть на меня, и на губах его играла улыбка.

– Боже! – сказал он, обращаясь к самому себе, – ваша смелость нравится мне! Но…

В это мгновение раздался оглушительный грохот. То выстрелила крепостная пушка.

Глава четвертая
Синий конверт

Жители Визенхольма хорошо знают пушку, из которой инвалид, старый Генрих, ежедневно в полдень дает выстрел. За все время моего пребывания в Визенхольме не было случая, чтобы из пушки палили в какое-либо другое время, кроме полудня.

Орудийный выстрел заставил моего непрошенного гостя отпрыгнуть от двери. Я настолько была удивлена происшедшим, что машинально опустила руку и отвела от незнакомца револьвер.

– Крепостное орудие, – смущенно прошептал он. – Почему стреляют в такой поздний час?

Однако, не ответив на этот вопрос, он поспешил запереть дверь и опустил шторы на окнах. Одновременно на холме поднялась отчаянная суматоха. До нас доносились отдельные выкрики, затем пропела сигнальная труба, и раздалась дробь барабана. Когда барабаны умолкли, снова выстрелила пушка, и затем пронзительно завыла сирена, прорезая ночную тишину.

Я стояла, поднеся руку к груди, и прислушивалась ко всему этому ужасному шуму. Казалось, что все вокруг ожило и наполнилось дикой энергией. И в третий раз прогремело орудие, и задрожали оконные стекла нашего дома.

– Боже, что случилось? – вырвалось у меня. – Что все это означает?

Незнакомец не потерял самообладания и по-прежнему настороженно прислушивался к окружающему.

– Это значит, – ответил он, вперив в меня свои живые глаза, – что из замка бежал один из заключенных.

– Заключенный? – недоверчиво повторила я. И внезапно мое сознание прорезала истина. – Вы хотите сказать…

Он кивнул головой.

– Но ведь вы русский? – прошептала я.

– Совершенно верно, – ответил он, – и все же мне пришлось просидеть в этом проклятом каземате без единого допроса тринадцать суток…

В Визенхольме не раз толковали об арестованных офицерах, но я никогда не слышала упоминания о том, что в числе заключенных были и иностранцы.

Я даже знала некоторых из содержавшихся в замке офицеров по имени, кое-кто из них сумел составить себе в городке громкую репутацию. Но на этот раз мне не пришло в голову усомниться в правдивости слов незнакомца. Прежнее спокойствие оставило его, и в этих разрозненных, с жаром произнесенных словах, звучала правда.

Внезапно я почувствовала к этому миниатюрному человеку симпатию. Я не раз бывала в замке, знала его высокие стены, окованные железом двери, бесконечные коридоры, в которых так гулко отдавались шаги.

Незнакомец обрел свою обычную манеру говорить и теперь спокойно продолжал:

– Я – действительно русский офицер. Больше я вам ничего не могу сказать, но вы дочь русского офицера и удовольствуетесь сказанным. Забудьте ложь, которую я сказал вам, – но служба и долг не допускают излишней откровенности. Мне доставили туда – и кивком головы он показал на крепость – письмо, в котором было сказано, что Игорь Грошев – по-видимому, вы его не знаете, но он один из наших – подготовит вас к моему появлению. Так, значит, вы ничего не слышали о нем?

– Нет, – ответила я.

– Значит, его нет в живых, – решительно заявил незнакомец. – Игорь еще никогда в жизни не был неточным. Послушайте, вы хотите помочь мне?

– Да.

– Сколько у вас имеется денег?

Я взяла свою сумочку и пересчитала ее содержимое.

– Около трехсот марок, – ответила я. В ту пору это были для меня огромные деньги.

– Вы можете пожертвовать этими деньгами?

– Разумеется.

Он принял банкноты, которые я протянула ему, и спрятал их в карман.

– Вам вернут их, – сказал он. – Я или кто-нибудь из моих людей вернет их вам. А если нет, то вам будет достаточно написать в военное министерство и изложить обстоятельства, при которых у вас взяли эти деньги. Вам их немедленно вернут.

Он потер руки и продолжал:

– Мне необходима шляпа, и еще я был бы не прочь обзавестись пальто.

– Сын доктора Кауфманна учится в Ронне и оставил здесь свою старую шляпу и дождевой плащ. Я сейчас принесу вам их…

– Подождите, – остановил он меня и взглянул на часы, – сейчас половина одиннадцатого. В котором часу вы ожидаете возвращения ваших хозяев домой?

– Не раньше одиннадцати. Кауфманны в гостях, играют в карты. Я не думаю, чтобы они освободились раньше половины двенадцатого. Я не хочу вас гнать, – добавила я, – но не кажется ли вам, что вам следует поспешить?

– Теперь, когда им уже стало известно о том, что я бежал, это не так важно, как раньше, – заметил он. – Лучше переждать первую горячку, прежде чем показаться на дороге. Во всяком случае полчаса в моем распоряжении.

– Если не вздумают обыскать сад, а это очень возможно…

Он покачал головой.

– Возможно, что это им сразу не придет в голову. Я намеренно оставил следы, которые ведут как раз в противоположном направлении, и я надеюсь, что сперва меня станут искать там.

– Скажите, вы бежали не через наш сад? – спросила я.

Он весело улыбнулся, словно подтверждая своей улыбкой мой вопрос.

– Но ведь стена страшно высока? – в изумлении воскликнула я. – И унизана гвоздями… К тому же калитка заперта…

Калитка, о которой я упомянула, находилась в самой глубине сада и вела прямо на двор замка. Через эту калитку комендант в прежнее время имел возможность проходить непосредственно в замок, не пользуясь главными воротами. Когда в дом коменданта переехал фон Кауфманн, калитку заперли и ключ повесили в караульную замка.

Незнакомец объяснил:

– Замок можно взломать. Однако, – продолжал он, приветливо глядя на меня, – я вам ничего не скажу. Запомните: чем меньше вы будете знать, тем лучше будет для вас. Вы должны забыть о нашей встрече. Вы еще новичок в этой игре, и вам следует уяснить себе, что тех, на кого падет подозрение, что они помогли мне бежать, ожидают большие неприятности…

– Ба! – заметила я, и не подозревая о том, как мне придется впоследствии пожалеть об этих хвастливых словах, – мне ничего не страшно. Я иностранка, и никто не осмелится тронуть меня.

Внезапно лицо незнакомца стало задумчивым.

– Не говорите так. Хромой не боится ничего.

– Хромой? – повторила я. – Кто это?

Мой вопрос произвел на моего собеседника странное действие, лицо его стало напряженным, и в глазах вспыхнул огонек.

– Да избавит вас Господь от встречи с ним, – серьезно заметил он. Я была удивлена происшедшей в нем переменой и серьезностью его тона. – Запомните то, что я вам скажу. Если обо мне станет осведомляться хромой немец, крупный, плечистый мужчина, то будьте настороже. Постарайтесь не вызвать в нем подозрений, в противном случае – берегитесь!

Наступило краткое молчание. Вокруг снова все затихло, замок словно вымер. Маленький человек поспешно застегнул свой пиджак.

– А теперь, – живо сказал он, – в бой! По причине, которую я вам уже изложил, вам не следует впутываться в эту историю. Вы теперь потушите свет, принесете мне пальто и шляпу и покажете, где здесь главный выход. Затем вы поспешите к себе наверх, нырнете в постель и до завтрашнего утра не шелохнетесь…

– А вы?

Он пожал плечами.

– А я закончу свою задачу. – И он протянул мне руку. – Прощайте, и еще раз спасибо вам. Мне хотелось сразу довериться вам, но однажды женщина предала меня, и с той поры я очень осторожен.

Он протянул свою худощавую руку, и я почувствовала тепло этого пожатия.

– Желаю вам удачи. Мне очень жаль, что я… была такой неприветливой, но я не поняла… Прежде чем вы уйдете отсюда, я должна вам сказать, что, по-моему, вы самый храбрый человек, которого я когда-либо встречала на своем пути.

Он покачал головой и улыбнулся.

– Я не храбр, а азартен, – примерно, как игрок, который просадил свою последнюю ставку. Я запятнал свою честь, попав к ним в руки и дав себя запрятать в эту крепость. Но теперь, честное слово, я верну ее себе незапятнанной.

И, произнося эти слова, он плотно сжал губы.

– Вашу честь? – повторила я. Что он хотел этим сказать? Поддавшись обаянию его слов, я решилась и спросила его: – Послушайте, майор, я так мало сделала для вас, быть может, я еще чем-нибудь могу быть полезной вам?

Он покачал головой.

– Вы вели себя великолепно. Но вы ничего не можете предпринять… по крайней мере здесь.

– Куда вы теперь направляетесь?

Он поколебался и потом ответил:

– В Берлин.

– В Берлин? – повторила я. – На следующей неделе я тоже еду в Берлин.

– Черт побери! – вырвалось у него. Но он поспешил отогнать мысль, которая пришла ему в голову. – Нет, нет, вы не должны впутываться в эту историю, это не дело для такой прелестной девушки, как вы.

– Я вовсе не беспомощная девушка, – сказала я. – Я привыкла заботиться о себе. Я хорошо владею немецким языком. Если я действительно могу чем-нибудь…

Он прервал меня:

– Все это мне известно. Но я должен действовать один.

И, повернувшись к письменному столу, он добавил:

– Вы готовы? Я тушу свет…

В это мгновение у входной двери резко зазвенел электрический звонок.

Незнакомец вопросительно взглянул на меня. Впервые его лицо приобрело выражение сильной озабоченности.

– Кто-то хочет войти в дом, – прошептала я.

– Вы не можете сказать, кто это может быть?

Я покачала головой.

– Кауфманны не имеют обыкновения звонить, у них имеется свой собственный ключ, у прислуги тоже.

– Это скверно. В таком случае мне надо уйти через калитку. Скажите, эта дорожка ведет на улицу?

– Да, – ответила я.

– Хорошо. В таком случае заприте за мною дверь и сбегайте наверх, чтобы накинуть на себя халат. Потом вы спуститесь вниз и посмотрите, кто звонит. А я воспользуюсь удобным мгновением и выберусь на дорогу…

Снова зазвенел звонок.

– Пусть звонят, решат, что вы уже спите.

Он прокрался на цыпочках к двери в сад.

– Готово? – спросил он шепотом.

Затем я увидела, как он застыл на месте. Он предостерегающе поднял руку и потом до моего слуха донесся шорох гравия – осторожный звук шагов.

Дроботов стремительно нагнулся, и комната погрузилась во мрак. Звонок прозвенел в третий раз. Из сада донеслись неясные, приглушенные шорохи.

До моего слуха долетел шепот.

– Вы действительно едете в Берлин?

– Да. В пятницу. Но почему вы спрашиваете меня об этом?

– Если со мною что-то случится, могу я надеяться на то, что вы исправите отвратительную глупость, совершенную мною?

– Я готова помочь вам, если это только в моих силах.

Наши руки встретились во мраке.

– Слушайте! В гостиной оперной певицы Эулалии Пикколомини, проживающей на Гогенцоллерн-аллее, 305, в шкафчике для граммофонных пластинок спрятан синий конверт. Он находится за граммофонными пластинками. Вы полагаете, что вам удастся раздобыть этот конверт без того, чтобы кто-нибудь заметил ваши действия? И вы сможете доставить этот конверт по указанному адресу?

Почувствовав легкий испуг, я ответила:

– Да, я постараюсь. Но как вы можете знать, что конверт действительно находится там?

– Потому что в этом доме никогда не прикасаются к граммофонным пластинкам. Эулалия ненавидит граммофонную музыку.

– Если конверта там не окажется, – продолжал он, – то это будет означать, что мне удалось опередить вас. Она встает поздно, и если вы пойдете к ней пораньше, то вам нетрудно будет завладеть конвертом. Ступайте предложить ей что-нибудь купить, какой-нибудь мех или кружева. Камеристку зовут Эльжбетой, и она проводит вас в гостиную.

Снова зазвенел нетерпеливый звонок.

– А что я должна буду сделать с конвертом? – спросила я.

– Вы его отнесете Аарону Израэлю. Он живет на Таубенштрассе 97, это одна из прилегающих к Фридрихштрассе улочек, у него театральная агентура. Этот конверт вы передадите ему, но только лично в руки. Он знает, что ему надлежит предпринять. К нему не так легко попасть, но если вы скажете, что вы дружны со мной, то он вас тотчас же примет.

Он пожал мне руку.

– Я знаю, что вы не бросите меня на произвол судьбы. Если бы вы знали, какое это имеет для меня значение! Я предал своих людей и теперь должен исправить содеянное. Вы запомнили оба адреса?

Я повторила названные адреса.

– Запомните имя Аарон Израэль – вы скажете ему, что посланы майором Дроботовом. А если…

– А если я его не найду или он будет в отъезде?

– Тогда, будучи в Санкт-Петербурге, передайте конверт в военное министерство, в канцелярию Военно-ученого комитета Главного штаба, отдел «Запад». А теперь заприте за мною дверь.

– Неужели вы уйдете сейчас?

– Это единственное, что мне остается сделать. Вы не имеете представления о том, что может произойти, если меня застанут здесь. К тому же мне кажется, что сейчас путь свободен. Тише!

Рука его легла на ручку двери и дверь бесшумно поддалась под его нажимом. Пахнуло запахом сырой листвы и в следующее мгновение черная беззвездная ночь поглотила Дроботова. Лишь тогда мне пришло в голову, что он ушел без обещанных ему шляпы и плаща.

Я заперла за ним, по возможности без шума, дверь и, миновав погруженную во мрак комнату, забралась к себе в спальню. При свете свечи я сорвала с себя платье и, распустив волосы, накинула на плечи халат. Затем, захватив за собой свечу, я поспешила вниз.

– Кто там? Что случилось?

В ответ раздался голос майора Гагенбека. Майор спросил меня на ломано русском:

– Это ест ви, фройляйн Наталья? Прошу фас, отпирайт шнеллер! Это ест я – майор Гагенбек.

Голос обычно веселого майора звучал сейчас хрипло и напряженно.

– Что вам угодно? Я одна в доме и не одета. Я уже спала…

Его рука нетерпеливо застучала по стеклу двери.

– Отоприте! рявкнул он уже по-немецки. Мне необходимо немедленно же переговорить с вами. Это не терпит отлагательства.

Я отперла дверь, и майор быстро вошел в дом. Его полное лицо было разгорячено, и светлые его глаза горели гневом. Он набросил на плечи серую шинель, а в руках у него был карманный электрический фонарик.

Происшедшая с майором перемена напугала меня. Я еще никогда не видела его в таком состоянии. Обычно этот полный, веселый и добродушный человек, очень забавный в обществе, всегда он был особенно внимателен ко мне. И тем более тяжело мне было увидеть сейчас его дико озирающееся лицо, слышать его резкую отрывистую речь.

Он повернулся и бросил кому-то невидимому, продолжавшему стоять в саду, приказ:

– Останьтесь со своими людьми у калитки и никого не пропускайте.

– Слушаюсь, господин майор, – прозвучал в ответ грубый голос.

Майор запер за собою дверь. Я была вне себя от страха за моего маленького друга.

– Один из наших заключенных бежал, – сказал майор, – теперь он говорил по-немецки, хотя обыкновенно он блистал передо мной своим ломаным русским языком. – Предполагают, что ему удалось бежать через ваш сад. Вы говорите, что уже спали. Вы ничего не слышали?

– Только выстрел из пушки, – ответила я, в надежде, что он не обратит внимания на мое волнение. – И потом отчаянный шум.

Майор провел электрическим фонариком по комнате, и его внимание привлек выключатель на стене. Он повернул его, но комната продолжала пребывать во мраке.

– Проклятье! Как раз в эту ночь выключен ток! – Повернувшись ко мне, он сказал: – Когда я звонил вам по телефону, вы мне сказали, что барон Кауфманн еще не возвратился домой. Теперь он дома?

– Нет.

– В таком случае я, с вашего позволения, осмотрю дом. Мы начнем с кабинета, выходящего в сад.

Майор отлично знал расположение комнат и, не теряя времени, прошел через столовую в кабинет. Он по-прежнему освещал фонариком путь, и я следовала за ним, опасаясь, что мой неизвестный гость оставил в кабинете какие-нибудь следы пребывания. Что я скажу майору, если ему вздумается подвергнуть меня допросу?

В то мгновение, когда мы прошли в кабинет, из сада донесся выстрел. У майора вырвалось восклицание, и он бросился к двери, ведшей в сад. Он распахнул ее, и мы услышали второй выстрел. Затем комната наполнилась гулом голосов, и я слышала в саду тяжелые шаги.

Майор выбежал в сад, захватив с собой фонарик. Я осталась во тьме.

Вне себя от страха, я прислонилась к косяку, не решаясь спросить себя, что означали эти выстрелы.

Глава пятая
Мне пора уезжать

Два выстрела… И затем снова тишина… Я стою у двери и тщетно спрашиваю себя, что могло произойти в саду и что мне следует предпринять.

Потом я услышала шум автомобиля, голоса и хлопанье входной двери, то возвратился фон Кауфманн. Вне себя от злости, он прошел в кабинет, за ним следовала его жена.

– Черт побери, кто вздумал стрелять в моем саду! – воскликнул он. – И что хуже всего, они даже не хотят сказать мне, что все это значит! Я скажу этому болвану Гагенбеку свое мнение по поводу того, что у моего сада ставят часовых, которые отказываются пропустить меня в мой собственный дом.

– Наталиа! – воскликнул он, завидев меня, – что здесь произошло? Видно, они все там в замке посходили с ума?

– Убежал один из заключенных, – ответила я, – и майор в поисках его пришел к нам. Они все сейчас в саду…

– Чепуха. Не хватало еще, чтобы каждый раз, когда кто-нибудь из этих бездельников вздумает ночевать у своей дамы, в замке открывали пальбу и расставляли у меня в саду караулы.

– Фриц, – перебила его жена, – нельзя же подобные вещи говорить в присутствии нашей гостьи.

– Фройляйн Наталиа больше не ребенок, – продолжал он. – Как и все обитатели Визенхольма, она знает, что у содержащихся в крепости офицеров имеются в городе возлюбленные. Черт побери, если майор воображает, что я потерплю его мелодраматические выходки, он жестоко ошибается. Это неслыханно! Я буду жаловаться генералу!

И он поспешил в сад.

Госпожа фон Кауфманн покачала головой, ее некрасивое, но вдумчивое лицо озарилось улыбкой и, подойдя ко мне, она обняла меня.

– Фриц очень рассержен. Солдат вздумал преградить ему путь и угрожал ему штыком. Эдакий болван! Должно быть, какой-нибудь рекрут из Польши, не владеющий немецким языком. Дорогое дитя мое, – продолжала она, – мне кажется, вас все это очень взволновало.

– Да, я перепугалась, – ответила я.

– Расскажите, что здесь произошло.

Я собралась с мужеством и начала лгать. Что мне оставалось делать? Ведь тайна эта была не моей тайной, и я не вправе была разгласить ее. Поэтому я сказала, что меня за работой стало клонить ко сну и что я поспешила лечь. Потом меня разбудил выстрел из орудия и поднявшийся шум. На случай, если бы майор выразил свое удивление по поводу того, что я, проснувшись раньше, заставила его так долго ждать, я поспешила добавить, что выстрел так напугал меня, что я поспешила укрыться одеялом и не осмеливалась сойти вниз и выяснить, в чем дело.

По мере того, как я говорила, мое волнение улеглось, и я почувствовала, что мое повествование звучит очень правдоподобно. Оглядевшись по сторонам, я убедилась, что никаких следов пребывания незнакомец после себя не оставил. Только бы мне удалось узнать, что стало с ним! Я чувствовала, что пока меня будет томить неизвестность в этом вопросе, я не обрету покоя. Я все еще продолжала слышать раздававшиеся в саду выстрелы…

– Я не удивляюсь тому, что Фриц так рассердился. Майор действительно не знает, что он творит. Вы говорите, что майор лично явился сюда? Неужели он настолько потерял голову, что вздумал беспокоить вас?

– Да, он был здесь и говорил со мной именно здесь.

Госпожа Кауфманн направилась к двери и выглянула в сад.

У ворот виднелся фонарь и оттуда доносились голоса.

– Хотела бы я знать, где так долго пропадает Фриц. Вам майор не сказал, кто был тот человек, которого они разыскивают?

– Нет…

– Будем надеяться, что они не попали в бежавшего. Если с беглецом что-нибудь приключилось, майор может спокойно заказывать себе штатское. Будем надеяться, что новый комендант окажется холостым человеком, потому что для меня было бы ужасно, если бы пришлось расстаться с этим домиком.

– Но почему вы предполагаете, что с майором что-нибудь случится? Ведь если кто-нибудь из заключенных бежал, то он ведь обязан приложить все усилия, чтобы поймать его.

– Не забывайте о том, что все заключенные, содержащиеся в замке, являются германскими офицерами, – продолжала госпожа фон Кауфманн, – а офицеры в нашей стране – это божества, это священные коровы, к которым нельзя прикасаться, даже если им и случается порой посидеть под арестом. Вы живете в насквозь военизированном государстве, душечка моя…

Ее слова пробудили во мне воспоминание – когда мне приходилось слышать эту фразу? Я вспомнила почтальона Фрица, ведь это именно он сказал мне те же самые слова: «штатские здесь не имеют никакого значения». И тут же во мне снова ожило все то, что я услыхала от Фрица, его предсказания относительно возможности войны, и я подумала о маленьком человеке и о возложенной на него миссии. Впервые я задумалась над тем, что могло содержаться в том синем конверте, который имел такое большое значение для моего странного гостя.

Фрау Кауфманн закурила папироску.

– Офицеры – это высшее сословие в нашей стране, единственные существа, мнение которых имеет здесь какое-нибудь значение. Наше правительство весьма печется об армии. Если бы сегодня ночью какой-нибудь солдат ранил моего мужа, то неужели вы думаете, что мой муж получил бы какую-нибудь компенсацию? Несмотря на то, что мой муж видный чиновник, прав оказался бы солдат. Более того, майор был бы представлен к награде, а солдат получил бы нашивки. Вот как в Германии обстоит дело с армией. Она всегда права. Это – прусская система и, живя здесь, надо свыкнуться с нею.

Рассеянно стряхнув пепел, она продолжала:

– И все же мне не удается свыкнуться с этим. Мой муж знает об этом, хоть мы и никогда не касаемся этой темы, это у нас в семье единственное расхождение. И все же мне кажется, что в глубине души он придерживается того же мнения, что и я. Ибо он добр и великодушен. Но он ведь и сам – офицер запаса и поэтому должен оправдывать существующий порядок…

Снова на дорожке послышались шаги и в комнату вошел фон Кауфманн.

Я не лишена наблюдательности и заметила, что, возвратившись в комнату, он тут же внимательно взглянул на меня, словно подозревая меня в чем-то и желая задать мне вопрос. Мне стало не по себе.

Госпожа фон Кауфманн тоже почувствовала, что произошло что-то неприятное.

– Наконец-то ты вернулся, – воскликнула она, – надеюсь, ничего не случилось?

Прежде чем ответить на этот вопрос, он повернулся к нам спиной, запер дверь в сад и опустил шторы.

– Ничего серьезного, – заметил он и взял письма, которые Фриц положил на письменный стол.

– А орудийный выстрел, тревога, весь этот шум? – осведомилась жена.

– По-видимому, произошло какое-то недоразумение, – заметил судья.

– Но майор сказал Натали, что один из заключенных бежал из замка, – продолжала настаивать госпожа Кауфманн.

– Майора вовсе не было в замке, когда это случилось там, он был внизу в городе в погребке Шмидта. С твоего позволения я прекращу этот разговор, – поспешил он добавить, заметив, что его жена собирается продолжать расспросы. – Лучше всего будет, если ты забудешь обо всем случившемся, если не хочешь обречь майора не неприятности.

– Но, Фриц, ведь ты сказал, что собираешься пожаловаться на майора генералу!

– Мало ли что я могу сказать в минуту раздражения, – нетерпеливо возразил судья. – Майор принес мне свои извинения, и я считаю инцидент исчерпанным. И я не хотел бы, чтобы ты или наша милая фройляйн когда-нибудь упоминали о случившемся. Надо уберечь майора от неприятностей, хотя бы уже потому, что если он будет смещен, то мы потеряем этот уютный домик.

Госпожа Кауфманн расхохоталась.

– Вот действительно совершенно аморальное заключение для судьи, – заметила она, решив его подразнить. – Но, разумеется, если наше дальнейшее пребывание в этом доме зависит от нашего молчания, то мы будем молчать. Не правда ли, Наталья? – Затем она нахмурилась и добавила: – Но ведь они подняли такой шум, что могли разбудить даже мертвых. Завтра весь Визенхольм будет говорить о происшествии. Вы не подумали об этом?

Судья возразил:

– Это не первый случай ночной тревоги в гарнизоне. На этот раз то была тревога не в казарме, а непосредственно в замке. Публика удовлетворится этим объяснением. – И он выразительно замолчал, дав понять, что вопрос исчерпан. – А теперь пора спать, уже полночь.

Обычно госпожа фон Кауфманн поднималась наверх вместе со мной, предоставляя мужу запереть все двери и окна. Но сегодня она предпочла остаться с ним внизу. Сердечно поцеловав меня на прощанье, она пожелала мне доброй ночи. Судья также был очень приветлив ко мне, но, подавая ему руку, я заметила, что его пристальный, внимательный взгляд продолжает покоиться на мне.

И меня снова обуял страх.

Глава шестая
Колченогий

Мне суждено было провести тяжелую ночь.

Я не смогла заснуть – мысли мои были поглощены выстрелами, раздавшимися в саду. Поведение Кауфманна явно свидетельствовало о том, что всю эту историю пытались затушевать, но мне было неясно, делалось ли это потому, что удалось захватить беглеца, или же ему удалось благополучно спастись.

В ту пору я и не предполагала, что моего гостя могли просто застрелить.

О себе я не беспокоилась, меня беспокоила мысль об участи моего незнакомого соотечественника. Я надеялась, что ему удалось спастись, и искренне желала, чтобы ему удалось осуществить свою задачу и уведомить меня об этом, тем самым избавив от необходимости выполнить возложенное на меня поручение, которое мне было совсем не по душе.

Несмотря на запрещение судьи, я решила доискаться до правды. Я надеялась, что мне удастся хоть что-нибудь выведать от одного из молодых офицеров, расположенных ко мне, и я надеялась, что мне завтра же удастся приступить к расспросам.

И, приняв это решение, я, наконец, заснула. Мне привиделся ужасный сон. Мне казалось, что я лечу по узкому бесконечному каменному коридору и что меня преследует огромный хромой мужчина, размахивающий в воздухе синим конвертом. Преследователь настигает меня, я слышу его тяжелое дыхание, и я просыпаюсь с испуганным воплем. Моя комната залита светом, а в дверь стучится прислуга Фрида: «Уже семь часов, фройляйн!»

Я спешу одеться и спуститься вниз к завтраку, рассчитывая после него засесть за работу. С послеобеденной почтой в Берлин должна уйти рукопись, и я до обеда работаю с фрау Кауфманн. Обычно после завтрака я садилась за пишущую машинку, а она диктовала мне. Затем мы вместе исправляли написанное, а по вечерам я переписывала.

Госпожа Кауфманн обладала способностью диктовать очень ясно и вразумительно, совершенно не испытывая необходимости менять построение фразы или подыскивать слова. Но в это утро она была необычайно рассеяна.

Что мог ей сказать вчера вечером доктор? Ко мне она была внимательна как обычно, и я готова была уже объяснить себе ее состояние тем, что она была не удовлетворена развитием действия в своем романе.

За обедом тяготевшая над нашим домом тайна не прояснилась, о происшествии минувшей ночью вообще не упоминалось. Судья Кауфманн имел беседу с одним из своих прибывших из Берлина коллег и целиком был поглощен политическими сообщениями. Он прочел нам целую лекцию о преступлениях сербов и заверял нас, что австрийцы будут реагировать на их деяния должным образом и воздадут им по заслугам.

После обеда он, по обыкновению, отправился поспать. Его примеру последовала и жена, а я села за просмотр очередной главы. Фрау Кауфманн редко выходила в жаркие дни из дому, и поэтому я сказала ей, что охотно возьму на себя труд доставить рукопись на вокзал, полагая, что после скверно проведенной ночи мне будет полезно прогуляться. К тому же дорога в Визенхольм была очень людной, и я рассчитывала, что мне удастся повстречать кое-кого из знакомых и, быть может, узнать что-нибудь о происшествиях минувшей ночи.

Поэтому я в половине четвертого покинула дом и направилась по тенистой липовой аллее вниз в городок.

Стоял чудесный солнечный день, воздух был напоен ароматом лип. Я медленно спускалась вниз с холма, любуясь раскинувшейся предо мной живописной панорамой.

После обеда городок снова оживает. У дверей магазинов и лавок стоят их владельцы, приветливо здороваются со мной, уделяют внимание каждому прохожему.

После пребывания в одноцветной серой русской провинции мне все это кажется очень милым, и в тот солнечный день я была очень далека от мысли, что в последний раз вижу и городскую площадь, и старинное здание ратуши, и гостиницу «Под вечной лампой». По пути мне попадаются офицеры в тугих высоких воротниках, внимательно оглядывающие всех проходящих женщин, денщики с продуктовыми корзинами, пастор в черном одеянии, супруга бургомистра в платье, вышитом черным бисером, наконец, начальник гарнизона, престарелый полковник Дернер, направляющийся в своей коляске в замок.

Этот мирный городок нисколько не походил на место, в котором могла разыграться ужасная трагедия. А то, что здесь разыгралась какая-то трагедия, я чувствовала.

Я прошла мимо аптеки и собиралась уже завернуть за угол, как аптекарь, краснощекий юноша, подбежал ко мне и объявил:

– Простите, сударыня, что беспокою вас, – сказал он, – но прибыли капли для фрау Кауфманн, и я полагал, что, быть может, вы захватите их с собой…

Аптекарь Лахвиц всегда был в курсе всех новостей, и так как у меня времени было достаточно, то я прошла за ним в аптеку. Мне не пришлось нарушить запрет судьи, потому что аптекарь, не дожидаясь с моей стороны расспросов, поспешил сам открыть огонь.

– Какая суматоха поднялась вчера в замке, – заявил он.

– Вы тоже слышали этот шум? – спросила я.

Он улыбнулся.

– А разве есть люди, которые не слышали его? Разве только мой глухой сосед ничего не слышал. Все решили, что объявлена война, но я то знал, что это всего-навсего лишь ложная тревога.

– Вобщем такие истории, если к ним не привыкнуть, могут нагнать страху, – заметила я.

– Да, – заметил аптекарь, передавая сверток, – мы окружены врагами и должны быть всегда настороже. Вот поэтому и приходится проверять свою подготовленность к выступлению. Помните, как сказал старый Фриц…

Я не стала дослушивать изречения Фридриха Великого, меня в гораздо большей степени интересовало то обстоятельство, что официальное объяснение ночного происшествия уже успело распространиться по городу.

На обратном пути на городской площади я столкнулась с Соней фон Кломпе, чей на редкость несимпатичный муж, майор генерального штаба, служил в Визенхольме.

Из всех женщин, проживавших в городке, Соня была единственной, обращавшей внимание на свою внешность и свой туалет. Она была по происхождению румынкой, была молода и красива и одевалась с таким вкусом, что являлась предметом зависти всех остальных офицерских жен.

– Наталья, дорогая, ты сегодня выглядишь восхитительно, – воскликнула она со свойственной ей живостью, – твоя шляпа обворожительна, неудивительно, что все молодые офицеры влюблены в тебя. Руди фон Линц только и говорит, что о тебе… Вчера за столом…

– Глупости! – перебила я ее. – Руди очень милый юноша, но он чересчур сентиментален. Если ты не спешишь, пойдем со мною на вокзал. Я должна отправить письмо и боюсь опоздать.

– Охотно, дорогая, – ответил Соня, переходя на французский язык. Немецкий язык был ей не по вкусу и при малейшей возможности она переходила на французский. – Как поживает наша дорогая «жорж-санд»? Я видела сегодня нашего милого судью, он направлялся к коменданту, и у него был отчаянно важный вид. Кстати, ты в курсе того, что произошло сегодня ночью?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Все, что я могу тебе сказать, сводится к тому, что ночью меня разбудил отчаянный шум, немало меня напугавший. Доктор фон Кауфманн говорит, что это была учебная тревога.

Соня презрительно рассмеялась.

– И ты веришь в эту сказку?

– Мне приходится верить, потому что я не знаю другого объяснения. Что же произошло?

– Говорят, сбежал один из заключенных.

Я вздрогнула. Быть может, мой земляк все же спасся?

– Об этом тебе рассказал твой муж?

Она откинула голову и звонко расхохоталась.

– Конечно нет. Фриц вообще никогда ничего мне не рассказывает. Я узнала об этом от моей горничной Анны, которой рассказал денщик моего мужа. Я спросила об этом Фрица, но он велел мне молчать и сказал, что все это – чепуха. И все-таки я продолжаю верить в это.

– Почему? – вырвалось у меня. Мы как раз подходили к вокзалу.

Соня бросила взгляд на часы и воскликнула:

– Боже, четверть пятого! Я больше не могу провожать тебя. Я обещала к четырем быть у Дернер к бриджу…

И она поспешила к пролетке. Я последовала за ней.

– Почему ты не веришь в объяснение твоего мужа? – повторила я, пытаясь казаться равнодушной.

– Потому, что сегодня в комендатуре произошел отчаянный скандал. Сюда прибыл генерал из соседнего городка Кронсфельда и основательно пробрал бедного Гагенбека. Антуан рассказал моей Анне, что он еще никогда не видел генерала в таком раздраженном состоянии.

И, помахав перчатками, она добавила:

– До свидания, дорогая. И навестите нас, Фриц ведь в вас влюблен.

– Все знают, в кого влюблен Фриц, – шутливо отпарировала я.

Кивнув мне на прощание, она уехала. Ее сообщение несколько обрадовало меня, и я бодро отправилась на вокзал.

Опустив рукопись в отверстие почтового вагона, я отправилась к выходу. В дверях со мною поздоровался господин в штатском. То был майор фон Гагенбек. Я не сразу узнала его, потому что привыкла видеть его в форме гвардейского драгуна. А теперь на нем был ужасный костюм в клеточку, к которому он надел желтые ботинки. В штатском он утратил всю свою привлекательность.

Он подошел ко мне и церемонно поцеловал мне руку.

– Я только что думал о вас, – заговорил он по-русски. – Дорогая фройляйн Наталья, вы единственный человек в Визенхольме, с которым мне жаль расставаться, не простившись.

Итак, Соня была права, узнику удалось бежать. Неужели несчастного майора отрешили от должности? И я подумала о Кауфманнах – для них эта новость должна была иметь особенное значение.

– Но, господин майор, – воскликнула я, – разве вы покидаете нас навсегда?

Он мрачно кивнул головой.

– Да. Я не вернусь в Визенхольм.

Мне бросилось в глаза, что он утратил свойственную ему жизнерадостность. Казалось, что, утратив свой яркий мундир, он одновременно утратил и всю свою предприимчивость. Голос его потерял звучность, и весь он в дурно сшитом костюме совершенно не походил на прежнего майора.

– Майор, мне будет недоставать вас, – сказала я. – Но как неожиданно все это случилось? Вы назначены куда-нибудь комендантом или возвращаетесь к себе в полк?

– Ни то ни другое, – ответил он.

И к моему ужасу лицо его искривилось, и я заметила, как дрожат его усы.

– Ни то ни другое, – хрипло повторил он, – я должен вам признаться, моя дорогая, что я покидаю ряды армии. Мне пришлось… – и отвернувшись, он закончил, – …выйти в отставку.

Пожалуй, в другое время этот крупный мужчина, близкий к тому, чтобы расплакаться, был бы смешон, но сейчас мне было не до смеха. В противопоставлении испытываемого им унижения его обычной веселости было что-то трогательное и трагическое. К тому же его сообщение застало меня врасплох. Было похоже на то, что мой ночной визитер имел большое значение…

– Мне очень жаль, – повторила я, – но что случилось? Неужели этот заключ…

Он предостерегающе поднял руку и поспешил оглядеться по сторонам.

– Вы должны забыть о том, что я вам сказал вчера вечером. Из-за этого и из-за… мне теперь приходится уезжать.

– Это невероятно! – вырвалось у меня.

Он печально кивнул головой.

– Я ухожу из армии по постановлению кабинета его величества… Без расследования, без объяснений…

– Но что вы сделали, что заслужили столь суровое наказание?

– Этого я не смею сказать. Но я заверяю вас, что не сделал ничего, что противоречило бы понятиям о чести. Ведь вы мне верите, фройляйн Наталья?

– Разумеется, – поспешила я заверить его.

– Восемнадцать лет службы – и теперь выброшен, как старая перчатка… Это слишком суровый приговор, – вздохнул он. – Теперь я возвращаюсь в свое имение в Померании и займусь разведением свиней. Вы можете себе представить меня в этой роли?

На мгновение в его голосе зазвучала прежняя веселость.

– И там дома, в Померании, я буду думать: если в Визенхольме все сплетницы и станут чернить мою репутацию, то одна-единственная фройляйн Наталья будет продолжать верить в меня и скажет им, что бедный Гагенбек, быть может, и был глуп, но ничего бесчестного не сделал. Ведь вы поступите именно так?

– Разумеется!

– Ну, вот и хорошо! – сказал он повеселев.

Мы пожали друг другу руки, раздался свисток и майор поспешил в вагон. Когда поезд тронулся, я увидела, как он высунулся из окна и галантно послал мне на прощание воздушный поцелуй.

Я возвратилась обратно в домик коменданта. У подъезда стояла сильная спортивная машина красного цвета. Она была очень запылена и, по-видимому, проделала немало километров. На переднем сиденье растянулся усталый небритый шофер и спал. Очевидно в этом автомобиле кто-то приехал навестить судью, но так как его не оказалось дома, то гость остался ждать в гостиной. Не было дома и госпожи Кауфманн. Я вспомнила о том, что она собиралась пойти на партию в бридж к Дернерам.

Я собиралась подняться к себе наверх в комнату, но внезапно мне пришла в голову мысль воспользоваться отсутствием хозяев и пройти осмотреть сад. Мне следовало побывать в саду, потому что госпожа Кауфманн возложила на меня обязанность заботиться о том, чтобы в доме всегда были свежие цветы.

Поэтому я взяла ножницы и корзину и отправилась в сад.

Я всегда любила цветы, а наш сад был мне особенно дорог. Он разросся и превратился в чудесный парк, в котором имелись прекрасные цветочные клумбы. Поэтому, отдавшись обаянию красок, ароматов и одиночества, я мечтательно прошлась по дорожке, порой срезая приглянувшиеся мне цветы.

Я была счастлива в саду. Мне было двадцать два года, я была романтична, пережила интересное приключение, а теперь мне ко всему этому была еще и доверена тайна, восхитительная волнующая тайна. Я погрузилась мыслями в происшедшее накануне и, решив, что для майора Дроботова и для меня все кончилось как нельзя лучше, счастливо улыбнулась.

Подойдя к клумбе с розами, я наклонилась к цветам и внезапно услышала позади себя резкий мужской голос:

– Как печально, что приходится радоваться жизни в одиночестве, – произнес голос.

Испуганно я отпрянула в сторону и увидела, что за порослью кустарника внезапно вырос крупный мужчина с резкими чертами лица.

– Простите, что вы сказали? – спросила я.

Незнакомец снял котелок и я увидела, что волосы его подернуты сединой и коротко острижены на прусский манер, на висках и на затылке. Тем не менее у него была очень густая растительность, и я обратила внимание на то, что волосы росли у него даже близ скул и в ноздрях. Руки его, походившие на лопаты, также густо поросли волосами. Из-за кустов он был виден лишь по пояс, и внимание мое привлекли его непомерно высокие плечи, длинные руки и сильно развитый торс. Все это в сочетании с его густыми сросшимися бровями, нависшими над внимательными умными глазами, и с густым волосяным покровом делало его похожим на исполинскую человекообразную обезьяну.

– Это цитата, – сказал он, – из «Минны фон Барнгельм». Произведение нашего классика Лессинга. Вам, иностранке, следовало бы поближе ознакомиться с нашей литературой.

Его манера разговаривать и бесцеремонность, с которой он разглядывал меня, внушили мне неприязнь, и поэтому я поспешила сказать:

– Это частный дом. Вам кого-нибудь угодно видеть?

На мгновение его рот скривился, а потом он улыбнулся и сказал:

– Совершенно верно, и богиня Фортуна пришла мне на помощь, послав мне именно вас.

И, произнеся это, он повесил котелок на рукоять своей трости и сложил руки на животе.

– Мне пришлось проделать очень длительную и тяжелую поездку в автомобиле, и все это только для того, чтобы повидать нашего друга, судью фон Кауфманна.

По-видимому, он наблюдал за мной, потому что внезапно он добавил:

– Вы ведь видели у дома мой автомобиль? Отлично, – продолжал он, – почтенного судью я не застал дома, и потому я решаю присесть вот здесь и отдохнуть в тени. Не понапрасну ли я трачу время в ожидании судьи? О нет. Я никогда не сижу без дела, и поэтому я решаю направиться в сад и там богиня Фортуна посылает мне вас.

И, произнеся эти слова, он затрясся всем своим грузным телом в беззвучном смехе.

При этом он не сводил с меня глаз. Меня охватил отчаянный страх, и вдруг я вспомнила слова майора Дроботова: «Если крупный, сильный немец, хромающий на одну ногу, вздумает у вас осведомляться обо мне, тогда будьте начеку. Не дайте в нем зародиться подозрению против вас, а не то… берегитесь!»

Инстинктивно я попыталась взглянуть на ноги незнакомца, но они были скрыты за кустарником.

Тем временем незнакомец продолжал:

– И пока я разгуливал здесь, размышляя об изменчивости человеческой судьбы, я вдруг увидел прелестное олицетворение светловолосой славянской женственности. Вы порхали от цветка к цветку, словно бабочка, погрузившись в свои грезы. – И после легкой паузы он добавил: – И разумеется, эти грезы были грезами невинной и беззаботной юности.

Я тщетно ломала себе голову, под каким предлогом я могла бы освободиться от него и удалиться к себе. Этот человек играл со мною в кошки мышки. Он что-то знал, но что именно?

– Фортуна была очень благосклонна ко мне, потому что я нуждаюсь в вашей помощи, сударыня…

Внезапно он умолк, молчала и я, охваченная страхом.

Он угрожающе опустил руку в карман своего люстринового пиджака и вытащил из нее мужской воротник. То был мягкий в синюю и белую полоску воротник. И он был весь испачкан землей.

Я тут же опознала этот воротник, то был воротник майора Дроботова.

Незнакомец протянул мне его.

– Быть может, вы будете добры, сударыня, и скажете мне, не приходилось ли вам уже ранее видеть такой воротник?

Я напрягла все свои силы и попыталась равнодушно ответить:

– Право, не знаю. Такие воротники носит большое количество мужчин.

– Но не в Германии, – последовало быстрое возражение. – Этот воротник не немецкого происхождения. – И расправив его, он сказал: – Вот видите, какой здесь стежок? Тонкий и аккуратный наредкость старательная подделка под германский военный мундир.

Его толстый палец указывал на стежок.

Но я не смотрела на нитки, мои глаза были прикованы к темному расплывшемуся пятну, впитавшемуся в ткань. И я знала происхождение этого пятна. То была кровь.

Сильным броском вперед незнакомец продвинул свое туловище сквозь кустарник и вырос передо мной во весь свой рост.

Он прихрамывал, и, когда он вышел на дорожку, я заметила, что одна его нога была в бесформенном уродливом ботинке.

Глава седьмая
«До свидания!»

Если бы не внезапное появление Фриды, то мне кажется, мое лицо выдало бы меня. Я окаменела от ужаса. Так значит моего ночного посетителя снова захватили в плен или, быть может, его больше не было в живых? И теперь по его свежему следу охотился этот «колченогий», о котором меня предупреждал майор.

Я не могла забыть странное выражение, которое приобрели глаза Дроботова при упоминании об этом человеке. Я думала о запыленной машине, о мертвецки усталом шофере, – хромой не терял даром времени. Воспоминание о предупреждении, сделанном мне майором, подействовало на меня, как холодный душ: «того, на кого падет подозрение, что он мне содействовал в бегстве, ожидают самые большие неприятности…» И я почувствовала, что уверенность в своей безопасности рушится во мне, как карточный домик.

Появление Фриды выручило меня и дало мне на некоторое время отсрочку. Я не слышала ее приближения и внезапно увидела перед собой ее крупное тело в синем с белым платье. Она споткнулась и упала передо мной, – Фрида, краснощекая здоровая деревенская девушка, была весьма неуклюжа и двигалась словно слон, пробивающийся сквозь джунгли. Я помогла ей подняться на ноги.

– Ах, я так бежала, – воскликнула она, приложив руку к груди, – герр советник сегодня такой нервный. Он ожидает господина в кабинете… – И она поперхнулась.

Я помогла ей отряхнуть платье, чувствуя, что под огнем этих проницательных глаз важнее всего было выиграть время.

– Скажите герру советнику, что я скоро приду, – проворчал незнакомец. – И убирайтесь!

Девушка уставилась на него.

– Но господин советник приказал мне отыскать вас и провести в кабинет…

– Герру советнику придется подождать, пока я приду к нему, – с достоинством сказал он. И повелительно взмахнув тростью, добавил:

– Делайте то, что я вам приказываю, дитя мое.

Его слова напугали горничную и, вытаращив глаза, она пролепетала:

– Но…

– Прочь отсюда!

Эти слова прозвучали резко, словно они были брошены собаке, и в то же мгновение хромой сделал шаг вперед и грозно взмахнул тростью. Бедняжка не стала выжидать, что последует за этим и поспешила убежать.

Тем временем я успела овладеть собой. Теперь я поняла, какая мне угрожала опасность, и была настороже.

Я стояла перед незнакомцем и смело смотрела ему в лицо. Он держал передо мною воротник, но я не обращала внимания на кусочек ткани.

– Доктор Кауфманн не привык к тому, чтобы его не слушались в стенах его дома, – сказала я.

Хромой нахмурился и взглянул на меня.

– В таком случае ему придется привыкнуть к этому. Как и еще ряду самоуверенных особ, проживающих в этом городе.

И, произнося эти слова, он исподлобья бросил на меня испытующий взгляд. То была явная угроза, и мне было неприятно это слышать. Как-никак, я была иностранной подданной и гостьей видного должностного лица в Визенхольме. А кто был этот человек, вздумавший угрожать мне? Его поведение свидетельствовало о его большом влиянии и силе, но все это странно не вязалось с его скромной одеждой, – он одевался так, как одеваются мелкие прусские чиновники.

– Быть может, вам неизвестно, что советник фон Кауфманн является высшим судейским авторитетом этого округа? – спросила я.

Он отвесил мне насмешливый поклон:

– И тем не менее… Так значит, вы не узнаете этого воротника? – сказал он, задумчиво комкая воротник.

– Нет, – ответила я. – Вы, кажется, сказали, что он не германского происхождения?

– Вы ведь видели стежок…

– Я вовсе не знала, что в Визенхольме есть кто-нибудь из иностранцев, – заметила я, – во всяком случае я никого не встречала… Кроме самой себя.

– И тем не менее здесь находился один иностранец, – сказал он, пряча воротник в карман. – Он содержался в замке…

– Но мне казалось, что в замке содержатся только германские офицеры?

– Как общее правило, это действительно так. Это был опасный преступник, убийца, человек, который не останавливается ни перед чем. Он был арестован германскими властями по требованию русского правительства и содержался здесь впредь до…

Говоря это, он не сводил глаз с моего лица. Ни на одно мгновение я не поверила его словам. Мой храбрый майор не мог быть убийцей, в этом я была убеждена. И, чувствуя западню перед собой, я снова стала нервничать.

– Вы ведь знали, что один из заключенных бежал? – добавил он.

Я быстро обдумала положение. Если этот человек действительно был в курсе событий и производил расследование вчерашнего происшествия, то ему должно было быть известно, что я рассказала майору Гагенбеку и фон Кауфманну. Поэтому я призналась, что мне действительно известно о том, что одному из заключенных удалось бежать.

– Разве этот майор, как его звали, Гагенбек, не сказал вам, что бежавший заключенный был русским?

Лишь мельчайшую долю секунды колебалась я. Я не боялась сказать ему правду, но инстинкт подсказал мне, что в этом вопросе кроется западня.

– Нет, – решительно заявила я.

– Так, – задумчиво сказал хромой, – так значит, вы только от меня узнали о том, что бежал ваш соотечественник?

– Да. Именно от вас.

И он, улыбаясь, снова обнажил зубы:

– Как флегматичны эти русские, – воскликнул он медовым голосом. – Какое безразличие! Какое самообладание! Вас, прелестную молодую девушку, будит отчаянный шум, выстрел из пушки и суматоха, и вы узнаете о том, что бежал пленник. Как все это драматично! Можно ли себе представить нечто более волнующее? Неужели это вас не волнует?

Я чувствовала себя в это мгновение жалкой, беспомощной крысой, которую преследует пес. Не обдумывая своего ответа, я решительно заявила, что действительно все это очень взволновало меня.

– И все же, – заметил он, – вы остались совершенно спокойной. Это делает честь вашему воспитанию. Я уверен, что всякий другой на вашем месте, узнав о романтическом побеге из замка и о том, что беглец – ваш соплеменник, тут же засыпал бы вопросами, заволновался бы…

Руки мои горели, я совершила большую ошибку. Разумеется, мне следовало притвориться, что новость изумила меня, но в присутствии этого человека я растерялась и не могла обдумать своего поведения.

– В конце концов, если он находился здесь и знал, что всего лишь в нескольких шагах от него находится его землячка, он мог разыскать и попросить вас помочь ему…

– Как хорошо, что он этого не сделал, – поспешила я воскликнуть, – я бы перепугалась насмерть! Ведь вы сказали, что это был убийца?

– Да. Очень опасный преступник.

– И ему удалось бежать? Я хочу сказать, что ему удалось скрыться от преследователей? Или его поймали?

Лицо незнакомца омрачилось. И снова он пристально взглянул на меня.

– Об этом вам следовало бы спросить своего приятеля майора… майора… – и, щелкнув пальцами, он добавил, – этого идиота коменданта.

Я рассмеялась, несмотря на то, что мне вовсе не было весело.

– Но майор ничего не захотел сказать мне. К тому же он уех…

Великан глубоко вздохнул и глаза его загорелись.

– Да, – проворчал он, и он может быть счастлив, что так легко отделался. Если бы на то была моя воля, я бы упрятал его в самый глубокий каземат в Шпандау и заставил бы его там сгнить заживо. Какой смысл разрабатывать планы, неуклонно идти к цели, не считаясь с могущественным врагом, чтобы в один момент все было спутано каким-то болваном-майором. При одной мысли об этом можно сойти с ума! – воскликнул он, потрясая кулаком.

И, вытащив из кармана огромный цветной носовой платок, он шумно высморкался. По-видимому, эта процедура его несколько успокоила, потому что он протянул руку, и если бы я не поспешила уклониться, то он схватил бы меня за руку.

– Жизнь нелегка, – заметил он смягчившись. – На долю старого калеки выпадает гораздо больше неприятностей, чем радостей. Но у вас я мог бы поучиться. Право, я завидую вашему самообладанию. Это – незаменимое свойство. – Он умолк и снова испытующе поглядел на меня. – Самообладание – великая вещь. Или как говорят янки: «Жизнь хороша, пока чувствуешь свою силу». Пока не чувствуешь слабости. Позвольте пожелать вам приятно провести вечер!

И он отвесил поклон.

– Прощайте!.. – пролепетала я.

– До свидания! – ответил он.

И, надев котелок, он, тяжело волоча за собой свою хромую ногу, направился к дому.

Я осталась в залитом солнцем саду и, взяв свою корзину, обратилась снова к своим цветам. Я поняла, что все еще ничего не знаю о судьбе майора Дроботова, и размышляла над тем, не скомпрометировала ли я себя в глазах незнакомца и не таилось ли в его последних словах замаскированной угрозы. Этот таинственный калека внушал мне страх, и я решила вопреки его многозначительному «до свидания» постараться больше не встречаться с ним.

Я провела примерно еще полчаса в саду, пока до моего слуха не долетел шум отъезжавшего автомобиля. Я поняла, что хромой оставил наш дом. Однако, не будучи в этом уверена, я отнесла цветы на кухню и встретила там Фриду.

– Я как раз собиралась пойти вас искать, – объявила она. – Барин велел мне отыскать вас. Он в кабинете и хочет говорить с вами. Он сказал, чтобы вы пришли к нему немедленно.

Слова прислуги вызвали во мне неприятный осадок. Еще никогда судья Кауфманн не обращался ко мне таким образом. Что мог ему сказать этот человек?

– А гость уже уехал, Фрида? – спросила я.

Облегченно вздохнув, Фрида всплеснула руками.

– Слава Богу, что мы, наконец, избавились от него. Вы бы послушали, как он разговаривал с барином! Он кричал и шумел как турок! Я думала, дело дойдет до драки! И когда меня позвали, чтобы я его проводила, барин был бледен, как полотно. Он подал гостю его шляпу, словно перед ним стоял сам епископ! Жаль, что барыни не было при этом! Она бы осадила эту обезьяну…

Возмущение прислуги развеселило меня. И, направившись в кабинет, я также пожелала от всей души, чтобы госпожа Кауфманн уже была дома.

В этой бурной обстановке ее присутствие подействовало бы успокоительно.

Глава восьмая
Меня увольняют

Судья фон Кауфманн всегда напоминал собою пожилого херувима. Он был небольшого роста, расположен к полноте, и его розовое лицо всегда светилось довольством.

Но теперь он взволнованно шагал по кабинету и курил. Завидев меня, он поспешил пригласить меня войти в кабинет и запер за мной двери.

– Прошу вас, присядьте, фройляйн Наталия, – сказал он. – Мне необходимо вам сообщить кое-что.

И, став у печки, он сложил руки на животе. Он был очень смущен и в это мгновение напоминал сконфуженного амура.

– Я должен вам сообщить, моя дорогая, – начал он, – что я… что мы… – он тщетно пытался подыскать нужные слова, – что я и моя супруга принуждены внести некоторую перемену…

Лицо мое вытянулось. Этого я ожидала. В двадцать два года будущее вызывает не слишком много забот, но теперь, после того, как я свыклась и с этим городком и с семьей Кауфманн, мне менее всего хотелось какой-либо перемены.

Отвратительные воспоминания о маленьком купеческом городке, о моем прошлой работе, о борьбе за место в вечернем трамвае, который должен был увезти меня из центра в пригород, – все это сразу нахлынуло на меня.

– О, нет, – воскликнула я, – надеюсь у вас нет причин быть недовольным мною!

– Нет, нет, – поспешил он ответить, – мне очень жаль, но мне придется расстаться с вами. Моей жене придется искать себе другую секретаршу.

– Ваша супруга недовольна моей работой?

– Что вы! Она очень довольна! – поспешил он заверить меня. – У нее еще никогда не было такой толковой секретарши.

– Так почему же мне придется расстаться с вами?

Он не отвечал и продолжал разглядывать узор ковра.

– Ваша жена уже знает об этом?

Он не отводил глаз от ковра, но уши его зарделись.

– Я еще не говорил с ней об этом, – заметил он нерешительным тоном, – но ей придется согласиться с тем, что это совершенно необходимо.

Я поняла, что произошло. В то мгновение, когда я вошла в комнату, я поняла по поведению советника, что наш гость выступил против меня. Я всегда считала доктора Кауфманна очень справедливым человеком и была теперь изумлена его поведением. Отнюдь не лицемеря, а просто желая выяснить, как далеко зашли направленные против меня подозрения, я спросила:

– Я полагаю, что человек, который только что побывал у вас, успел возбудить в вас подозрения против меня. Я знаю это. Вы верите, что я имею какое-то отношение к бегству этого заключенного?

– Нет, – ответил судья, и его слова были настолько искренни, что я не могла в них усомниться. – Я верю вам, и это я заявил и тому господину. Я поставлен перед очень тяжелой задачей. Мы очень привязались к вам. С тех пор, как наша дочь поселилась в загранице, а сын больше не живет с нами, мы чувствуем себя очень одинокими. Вы снова внесли в наш дом молодость.

И он поспешил снять пенсне и, желая замаскировать свое смущение, стал яростно протирать стекла.

– Милая фройляйн Наталия, – сказал он, – я старше вас и мог бы быть вашим отцом. Поэтому я беру на себя смелость дать вам совет. Отнюдь не по своей вине вам было суждено соприкоснуться с одним очень неприятным обстоятельством… Нет ничего удивительного в том, что вы испытываете некоторое любопытство, – ведь это свойственно вашему полу. Поверьте мне, что если вы проявите неуемный интерес к происходящему, то для вас могут возникнуть большие неприятности. Тем самым вы лишь усилите возникшие против вас подозрения. Поэтому, дорогая моя, не спрашивайте ни о чем и без промедления возвращайтесь к себе на родину.

Фон Кауфманн любил ораторствовать, и произнесенная им тирада явно улучшила его настроение. Он направился к письменному столу и, взяв конверт, лежавший на нем, протянул мне его.

– Вот ваше жалованье за шесть месяцев, а также и деньги на дорогу. Последний поезд отходит в Берлин в 11 часов 12 минут и прибывает в 6.21 утра. Вы успеете позавтракать и затем переедете с Силезского вокзала на вокзал Фридрихштрассе и поспеете к дневному поезду. Если хотите, я вам порекомендую спокойный приличный отель…

– Но, доктор, – взволнованно перебила я его, – неужели вы хотите, чтобы я уже сегодня вечером уехала?

Доктору явно было не по себе:

– Поверьте мне, это будет самое лучшее, что вы можете сделать, – пробормотал он.

– Но ведь я и без того собиралась в пятницу поехать в Берлин, а сегодня еще лишь понедельник. Марвили не смогут раньше пятницы принять меня у себя, потому что у них гостят в настоящее время другие. В Россию я также не могу вернуться, потому что сестра моя первого числа приезжает в Берлин, чтобы провести вместе со мною свой отпуск в Шварцвальде. Ведь ничего не изменится оттого что я останусь у вас до четверга.

– Мне очень жаль, фройляйн Наталья, – заметил он, – но это совершенно невозможно.

Тогда мне стало ясно, что этот проклятый хромой потребовал моего немедленного увольнения. Меня не удивляло то, что он не доверял мне, взял меня под подозрение, но то, что советник подчинился полностью его требованиям, было мне неприятно.

Советник юстиции фон Кауфманн происходил из родовитой померанской семьи, всегда бывшей очень лояльной, но в то же время привыкшей очень ревностно отстаивать свои привилегии и права. Фон Кауфманн не шел ни на какие компромиссы и был верен голосу своей совести. Кто же мог быть этот таинственный хромой, располагавший такой силой и властью, что мог выгнать из армии несчастного Гагенбека, у которого были хорошие связи, и сумел подчинить своей воле независимого и честного судью. Если хромой и принадлежал к составу полиции, то он должен был быть там очень важным лицом, быть может, ее главой. Во всяком случае, в его лице я приобрела опасного врага.

– Вы на период отпуска по уговору с моей женой имеете право на билет первого класса до Шварцвальд. Разумеется, вы вправе распоряжаться собой, но если вы разрешите дать вам совет, то я скажу, что вам следует изменить ваши планы и немедленно возвратиться к себе на родину.

– И отказаться от поездки в Шварцвальд? – воскликнула я. – Но почему?

Кауфманн нервно потер руки и огляделся по сторонам:

– Я сказал ровно столько, сколько был вправе сказать, – мрачно ответил он. – И я добавлю лишь одно: если вы вздумаете остаться в Германии, то рискуете навлечь на себя неприятности, а быть может, и нечто худшее.

Он не назвал ни одного имени, но я поняла, что он хотел этим сказать. То было предупреждение, направленное мне этим таинственным хромцом, то было второе полученное мною предупреждение за последние сутки, и внезапно мною овладело чувство страха. Я почувствовала, что вокруг меня плетется какая-то сеть. И в этой сети мужчина с искалеченной ногой казался мне исполинским жадным пауком, продолжавшим терпеливо и непреклонно ткать свою паутину.

Под влиянием этого чувства я решила последовать совету доктора и возвратиться на родину. Приняв конверт, я сказала:

– Благодарю вас, но столько денег я не могу принять. Жалованье за шесть месяцев – это слишком много. Вы слишком добры ко мне.

На лице доктора выразилось явное облегчение. Он просиял и, приблизившись ко мне, положил мне на плечо руку.

– Нет, нет, – сказал он, – Это единственное, что я могу для вас сделать. Мы у вас в долгу, фройляйн. Вы внесли в наш дом сияние молодости и дали нам крупицу счастья… – И он задумчиво потер лоб. – Но что, черт побери, скажет моя жена? – Взяв мои руки, он добавил: – Когда вы возвратитесь на родину, вспоминайте о нас без чувства неприязни. Мы… мы очень любили вас, Наталья, и мне стыдно, что мне приходится подобным образом поступить по отношению к вам. – Он оборвал свои слова и пожал плечами. – Я позвонил по телефону жене, и она уже направилась домой. Мне придется еще съездить в Кронсфельд, – то был соседний город, – но прежде чем я уеду, я хочу переговорить с ней. А вашей сестре вы при встрече все расскажете сами. Так как я вернусь из Визенфельда только завтра, то я попрощаюсь с вами сейчас. – И запнувшись, он нерешительно добавил: – Позвольте мне обнять вас, дорогая фройляйн Наталья…

Я не смогла сдержать себя, глаза мои увлажнились слезами. Маленький приветливый советник был всегда так добр по отношению ко мне. Я наклонилась к нему – ведь я была выше его на полголовы. Он торжественно приложился к моей щеке.

Затем он громко высморкался.

– В конверте лежит квитанция, – печально заметил он.

Я подписала заготовленную им бумагу и направилась к себе в комнату, собираясь уложить свои вещи. Больше доктора Кауфманна я не видела.

Полчаса спустя пришла моя дорогая писательница и направилась прямо в мою комнатку.

– Дорогое дитя мое, – сказала она. – Я не знаю, что я стану делать без вас. Ах, эти мужчины со своей злосчастной политикой. В такие минуты я чувствую, что Германия не создана для женщин. Мне всегда было нелегко мириться со многим, но вот это – самый тяжелый удар для меня.

Она опустилась на мою кровать и озабоченно обратилась ко мне:

– Они не хотят, чтобы русская девушка жила поблизости от этого замка, – сказала она. – Мы находимся в Германии, и они могут требовать этого от нас. Вы не должны быть в претензии на моего мужа. Сейчас в Берлине царит очень нервное настроение и если дело дойдет до войны между Австрией и этими ужасными сербами, то Германия не останется в сторонк, а Россия в свою очередь не сможет быть равнодушной свидетельницей, хотя, видит Бог, вы ничего хорошего ни от сербов, ни от болгар, ни от поляков не видели… Но… скорее всего тогда, быть может, окажутся вовлеченными в войну и Франция и Англия.

О, Боже, фрау Кауфманн! воскликнула я. Какие кошмарные картины вы рисуете! Сюжет, достойный пера Жюля Верна. Но даже он не смог бы додуматься до нарисованной вами картины всемирной войны, в которой все сражаются против всех.

Надеюсь, что у французов и англичан хватит ума не ввязываться в этот вечный спор австрияков с сербами.

– Кто этот хромой, перевернувший здесь все вверх дном? – спросила я.

– Я не знаю, – ответила она. – Муж не сказал мне этого, а если герр Кауфманн о чем-то умалчивает, то я привыкла не задавать ему никаких вопросов. Но могу лишь назвать вам его имя. Его зовут доктор Гланц, доктор Адольф Гланц.

– Он служит в полиции?

– Не имею понятия. Во всяком случае, он очень влиятельное лицо, в противном случае ему не удалось бы так повлиять на моего мужа.

– Что сталось с бежавшим офицером? – спросила я и рассказала об окровавленном воротничке, который мне показал в саду незнакомец.

Фрауц Кауфманн передернуло.

– Мне кажется, что мой муж осведомлен об этом, но мне он ничего не сказал. Ночью что-то произошло в саду, но я об этом ничего не знаю. Из того, что вас заставляют уехать отсюда, я предполагаю, что этого несчастного снова захватили. Или, быть может, его больше нет в живых? Очень возможно, что помимо него в замке содержатся еще и другие русские шпи… Verzeihung![1]

Я почувствовала, как забилось сильнее мое сердце, и я поспешила нагнуться к раскрытому чемодану, и тем самым скрыть от глаз госпожи Кауфманн мое раскрасневшееся лицо. Пытаясь не выдать своего волнения, я спросила:

– Так значит, вы полагаете, что это был русский шпион?

– Мой муж назвал его политическим заключенным, но я считаю, что это лишь более деликатное наименование…

Я вспомнила о неудачной выдумке Гланца, в которую я ни при каких обстоятельствах не поверила бы.

– В нашей стране происходит много вещей, которые остаются для всех неизвестными, – продолжала госпожа Кауфманн. – Дисциплина в Германии поистине изумительна. Когда дается приказание заглушить какой-нибудь скандал, то все покорно выполняют это требование. За исключением коменданта, мне кажется, ни одна душа в городе не подозревала о том, что в замке содержится иностранец. Наверное, его и заточили в нашем гнродишке специально, что скрать его подальше от людских глаз. Во всяком случае мой муж не знал об этом, потому что в противном случае он давно возражал бы против вашего пребывания здесь. И это – весьма большая и важная тайна, особенно, если судить по тому, какой переполох вчера вызвало исчезновение заключенного. Иностранцам категорически не следует вмешиваться в подобные истории. Вот поэтому мой муж и настаивает на скорейшем вашем возвращении домой.

Продолжая стоять у своего сундука, я погрузилась в раздумье, и снова в моих ушах зазвучали слова: «Если со мной что-нибудь случится, то я могу быть уверенным в том, что вы исправите отвратительную глупость, совершенную мною».

– Если со мной что-нибудь случится…

Меня обволакивал туман, и ясно мне было лишь одно – майор Дроботов окончательно выбыл из игры, его снова водворили обратно в каземат или, быть может, он навсегда ушел из жизни, и он доверил восстановление своей чести и своего имени мне… Если бы во мне нашлось достаточно смелости, чтобы ослушаться хромого и выполнить возложенное на меня поручение!.. Если я покину Визенхольм с вечерним поездом, то наутро уже буду в Берлине. Немного мужества, час работы – и моя миссия будет выполнена. Я рассчитала, что от поезда до поезда у меня будет достаточно времени для того, чтобы раздобыть конверт и доставить его мистеру Аарону Израэлю на Таубенштрассе, 97. Имена и адреса, данные мне маленьким майором, глубоко запали мне в душу.

Если бы даже я и не поспела на поезд, отходивший из Берлина днем, то я могла уехать из страны вечером. В конце концов моя задача была не особенно сложной. И все же, как только я вспоминала о хромом, я…

Я понимала, что умнее всего было бы, если бы я не вмешивалась во всю эту историю и если бы провела часок в Берлине в обществе Мари Марвиль. Но мой отец недаром был из кадровых военных, он сражался под Варной, под Бухарой и Хивой и не раз учил меня, что в некоторых случаях следует помышлять не только о своих удобствах.

– Но вы ведь не слушаете меня, – перебила меня госпожа Кауфманн. – Да, дитя мое, похоже, что ваши мысли очень далеко отсюда…

– Да, так оно и есть, – призналась я, – я думала о предстоящей мне поездке.

Глава девятая
Меня целуют

У перрона стоял берлинский поезд. В этот поздний час вокзал был безлюден и тих. До моего слуха доносилось хриплое дыхание паровоза. Заспанный проводник принял мои вещи и проводил меня в мое купе.

Тишина, царившая в спальном вагоне, свидетельствовала о том, что все пассажиры уже успели погрузиться в сон. В Визенхольме в поезд кроме меня сел лишь еще один пассажир, производивший очень скромное впечатление. На нем было пальто горчичного цвета, он походил на коммивояжера. Его купе было смежным с моим.

Меня никто не проводил на вокзал, госпожа Кауфманн хотела это сделать, но я не разрешила. Я боялась, что затянувшееся прощание может поколебать мою решимость. У меня был билет до Санкт-Петербурга, и свой багаж я непосредственно сдала до конечного пункта моего путешествия, оставив при себе лишь ручной саквояж. Билет предусматривал остановку в Берлине,

Проводник удалился, и я уже собиралась лечь спать, как увидела у окна моего купе огромный букет роз. Кто-то постучал о стекло кольцом с печаткой. Опустив стекло я увидела, что на перроне стоит Руди фон Линц. Лишь теперь я поняла, какой одинокой я чувствовала себя в это мгновение.

Юношеское оживленное лицо Руди было бледно, хотя, быть может, это было результатом слабого освещения.

– Наталья, – воскликнул он. – Я так опасался, что опоздаю к поезду. Я лишь сейчас в офицерском казино узнал о вашем отъезде! – В его голосе послышался упрек. – Я не был уверен в том, что вы не будете недовольны моим появлением на вокзале, ведь вы собрались в путь, ни с кем не попрощавшись…

– Мне право очень жаль, – откровенно призналась я, – но в этом я не виновата. Я едва успела собраться…

– Но ради чего такая спешка? – спросил он. – Я полагал, что вы уедете лишь в пятницу.

– Разве вы не слышали, что произошло?

– Нет.

Я бросила на него пытливый взгляд, но Руди действительно, казалось, ничего не знал.

– Откуда вы узнали о моем отъезде?

– Мне сказал об этом один из вестовых, когда я велел ему отнести к вам письмо. По-видимому, он слышал об этом в комендатуре. – Я вспомнила о том, что к Фриде действительно приходил один из вестовых. – Я поспешил на вокзал, предварительно разбудив владельца цветочного магазина. Я сейчас принесу вам цветы в вагон. У нас еще есть немного времени…

И он побежал в вагон, в спешке столкнувшись с каким-то разгуливавшим взад и вперед по перрону человеком. То был мой сосед в пальто горчичного цвета. Пробормотав несколько слов извинения, Руди бросился ко мне.

– Прекрасная Наталья, – такова была его обычная манера обращения, – если бы вы знали, как я огорчен вашим отъездом! Вот, возьмите цветы! Пусть они вам поведают о моем отчаянии и нашепчут вам о том, в чем у меня никогда не будет мужества признаться вам.

В устах этого красивого двадцатилетнего юноши, такого привлекательного в своем мундире, слова эти прозвучали так искренне, что я была тронута.

Он протянул мне розы, наполнившие своим благоуханием все купе. Я спрятала лицо в цветы.

– Руди, розы великолепны, каждый раз, когда я буду глядеть на них, я буду вспоминать вас. Но надо раздобыть для цветов воду…

Я отыскала умывальник, наполнила вазочку водой и положила в него цветы.

Повернувшись, я увидела, что Руди стоит за моей спиной и протягивает мне руки. Он отшвырнул свою фуражку, и теперь его светлые волосы мерцали как золото. Взяв мои руки, он коснулся их губами и затем мы сели на сиденье.

– Что случилось?

Я пожала плечами.

– В замке поднялась суматоха из-за бежавшего русского…

– Русского?

– Да. Разве вы ничего не знали об этом?

Руди покачал головой.

– Мы слышали о том, что бежал один из заключенных и что этот болван Гагенбек потерял из-за этого должность…

– Он вышел в отставку!

Руди удивленно поглядел на меня.

– Вы знаете даже больше, чем я! Бедняга! Между нами говоря, Натали, батальонный командир созвал сегодня после обеда офицеров и запретил им говорить о случившемся ночью. Но какое все это имеет отношение к вам?

– Мне кажется, что присутствие русской подданной поблизости от замка является нежелательным.

– Для кого это является нежелательным?

– Для некоего господина Гланца, для доктора Адольфа Гланца. Вы его знаете, Руди?

Мой провожатый покачал головой.

– Никогда не слышал о нем! Он из штаба корпуса?

– Нет, штатский.

Руди поморщился:

– Должно быть, какой-нибудь полицейский.

– По-видимому, он пользуется очень большим влиянием. Доктор Кауфманн уплатил мне жалованье за шесть месяцев вперед и посоветовал немедленно возвратиться в Россию, в противном случае для меня могли бы возникнуть неприятности.

Руди бросил на меня странный взгляд и промолчал.

Затем он громко простонал:

– Но что я буду делать без моей прекрасной Натальи? Быть может, вы мне ответите на этот вопрос? – продекламировал он на трагический лад. – Ведь только благодаря вам моя жизнь в этом ужасном болоте была хоть сколько-нибудь сносной. Здесь можно покончить с собой! И подумать только, что мне предстоит просидеть в этой проклятой трясине по меньшей мере еще целый год!

Внезапно он умолк. Между нами легла тень – то был мой сосед, шедший по коридору вагона.

– Вы слишком суровы по отношению к Визенхольму, – сказала я, – мне кажется, что это очень милый городок и проживающие в нем люди – прелестны.

Руди скорчил гримасу.

– Вы это говорите, потому что никогда не были в Берлине.

Все офицеры, проживающие в Визенхольме, вечно говорили о Берлине, – то был конечный пункт их стремлений. Берлин, его рестораны, театры, женщины!..

Большинство офицеров были провинциалы, и блеск столицы ослеплял их. Но Руди фон Линц был в ином положении. Он был родом из хорошей семьи и полтора года прослужил в гвардейском полку. Он никогда не говорил мне о причинах, заставивших его перевестись в Визенхольм, но Соня фон Кломпе как-то сказала мне под секретом, что Руди проиграл в экартэ больше денег, чем он мог бы себе позволить, и в наказание его перевели в линейный полк в Визенхольме.

Наступило минутное молчание.

– По-видимому, вы отправляетесь прямо в Санкт-Петербург? – нерешительно спросил он.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Простите!

Вернуться