Эрнест Капандю
Рыцарь курятника

Роман Перевод с французского Le Chevalier du poulailler Paris 1864

Коротко об авторе

Эрнест Капандю (Capendu; 1826–1868) – французский писатель. Вместе с Т. Барьером написал известную комедию «Faux bonshommes» (1856). Кроме драм «Frelons» (1861), «Соuр d’épingle» (1863) и других написал большое количество романов, одно время широко распространенных. «Journal роur tous», где они печатались, расходился в небывалом количестве экземпляров. Наиболее известны: «Le Ргё Catelan» (1858), «Le Сарmате La Chesnage» (1860), «Les Mysteres du Mont de Рiёtё» (1861), «Mademoiselle la Ruine» (1861), «L’Hotel de Niorres» (1861), «Le tambour de la 32-e demi-brigade» (1862).

Титульная страница первоиздания романа «Рыцарь курятника»

Книга первая

Скелет с улицы Вербуа

I. A. B. C.

Тридцатого января 1745 года, в тот час, когда на часовне Св. Николая пробило пол-одиннадцатого, фиакр, выехавший из-за поворота улицы Гренета, остановился у стен аббатства.

Кучер сошел с козел и отворил дверцу; из кареты вышли три человека.

Вышедший последним заплатил кучеру, не проронив ни слова. Тот с довольным видом поклонился, опять уселся на козлы и, хлестнув своих тощих кляч, погнал их рысью. Фиакр проехал по улице Омер и исчез на улице Транснонен.

Трое, по-видимому, ждали, когда фиакр удалится.

В эту ночь было холодно: термометр показывал восемь градусов ниже нуля. Хотя луна еще не взошла, звезды сияли так ярко, что ночь была почти светла.

Эта часть Парижа была совсем пустынна, и когда стук колес затих вдали, водворилась глубокая тишина. Три незнакомца приблизились друг к другу, словно желая посовещаться.

Они были одинаково высокого роста, все одеты в черное; каждый кутался в складки длинного темного плаща, поднятый воротник которого скрывал нижнюю часть лица, а шляпа, надвинутая на глаза, прикрывала верхнюю.

Они переглянулись; потом тот, который стоял в середине, сделал движение рукой; двое других слегка пригнулись.

Первая страница первоиздания романа «Рыцарь курятника»

Затем все трое двинулись вдоль стены аббатства по направлению к заставе. На углу улицы Вербуа они повернули направо и остановились у двери небольшого двухэтажного домика.

Один из них высвободил правую руку из-под плаща и вложил ключ в замок, в то время как двое других наблюдали за улицей. Удостоверившись, что никто не следит за ними, они отворили дверь, и все трое вошли. Дверь за ними тотчас затворилась. Они очутились в совершенной темноте, но, без сомнения, помещение им хорошо было знакомо, поэтому они направились к двери, находившейся в другом углу прихожей. Отворив ее, они вошли в комнату, где было еще темнее.

– Не зажечь ли фонарь? – тихо спросил один из мужчин.

– Нет, – отвечал другой, – я берусь довести вас до крыльца, ведущего в сад.

– Господа! – сказал третий. – Я думаю, для большей осторожности нам следовало бы надеть маски, прежде чем мы выйдем в сад, и условиться, как будем называть друг друга. Ведь если нас подслушают…

– Хорошо, – произнес второй повелительным тоном, – условимся, что я буду называться А.

– А я – В., – сказал первый.

– Если так, то зовите меня С.

– Прекрасно. Теперь, любезный В., не угодно ли взять под руку С., который возьмет мою руку, а я поведу вас так, что нас никто не услышит.

Это приказание было исполнено, и все трое медленно прошли несколько комнат без всяких приключений.

– Вот дверь в сад, – сказал А., останавливаясь.

Он тихо отворил ее; свет звездного неба падал на белые ступени крыльца, спускавшиеся в сад, находящийся у стены аббатства.

Все трое ступили на землю. На лице каждого была черная бархатная маска.

A., шедший первым, остановился перед небольшой хижиной. Он вошел внутрь и тотчас вышел, держа в руках два заступа и лопату.

B. и С. взяли по заступу, А. оставил себе лопату. Сад, довольно обширный, казался очень запущенным: плющ и сорная трава покрывали землю; и там и здесь виднелись деревья с обнаженными ветвями.

А. свернул в аллею, его спутники следовали за ним; они дошли до круглой площадки, в центре которой возвышалось абрикосовое дерево.

– Здесь! – сказал А., указывая на землю под деревом.

– Вы уверены? – спросил В.

– Да.

– Начнем же.

– Работа будет трудная, потому что земля промерзла, – заметил С.

– И все равно…

Все трое начали копать. Минут десять, по крайней мере, продолжалась эта работа, чрезвычайно трудная из-за мерзлой земли, как вдруг С. остановился.

– Я чувствую углубление, – сказал он, – мой заступ нащупал пустоту.

– Примем меры предосторожности, – живо сказал А., – чтобы ничего не повредить.

Они сбросили свои плащи, засучили рукава и руками стали раскапывать яму, вырытую ими в земле.

Скоро они откинули слой извести, являвшийся как бы сводом. В этот-то слой и попал заступ. С большой осторожностью, снимая свод кусок за куском, они открыли могилу. Все трое наклонились и заглянули внутрь.

– Ничего не видно, – произнес В.

– Надо зажечь фонарь, – сказал А., – мы должны иметь самые точные сведения.

C. пошел к тому месту, где лежал его плащ, взял фонарь и зажег его, потом опустил в могилу и осветил ее.

Могила была глубиной футов пять. Внутри лежал скелет с веревкой на шее. Зубы и волосы прекрасно сохранились, а на суставе одного пальца было золотое кольцо. Несколько костей лежало в глубине могилы, и по положению черепа, позвоночника, костей одной руки и одной ноги несложно было определить, что скелет сохранил положение, в котором было погребено тело.

– Вы видите, это произошло именно здесь, господа, – сказал А.

– Да, – отвечал С., внимательно рассматривавший скелет, – но меня удивляет, как он хорошо сохранился…

– Ничего удивительного, – возразил В., – когда тело погребали, его покрыли негашеной известью – это очевидно, а второпях забыли облить известь водой, поэтому, вместо того чтобы уничтожить труп, как это было задумано, известь, напротив, сохранила его. Тело исчезло, но скелет остался.

– Теперь нам надо внимательно осмотреть этот скелет, – сказал А., – сложить его как надо и определить возраст и пол того, кто был здесь похоронен, причину смерти и сколько лет прошло после нее. Оставим колебания, господа.

– Мы готовы приступить к делу, – сказал С., – соберем эти разбросанные кости, осмотрим их и с помощью науки узнаем то, что желаем знать.

– Но, – заметил В., – куда же мы перенесем эти кости? Где мы можем собрать их?

– Позвольте заметить, – продолжал А., – что я считаю неблагоразумным покидать этот дом. В наш сад не выходит никакое другое здание, стало быть, никто за нами подсматривать не сможет. Соберем кости и унесем их в погреб этого дома. Чтобы даже лунный луч не мог попасть туда, запрем двери и окна, зажжем свечи и начнем работу. Ночь длинна, ее нам будет достаточно.

– Ну и прекрасно, – сказал С.

Они осторожно собрали кости, завернули их в плащи и погасили фонарь, внимательно перед тем осмотрев могилу, чтобы удостовериться, все ли собрано.

Все вошли в погреб, зажгли свечи и, положив кости на большой дубовый стол, стоявший посредине, начали собирать их.

Без сомнения, эти трое были очень искусны в операциях такого рода, потому что трудились с ловкостью и точностью, достойной анатомов и профессиональных хирургов. Через полчаса скелет был составлен. Они начали внимательно осматривать его.

– Этот скелет, очевидно, принадлежит женщине, – сказал В.

– Что нетрудно определить по устройству ребер и по величине костей таза, – прибавил С.

A. измерил рост и заключил:

– Эта женщина была ростом в четыре фута и восемь дюймов.

С., рассматривая череп, сказал:

– Состояние костей и позвонков указывает на ее юный возраст.

– Волосы хорошо сохранились, – прибавил В., – что также говорит о ее молодости.

– Зубы были удлиненные, – заметил А.

– Рука мала и красива…

– Да, а длинные ногти указывают на то, что эта женщина не занималась тяжелой работой.

– Очевидно.

– Волосы золотистые; отсюда можно сделать вывод, что цвет их был или рыжий, или белокурый.

– Скорее рыжий, потому что желтизна имеет зеленоватый оттенок.

– Это правда.

– Сколько лет было этой женщине? – спросил А.

B. и С. переглянулись, как будто безмолвно советуясь между собой.

– Ей, должно быть, было не более тридцати лет, – сказал В.

– По-моему, тоже, – прибавил С.

– Какова же причина ее смерти? – продолжал А. – Преступление или самоубийство?..

– Преступление, разумеется, – с живостью подхватил это предположение С., – без сомнения.

– Рассмотрите шею, – прибавил В., – на позвонках еще видны шесть кругов веревки…

– Да, и веревка даже врезалась в тело, потому что она страшно стянута.

– Итак, причиной смерти стало удушение?

– Очевидно.

– А самоубийство решительно невозможно?

– Посмотрите на веревку: круги ее идут спереди назад и сверху вниз, это свидетельствует о присутствии посторонней руки.

– Это неоспоримо, – сказал В., – кстати, в могиле, насколько вы заметили, голова лежала ниже других частей скелета.

– Да, – сказал А., слушавший с чрезвычайным вниманием.

– Нижние конечности были согнуты, это тоже легко заметить.

– Да.

– Следовательно, тело было погребено тотчас после смерти, раньше, чем оно остыло.

– И это правда, – подтвердил А.

– Итак, – заговорил С. после некоторого молчания, – этой женщине было от тридцати до тридцати пяти лет. Она была невысокого роста, имела тонкие руки и белокурые волосы, была удушена и погребена почти тотчас после смерти, а ее смерть – мы это положительно заключаем из состояния костей – произошла не более двадцати лет назад. Согласны вы с этим, любезный господин В.?

– Абсолютно, – отвечал В., поклонившись.

– Итак, господа, – продолжал А., – вы видите, что я не ошибся.

– Мы это понимаем, – произнес С.

– Вы предоставляете мне вести это дело?

– Что касается меня – да, – решительно заявил С.

– А вы, господин В.?

– Действуйте; я буду слушать вас и следовать вашему указанию.

– Мы добьемся успеха, – сказал А., глаза которого сверкали сквозь прорези бархатной маски.

– Да услышит вас Бог, – добавил С.

– Но мы забыли про золотое кольцо, которое может прояснить нам многое, – продолжал В.

– Вот оно, – сказал А.

B. взял кольцо и внимательно осмотрел его.

– Это обручальное кольцо, – сказал он, – и на нем, вероятно, выгравирован день свадьбы.

– Нет ли там имени или инициалов? – спросил С.

– Нет, есть только число: цифры видны. Прочтите.

C. рассмотрел кольцо со всех сторон.

– Тут, очевидно, нет никакой тайны, – сказал он, – легко можно прочесть: «30 января 1710».

Во время этого осмотра А. стоял несколько в стороне. В. обернулся к нему:

– Вы думаете, что это число означает день свадьбы? – спросил он.

– Да, я уверен, – отвечал А.

Он взял кольцо из рук С. и спрятал его в карман жилета.

– Что же мы теперь должны делать?

– Мы положим кости в могилу, – объяснил А., – точно так, как они лежали, и уйдем из этого дома, уничтожив все следы, чтобы ничто не могло обнаружить нашего посещения.

– О! – обрадовался С., отворяя дверь. – Сама судьба благоволит нам: пошел снег, он-то и будет нашим надежным помощником.

– Поспешим! – воскликнул А.

Через три часа после своего появления они ушли из дома, и снег, покрыв землю белой пеленой, уничтожил их следы.

II. Гранж-Бательер

Была половина второго, когда трое мужчин дошли до того места на улице Сен-Мартен, где улица Гран-Юрлер сходится с улицей Жан-Робер.

Они остановились, шепотом обменялись несколькими словами, потом В. повернул налево и исчез в направлении кладбища, а двое других повернули направо, на улицу СенДени.

А. и С. не снимали своих черных бархатных масок и, закутанные в плащи, казались черными призраками на белом снегу.

Глубокая тишина царила в этой части Парижа. А. склонился к своему спутнику.

– Ну и что? – спросил он.

– Я признаю, – отвечал С., – вы действительно мой повелитель.

– Значит, вы доверяете мне?

– Полностью, в самом широком смысле этого слова.

– Как вы думаете, могу ли я положиться на В., как на

вас?

– Вполне, хотя у него нет оснований для полного доверия вам. Но тем не менее он хочет узнать всю правду об этом деле, которое так или иначе касается его.

– Я и сам так думаю и так же, как вы, убежден, что могу вполне доверять ему, но присмотреться к нему надо.

– Я берусь за это.

Они дошли до здания Итальянского театра, который находился тогда на улице Моконсель и имел выход на улицу Монт-Оргейль. А. остановился.

– Мы здесь расстанемся? – спросил С.

– Да, – отвечал А. – Следуйте до площади Вандом; там вы знаете, что должны делать?

– Знаю. В котором часу вы придете завтра?

– Не знаю, но я приду.

– Вас надо подождать?

– Да, я обязательно должен найти вас: может быть, вы будете мне нужны.

– Я буду готов.

– Наблюдайте за В., еще раз прошу вас.

С. кивнул.

– Кстати, – продолжал он, – я должен сделать вам одно замечание. Сейчас, когда мы кончили работать и положили кости в могилу, вы оставили у себя кольцо – намеренно ли это?

– Почему вы об этом спрашиваете? – удивился А., глаза которого сверкнули сквозь прорези маски.

– Замечание, которое сделал я, вероятно, сделает и В., предупреждаю вас.

– Вы правы, С. Я оставил это кольцо в качестве залога. О последствиях вы узнаете чуть позже. А если В. напомнит вам об этом, скажите ему, что… что я оставил у себя это кольцо, чтобы подробнее осмотреть его.

– Еще одно замечание.

– Какое? Говорите, не скрывая от меня ни единой вашей мысли.

– Дата, выгравированная на этом кольце, показывает, что сегодня исполнилось ровно тридцать пять лет, как это кольцо было подарено той, которая его носила.

– Это очевидно, – сказал А.

– Но неужели… это случайное совпадение?

– Нет. Если я назначил этот день для того, чтобы действовать, то потому, что знал о сегодняшней годовщине. Если В. задаст вам этот вопрос, скажите ему то же.

После недолгого молчания А. спросил, переменив тон:

– Желаете ли вы спросить меня еще о чем-либо?

– Нет, – отвечал С.

Слегка поклонившись, он сделал движение, как бы желая удалиться, но потом вернулся к своему спутнику.

– Ах! Я забыл! – воскликнул он, пошарив в кармане, и вынул сложенную бумагу.

– Письмо Бине!

– Он соглашается? – спросил А., взяв письмо.

– На все!

– Пусть сохранит тайну, если хочет остаться на своем месте. Когда король охотится?

– Послезавтра.

– В Сенарском лесу?

– Да.

– Хорошо, до завтра.

С. быстро удалился. А., подождав, пока тень его спутника совершенно исчезнет в темноте, повернул направо, на улицу Монт-Оргейль, и направился к улице Гранж-Бательер.

В то время эта часть Парижа была мало населена. Только несколько домов было разбросано на пустыре. С бульвара вдали виднелась часовня Лоретанской Богоматери; рядом находилась живодерня, а между нею и улицей Гранж-Бательер простиралось кладбище.

Снег продолжал идти. Закутанный в плащ и замаскированный, А. дошел до стены кладбища и остановился у низенькой двери, сделанной в стене возле ворот. Эта дверь вела к кладбищу и к дому сторожа.

А. вложил в замок ключ, отпер дверь, переступил порог и опять запер ее.

Едва сделал он два шага вперед, как раздался оглушительный лай и огромная собака бросилась на него.

– Молчи, Жако! – сказал А., протянув руку.

Собака остановилась, завизжала, вертя хвостом, и начала прыгать около А., продолжая выражать свою радость тихим визгом.

Дверь сторожки отворилась, и в дверях показался человек.

– Это вы, хозяин? – спросил он.

– Да, – ответил А.

– Ну, слава Богу! Как будет рада моя жена видеть вас! Она плакала, опасаясь, что вы не придете.

– Не приду? Разве сегодня не тридцатое января?

– Да! – ответил сторож, перекрестившись.

Неожиданно выскользнув из тени, женщина бросилась на колени перед А. Тот взял ее за руки.

– Мария! – воскликнул он. – Встаньте.

– Нет! Я на коленях благодарю того, кто исполняет волю Бога на земле.

– Молчите, Мария, не говорите так!

– Ваша рука облегчает долю страждущих.

– Молчите, Мария, и встаньте.

Женщина повиновалась. А. снял маску и, наклонившись к Марии, поцеловал ее в лоб.

– Ступайте в дом! – приказал А.

– Вы хотите остаться один на кладбище? – спросила Мария.

– Как обычно.

– Да, но я каждый раз боюсь…

– Разве вы верите в привидения? Мне хотелось бы верить, Мария, и это было бы не опасением, а надеждой! – А. махнул повелительно рукой: – Вернитесь домой!

Оба повиновались. А., закутавшись в плащ, пошел к кладбищу; собака следовала за ним. Снег лежал толстым слоем. На этом ослепительном покрывале возвышались каменные кресты, колонны и решетки. Царствовало глубокое безмолвие. А. шел медленно, твердыми шагами, как человек, знающий дорогу, которой следовало идти по этому лабиринту смерти. В ночной прогулке по кладбищу, покрытому снегом, было что-то зловещее, страшное.

А. остановился перед деревянным крестом и какое-то время оставался неподвижен, сложив руки и склонив голову; потом он опустился на колени и долго молился. Крупные слезы капали из его глаз на сложенные руки. Два часа пробило на часовне Лоретанской Богоматери. А. вздрогнул и вытянул перед собой правую руку, в которой держал золотое кольцо.

– Отец мой, – проговорил он глухим голосом, – вот обручальное кольцо, которое я нынешней ночью снял с пальца моей матери и принес на твою могилу. Тридцать пять лет назад в этот день вы оба были счастливы и будущее улыбалось вам. Двадцать лет назад, в эту самую ночь, в этот самый час вы оба стали жертвами гнусных убийц! На этой могиле, отец мой, я поклялся отомстить! С помощью неба шел я по пути, который должен привести меня к истине. В эту ночь я нашел доказательство. Над этим кольцом, отец мой, которое ты надел на палец моей матери, я повторяю клятву и обещаю исполнить ее. И месть будет беспощадной и будет продолжаться непрерывно до того самого часа, когда Господь соединит меня с тобой!

Сказав это, А. встал и, воздев обе руки над могилой, повторил:

– Клянусь!

Собака, следовавшая за А., оставалась возле него все время, пока он молился, ни разу не заворчав, не сделав ни одного движения. Устремив глаза на А., умное животное точно понимало, что происходило в душе этого человека, стоявшего на коленях перед могилой. Когда А. встал, Жако следил за ним, не трогаясь с места, потом, когда он протянул руки и произнес последние слова, Жако слегка заворчал.

А. медленно вернулся к сторожке; Жако следовал за ним по пятам. А. тихо постучал в дверь и произнес:

– Подойдите сюда, друзья мои!

Сторож и его жена тут же показались в дверях. А. вынул из кармана два кожаных мешочка.

– Андре! – протянул он один мешочек сторожу. – Вот пятьсот луидоров на похороны всех несчастных людей, которые слишком бедны, чтобы похоронить приличным образом отца, мать, ребенка.

Он обернулся к Марии и продолжал:

– Мария, вот пятьсот луидоров для больных детей и несчастных матерей, а этот кошелек для вас, Мария. В нем лежит пенсия вашей матери за год и сумма, нужная вашему брату для окончания его предприятия.

Две крупные слезы скатились по ее лицу; женщина молитвенно сложила руки.

– Я всегда буду молиться за вас, ведь вы столько делаете для нас!

– Разве вы не сделали для меня больше, чем я смогу когда-нибудь сделать для вас? – спросил А. в сильном волнении. – Не благодаря ли вашим стараниям вот уже два года я преклоняю колени на могиле отца, а в эту ночь наконец отыскал я и могилу моей матери.

– Неужели?! – вскричала Мария.

– Да, сведения, которые вы сообщили мне, были верны.

– О! Нам помогало небо в тот день, когда мы сошлись с

вами.

– Небо сжалилось над моими страданиями. В знак признательности к Его неограниченному милосердию я обязан сострадать мучениям других. Не благодарите же меня, но помогайте и облегчайте участь ближних.

– И по-прежнему сохранять тайну? – спросила Мария.

– Самую строгую, я этого требую! Жив ли я буду или умру, пусть никто не знает, от кого идет эта помощь; пусть ваш отец, ваша мать и ваши дети не узнают никогда – эта тайна должна умереть с нами.

– Ваша воля будет исполнена, – отвечала Мария, поклонившись.

– Прощайте, друзья мои, – сказал А., направляясь к двери.

– Вы пойдете один в такой час, в такую вьюгу?! – вскричала Мария.

– Чего мне бояться?

– Мало ли в Париже шального народа!

– Для разбойников у меня есть золото в кармане, чтобы выкупить свою волю. Если же этого будет недостаточно, у меня за поясом есть пара пистолетов и, кроме того, шпага.

Отворив дверь, А. сделал прощальное движение рукой Андре и Марии и пошел по улице Гранж-Бательер, на которой находилось тогда только три дома, напротив кладбища. Снег не переставал сыпать. А. надел маску и, закутавшись в плащ, пошел быстрыми шагами вдоль высокой стены Люксембургского отеля. Когда он проходил по улице Сен-Фиаукр, вдруг раздалось пение петуха. При громком «кукареку» А. остановился. Его окружили шесть человек. В правой руке у них было по пистолету, а в левой – шпаги с короткими и толстыми клинками. Руки шестого были спрятаны в карманы полукафтана.

Эти шестеро были одеты в лохмотья, а лица их вымазаны красной и черной красками. Ничто не могло быть страшнее этих существ, как будто свалившихся с неба.

А. осмотрелся вокруг, по-видимому без малейшего беспокойства.

– Чего вы хотите? – спросил он твердым голосом, не становясь в оборонительную позицию.

Один из бандитов, руки которого были засунуты в карманы, медленно подошел к нему.

– Не купите ли яичко, сударь? – осведомился он.

Вытянув вперед правую руку, он открыл ладонь, на которой лежало красное яйцо с белым крестом.

– Яйцо? – повторил А.

– Да, двадцать луидоров взамен этого роскошного яйца, которое обеспечит вам спокойствие на всю ночь.

– А если у меня нет двадцати луидоров?

– Мы вас обыщем и возьмем, сколько есть, а затем вам придется погостить у нас, пока не расплатитесь полностью.

– А если у меня их нет?

– Вы в маске, хорошо одеты, у вас наружность дворянина, вы возвращаетесь с какого-нибудь любовного свидания, вы вельможа, стало быть богаты.

– Если ты ошибаешься…

– Я не ошибаюсь. Платите, сударь!

– А если со мною денег больше, чем ты думаешь?

– Я прошу у вас только двадцать луидоров: это наше правило; но если хотите, можете купить безопасность на следующую ночь, взяв другие яйца и заплатив за них.

– Кто мне поручится за мою безопасность?

– Слово Петуха.

– А если я буду защищаться? – спросил А., вдруг раскрыв свой плащ и выхватив два пистолета, заткнутые за пояс. Разбойник не пошевелился; пятеро других тотчас приблизились и окружили А.

– Не сопротивляйся! – крикнул тот, кто назвал себя Петухом. – Плати или умри!

– Я заплачу, – согласился А. и, вынув из кармана двадцать луидоров, протянул их разбойнику; тот взял деньги одной рукой, а другой подал яйцо.

– Квиты! – кивнул он. – Вы можете идти, куда хотите; а если кто-нибудь остановит, то покажите это яйцо – вас пропустят.

Он поклонился, вновь раздался петушиный крик, и бандиты исчезли. Куда они девались – невозможно было сказать.

А. осмотрелся и спокойно продолжал свой путь, как будто с ним ничего не случилось.

Несколько минут спустя, он дошел до предместья СенДени. Здесь возвышался монастырь Сестер Милосердия, называемых тогда Серыми Сестрами. Он находился на углу улиц Сен-Дени и Сен-Лоран. День и ночь его дверь была полуоткрыта, рядом с ней висел колокол, в который любой мог позвонить.

А. остановился перед низкой дверью и тихо позвонил. Дверь отворилась; небольшая лампа слабо освещала прихожую, выходившую на монастырский двор.

В прихожей сидела сестра милосердия в костюме, который не изменился с 1633 года – с тех пор, когда Венсан де Поль приказал Луизе де Мальяк, основательнице этого ордена, надеть его в первый раз. Большой накрахмаленный чепец скрывал ее лицо, но по голосу можно было угадать, что она молода.

– Чего хочет брат мой? – спросила она.

– Поговорить с матушкой от имени страждущих, – отвечал А. – Вы знаете, что сегодня 30 января, сестра моя?

А. сделал заметное ударение на дате. Сестра милосердия посторонилась, став к стене.

– Матушка ждет вас в часовне, – сказала она тихо.

А. прошел через двор в часовню, возвышавшуюся в центре здания. Лампа, свисавшая со свода, слабо освещала часовню.

Женщина в одежде сестры милосердия стояла на коленях перед алтарем и молилась, перебирая четки костлявыми руками. А. медленно подошел и встал на колени возле нее, несколько позади.

– Помолитесь за меня! – тихо произнес он.

Сестра милосердия слегка повернула голову; она, повидимому, нисколько не была удивлена, увидев человека в черной бархатной маске. Она перекрестилась и поднялась с колен.

– А! Это вы, брат мой, – сказала монашка.

– Сегодня 30 января, сестра моя, – напомнил он, – и четвертый час утра.

– Я вас ждала.

А. оставался на коленях; у него в руках был небольшой ящик, который он протянул сестре милосердия.

– Вот мое обычное приношение.

Сестра милосердия взяла ящик, подошла к алтарю и поставила его на первую ступень.

– Да примет этот дар наш Создатель! – воскликнула она. – И пусть мольбы всех страждущих, участь которых вы облегчаете, вознесутся к Нему и вымолят у Него милосердие к вам.

А. медленно приподнялся, низко поклонился сестре милосердия, потом пошел к двери часовни. Сестра милосердия поспешила его опередить и, окунув пальцы в святую воду, подала ему кропильницу. А. казался очень взволнованным.

– Сестра моя, – проговорил он, – моя рука не смеет коснуться вашей…

– Почему?

– Потому что ваша рука чиста, а моя осквернена.

Сестра милосердия покачала головой.

– Брат мой, – сказала она, – я не знаю, кто вы, потому что никогда не видела вашего лица и не знаю вашего имени; мне неизвестно ваше прошлое; но я знаю, что вы делаете. Вот уже четвертый год подряд 30 января ночью вы приносите мне, в эту часовню, сто тысяч ливров и просите тайно раздавать эти деньги страждущим. Сто тысяч ливров спасли жизнь многим больным! Дело, исполняемое вами втайне, есть дело благочестивое. Какой проступок совершили вы – я не знаю, но милосердие всемогущего Господа неистощимо, а доказательством, что это милосердие распространяется на вас, служит то, что в эти два года, особенно в нынешнем, все, кому я помогала вашими деньгами, выздоровели скорее.

А. сложил руки.

– Неужели? – спросил он в сильном волнении.

Сестра милосердия кивнула. А. поклонился ей:

– Это ваши молитвы призвали на меня милосердие Божие, пусть эти молитвы еще и еще вознесутся к Богу.

Сделав шаг назад, он прибавил:

– Через год в этот самый час.

Затем прошел через двор, миновал прихожую и быстрыми шагами направился к Сен-Дени.

На монастырской колокольне пробило четыре часа.

– С добрыми делами покончено, – сказал себе А., – пора приниматься за дурные. Час благодеяния прошел, час мщения пробил!

III Прекрасная звезда

Снег перестал валить, но черные тучи, скопившиеся над Парижем, предвещали, что метель скоро возобновится.

А. направился к Сене. Дойдя до улицы Коссонри, он замедлил шаги и осторожно пошел вдоль стены; он шел по Железной улице. Дойдя до кладбища, он остановился и огляделся. Напротив входа стояла карета без герба, наподобие наемной. Кучер спал на козлах.

А. осмотрел карету и тихо подошел. Стекло на дверце вдруг опустилось, и он увидел силуэт женщины, закутанной в шелковые складки черного капюшона. А. остановился у кареты.

– Откуда явилась звезда? – спросил он.

– Из леса, – отвечал нежный взволнованный голос.

А. подошел еще ближе.

– Второго февраля на маскараде в ратуше все будет готово, – сказал он.

– А Бине?

– Он с нами. Вот его письмо.

А. подал бумагу, которую отдал ему С.

– А Ришелье? – спросила незнакомка.

– Он ничего не знает и не будет знать.

– А король?

– Он не расстается с миниатюрным портретом.

– Маскарад назначен через четыре дня?

– Да, нам надо победить нынешней ночью, или все погибнет.

– Каким образом?

– За мадам д'Эстрад хлопочет тот… кого вы знаете.

Таинственная дама наклонилась к А.:

– Начальник полиции?

– Да.

– О! С ним нельзя бороться. Фейдо всемогущ!

– Не бойтесь ничего, он падет до праздника…

– Каким образом?

– Его убьет насмешка.

– Скажите мне…

– Ничего не скажу, не узнаете, пока не придет время. Надейтесь и действуйте! То, что вы делали до сих пор, – великолепно. Продолжайте и полагайтесь на меня.

– Если вы узнаете что-нибудь, вы меня предупредите?

– Немедленно.

А. сделал шаг назад, поклонился, но шляпы не снял; дама в капюшоне удержала его движением руки. Быстро наклонившись, она взяла кожаный мешочек, лежавший на передней скамейке, и подала его А.; тот даже не поднял руки, чтобы взять его.

– Как?! – удивилась дама. – Вы не хотите?..

– Теперь ничего! – отвечал А.

– Тут только тысяча луидоров, и если эта сумма слишком ничтожна…

– Пожалуйста, уберите его в карету, и не будем об этом говорить. Нравится ли вам, как я служу?

– Это чудесно!

– Но, отказавшись от вашей руки, наполненной деньгами, прошу вас дать мне вашу руку пустою.

Маленькая, беленькая, изумительно красивая ручка без перчатки немедленно выскользнула из дверцы. А. взял эти тонкие пальчики своей левой рукой и поднес их к губам, а правой быстро надел на палец бриллиантовый перстень, до того прекрасный, что он засиял в ночной темноте, как светлячок в густой траве.

– О! – воскликнула дама от восторга.

– Молчите! – приказал А.

– Но я не могу принять…

– Это ничтожная безделица; я не осмелился бы вам предложить мои лучшие бриллианты.

– Но, Боже мой! – воскликнула молодая женщина, сложив руки. – Кто вы?

– Вы это узнаете.

– Когда?

– Когда будете в Версале и весь двор будет у ваших ног… Тогда вы меня узнаете, потому что я приду просить у вас награды за свои услуги!

– Приходите, я исполню все, о чем вы попросите.

– Клянетесь?

– Клянусь.

– Через месяц вы не будете мне обязаны ничем.

– Как? – прошептала молодая женщина. – Вы думаете, что мне удастся?

– Да. Через месяц в Версале.

А. вдруг отступил и сделал движение рукой. Кучер, до тех пор, по-видимому, крепко спавший, вдруг приподнялся, схватил вожжи, ударил по лошадям, которые, несмотря на снег, пошли крупной рысью. Карета исчезла на улице Ферронри.

А. огляделся вокруг и, уверенный в том, что никто его не подстерегает, он быстрыми шагами пошел к Сене.

Менее чем за десять минут А. дошел до набережной, вдоль которой тянулся длинный ряд высоких домов в шесть или семь этажей, черных, закопченных, разделенных узкими переулками.

В ночное время и ужасную непогоду этот район Парижа представлял собой самое печальное зрелище.

На другом берегу возвышалось мрачное здание суда, как грозная тюрьма, с зубчатыми стенами и остроконечными башнями.

На набережной, застроенной маленькими лавками, не светилось ни единого огонька. А. остановился на улице Сонри и стал ждать, спрятавшись под навесом одного из подъездов. Снег пошел снова, поднялась сильная вьюга, так что не было видно фонарей. Слышался только шум воды в Сене. Вдруг в ночной тишине запел петух; он пропел три раза. А. закашлял; на набережной показалась тень, и среди снежного вихря появился человек. На нем было коричневое платье полувоенного покроя; большая фетровая шляпа закрывала его лоб. С удивительной быстротой он обогнул угол улицы Сонри и очутился около А. Он поднес руку ко лбу, как солдат, отдающий честь начальнику.

– Какие новости? – спросил А.

– Никаких, – отвечал человек, – все идет хорошо.

– Отель окружен?

– Мышь не пробежит. Ваши приказания исполнены.

– Где Мохнатый Петух?

– На улице Барбетт, с одиннадцатью курицами.

– Где Петух Малорослый?

– У монастыря Св. Анастаза, с десятью курицами.

– Где Петух Яго?

– В подвале отеля Альбрэ, с десятью ку…

– А Золотистый Петух на Монмартрском бульваре, с пятью курицами, – перебил А.

– А-а, вы это знаете? – с удивлением спросил его собеседник.

– Я заплатил за право пройти, не дав себя узнать.

Достав из кармана плаща яйцо, он протянул его собеседнику:

– Положи это в гнездо и, если все готово… пойдем!

Наступило минутное молчание.

– Где курятник? – вдруг спросил А.

– Под мостом. Под первой аркой.

– Он полон?

– Почти.

– Сколько там куриц?

– Восемнадцать.

– А петухов?

– Три.

– Хорошо. Ступай приготовь полет.

– По какому направлению?

– Ты узнаешь об этом в свое время.

– Других приказаний не будет?

– Нет. Ступай!

Человек исчез в снежном вихре. А. остался стоять там же. Он прислонился спиной к двери, поставив обе ноги на деревянную ступень, и оставался в таком положении несколько секунд. Вдруг дверь сама отворилась, и А. исчез.

IV Нисетта

А. находился в узкой комнате, освещенной фонарем, висящим на стене. Он снял с себя длинный плащ, шляпу с широкими полями и маску.

Тогда лицо его осветилось фонарем. Это был человек лет тридцати пяти, необыкновенно красивый. Лицо, выражавшее мужество, незаурядный ум и необыкновенную душевную силу, было бледно.

Сняв маску, плащ и шляпу, он стряхнул с платья следы земли, оставшиеся после ночного посещения сада на улице Вербуа; подошел к умывальнику и старательно вымыл руки, а из шкафа, стоявшего возле стола, достал треугольную шляпу с

черным шелковым галуном и серый плащ. Сняв со стены фонарь, он отворил небольшую дверь, спустился по лестнице, и дверь за ним затворилась без малейшего шума.

А. находился в маленьком коридоре, в конце которого была большая комната, убранная, как лавка оружейника. Он шел на цыпочках среди мертвой тишины, нарушаемой только его шагами. Лавка была пуста, ставни внутри закрыты, большая дверь, обитая железом, с огромным замком, из которого торчал большого размера ключ, находилась в конце лавки. А. дошел до нее с бесшумностью тени. В левой руке он держал фонарь, бледный свет которого освещал шпаги, кинжалы, сабли, ружья, пистолеты, висевшие на стенах.

Он положил руку на ключ замка и с трудом повернул его; дверь со скрипом отворилась. В ту минуту, когда он ступил на первую ступень маленькой лестницы, ведущей на верхний этаж, яркий свет вспыхнул там, и послышался чей-то мягкий голос:

– Это ты, братец?

– Да, сестрица, это я! – ответил А. и проворно поднялся наверх. Юная девушка стояла на площадке первого этажа с лампой в руке.

Она была среднего роста, нежная и грациозная, с большими голубыми глазами и прекрасными светло-русыми волосами. Лицо ее выражало радостное волнение.

– О, как ты сегодня поздно! – укоризненно воскликнула она.

– Если кто из нас и должен сердиться, Нисетта, – ответил А., нежно целуя девушку, – так это я. Мне следует тебя бранить за то, что не спишь до сих пор.

– Я не могла уснуть.

– Почему?

– Я беспокоилась, так как слышала, что ты вышел, и велела Женевьеве лечь. Я сказала ей, что пойду в свою комнату, но осталась в твоем кабинете. Ожидая тебя, молилась Богу, чтобы Он тебя защитил, и Он принял мою молитву, потому что ты вернулся здоров и невредим.

Разговаривая таким образом, они вошли в комнату, скромно меблированную, оба окна которой выходили на набережную.

– Ты голоден, Жильбер? Хочешь ужинать? – спросила Нисетта.

– Нет, милая, я не голоден, только устал, и это неудивительно: если я возвратился поздно, то потому, что работал всю ночь.

– На фабрике?

– Да.

– Стало быть, у тебя есть известие о Сабине?

– Да.

– Она здорова?

– Совершенно.

– И… – продолжала Нисетта, колеблясь, – это все?

– Да.

– Но… кто сообщил тебе о Сабине?

– Ее брат…

Нисетта вздрогнула и, терзаемая любопытством, осторожно спросила:

– Ты видел Ролана?

Тот, кого молодая девушка назвала Жильбером, взглянул на нее с добродушной усмешкой.

Нисетта вспыхнула и в смущении опустила свои длинные ресницы.

– Да, – сказал Жильбер, смеясь, – я видел Ролана, моя дорогая Нисетта; он говорил мне о тебе целый вечер.

– А!.. – выдохнула молодая девушка, все более смущаясь.

– Не любопытно ли тебе знать, что он сказал мне?

– О, да! – наивно отвечала Нисетта.

– Он сказал мне, что ему хотелось бы называть меня братом, чтобы иметь право называть тебя своей женой.

– Он это сказал?

– Он сказал еще кое-что.

– Что именно?

– Какая ты любопытная!.. Ну, впрочем, все равно, скажу тебе все! Он мне со слезами на глазах и в сильном волнении поведал, что любит тебя всей душой, что он честный человек и что ценой своей жизни, если это понадобится, докажет тебе свою любовь, а в заключение спросил: «Что я должен сделать для того, чтобы Нисетта стала моей женой?»

Глаза Нисетты были устремлены на брата.

– И что ты ему ответил?

– Я взял его за руку, пожал ее и пообещал: «Ролан, я знаю, что ты человек благородный и честный, ты любишь Нисетту… она будет твоей женой».

– Ах!.. – произнесла девушка в сильном волнении, прижав руку к сердцу.

Жильбер обнял ее, руки Нисетты обвилась вокруг его шеи, и, положив голову ему на плечо, девушка расплакалась.

– Нисетта! Нисетта! – пытался успокоить ее Жильбер. – Перестанешь ты когда-нибудь плакать? Разве ты не знаешь, как твой брат становится глуп, когда его сестра плачет?.. Полно! Посмотри на меня, улыбнись и не плачь.

– Эти слезы, – сказала Нисетта, – от радости.

– Значит, ты очень любишь Ролана?

– Да!

Нисетта произнесла это с горячностью, показывавшей все ее чистосердечие.

– Если ты его любишь, – продолжал Жильбер, – то будешь счастлива, потому что станешь его женой через три месяца.

– Через три месяца? – повторила Нисетта с радостным удивлением.

– Да, – отвечал Жильбер.

– Почему же именно через три?

– По причинам, которых ты не должна знать; именно это время должно пройти до твоего брака.

– Но…

– Нисетта, – перебил Жильбер твердым голосом, пристально глядя на сестру, – ты знаешь, что я не люблю никого на свете, кроме тебя. Вся нежность моего сердца сосредоточена на тебе… Я охотно отдал бы свою жизнь, чтобы упрочить твое счастье. Если я откладываю это счастье на три месяца, то лишь потому, что важные обстоятельства принуждают меня к этому.

Дорогой брат, – живо откликнулась Нисетта, – если ты не любишь на свете никого, кроме меня, знай, что и для меня также ты самый близкий человек. Ведь я никогда не знала ни отца, ни матери и питаю к тебе нежность сестры и дочери; я верю тебе как моему доброму гению; мое счастье в твоих руках, и я буду слепо повиноваться тебе.

– Поцелуй же меня, Нисетта, и скорее ложись спать. Ступай, дитя мое, и надейся на меня: твое счастье в хороших руках. Через три месяца ты станешь мадам Ролан.

– Мы оба будем так тебя любить!

Жильбер грустно улыбнулся и обнял сестру.

– Ступай ложись! – воскликнул он.

Нисетта, в последний раз взглянув на брата, ушла в смежную комнату. Жильбер провожая ее взглядом, думал: «Люди терзают мое сердце, и Господь в своем безмерном милосердии послал мне этого ангела для того, чтобы остановить зло».

Он подошел к двери напротив той, что вела в комнату Нисетты.

– Да! – подумал он, переступая порог комнаты, находившейся как раз над лавкой. – Да! Это единственное существо, любимое мною; все прочее я ненавижу!

Когда Жильбер произнес про себя слова «я ненавижу», лицо его приобрело суровое выражение, ноздри его трепетали, глаза сверкали, горя жаждой мести.

– Проклятый французский свет! С какой радостью я заплачу наконец всем этим людишкам за зло, которое они нам причинили!

Он прислонился лбом к стеклу; снег продолжал падать. Царило глубокое безмолвие, как вдруг послышалось пение петуха.

– Пора, – произнес Жильбер, вздрогнув, – продолжим мщение!

Вернувшись к двери, он запер ее на задвижку. Комната, в которой находился Жильбер, была меблирована большой дубовой кроватью под балдахином, украшенным занавесками, огромным сундуком, четырьмя стульями и столом. Оба окна находились напротив двери; кровать стояла справа, слева возвышался большой камин. Жильбер подошел к нему и, наклонившись, приложился губами к одному из отверстий в косяке; вдали раздался пронзительный свист, он шел как будто от набережной, потом снова послышалось пение петуха. Жильбер задул фонарь, стоявший на столе, и комната погрузилась в темноту.

V Самаритянка

Новый мост, соединяющий остров Сите с правым и левым берегами Сены, – один из старейших мостов Парижа. Долгое время Новый мост был одним из самых оживленных мест города. Особую известность он приобрел благодаря скульптурной группе «Спаситель и Самаритянка», украшавшей фасад здания, возвышавшегося над второй аркой моста.

Из раковины, находящейся между двумя скульптурами, вода падала в позолоченный бассейн. Над группой находились часы со знаменитыми курантами, игравшими арию в то время, когда часы били. Механизм, встроенный фламандцем Фаном Линтрлаером в бассейн, поднимал воду и разливал ее в соседние фонтаны. Сваи, поддерживавшие здание и скульптуры, не позволяли проходить судам под второй аркой, а под третьей проход был почти невозможен. У первой же арки вода была так низка, что соседство насоса не мешало ей.

Еще до наступления зимы 1745 года Сена обмелела, и под аркой было почти сухо. Холод, державшийся уже несколько дней, был до того силен, что на реке появились большие льдины. Во избежание опасного столкновения со льдинами

около Самаритянки укрепили толстые бревна с железными ледорезами, о которые должен был разбиваться лед. Эта предосторожность, останавливая льдины и накапливая их в одном месте, помогла замерзнуть Сене, которая от берега до третьей арки сплошь покрылась льдом.

На часах Самаритянки пробило полчетвертого пополуночи. В глубине моста, под аркой, темная людская масса едва угадывалась в глубокой темноте. Двадцать человек, прижавшись друг к другу, сохраняли глубокое молчание. Вдруг послышался легкий шорох; снаружи под арку проскользнул человек и сказал чуть слышно:

– Да!

Это слово, произнесенное в тишине, произвело странное действие: радостный трепет пробежал по лицам, все распрямились и замерли в ожидании.

– Внимание и молчание, – сказал пришедший.

Моментально установилась тишина. Снег продолжал сыпать все сильнее и сильнее и был до того густ, что представлял плотный занавес, через который не мог проникнуть взор.

На Самаритянке пробило четыре часа; в этот миг человек, державшийся за один конец веревки, другой конец которой был прикреплен к высоким сваям Самаритянки, спрыгнул под арку.

Толпа расступилась, и он остался один в центре. Он был одет в темно-коричневый костюм, прекрасно сидевший на нем. Высокие сапоги, узкие панталоны и куртка, стянутая кожаным поясом, довершали его наряд. Голова его была не покрыта, а волосы были так густы и так роскошны, что сам Людовик ХIV позавидовал бы ему. Невозможно описать черты лица, так как они скрывались за черной массой, состоявшей в основном из густой бороды, огромных усов, таких же густых бровей и волос. Пара пистолетов, короткая шпага и кинжал были заткнуты за пояс. Через левое плечо этого человека был перекинут черный плащ. Он окинул всех быстрым взглядом.

– Вы готовы? – спросил он.

Все утвердительно кивнули.

– Каждый из вас может разбогатеть, – продолжал этот человек, – но дело может оказаться опасным. Дозорные предупреждены; выбраны лучшие солдаты; вам придется драться. Половина из вас, может быть, погибнет, но другая получит сто тысяч ливров.

Послышался восторженный гул голосов.

– Сыны Курятника! – продолжал этот человек. – Вспомните клятву, которую вы дали, когда признали меня главарем: чтобы ни один из вас не отдался в руки палачей живьем!

Он направился к набережной; все последовали за ним. Снег падал густыми хлопьями.

VI «Бонбоньерка»

В эту ночь Комарго, знаменитая балерина, давала ужин. Комарго находилась тогда во всем блеске своей красоты и на вершине славы.

Дочь Жозефа Кюппи, воспитанница знаменитой Прево, Марианна Комарго начала свое восхождение к славе неожиданным изобретением и скандальным приключением.

Комарго была первой танцовщицей, которая решилась надеть короткое платье. В балете «Характерные танцы» она солировала в короткой пачке. Весь Париж толковал об этом в продолжение целого месяца. В один прекрасный вечер, во время балета, дворянин, сидевший в партере, бросился на сцену, схватил Комарго и убежал вместе с ней, окруженный лакеями, которые оказались рядом, чтобы помочь ему. Это был граф де Мелен. Комарго унесли и заперли в его дворце на улице Кюльтюр-Сен-Жервэ.

Отец Комарго подал жалобу королю, и только повеление Людовика ХV помогло возвратить свободу хорошенькой пленнице.

Когда она опять появилась на сцене, это приключение вызвало гром рукоплесканий и только увеличило ее успех.

В этом же 1745 году Комарго жила в маленьком уютном отеле на улице Три Павильона, подаренном ей к Новому году герцогом де Коссе-Бриссаком. На фасаде, над дверью передней, было вырезано слово «Бонбоньерка». Каждая буква представляла собой как бы несколько конфет. В день Нового года, когда этот отель был ей подарен, все его комнаты, от погреба до чердака, были завалены конфетами; таким образом, название было справедливо.

Столовая в «Бонбоньерке» являлась одним из чудеснейших отделений этой позолоченной шкатулки: белые лепные стены были расписаны гирляндами ярких цветов; жирандоли и люстры были из хрусталя, а вся мебель – из розового и лимонного дерева. На потолке порхали амуры в прозрачных облаках.

В эту ночь за столом, стоявшим посреди этой чудесной столовой и отлично сервированным, сидело двенадцать гостей.

Комарго, как подобает хозяйке, сидела во главе стола. По правую руку от нее сидел герцог де Коссе-Бриссак, а по левую – герцог де Ришелье, напротив нее – мадемуазель Дюмениль, знаменитая трагическая актриса, имевшая огромный успех в роли Меропы в новом одноименном творении поэта и писателя, уже стоявшего в первом ряду знаменитостей, хотя еще не на вершине славы, – господина де Вольтера.

По правую руку от мадемуазель Дюмениль сидел остроумный маркиз де Креки, впоследствии прекрасный полководец и хороший литератор. С другой стороны сумасбродно болтал виконт де Таванн, который в царствование Людовика ХУ сохранил все привычки регентства.

Между виконтом де Таванном и герцогом де КоссеБриссаком сидели Софи Комарго, младшая сестра балерины, и Катерин Госсен, великая актриса, «трогательная чувствительность, очаровательная декламация и восхитительная грациозность» которой, по словам современников, возбуждали восторг публики.

Молодой красивый аббат занимал место между обеими женщинами; это был аббат де Берни, тот, которого Вольтер прозвал «Бабетта-цветочница» и который кардиналу Флери, сказавшему ему грубо: «Вам не на что надеяться, пока я жив», отвечал: «Ну что же, я подожду!»

Наконец, между герцогом де Ришелье и маркизом де Креки сидела мадемуазель Сале – приятельница Комарго и ее соперница в хореографическом искусстве; князь де Ликсен, один из молодых сумасбродов того времени, и мадемуазель Кино, которой тогда было сорок лет, но которая была красивее всех молодых женщин, окружавших ее. Кино, уже получившая двадцать два из тридцати семи писем, написанных ей Вольтером, в которых он называл ее «остроумной, очаровательной, божественной, рассудительной» Талией, «любезным и мудрым критиком, моей владычицей», – Кино в то время уже четыре года как перестала выступать на сцене.

Пробило три часа; никто из присутствовавших не слышал боя часов – так все были увлечены разговором.

– Однако, милая моя Дюмениль, – обратилась к ней Сале, – надо бы запретить подобные манифестации. Это ужасно! Вы, должно быть, очень страдали?

– Несколько дней я была под впечатлением такого грубого выражения энтузиазма, – смеясь отвечала знаменитая трагическая актриса.

– Зачем же вы так талантливо передаете вымысел? – спросил де Креки свою соседку. – В тот вечер, во время сцены проклятия, буквально весь партер трепетал от ужаса.

– Да, – вмешался аббат де Берни, – и в этот момент провинциал бросился на вас и ударил!

– Я велел арестовать этого слишком впечатлительного зрителя, – сказал Ришелье, – но мадемуазель Дюмениль велела вернуть ему свободу и, кроме того, еще поблагодарила его.

– Милая моя, – продолжала Кино, – в связи с шумным успехом, свидетельствующим о вашем таланте, позвольте поделиться еще одним доказательством его, лестным для вас: Гаррик в Париже. Недавно он был у меня в ложе, и мы говорили о вас и о мадемуазель Клэрон, успех которой за эти два года неоспорим. «Как вы их нашли?» – спросила я Гаррика. «Невозможно лучше Клэрон исполнять трагические роли», – отвечал он. «А мадемуазель Дюмениль?» – спросила я. «О! – воскликнул он восхищенно. – Я никогда не видел мадемуазель Дюмениль! Я видел Агриппину, Семирамиду и Аталию и понял поэта, которого они могли вдохновить!»

– Черт возьми! – вскричал князь Ликсен. – Гаррик сказал правду: мадемуазель Клэрон – это искусство, мадемуазель Дюмениль – это сама жизнь!

– А вы сами, князь, что такое? – спросила мадемуазель Госсен.

– Поклонник всех трех!

– Как трех? Вы назвали только искусство и жизнь.

– Между тем и другим есть «очарование»; это значит, что между мадемуазель Дюмениль и мадемуазель Клэрон есть мадемуазель Госсен.

– Ликсен, вы обкрадываете Вольтера! – вскричал Ришелье.

– Каким образом?

– Вы говорите о трагедии и о комедии то, что он сказал о танцах.

– Что ж он сказал?

– Креки вам скажет. Ну, маркиз, – продолжал Ришелье, небрежно откинувшись на спинку кресла, – повтори же нам шестистишие, которое Вольтер сочинил вчера за ужином и которое ты выслушал так благоговейно.

– Я его помню! – вскричала Кино.

– Так расскажите же им. Я предпочитаю услышать его из ваших очаровательных уст, чем из уст Креки.

– Нет! – запрестовал аббат де Берни. – Эти стихи должен прочесть мужчина, потому что они написаны для дам. Я их также отлично помню – вот вам доказательство.

Откинув голову назад, молодой аббат начал декламировать с той грацией, которая делала его одним из самых привлекательных собеседников:

Ah! Comargo, que vous etes brillante!

Mais que Sale, grands dieux, est ravissnte!

Que vos pas sont legers et que les siens sont doux!

Elle est inimitable et vous toujours nouvelle:

Les Nymphes sautent comme vous,

Et les Graces dansent comme elle!

Ах, Комарго, вы точно бриллиант!

Но как, великий Боже, великолепна Сале!

Насколько ваши шаги легки, а ее нежны!

Она неподражаема, а вы всегда новы!

Нимфы пляшут, подобно вам,

А грации танцуют, как она…

Ришелье взял правую руку Сале и левую Комарго.

– Это правда, это правда! – подтвердил он, целуя попеременно обе хорошенькие ручки.

– Господа! – сказал князь Ликсен, поднимая свой бокал. – Я пью за здоровье нашего друга де Коссе-Бриссака, который нынешней ночью доставил нам счастье – провести несколько часов с королевами трагедии, комедии, танцев и ума.

Он поклонился попеременно Дюмениль, Госсен, Комарго, Сале и Кино.

– Действительно, невозможно, господа, находиться в лучшем обществе, – отвечал герцог де Бриссак, обводя глазами кружок дам.

– Да, – сказал Таванн, выпивая свой бокал, – это также мнение одного обаятельного человека… Как я сожалею, что не мог привести его к вам. Я встретил его сегодня в ту минуту, когда выходил из своего отеля. Когда я сказал ему, куда иду ужинать, он расстроился: «Как жаль, что нынешней ночью я должен закончить несколько важных дел, а то пошел бы с вами, виконт, и попросил бы представить меня». И я сделал бы это с радостью.

– Это ваш друг? – спросила Софи.

– Друг, и преданный, моя красавица!

– Дворянин?

– Самой чистой крови!

– Мы его знаем? – спросила Комарго.

– Вы его знаете все… по крайней мере по имени.

– И это имя знаменито?

– Его знаменитость увеличивается день ото дня, это имя твердят все.

– Но кто же это? – спросил Ришелье.

– Да-да. Кто это? – повторили со всех сторон.

– Отгадайте! – предложил Таванн.

– Не мучь нас! – попросил Креки. – Скажи его имя!

– Его имя! Его имя! – закричали дамы.

Таванн принял позу, исполненную достоинства.

– Рыцарь Курятника.

– Рыцарь Курятника! – воскликнул Бриссак. – Так вот о ком ты сожалеешь?

– Ну да!

– Вы слышите, Комарго?

– Слышу и трепещу!

– Ах, виконт! Можно ли говорить такие вещи?! – ужаснулась Сале.

– Я говорю правду.

– Как! Вы говорите о Рыцаре Курятника?

– Да.

– Об этом разбойнике, одно имя которого приводит в трепет весь Париж?

– Именно.

– Об этом человеке, который не отступает ни перед

чем?

– О нем самом.

– И вы говорите, что он ваш друг?

– Самый лучший.

– Как лестно для этих господ! – рассмеялась Кино.

– Да! – еще раз подтвердил Таванн. – И очень сожалею, что он был занят этой ночью, а то я привез бы его к вам, и, конечно, увидев его, вы переменили бы о нем свое мнение.

– Не смейте так говорить! – рассердилась Комарго.

– А я был бы не прочь увидеть этого Рыцаря Курятника! – вскричал Ликсен. – Потому что, если память мне не изменяет, он пятнадцать лет назад обокрал отель моей милой тетушки и теперь мог бы рассказать мне подробности.

– Неужели он ограбил отель княгини де Мезан?

– Да.

– Это истинная правда! – вставил Ришелье смеясь.

– В самом деле, любезный герцог, вы должны это знать: вы были у моей тетушки в тот вечер.

– Я провел вечер в ее ложе в опере, и мы вернулись вместе в отель – княгиня де Мезан, я и Рыцарь Курятника. Только я уехал после ужина, а счастливец Рыцарь ночевал в отеле.

– Что вы нам рассказываете? – смеясь сказала Дюме-

ниль.

– Я вам рассказываю то, что было.

– Как? – спросил аббат де Берни. – Вы вернулись из оперы с Рыцарем Курятника и княгиней?

– Да, одна карета привезла нас всех троих.

– Вот это мило! – воскликнул герцог де Ришелье.

– Рыцарь Курятника редко ходит пешком, – заметил Таванн.

– Он слишком знатен для этого, – вставил аббат.

– И вы вернулись все трое в одной карете? – спросила Госсен.

– В карете? Нет.

– Объясните же нам эту загадку, – сказал герцог де Бриссак.

– Мы с княгиней сидели в карете. Рыцарь же привязал себя к рессорам кожаными ремнями и таким образом въехал в отель, так что его въезд не был замечен швейцаром.

– А уж этого цербера нелегко обмануть! – вскричал Ликсен.

– Ну а потом что случилось? – спросила Комарго.

– Надо полагать, – продолжал Ришелье, – Рыцарь ждал в этом мучительном положении, пока все в конюшне лягут спать. Тогда он забрался в главный корпус здания, вошел в комнату княгини, не разбудив ее прислуги, и, без шума взломав замок бюро, вынул тысячу луидоров и большой портфель.

– А потом? – спросили дамы, заинтригованные рассказом герцога.

– Потом он ушел.

– Каким образом?

– По крыше. Он пролез в окно прачечной, находящейся на чердаке, и спустился по простыне.

– И ничего не заметили? – спросила Госсен.

– Решительно ничего. Пропажу обнаружили только на другой день, – отвечал князь, – и то тетушка отперла бюро уже после того, как Рыцарь уведомил ее о своей проделке.

– Это уже чересчур! – вскричала Кино, расхохотавшись. – Рыцарь Курятника уведомил вашу тетушку, что он ее обокрал?

– Да. На другой день он ей отослал ее портфель, даже не вынув из него облигаций.

– И при этом в портфеле, – прибавил Ришелье, – было письмо, подписанное его именем. Негодяй просил княгиню принять обратно портфель и его нижайшие извинения.

– Он называет себя Рыцарем, следовательно, он дворянин? – спросила Кино.

– Кажется.

– Это не должно вас удивлять, – ответил Таванн, – я уже говорил вам, что он дворянин.

– Самое оригинальное – достойный Рыцарь Курятника заметил очень вежливо в своем послании, что если бы он знал, как мало найдет в бюро, то не стал бы беспокоиться.

– Ах, как это мило! – воскликнула Дюмениль. – Он заканчивал письмо, выражая сожаление, что лишил такой ничтожной суммы такую знатную даму, которой, если понадобится, будет очень рад дать взаймы вдвое больше.

– Он осмелился это написать?! – возмутилась Софи.

– Все как есть!

– Он очень остроумен, – сказал Таванн, который, казалось, был в восторге, – да, как я сожалею, что не мог привести его сегодня!

– Неужели в самом деле вы его знаете? – спросила Сале.

– Конечно, я имею честь быть с ним знаком.

Со всех сторон раздались насмешливые восклицания.

– Послушать вас, представишь, что это карнавал, – сказала Кино.

– Однако я не шучу, – вновь подтвердил Таванн.

– Ты утверждаешь, что он твой друг? – заметил Ришелье.

– Я это говорю потому, что это правда.

– Вы – друг Рыцаря Курятника? – переспросил Брис-

сак.

– Друг, и к тому же многим ему обязанный, – кивнул Таванн. – Рыцарь оказал мне одну из тех редких услуг, которых никогда не забывают!

– Таванн, вы насмехаетесь над нами!

– Таванн, ты нахально шутишь!

– Ты должен объясниться!

И вопросы посыпались со всех сторон.

– Позвольте, – поднялся Таванн. – Вот что Рыцарь Курятника сделал для меня. В продолжение шести часов он два раза спас мне жизнь: он убил троих человек, которые пытались убить меня; он велел отвезти за пятьдесят лье моего опекуна, который очень меня стеснял, и бросил на ветер сто тысяч экю для того, чтобы женщина, которую я обожал и с которой я никогда не говорил, протянула мне руки и сказала: «Благодарю!» Рыцарь Курятника сделал все это в одно утро. Скажите, милостивые государыни и милостивые государи, много ли вы знаете таких преданных друзей, которые были бы способны на такие поступки?

Собеседники переглянулись с выражением очевидного сомнения. Было ясно, что каждый из присутствовавших считал это просто шуткой. Но лицо Таванна было серьезно.

– Уверяю вас, – продолжал он, – я говорю вам чистую правду.

– Честное слово? – спросила Кино, пристально глядя на виконта.

– Честное слово! Рыцарь Курятника действительно оказал мне ту важную услугу, о которой я вам рассказал.

– Как это странно! – недоумевал князь Ликсен.

– Расскажите нам подробно об этом происшествии! – попросила Комарго.

– К несчастью, я не могу этого сделать.

– Почему? – спросил аббат де Берни.

– Потому что в этом деле есть тайна, которую я обязан сохранять.

– Почему же? – настаивал Ришелье.

– Потому что та минута, когда я смогу ее раскрыть, еще не настала.

– А настанет ли она? – спросила Дюмениль.

– Настанет. Года через два, уж никак не позже.

– Через два года! Как долго!

– Может быть, и раньше.

Все собеседники опять переглянулись.

– Таванн говорит серьезно, очень серьезно, – сказал Бриссак.

– Вы говорили правду о сегодняшней вашей встрече с Рыцарем Курятника? – спросила Катерин Госсен.

– Я вам уже рассказал, что встретил его, – отвечал Та-

ванн.

– И вы привезли бы его сюда? – спросила Комарго.

– Да.

– Под его именем?

– Конечно.

– О, это невозможно!

– Мне хотелось бы его увидеть! – сказала Кино.

– Я не говорил, что вы его не увидите, – возразил Таванн.

VII Ужин

За словами виконта последовало молчание. Вдруг Бриссак, Ришелье и Ликсен весело расхохотались.

– Чтобы узнать поточнее, придет ли твой друг, Таванн, – сказал Ришелье, – тебе бы следовало сходить за ним.

– Я пошел бы, если бы знал, где его найти, – спокойно отвечал Таванн.

– Да не из его ли вы шайки? – подзадорил князь Лик-

сен.

– Господа! – обратился к присутствующим Креки. – Я предлагаю вам забавную встречу!

– Что такое? – спросили все.

– Если Таванн пойдет за Рыцарем Курятника, я привезу кое-кого, кто будет в восторге, оказавшись с ним в одной компании.

– Кто это?

– Турншер.

– Главный откупщик? – спросила Сале.

– Приемный отец хорошенькой Поассон, – заметил Бриссак.

– Ваша хорошенькая Поассон, если не ошибаюсь, теперь мадам Норман д'Этиоль? – спросила Дюмениль.

– Да, – ответил Ришелье, – она вышла замуж два месяца назад за Нормана, помощника главного откупщика, племянника Турншера. Я был на свадьбе.

– Как это вы попали в финансовый мир? – осведомился Креки.

– Иногда позволяешь себе такое, мои милые друзья.

– Но какое же дело вашему Турншеру до Рыцаря Курятника? – спросил Бриссак.

– Как? Вы не знаете? – повернулся к нему Креки.

– Нет.

– Но вы по крайней мере знаете о том, что в обольстительном мире, где царствуют Комарго и Сале, появилась очаровательная танцовщица мадемуазель Аллар?

– Еще бы, конечно, знаю.

– Хотя природа многое дала маленькой Аллар, Турншер нашел, что этого недостаточно.

– Доказательством служит то, – смеясь прибавила Госсен, – что природа в своих дарах забыла про золото и бриллианты; главный откупщик решил поправить эту забывчивость…

– То есть хотел поправить…

– Как это?

– В опере заметили, – продолжал Креки, – что при каждом выезде из театра за хорошенькой Аллар следовал щегольски одетый мужчина, скрывавший свое лицо в складках плаща. Каждый раз, приезжая в театр, она встречалась с ним. Это безмолвное обожание длилось несколько дней. Каким образом оно перешло в знакомство, я не знаю, но однажды вечером, после представления, этот сеньор сидел перед камином в комнате хорошенькой танцовщицы и оживленно беседовал с нею. Раздался звонок. Камеристка, испуганная, прибежала и в полуоткрытую дверь шепнула: «Главный откупщик!»

Аллар попросила своего любезного собеседника пройти в смежную комнату. Дверь затворилась за ним в ту минуту, когда Турншер вошел с пакетом в руках. Вы, конечно, догадываетесь, что было в этом пакете.

– Бриллианты, – сказала Софи.

– Именно. Аллар была ослеплена… ослеплена до такой степени, что забыла о своем госте, спрятанном в темной комнате. Бриллианты, разложенные перед нею, сверкали разноцветными огнями. Она с восторгом сложила руки, раскрыв глаза, глядя на своего щедрого благодетеля, но вдруг окаменела от изумления. Турншер стоял рядом, вытаращив глаза от ужаса. В эту минуту Аллар почувствовала, как что-то холодное коснулось ее левого виска; она обернулась… Крик замер у нее на устах…

– Ах! – воскликнули все дамы, дрожа.

– За нею, – продолжал Креки, – стоял мужчина с пистолетом в каждой руке. Это и был тот самый безмолвный воздыхатель, которого она спрятала в темной комнате.

– Что же дальше? – спросил Бриссак.

– Человек этот вежливо поклонился и прицелился в грудь главного откупщика. «Милостивый государь, – сказал он, – так как здесь нет никого, кто мог бы меня вам представить, а мадемуазель Аллар моего настоящего имени не знает, я сам себя представлю: я – Рыцарь Курятника».

– Несчастный Турншер, должно быть, позеленел от ужаса? – спросил Ришелье.

– Я не знаю, какого цвета сделалось его лицо, но он ужасно испугался. Рыцарь же имел самый непринужденный вид…

«Милостивый государь, – продолжал он, – вы сделали прекрасный выбор, купив эти бриллианты, в доказательство чего я прошу вас предложить их мне. Но чтобы этот подарок был более ценен, я желаю, чтобы вы сделали мне его сами. Благоволите же положить эти бриллианты в футляры и заверните их, как они были, чтобы мне легче было их нести». Выражаясь таким образом, Рыцарь Курятника все держал один пистолет прямо перед грудью главного откупщика, между тем как дуло другого пистолета касалось виска Аллар. Турншер, конечно, повиновался, не говоря ни слова! Когда он закончил заворачивать бриллианты, Рыцарь Курятника попросил его, опять же чрезвычайно вежливо, положить пакет в его карман, а затем раскланялся.

«Господин главный откупщик, я не позволю вам провожать меня. Мадемуазель Аллар будет так любезна, что посветит мне до двери ее дома». Пистолет сделал свое дело: главный откупщик не посмел сделать ни единого движения, и Аллар, держа свечу в руке, проводила Рыцаря. Дойдя до входной двери, он отечески поцеловал балерину в лоб и исчез в темноте… Теперь скажите мне, господа, что вы думаете об этом типе?

– Это смелый мошенник, – ответил Ришелье.

– Вежливый разбойник, – прибавил Ликсен.

– Разбойник ли он, я сомневаюсь, но уж вежлив-то он, конечно, – подтвердил Таванн.

– Ах! Боже мой! Вы говорите о нем только хорошее, месье де Таванн! – рассмеялась Госсен. – Я охотно буду вам верить.

– И прекрасно сделаете!

– Если Рыцарь Курятника ваш друг, месье де Таванн, – сказал аббат де Берни, – то уж, конечно, он не в числе друзей графа де Шаролэ!

– В этом он похож на многих других, – заметил де Коссе-Бриссак.

– На вас, например, любезный герцог?

– Признаюсь!

– Вы все ненавидите графа де Шаролэ? – спросила Комарго, кокетничая.

– Я помню, как однажды в вашей гостиной, желая остаться с вами наедине, он осмелился мне сказать: «Уходите»! На что я отвечал: «Ваши предки сказали бы: «Уйдем»[1]. Будь я простым дворянином, он велел бы меня убить, но, испугавшись моего имени, уступил мне то место, которого я никому и никогда не уступлю.

Проговорив это, герцог любезно поцеловал ручку хорошенькой танцовщицы.

– Помните того мужа, которого он велел убить, чтобы отвязаться от ревнивца? – прибавил Креки.

– У него страсть, – продолжал аббат де Берни, – стрелять для своего удовольствия в кровельщиков, которые работают на крыше его отеля.

– Он уже убил троих или четверых, – заметила Госсен.

– Кстати, – вспомнил Ликсен, – вы знаете последний ответ короля?

– Нет, – отвечала Дюмениль.

– Несколько дней назад, – продолжал князь, – граф де Шаролэ, чтобы доказать свою меткость, побился об заклад, что всадит пулю в голову кровельщика, работающего на крыше монастыря, в двух шагах от этого отеля.

– Это правда. Граф де Шаролэ живет возле меня, – сказала Комарго, – на улице Фран-Буржуа.

– И он убил рабочего? – спросила Сале.

– Наповал!

– Вот чудовище!

– На другой день, – продолжал де Берни, – он пошел по своему обыкновению просить помилования у его величества Людовика XV. Король подписал помилование, а затем подмахнул и другую бумагу:

«Вот ваше помилование и вот еще одно, подписанное заранее, еще без имени, тому, кто убьет вас!»

– Гениально! – вскричала Комарго. – Что же ответил граф?

– Ничего, но, вероятно, он примет к сведению это предостережение.

– Я не скрываю, что не люблю графа де Шаролэ, – сознался Бриссак.

– И я, – сказал Ришелье.

– И я, – прибавила Сале.

– Однако он был очень в вас влюблен, – напомнил ей маркиз де Креки, – он повсюду вас преследовал.

– Я ужасно его боялась!

– Есть чего бояться, – прибавил аббат де Берни.

– Доказательством тому может служить случай с мадам де Сен-Сюльпис, – подтвердила Кино.

– О, это ужасно! – вскричала Сале.

– Разве это правда? – спросила Госсен.

– Да, – отвечал де Берни, – я сам видел, как умерла несчастная женщина. Я принял ее последний вздох, и, хотя тогда был еще очень молод, эта сцена запечатлелась в моей памяти. Я до сих пор слышу крики и проклятия жертвы!

– Граф де Шаролэ убил ее?

– Ради собственного удовольствия.

– Расскажите же!

– Это случилось за ужином, во времена регентства. На мадам де Сен-Сюльпис было платье из индийской кисеи; граф де Шаролэ взял подсвечник и поджег его[2], чтобы доставить себе удовольствие наблюдать, как сгорит женщина.

– Негодяй! – закричали Комарго, Сале, Софи, Госсен и Дюмениль.

– Это истинная правда! – подтвердила Кино.

– И она сгорела? – спросили все.

– Да! А меня позвали к ней в ту минуту, когда она умирала, – сказал аббат.

– И такие ужасы творит принц крови! – возмутилась Дюмениль.

– Потомок великого Конде! – прибавила Кино. – Брат герцога Бурбона!

– В ту самую ночь, когда граф совершил эту гнусность, – вспомнил Ришелье, – его нашли связанным и погруженным до подбородка в яму, наполненную нечистотами. Рядом валялась его карета, опрокинутая набок, без лошадей, а кучер и два лакея были связаны. Никто никогда так и не узнал, кто отомстил за бедняжку.

– А кого граф обвинял? – спросила Софи.

– Никого. Он и сам не знал, кто его наказал таким отвратительным способом.

– Однако он дешево отделался. Всего лишь принял ванну, – с иронией сказал аббат де Берни.

– Из крови? – спросила Кино.

– Как из крови? – повторила Дюмениль.

– Конечно. Это давняя привычка графа.

– Он принимает ванны из крови?

– Как? Вы этого не знаете? Однако весь Париж только об этом и говорит.

– Неужели граф де Шаролэ?..

– Да. Чтобы поправить свое здоровье, он принимает ванны из бычьей крови.

– Однако говорят и кое-что иное, – заметил Таванн.

– И, может быть, не напрасно, – прибавил Ришелье.

– Что же говорят? – с нервным смешком спросила Дюмениль.

Креки осмотрелся, не подслушивает ли какой-нибудь нескромный лакей, потом, понизив голос, сказал:

– Говорят, что эти ванны, которые надо принимать только в последнюю пятницу каждого месяца, состоят из трех четвертей бычьей и из одной четверти человеческой крови.

У всех присутствующих на лицах отразился ужас.

– Кроме того, – уточнил маркиз, – человеческая кровь должна быть кровью ребенка.

– Какой ужас! – вскричала Сале.

– И граф совершает подобное для поправки своего здоровья?! – воскликнула Дюмениль.

– Полагаю, в надежде помолодеть, – заметил герцог Ришелье.

– Если бы король об этом знал!

– Он не знает – никто не осмеливается ему об этом сказать.

– Довольно, не будем говорить об этом, – заявила Госсен с выражением глубокого отвращения.

– Скажите мне, месье де Таванн, почему ваш друг, Рыцарь Курятника, вдруг сделался врагом графа де Шаролэ?

– Почему… не знаю, – задумался виконт, – но это легко понять. В последний год каждый раз, после того как граф позволит себе какую-нибудь подобную выходку, например стрелять в прохожих, вырывать волосы у лакеев, пытать женщин, которых он любит, на дверях его отеля ночью появляется афиша с очень несложным текстом: «Шаролэ – подлец» и подписью: «Рыцарь Курятника». Вы догадываетесь, что афиша недолго остается на дверях. Граф никак не мог застать врасплох виновного, хотя и отдал распоряжение, но…

Жалобный крик, вдруг раздавшийся на улице, прервал рассказ виконта.

– Похоже, зовут на помощь, – проговорил маркиз де Креки, вставая.

– Да, это стоны, – подтвердила Комарго.

Она поспешно встала, все гости последовали ее примеру. Князь де Ликсен уже отворил окно.

– Ничего не видно! – воскликнул он.

– Да, не слышно больше ни звука! – согласился герцог де Бриссак.

«Бонбоньерка» Комарго находилась на углу улицы Трех Павильонов и Жемчужной, вход в отель был с улиц Трех Павильонов, но отель стоял между двором и садом, а часть здания выходила на Жемчужную улицу. В этой части находилась столовая; окна были обращены на улицу.

Снег покрывал мостовую. Дамы и мужчины столпились у окон и с беспокойством смотрели на улицу. С минуту длилось глубокое молчание.

– Нам показалось, – проговорил герцог де Бриссак.

– Однако я слышу, – возразил Таванн.

– И я также, – прибавила Комарго, – это был крик от испуга, а потом стоны.

– Ничего больше не слышно… и не видно ничего.

– Ш-ш! – прошептала Кино.

– Я слышу что-то, – тихо проговорила Кино.

– Да-да, – повторила Сале.

– Эти стоны говорят об ужасных страданиях, – прибавила Дюмениль.

– Я ясно их слышу.

– Надо пойти посмотреть, что там, – сказал Таванн.

– Нет, нет! Останьтесь! – вскричала Комарго. – Я пошлю людей, пусть они нам посветят. Ты идешь, Креки?

– И я пойду с вами, – сказал князь де Ликсен. – Остальные, пока мы будем искать, останутся у окон и будут сообщать нам, что увидят.

Все трое поспешно вышли. Женщины остались у окон с герцогом Ришелье, герцогом де Коссе-Бриссаком и аббатом де Берни.

– Ах! – воскликнула Сале. – Вот они, на улице Королевского парка.

– Они ищут, – зашептала Дюмениль.

– Вы слышите стоны? – тихо спросила Комарго.

– Нет.

– Вот они возвращаются, – сказал аббат де Берни.

Действительно, они возвращались к отелю. И, войдя на

Жемчужную улицу, прошли под окнами.

– Ничего! – воскликнул Креки. – На снегу не видно никаких следов.

Таванн шел впереди. Вдруг он ускорил шаги.

– Идите скорее!

Он дошел до улицы Тамиль. Друзья присоединились к нему; подбежали и лакеи. Женщины смотрели с чрезвычайным беспокойством.

– Я ничего не вижу, – сказала Комарго.

– И я тоже, – подтвердила Г оссен.

– Они остановились напротив отеля Субиз, – проговорил аббат де Берни, – окружили кого-то или что-то…

– Поднимают тело, – произнес герцог де Ришелье.

– Да-да! Вот они возвращаются!

– Креки бежит!

Все высунулись из окон на улицу.

– Это несчастная женщина, она ранена, – сказал маркиз, – она без чувств.

– Скорее! Скорее несите ее сюда! – вскричала Комарго.

Она побежала в людскую распорядиться.

VIII Представление

– Сюда, господа, несите в эту комнату, – говорила Комарго.

– Осторожно, князь!

– Вы хорошо ее держите, Таванн?

– Да. Позвольте, я донесу ее сам; мне легче, притом бедняжка нетяжела.

Таванн подымался по лестнице. Он нес на руках слабую, небольшого роста женщину, в одежде богатой мещанки, находившуюся без чувств. Лицо ее было страшно бледно, глаза закрыты, а длинные темно-каштановые волосы ниспадали почти до ступеней лестницы. Корсаж платья был разорван, и кровь струилась из широкой раны, видневшейся с левой стороны груди. Руки, платье, лицо – все было запачкано кровью.

Таванн со своей ношей вошел в будуар, обитый розовой шелковой материей, и положил раненую женщину на диван.

Дамы окружили диван.

– Боже мой! – вскричала Кино, сложив руки. – Да это Сабина!

– Вы ее знаете? – спросила Дюмениль удивленно.

– Как же! Это Сабина, дочь Доже, парикмахера.

– Да, да! И я ее узнала, – подтвердила Комарго.

– Как она сильно ранена!

– Она не приходит в себя!

– Она истекает кровью!

– Ей надо сделать перевязку…

– Пошлите за доктором!

Все женщины говорили в один голос и выказывали желание помочь бедняжке.

– Я пошлю за Кене, – предложил герцог де Ришелье.

Он бросился из комнаты и позвал:

– Норман!

Высокий лакей в ливрее тотчас явился.

– Поезжай в карете за доктором Кене, – сказал герцог, – скажи ему, что я прошу его приехать немедленно, и привези его, не теряя ни минуты. Вели Левелье, чтобы он гнал лошадей.

Лакей бросился вниз по лестнице и исчез. Ришелье вернулся в будуар. Комарго готовила там постель.

– Господа! – обратилась к присутствующим Кино, которая, с тех пор как узнала раненую девушку, начала ухаживать за нею. – Оставьте нас с этой бедняжкой, мы попытаемся остановить кровь и привести раненую в чувство.

Мужчины перешли в гостиную.

– Что это значит? – спросил герцог де Бриссак.

– Всего лишь то, что дочь Доже, придворного парикмахера, ранена на улице Тамиль! – объяснил Креки.

– Доже живет на улице Сент-Оноре, – заметил Ликсен.

– Но кто был с этой девушкой?

– Без сомнения, никого, – предположил Таванн, – по крайней мере мы не видели никого, и я не заметил на снегу никаких следов.

– В каком положении вы ее нашли? – спросил Ришелье.

– Когда я ее увидел, – отвечал Таванн, – она лежала вблизи отеля Субиз и слабо стонала.

– Около нее была кровь?

– Да, но эти кровавые пятна на снегу вокруг нее ясно указывали на то, что девушка была ранена там, где мы ее нашли.

– Следы на снегу не указывали на продолжительность борьбы? – спросил аббат де Берни.

– Никаких следов борьбы не было.

– Стало быть, на нее вероломно напали и убийца бежал.

– Если только она сама себя не ранила, – предположил Креки.

– Мы нашли бы оружие, – заметил Таванн, – а там не было ничего.

– Стало быть, ее ранили с целью грабежа.

Госсен вошла в гостиную.

– Ну что? – спросили ее.

– Кровь запеклась около раны и сама остановилась. Бедняжка начинает приходить в себя.

– Она говорит?

– Еще нет.

– Вы рассмотрели ее одежду? Нет ли на ней следов грабежа?

– Нет, – отвечала Госсен, – у нее на шее цепочка с золотым крестом, золотые серьги в ушах, и при ней кошелек с деньгами.

– Тогда, если не воровство, – сказал аббат де Берни, – то, вероятно, убийцу заставила сделать это любовь или, вернее, ревность.

– Очень может быть, – размышлял Ришелье. – Она назначила свидание возлюбленному и не явилась, а он решил ей отомстить.

– Прекрасное мщение, – сказала Госсен.

– Если бы все убивали друг друга из ревности… – начал Ликсен.

– Тогда бы в живых мало кто остался, – продолжил Ришелье.

– Герцог, разве вы не верите в верность?

– А вы, моя красавица?

– Я верю только тому, что я вижу, – улыбнулась Госсен.

– Похоже, что пришел Кене, – сказал Таванн.

Это действительно был знаменитый доктор. Он вошел в будуар, где лежала Сабина. Минут через двадцать он вернулся в гостиную, а за ним все дамы.

– Мои предписания будут исполнены? – спросил он у Комарго.

– В точности. Мои камеристки не отойдут от нее и сделают все, как вы сказали.

– Особенно следите за тем, чтобы она не произносила ни слова.

– Хорошо.

– Что вы думаете об этой ране, доктор? – спросил Таванн.

– Это чудо, что она еще жива!

– Неужели?

– Ее нанесла твердая рука, державшая острое и короткое лезвие, которое вонзилось сверху вниз в грудь. Очевидно, что нанесший этот удар имел намерение убить, потому что он метил прямо в сердце. Только чудом лезвие скользнуло по ребру, и девушка не умерла.

– Вы спасете ее?

– Не думаю.

– Как?

– Левое легкое задето; рана глубока и очень опасна. По всей вероятности, девушка не выживет.

– Однако надо узнать, кто совершил это злодейство!

– Надо заставить ее говорить, а единственная возможность спасти ее заключается в молчании.

– Вы уверены, что это Сабина Доже, дочь парикмахера? – спросил Таванн.

– Конечно.

– Как это странно!

Кино, заметив озабоченный вид виконта, пристально посмотрела ему в лицо и спросила:

– Почему вам кажется это странным?

– Вы это узнаете, но не теперь.

– Что такое с Таванном? – тихо спросил маркиз де Креки аббата де Берни.

– Не знаю. Но я также это заметил…

Неожиданно раздался страшный грохот, похожий на удар грома. Все переглянулись.

– Боже мой! – вскричала Комарго, побледнев. – Это еще что такое?

Крики усилились.

– Пожар! – воскликнул доктор.

Ришелье, Бриссак, Креки бросились к окнам гостиной, выходившей в сад, в направлении улицы Фран-Буржуа.

Крики усилились, к ним присоединился лошадиный топот. Вдруг красноватая вспышка озарила горизонт, на котором ясно обрисовался силуэт остроконечных крыш.

– Это еще что? – спросила Комарго, все более и более волнуясь.

Дверь в гостиную вдруг отворилась, и вбежала испуганная камеристка.

– Что такое? – спросили дамы. – Говори скорее, Нанина!

– Горит отель графа де Шаролэ.

– Отель графа на улице Фран-Буржуа?.. Да ведь это в двух шагах отсюда!

– Мы все сгорим вместе с ним!

– Не бойтесь ничего, – возразил Бриссак. – Если отель Шаролэ горит, – прибавил он шепотом, наклонившись к Комарго, – я желаю только одного – чтобы и граф сгорел вместе с ним!

Крики становились все явственнее, пламя стало подниматься над домами, и огонь был уже так близко, что можно было почувствовать его жар.

– Если будет опасность, – вскричала Госсен, подбежав к Таванну, – вы нас спасете, виконт? Кажется, это шайка вашего Рыцаря Курятника ограбила отель графа де Шаролэ и подожгла его – так рассказала Нанина.

Она указала на камеристку.

– Рыцарь Курятника? – повторил Таванн.

– Да, виконт, – ответила Нанина. – Все люди, бегущие по улице, так говорят…

– Рыцарь Курятника поджег отель графа де Шаролэ, – повторил Таванн.

– Почему бы и нет? – раздался чей-то голос.

Все обернулись. В гостиную вошел мужчина в щегольском костюме. Этот человек походил на знатного вельможу. Он держал в руке огромный букет роз, которые в такое время года были редкостью. Подойдя к Комарго, он поклонился с подчеркнутой вежливостью и уронил цветы к ее ногам.

– Виконт де Таванн, – начал он, – меня обнадежил, что сегодня я буду иметь честь быть вам представлен.

Все присутствующие замерли.

– Рыцарь Курятника?! – вскричал Таванн.

Незнакомец поклонился.

– Рыцарь Курятника, – повторил он самым любезным тоном. – Для того, чтобы нынешней ночью иметь возможность полюбоваться очаровательными личиками шести самых хорошеньких женщин в Париже, я велел зажечь этот костер.

Он указал на горевший особняк Шаролэ.

Изумление присутствующих не поддавалось описанию. Вдруг раздались ружейные выстрелы, и крики перешли в какой-то страшный рев.

– Не бойтесь ничего, сударыни! – сказал Рыцарь Курятника, улыбаясь. – Какова бы ни была опасность, она вас не коснется. Я сделал соответствующие распоряжения…

Он поклонился с еще большей почтительностью и вежливостью, пересек гостиную и выскочил из открытого окна в сад.

Ружейные выстрелы продолжались; на небе полыхало огромное зарево.

IХ Отель капуцинов

Было три часа пополудни, когда карета Фейдо де Марвиля, начальника полиции, въехала на парадный двор отеля на улице Капуцинов[3] и остановилась у крыльца. Сад отеля соседствовал с монастырем капуцинов. Этот монастырь был основан по воле Луизы Лотарингской, жены Генриха III. В часовне монастыря была погребена маркиза де Помпадур. Впоследствии монастырские здания снесли, чтобы проложить улицу Мира.

Колеса и кузов въехавшей кареты были покрыты толстым слоем пыли; лошади были в пене. Карета не успела остановиться, как лакей бросился отворять дверцу.

Начальник полиции соскочил с подножки на крыльцо и быстро исчез в передней, наполненной лакеями, почтительно расступившимися при виде его. Лакей захлопнул дверцу и, посмотрев на кучера, сказал:

– Час и пять минут.

– Из Версаля в Париж, – прибавил кучер со вздохом, – мои лошади не выдержат такой езды в непогоду и по замерзшей земле.

Между тем де Марвиль пролетел переднюю, гостиную, кабинет своих секретарей, как ураган, не встречая препятствий. При виде его все чиновники поспешно вставали, глядя с беспокойством и страхом. Фейдо де Марвиль действительно казался в сильном приступе гнева; он вошел в свой кабинет и хлопнул дверью. Шляпу бросил на стул, плащ швырнул на пол, оттолкнув его ногой, и начал нервно ходить по комнате, пожимая плечами.

Фейдо де Марвилю было около сорока лет, это был человек умный, честный и благородного происхождения. Он уже пять лет занимал эту должность. Походив некоторое время по кабинету, де Марвиль сильно дернул за шнурок колокольчика, висевшего над его бюро. Тотчас же явился вестовой.

– Позвать секретаря, – бросил начальник полиции.

Вестовой исчез. Секретарь, по имени Беррье, был вторым лицом в полиции после начальника. Ему было лет тридцать пять; он был одарен тонким умом и проницательностью, которые умел ценить Фейдо, а впоследствии еще более оценил король Франции.

Беррье вошел в кабинет начальника; тот протянул ему руку.

– То, что вы предвидели, случилось, – сказал Фейдо.

Беррье вопросительно посмотрел на него.

– Король? – спросил он.

– В бешенстве. И не скрывал от меня своего возмущения.

– Значит, надо действовать.

– Не теряя ни минуты! Я скакал сломя голову, чтобы поспеть сюда вовремя.

– Я позову Деланда, Жакобера, Леду, Нуара, Армана и Ледюка. На них можно положиться.

Начальник полиции утвердительно кивнул. Беррье два раза дернул за шнурки трех разных колокольчиков. Не прошло и минуты, как шесть человек, совершенно не похожих друг на друга ни ростом, ни возрастом, вошли в кабинет Фейдо.

– Подождите, – сказал начальник полиции.

Вошедшие выжидающе молчали. Беррье стоял у камина.

– Вам хочется попасть на виселицу? – резко начал начальник полиции. – Нет? Можно догадаться по выражению ваших физиономий. Однако в эту минуту веревка, на которой вас повесят, может быть, уже свита.

Все шестеро посмотрели на начальника полиции, потом переглянулись с выражением беспокойства и недоумения. Один из них сделал шаг вперед, это был человек низенького роста, с длинным носом и острым подбородком.

– Ваше превосходительство в чем-то обвиняет нас? – спросил он, поклонившись.

– Да, обвиняю.

– В каком преступлении?

– В том, что вы не в состоянии исполнять своих обязанностей. Вот уже шесть месяцев, как каждый из вас шестерых обещает мне завтра же утром передать Рыцаря Курятника в руки правосудия, а он до сих пор еще на свободе!

Полицейский агент, выступивший вперед, опять низко поклонился начальнику полиции и сказал:

– Когда мы обещали вашему превосходительству выдать Рыцаря Курятника, то были уверены, что сможем исполнить наши обещания. Для того, чтобы захватить этого разбойника, мы сделали все, что только преданные агенты могут сделать.

– Вы не достаточно сделали и потому не добились успеха. Рыцарь Курятника – живой человек, значит, можно изловить его. Его величество Людовик XV, наш возлюбленный король, издал распоряжение захватить этого человека не позже чем через десять дней. Я вам отдаю такой же приказ. Если десятого февраля Рыцарь Курятника будет все еще на свободе – вы будете повешены.

Шестеро агентов выслушали эту угрозу, не проронив ни слова.

– Если, напротив, – продолжал Фейдо после довольно продолжительного молчания, – кто-либо из вас поможет мне захватить этого разбойника, тот получит в награду двести золотых луидоров.

Лица всех тотчас прояснились – у всех на губах заиграла улыбка. Все шестеро сделали движение, доказывавшее желание каждого тотчас приняться за дело.

– Ступайте же, – сказал Фейдо, – и помните, что я в точности сдержу слово, которое вам дал: виселица или золото.

Агенты низко поклонились и вышли из кабинета.

– Удастся ли им? – спросил Фейдо Беррье.

– Они в таком положении, что волей-неволей придется повертеться.

– Дайте знать всем инспекторам, чтобы они удвоили свою активность и бдительность. От успеха этого дела зависит, останутся ли они на своих местах, я понял, Беррье, что, если я

в назначенный срок не захвачу Рыцаря Курятника, король лишит меня места!.. Я поставлен в ужасное положение. При таких обстоятельствах не могу же я подать в отставку, ссылаясь на то, что не смог поймать атамана разбойников; а между тем, если я не успею задержать этого человека – безусловно потерплю крах. Я должен исполнить предписание короля, Беррье, должен!

– Мы сделаем все для этого.

Фейдо де Марвиль сел к столу и быстро стал писать.

– Разошлите этот циркуляр всем инспекторам полиции в Париже, – сказал он, вставая и подавая бумагу Беррье, – тут обещана награда в сто пистолей и место с жалованьем в две тысячи ливров тому, кто выдаст Рыцаря Курятника. Пусть разошлют это объявление по всем кварталам, по всем улицам. Тот инспектор, стараниями которого будет арестован Рыцарь Курятника, получит в награду двести луидоров.

– Я иду в секретариат, – сказал Беррье, взяв бумагу.

– Возвращайтесь скорее, нам надо поговорить обо всех мерах, какие мы можем принять.

Беррье вышел. Фейдо подошел к бюро, вынул оттуда пачку бумаг, которые быстро пробежал глазами.

– Более двухсот замков ограблено менее чем за два года! Семьдесят замков сожжено, из них одиннадцать княжеских имений; сто пятьдесят три человека убито!.. А виновник всех этих преступлений остается безнаказанным! Король прав… Однако что же делать? Я все пустил в ход… и все без толку!.. Этот Рыцарь Курятника был три раза арестован – в Лионе, Суассоне, Орлеане – и каждый раз спасался бегством так, что нельзя было ни объяснить, ни понять, как ему это удавалось!..

Де Марвиль большими шагами ходил по кабинету.

– Надо, надо его схватить, и как можно быстрее. Король выразился ясно: неудача – это моя погибель… гибель окончательная, если только мадам д'Эстрад…

Он остановился и глубоко задумался.

– Король находит ее все более и более очаровательной… Место, оставшееся свободным после смерти мадам де Шатору, еще не занято!.. Фаворитка… Какой степени могущества сможет она достичь благодаря моим советам? И какой высоты смогу достичь я сам?.. Тогда все равно, захвачу ли я Рыцаря Курятника в назначенный срок или нет.

Де Марвиль еще думал.

– Надо повидать герцога де Ришелье, – решил наконец он, все обдумав.

Беррье вернулся, держа в руке пачку бумаг.

– Распоряжения сделаны, – сказал он. – Инспекторов поехали предупредить. Вот второй рапорт, о грабеже отеля графа де Шаролэ в прошлую ночь.

– В нем то же, что и в протоколе?

– Совершенно… только маленькая разница.

– Какая?

– Письмо, написанное рукой Рыцаря Курятника и им самим подписанное, было найдено в комнате графа. О существовании этого письма сначала не было известно, потому оно и не находится при протоколе, поданном королю.

– У вас это письмо?

– Вот оно.

Он посмотрел на Беррье, потом прочел вслух:

«Любезный кузен!

Мы имеем право называть друг друга таким образом потому, что мы с вами оба – принцы крови… которую мы проливаем.

Только я убиваю людей могущественных и сильных и сражаюсь сам, а вы, для удовлетворения своих свирепых инстинктов, обращаете свою ненависть к несчастным, которые не могут защищаться. Вы заманиваете их в засаду и убиваете самым подлым образом. Вот уже в третий раз я сталкиваюсь с вами, мой любезный и ненавистный кузен.

В первый раз, пять лет… назад, когда вы не могли восторжествовать над добродетелью честной женщины, вы убили ее мужа, вашего камердинера[4]… Я ограбил ваш замок Амсианвиль и унес бедную женщину, которую поместил в надежное убежище, так чтобы вы никогда не смогли ее больше увидеть.

Во второй раз – после убийства мадам де Сен-Сюльпис, которую вы сожгли живой[5]. В ночь, последовавшую за этим убийством, ваша карета опрокинулась, вас захватили люди, которых вы не успели рассмотреть, и посадили в яму, наполненную нечистотами. Эти люди исполняли мои приказы.

Наконец, в третий раз, зная, что ваш отель находился вблизи монастыря гостеприимных сестер Сен-Жервэ, которых вы осмеливались оскорблять из ваших окон каждый день, я его сжег, чтобы освободить их от вас; а если вы отстроите его опять, я снова его сожгу; но, предупреждаю, подожгу его тогда, когда вы будете дома, чтобы сполна вам отплатить.

Будучи братом герцога Бурбона, вы защищены от гнева короля; но Рыцарь Курятника не имеет оснований вас щадить. Такому разбойнику, как он, прилично наказывать такого дворянина, как вы.

За сим остаюсь подлый и гнусный кузен, да замучит вас дьявол.

Рыцарь Курятника»

– Это письмо находилось в комнате графа де Шаролэ? – продолжал Фейдо.

– Да.

– А принц прочитал его?

– Нет, он отсутствовал, я нашел это письмо в жестяном ящике, обложенном внутри амиантом; это было после вашего отъезда в Версаль, когда я поехал осматривать пепелище. Этот ящик стоял на обуглившемся столе.

Начальник полиции положил письмо на бюро.

– Кроме этого, в рапорте не было никаких изменений?

– Никаких. В рапорте, как и в протоколе, говорится, что пожар начался утром, в половине шестого, с неслыханной силой и одновременно со всех сторон. Прибыли дозорные, поднялся страшный переполох; между солдатами и разбойниками началась драка; разбойники бежали, не оставив пленных. Узнали, что во время пожара отель был совершенно разграблен. Всех слуг схватили в одно и то же время, связали и посадили в комнату швейцара; ни один из них не был ранен.

– Этот Рыцарь Курятника – сущий дьявол, – заметил начальник полиции, взяв письмо.

– Вот что странно, и вы, верно, это заметили, – продолжал секретарь, понизив голос. – Он нападает только на тех знатных вельмож, частную жизнь которых… мягко говоря, не одобряет общественное мнение.

– Это правда, – сказал Фейдо де Марвиль, словно пораженный внезапной мыслью.

– Рыцарь Курятника не обкрадывает, не грабит и не нападает на мещан или простолюдинов: представители этих слоев общества никогда не оказывались жертвами его преступлений.

– Да, только капиталисты и дворяне подвергались его нападениям.

– И не все дворяне. К некоторым он питает глубокое уважение, а кому-то даже старается быть полезен… Доказательством служит его приключение с виконтом де Таванном.

– Все это очень странно, – произнес де Марвиль. – Этот человек совершает самые дерзкие преступления, ведет переговоры со своими жервами, защищает одних, наказывает других, насмехается над теми, помогает этим, остается неуловим, а бывает везде.

– Да, это очень странно, – продолжал Беррье.

– Мы, однако, должны воздать ему по по заслугам.

– Самая вероятная возможность успеха заключается в награде, обещанной тому, кто его выдаст. Она может прельстить кого-нибудь из его шайки.

– Я и сам об этом думал.

Начальник полиции взял письмо Рыцаря Курятника и положил его в карман.

– Сегодня вечером, – сказал он, – я вернусь в Версаль и покажу это письмо королю.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Фейдо.

Х Жакобер

Дверь отворилась, и в кабинет медленно вошел один из шести агентов, с которыми Фейдо говорил накануне. Он походил скорее на призрак или тень; он поклонился Фейдо де Марвилю.

– Вам что, Жакобер? – спросил начальник полиции.

Прежде чем ответить, тот огляделся и, убедившись, что в

кабинете нет посторонних, поклонился во второй раз.

– Ваше превосходительство говорили о Рыцаре Курятника? – спросил он.

– Да, – отвечал Фейдо.

– Ваше превосходительство назначили десять дней для поимки?

– Ни одной минутой более.

– И тому, кто выдаст Рыцаря Курятника через десять дней, ваше превосходительство заплатит двести луидоров?

– Без сомнения; ведь я обещал эту сумму вам, Деланду, Леду, Нуару, Арману и Ледюку.

– Да, но что ваше превосходительство даст тому, кто выдаст Рыцаря Курятника нынешней ночью?

Фейдо сделал шаг к агенту.

– Я удвою сумму!

– А тому, кто выдаст не только Рыцаря Курятника, но и все секреты его шайки?

– Тысячу луидоров.

Жакобер поклонился в третий раз.

– Сегодня ночью, – пообещал он, – я выдам Рыцаря Курятника и всю его шайку.

– Ты? – удивился Фейдо, быстро переглянувшись с Беррье.

– Я, – подтвердил агент.

– Ты знаешь, где Рыцарь Курятника?

– Знаю.

– А если знаешь, почему раньше этого не сказал? – спросил секретарь.

– Я об этом узнал только что.

– Каким образом?.. Объяснись! Говори! Я хочу знать

все!

– Ваше превосходительство, – продолжал Жакобер, – вот что случилось в эти шесть дней. Мне было поручено караулить улицы Английскую, Ореховую, Бернардинскую, и я устроил свой главный наблюдательный пункт на площади Мобер. У меня была комната на первом этаже дома, выходящего на угол площади и улицы Потерянной. Обращая внимание на каждую мелочь вокруг, я заметил то, чего никто не замечал до сих пор: на самой площади, на углу улицы Галанд, есть дом, окна и двери которого постоянно заперты.

– На улице Галанд, на углу площади Мобер? – сказал Беррье.

– Да, господин секретарь, – отвечал Жакобер.

– Дом с кирпичной дверью?

– Именно.

– Продолжай.

– Очевидно, – продолжал Жакобер, – этот дом необитаем, а между тем к нему не было прибито билета о продаже или сдаче внаем. С другой стороны, я замечал, что люди подозрительной наружности приходили в определенное время, и именно после наступления ночи; эти люди останавливались у дверей, стучались и входили, но ни один из них не выходил.

– Как? – спросил Фейдо.

– Ни один.

– Получается, что они исчезали?

– По крайней мере на время, потому что на другой день я часто видел, как вновь приходили те же самые люди, которых я видел накануне.

– Значит, в доме было два выхода.

– Нет, ваше превосходительство. Я внимательно изучил это место. У дома только один вход и выход – тот, который выходит на площадь Мобер. Дом находится у Кармелитского аббатства, а дома, находящиеся по правую и по левую его сторону, даже не сообщаются друг с другом – я в этом удостоверился.

– Однако, – сказал Беррье, – куда могли выходить люди, которые входили в дом?

– Этого я еще вчера не знал, а узнал только прошлой ночью. Эти постоянные визиты в одни и те же часы показались мне странными, и я внимательно наблюдал за ними. Я часто замечал, что эти люди приходили по двое; я их подстерегал, подслушивал: они говорили на воровском жаргоне, который мне знаком. Среди них я узнал Исаака, бывшего раньше в шайке Флорана и не знавшего, что я теперь служу в полиции. Решившись, на другой день (это было в восемь часов вечера) я переоделся и пошел в кабак, смежный с таинственным домом, я притворился пьяным, но не спускал глаз с запертого дома.

Пробило восемь часов; ночь была темна. Я узнал Исаака и его друга, проходивших мимо кабака. Стоя в дверях, я запел; он меня узнал. Я предложил возобновить нашу прежнюю дружбу – он согласился и вошел в кабак со своим другом; мы откупорили несколько бутылок. Начались признания. «Что ты собираешься делать?» – спросил он меня. «Не знаю, – отвечал я. – Я ищу работу». «Работай с нами». – «Каким образом? Что значит «с вами»?» – «Хочешь, я тебя сегодня представлю тетушке Леонарде? Ты узнаешь все». – «Хорошо, – сказал я, – я тебе верю». – «Идем же, я представлю тебя!»

Мы направились к дому. Он постучался условным стуком – дверь отворилась, мы вошли. Мы находились в узком сыром коридоре, плохо освещенном сальной свечкой. В конце коридора Исаак обратился к своему спутнику: «Мы поднимаемся или спускаемся?» – спросил он. «Спускаемся, – отвечал тот. – Внизу лучше забавляются»! Мы спустились в пещеру, очевидно, находящуюся под площадью Мобер и о существовании которой не подозревает никто. В пещере за столами сидело множество людей, они ели, пили, играли и пели. Я перетрусил – боялся, что меня узнают, но, к счастью, так переоделся, что этого не случилось. Изможденная старуха, похожая на скелет, прислуживала всем. Я смешался с присутст-

вующими. Исаак со своим товарищем оставили меня. Старуха, которую все находившиеся тут называли Леонардой, подошла ко мне.

«Ты здесь новичок?» – спросила она меня. «Да», – отвечал я. «Кто тебя привел?» – «Исаак и его друг». – «А-a, Зеленая Голова! Ты не принят?» – «Еще нет». – «Ты будешь представлен нынешней ночью. Ты давно в Париже?» – «Три дня». – «Откуда ты?» «Из Нормандии». – «Ты уже промышлял?» – «В шайке Флорана». – «У тебя есть наши пароли?» ‑ Я тотчас вынул из кармана несколько вещиц, которые дал мне Флоран, когда приехал в Париж; они должны были убедить любого вора, что я с ним одной породы.

«Ступай вперед!»– сказала она мне. Я вошел в залу, ярко освещенную, и увидел там людей, так искусно переодетых, что их невозможно было узнать. Позвали Исаака и Зеленую Голову, которые поручились за меня. Тогда я был принят и записан: мне дали имя и внесли меня в книгу. Я стал членом этого общества. Все шло хорошо. Наконец я захотел уйти, но, выйдя, не смог найти дорогу к двери, в которую вошел, хотя раньше мне казалось, что я все внимательно рассмотрел и легко найду выход, но не тут-то было. Тогда я решился отыскать старуху Леонарду и спросить ее, как мне уйти.

«Здесь никто не возвращается назад, – сказала она мне, – здесь все идут вперед. Пойдем, я тебя проведу». Старуха взяла меня за руку, и мы вышли из залы; идя в полной темноте, мы поднимались и спускались с одной лестницы на другую. В какой-то момент старуха велела нагнуться и завязала мне глаза. Я повиновался и пошел с завязанными глазами, пока наконец не услышал, как отворилась дверь. Струя холодного воздуха ударила мне в лицо, повязка спала, и я очутился напротив монастыря Св. Иоанна Латранского, а возле меня стояли Исаак и Зеленая Голова.

– Ты стоял напротив этого монастыря, – продолжал Беррье, – а вошел с площади Мобер?

– Да, на углу улицы Галанд.

– Но от угла улицы Галанд и площади Мобер до монастыря Св. Иоанна Латранского несколько десятков домов!

– Значит, под этими домами есть подземелье. Продолжай, – обратился Фейдо к Жакоберу.

– Я хотел оставить моих товарищей, – продолжал агент. – Исаак взял меня под руку, говоря, что он и Зеленая Голова проводят меня до дома. Я все понял и повел их в свою комнату на Пробитой улице. Все, что они там увидели, должно было их убедить, что я сказал правду. Исаак казался довольным.

«Ты будешь хорошим товарищем, – сказал он, – но не волнуйся, если завтра тебя станут испытывать». «Завтра? – спросил я. – Где? Когда? Как?» – «В восемь часов на площади Мобер, в кабаке, а потом перед Рыцарем Курятника!» Не дав мне времени сказать хоть слово, они ушли. С той минуты я не видел никого, но принял такие меры предосторожности, что теперь, говоря с вами, ваше превосходительство, уверен, что проведу любую слежку. Сегодня утром я три раза переодевался и гримировался.

– Итак, сегодня вечером, – продолжал начальник полиции, – ты пойдешь в кабак на площади Мобер.

Беррье многозначительно взглянул на начальника.

– Пройдите в кабинет номер семь и ждите, – сказал Фейдо агенту, – через десять минут вы получите мои распоряжения.

Жакобер поклонился и отворил дверь; в передней стоял вестовой.

– Семь, – просто сказал Фейдо.

Вестовой кивнул утвердительно. Дверь затворилась. Беррье стоял на другом конце коридора; он отворил вторую дверь в ту самую минуту, как первая затворилась, и позвонил. Вошел человек.

– Жакобер не должен встречаться ни с кем – сказал он и запер дверь. Начальник полиции и секретарь остались одни.

– Каково ваше мнение? – спросил Фейдо.

– Велите наблюдать за этим человеком до вечера, так чтобы были известны каждое его слово, каждый поступок. Расставьте теперь же, в разных костюмах, двадцать пять преданных агентов в домах поблизости от площади Мобер и вели-

те дозорным ходить по улицам, смежным с этими двумя пунктами. В восемь часов дайте Жакоберу войти в дом на площади Мобер, а в половине девятого велите напасть и на этот дом, и на тот, который находится напротив монастыря Св. Иоанна Латранского. Когда дозорные окружат весь квартал, никто из них не сможет убежать.

– Я совершенно согласен с вами. Мне остается добавить к вашему плану только еще одну деталь. Сделайте все необходимые распоряжения, но Жакоберу они не должны быть известны. Вызовите его в свой кабинет и спросите, каким способом он хочет достичь цели. Предоставьте ему возможность действовать самостоятельно, так же как и нам.

– Слушаю.

– Вы одобряете этот план?

– Я нахожу его превосходным.

– Если так, любезный Беррье, приступайте!

Беррье вышел из кабинета. Фейдо, оставшись один, подошел к камину и остановился в глубоком раздумье. Постучались в дверь; вошел лакей, держа в руках серебряный поднос, на котором лежало письмо с пятью печатями.

– Кто это подал? – спросил Фейдо, рассматривая печати, на которых не было никакого герба.

– Лакей, но не ливрейный, – отвечал слуга.

Начальник полиции сорвал печати, открыл конверт и

распечатал письмо. В нем заключались только две строчки и подпись. Фейдо вздрогнул.

– Ждут ответа? – спросил он.

– Словесного, ваше превосходительство.

– Скажите: «Да».

– Герцог де Ришелье! Чего он от меня хочет?.. «Важное дело, не терпящее отлагательства», – повторил про себя Фейдо, перечитывая письмо в третий раз. – Придется ехать.

Он позвонил.

– Лошадей, – приказал он вбежавшему лакею.

Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строк на

листе очень тонкой бумаги, сложил лист таким образом, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Он раскрыл

перстень, который носил на безымянном пальце левой руки, вложил листок внутрь и закрыл его.

– Карета подана! – объявил лакей.

Фейдо взял шляпу и перчатки и вышел.

ХI Сабина Доже

На лазоревом фоне золотыми буквами сияла надпись:

«Доже, придворный парикмахер».

Вывеска красовалась над лавкой, помещавшейся на нижнем этаже дома, находившегося между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.

Посередине лавки, очень кокетливо убранной, была стеклянная дверь с красной шелковой занавеской, а по обе стороны двери – тумбы, на которых красовались восковые женские головки с оригинальными прическами. Около каждой из них располагался двойной ряд париков всех видов и форм, напудренных добела, позади париков стояли склянки с духами, различные вазы и ящики с пудрой, мушками и румянами.

Лавка принадлежала Доже, придворному и самому модному парикмахеру.

«Доже, – говорят мемуары того времени, – не знал равного себе в своем мастерстве. Гребень его хвалили больше, чем кисть Апеллеса или резец Фидия. Он владел искусством подбирать прическу к типу лица, он умел придать взгляду особую выразительность посредством одного локона, лицо расцветало улыбкой под рукой мастера».

Старость – эта великая победительница кокетства (уверяли современники) – и та отступала под искусной рукой Доже. Он был парикмахером герцогини де Шатору: с ее легкой руки он пошел в гору. Доже имел свою лавку в Париже, но постоянно пребывал в Версале.

Впрочем, он громогласно заявлял, что не согласился бы причесывать никого и нигде, кроме как в королевской резиденции. Буржуазия и финансовый мир были предоставлены его подмастерьям, которых он называл своими клерками.

Это было унизительно для парижан и в особенности для парижанок, но репутация Доже была так высока, что парижские дамы охотно соглашались причесываться у его клерков.

Причесываться «у Доже» было уже само по себе очень престижно. Клиенты и клиентки толпами валили к лавке придворного парикмахера.

В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные события, толпа желающих была больше обыкновенного, так что не все могли поместиться в лавке, и половина ожидающих собралась группками на улице. Все были встревожены и обеспокоены. Ясно было, что руководило всеми не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон.

Внутри, как и снаружи, царило такое же оживление: все переговаривались между собой, спрашивали друг друга, отвечали вполголоса и как бы по секрету.

В одной группе, стоявшей напротив полуоткрытой двери лавки, шел особенно оживленный разговор.

– Какое несчастье, милая Жереми, – проговорила одна из женщин.

– Просто ужасно, – подхватила вторая.

– А мэтр Доже еще не возвращался?

– Может быть, ему вовремя не дали знать, любезный месье Рупар.

– Как не дали знать, мадам Жонсьер? Ну уж простите, вы в самом полном отступлении от предмета, в самой ясной аберрации, как говорит д'Аламбер.

– В чем это я нахожусь? – переспросила мадам Жонсьер, которая решила, что ей так послышалось.

– Я говорю: в аберрации…

– Помилуйте, месье Рупар, я совсем здорова.

– Я не говорю, что вы больны с материальной точки зрения, как говорят философы; я говорю с точки зрения умственной, ибо, поскольку разум есть вместилище…

– Что такое с вашим мужем? – спросила мадам Жонсьер соседку. – Когда он говорит, ничего нельзя понять.

– О! Он сам себя не понимает. Не обращайте внимания на его слова.

– Что это он несет такое?

– Он поставщик Вольтера и его друзей, которые все ему должны. С тех пор, как мой муж стал продавать им чулки, он вообразил, что стал философом.

– Бедняжечка, – пожалела его мадам Жонсьер, пожимая плечами. – Однако это не объясняет нам сегодняшнего происшествия.

– Говорят, что Сабина едва ли останется жива…

– Да, говорят.

– У нее ужасная рана?

– Страшная!

– Кто ее ранил таким образом?

– Вот это неизвестно!

– Что же она-то говорит?

– Ничего. Она не в состоянии говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кино – знаете, знаменитая актриса, которая теперь уже не играет, – привезла сюда Сабину, девушка не произнесла ни одного слова.

– Да… Да…

– Как это удивительно!

– И до сих пор ничего не известно?

– Решительно ничего.

– Доже не возвращается, – продолжал Рупар.

– Если он в Версале, то еще не успел вернуться.

– Что бы ни говорили, – возразил Рупар, – здесь скрывается какая-то страшная тайна.

– Главное, что толком ничего не известно, – вслух размышлял кто-то другой.

– А когда ничего не известно, ничего и не узнаешь, – продолжал Рупар.

– Кто мог подозревать, что такое случится? – сказала Урсула.

– Еще вчера вечером, – продолжала Жереми, – я целовала милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленной и безжизненной.

– В котором часу вы расстались с ней вчера?

– Незадолго до пожара.

– И она вам сказала, что выйдет из дома?

– Нет.

– Отца дома не было?

– Доже? Он был в Версале.

– Значит, она вышла одна?

– Кажется!

– А ее брат?

– Ролан, оружейный мастер?

– Да. Его также не было с нею?

– Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то заказом, не терпящим отлагательства. Он расстался со своей сестрой за несколько минут до того, как она простилась со мной.

– Но подмастерья-то и слуги что говорят?

– Ничего, они изумлены. Никто из них понятия не имел, что Сабина выходила.

– Как это удивительно!

– И никто не знает ничего больше нас.

– Может быть, когда Доже вернется, мы узнаем или догадаемся…

Слова Рупара были прерваны толчком, который чуть не сшиб его с ног.

– Что это?

– Будьте осторожнее, – колко сказала г-жа Жонсьер.

Сквозь группу разговаривавших протиснулся какой-то

человек, который прямо направился к лавке придворного парикмахера.

Он был высокого роста и закутан в длинный серый плащ. Войдя в лавку, растолкал всех мешавших ему пройти, не обращая внимания на ропот, и, быстро вбежав на лестницу, находившуюся в глубине первой комнаты, вошел в первый этаж.

На площадке стоял подмастерье с расстроенным выражением лица, с веками, покрасневшими от слез. Пришедший указал рукой на небольшую дверь, сделанную в стене, рядом с другой, более высокой дверью. Подмастерье утвердительно кивнул. Человек в плаще осторожно положил руку на ключ в замке и, тихо отворив дверь, вошел в комнату с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, под простыней, запачканной кровью, лежала Сабина Доже, дочь парикмахера, раненая девушка, которую Таванн поднял прошлой ночью на снегу напротив отеля Субиз. Лицо ее было мертвенно-бледное, глаза закрыты, черты сильно заострились, и дыхание едва прослушивалось. Она походила на умирающую. Возле нее, в кресле, сидела другая девушка, с заплаканным лицом, казавшаяся сильно огорченной.

В ногах кровати, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, красивой наружности, с лицом, выражавшим глубокое горе.

Перед комодом женщина, щегольски одетая, готовила лекарство. Зеркало, прибитое над комодом, отражало миловидное лицо мадемуазель Кино.

Две служанки стояли у входа в комнату и, по-видимому, ждали приказаний.

Остановившись на пороге, пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо покрылось чрезвычайной бледностью. Как ни тихо он вошел, но шум растворившейся двери заставил девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.

– Брат! – воскликнула она, подбежав к только что вошедшему человеку, который остался неподвижен. – Вот и ты наконец.

Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кино, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало глубокую печаль. Он вздохнул.

– Значит, это правда? – спросил он.

– Да, Жильбер, правда, – сказал молодой человек, в отчаянии качая головой. – Мою бедную сестру чуть не убили сегодня.

– Кто мог совершить подобное преступление? – продолжал Жильбер; глаза его вдруг сверкнули. – Кто мог ранить Сабину?

– Без сомнения, разбойники, разгуливающие по Парижу и наводящие ужас на парижан.

Вошедший рассматривал Сабину с пристальным вниманием. Молодая девушка приблизилась к нему.

– Брат, – сказала она, бросаясь ему на шею, – как я несчастна!

– Не теряй мужества, Нисетта, не теряй мужества! – подбодрил Жильбер. – Не надо отчаиваться.

Тихо высвободившись из объятий девушки, он взял за руку молодого человека и увлек его к окну.

– Ролан, – сказал он решительным тоном, – не подозреваешь ли ты кого-нибудь?

– Абсолютно никого!

– Говори без опасения, не колеблясь. Я должен знать все, Ролан. – И прибавил после минутного молчания: – Ты знаешь, что я люблю Сабину так же, как люблю Нисетту. Ты должен понять, какое горе, беспокойство и жажду мщения испытываю я.

Ролан пожал руку Жильберу.

– О! Я чувствую то же, что чувствуешь ты, – ответил

он.

– Отвечай мне откровенно: не внушила ли Сабина кому-нибудь такой же любви, какую чувствую я?

Жильбер пристально смотрел на Ролана.

– Нет, – отвечал тот твердо.

– Ты в этом уверен?

– Так же уверен, как ты в том, что Нисетта не любит другого.

На улице послышался шум приближающейся кареты; толпа зашевелилась.

– Перед домом остановилась карета, – сказала одна из служанок.

– Это вернулся Доже, – добавил Жильбер.

– Нет, – возразила Кино, которая подошла к окну и смотрела на улицу, – это герцог Ришелье.

– И Фейдо де Марвиль, начальник полиции, – прибавил Ролан.

– И еще двое других, – сказала Нисетта.

– Это доктор Кене и виконт де Таванн.

– Боже мой! Зачем они сюда приехали? – спросила Нисетта с любопытством.

– Вот другая карета! Это мой отец! – вполголоса произнес Ролан.

– Бедный Доже! – сказала Кино, возвращаясь к постели. – Как он, должно быть, огорчен.

Приезд двух карет, герцога Ришелье и начальника полиции, произвел впечатление на толпу, окружавшую дом. Жильбер сделал шаг назад, бросив в зеркало быстрый взгляд, как бы желая рассмотреть свое лицо; потом, закинув на стул плащ, которого он до сих пор не снимал, стал ждать. Сабина не делала ни малейшего движения; она не поднимала глаз. Ступени лестницы заскрипели под ногами людей, приехавших к придворному парикмахеру.

ХII Летаргия

Человек с бледным лицом, выражающим страшное горе, вбежал в комнату.

– Дочь моя!.. – произнес он, запинаясь. – Дитя мое!..

– Батюшка! – воскликнул Ролан, бросаясь к Доже. – Будьте осторожны!

– Сабина!..

Он подошел к постели. В эту минуту герцог Ришелье, начальник полиции и доктор Кене вошли в комнату. Мадемуазель Кино пошла к ним навстречу.

Доже наклонился над постелью Сабины; он взял руку девушки и прижал ее к груди. Глаза его, полные слез, были устремлены на бледное лицо больной. Глаза Сабины были полузакрыты. Она лежала совершенно неподвижно.

– Боже мой! – прошептал Доже. – Боже мой! Она меня не видит, она меня не слышит! Сабина! – продолжал он, наклонившись к ней. – Дочь моя… мое дитя… неужели ты не слышишь голоса твоего отца? Сабина, взгляни на меня! Сабина!.. Сабина!..

Подошедший доктор тихо отстранил Доже.

– Доктор!.. – прошептал придворный парикмахер.

– Отойдите, – сказал Кене тихим голосом. – Если она придет в себя, малейшее волнение может быть для нее гибельно.

– Однако я…

– Перейдемте в другую комнату. Успокойтесь и предоставьте действовать мне.

– Уведите его, – обратился доктор к Ролану и Нисетте.

– Пойдемте, батюшка, – сказал Ролан.

– Через пять минут вы вернетесь, – прибавил Кене.

Нисетта взяла за руку парикмахера.

– Пойдемте, пойдемте, – сказала она. – Жизнь Сабины зависит от доктора, будем повиноваться ему.

– Боже мой! – вскричал Доже, увлекаемый Нисеттой и Роланом. – Как это случилось?

Все трое вышли в сопровождении двух служанок, которых доктор отослал движением руки.

Кино стояла возле кровати. Жильбер остался у окна, самого удаленного от кровати, и под полуопущенной занавеской не был замечен доктором. Начальник полиции и герцог подошли к кровати и внимательно посмотрели на девушку.

– Как она хороша! – воскликнул Ришелье.

Кене рассматривал раненую. Он медленно покачал головой и обернулся к герцогу и начальнику полиции.

– Она может говорить? – спросил Фейдо.

– Нет, – отвечал доктор.

– Слышит ли она по крайней мере?

– Нет.

– Видит ли?

– Нет. Она в летаргии, которая может продолжаться несколько часов.

– Вы приписываете эту летаргию полученной ране?

– Не столько полученной ране, сколько случившемуся с нею происшествию. Я убежден, что эта девушка испытала какое-то сильное волнение – гнев или страх и что это волнение потрясло ее организм и могло внезапно лишить ее жизни. Рана нарушила кровообращение и ослабила больную, отчего она погрузилась в глубокий сон, в спячку.

– Спячку? – повторил Ришелье. – Что это значит?

– Оцепенение, первая степень летаргии. Больная не видит, не слышит, не чувствует. Летаргия неполная, потому что дыхание ощущается, но спячка дошла до такой степени, что, повторяю, больная лишена всех чувств.

– Это очень странно! – высказал свое мнение Ришелье.

– Следовательно, – продолжал Фейдо де Марвиль, – мы можем разговаривать при ней, не боясь, что она услышит наши слова?

– Можете.

– Но сон ее может прекратиться?

– Без сомнения. Я не удивлюсь, если через несколько минут она раскроет глаза и произнесет какие-то слова, но глаза ее не будут видеть, а слова не будут иметь никакого смысла.

– Сколько времени может продолжаться эта летаргия? – спросил Ришелье.

– Трудно сказать. Приступ летаргии произошел в силу исключительных обстоятельств, и я не могу сказать ничего определенного. Потеря крови истощила силы, и я не хочу употреблять обычные средства, чтобы привести ее в чувства. С другой стороны, немедленное и даже естественное пробуждение от этого сна может вызвать смерть, и смерть скоропостижную: больная может раскрыть глаза и в ту же минуту скончаться.

– Боже мой! – сказала Кино, сложив руки.

– Продолжительная летаргия, давая телу полный покой и снимая нервное напряжение, является необходимой для спасения больной.

– Неужели?

– Да. Все зависит от пробуждения. Если за пробуждением не последует немедленной смерти – больная будет спасена.

– А по вашему мнению, что случится, доктор?

– Я не знаю.

– Итак, я не могу ни сам говорить с нею, ни заставить ее говорить?

– Нет.

– Составьте протокол, доктор, а герцог окажет вам честь подписать его как свидетель.

– Охотно! – сказал Ришелье.

– Будет ужасно, если девушка умрет, не дав никаких показаний об ужасном преступлении, жертвой которого она стала, – сказал Фейдо де Марвиль.

– Без сомнения; и это вполне может случиться.

– Однако надо произвести следствие. Вы мне сказали все, что знали? – обратился он к герцогу.

– Абсолютно все, – отвечал Ришелье. – Моя память мне ни в чем не изменила. Вот как было дело.

Ришелье рассказал все подробности. Фейдо, выслушав герцога, обратился к Кино:

– Помните ли вы все, что говорил герцог?

– Да, только я считаю нужным прибавить еще кое-что.

– Будьте так любезны.

– Сабину нашли распростертой на снегу. Вокруг нее виднелись кровавые пятна, но никаких следов. Это показывало, что девушка не сделала ни одного шага после того, как была ранена.

– Да, – подтвердил Кене.

– Потом? – спросил Фейдо, слушавший с чрезвычайным интересом.

– На снегу не было никаких следов борьбы.

– Это значит, что нападение было неожиданным!.. Далее, далее, продолжайте!

– Сабину не обокрали: у нее на шее осталась золотая цепочка с крестом, в ушах серьги, а в кармане кошелек с деньгами.

– А-а! – сказал начальник полиции.

– Ее не обокрали? – послышался звучный голос.

Все обернулись. Жильбер, не пропустивший ни слова из всего слышанного, подошел к группе разговаривавших.

– Кто вы? – спросил начальник полиции, пристально глядя на него.

– Жених мадемуазель Доже, – отвечал Жильбер.

– Ваше имя?

– Жильбер… Впрочем, герцог меня знает, я имею честь быть его оружейником.

– Это правда, – подтвердил Ришелье, – это Жильбер.

Молодой человек поклонился.

– И ты жених этой восхитительной девушки?

– Точно так, ваша светлость.

– Ну, поздравляю тебя. Ты, наверно, представишь мне свою жену в день твоей свадьбы?

– Нужно прежде, чтобы невеста выздоровела. Я прошу прощения у вас, герцог, и у вас, господин начальник полиции, что вмешался в ваш разговор, но я люблю Сабину, и Сабина любит меня, и все, что касается ее, волнует меня до глубины души. И ее не обокрали? – обратился он к мадемуазель Кино.

– Нет, друг мой, – отвечала она.

– У нее ничего не отняли?

– Решительно ничего.

– Так зачем же ее ранили?

Все молчали.

– Были ли у нее на руках и на теле следы насилия? – продолжал Жильбер.

– Нет, – отвечали в один голос Кене и Кино.

– Стало быть, ее ранили в ту минуту, когда она менее всего ожидала этого и не старалась защищаться? Но зачем пришла она на улицу Темиль?

– Этого никто не мог узнать; она одна может сказать это. Она выходила нынешней ночью, и этого никто не знал. Ее брат сегодня утром расспрашивал всю прислугу, всех соседей, но так и не смог выяснить, в котором часу она выходила, зачем выходила одна, никому не сказав, – этого никто не знает.

Жильбер нахмурил брови.

– Странно! Странно! – прошептал он.

Потом, как бы пораженный внезапной мыслью, он прибавил:

– В ту минуту, когда Сабину принесли к мадемуазель Комарго, она не говорила?

– Нет. Она уже находилась в том состоянии, в каком вы ее видите.

– Вы говорите, что это случилось в четыре часа?

– Да.

– Стало быть, за несколько минут до того, как начался пожар в отеле Шаролэ?

– За полчаса.

Жильбер опустил голову, не говоря ни слова.

– Вы больше ничего не хотите сказать мне? – спросил Фейдо у Кино.

– Ничего; я сказала все.

– А вы, доктор?

– Я сказал все, что знал.

– Напишите же протокол, о котором я вас просил.

Кене подошел к столику и начал писать протокол. Жильбер оставался неподвижен, опустив голову, погруженный в размышления. Довольно продолжительное молчание водворилось в комнате. Дверь тихо отворилась, и вошел Ролан.

– Отец мой непременно хочет видеть Сабину, – сказал он.

– Пусть войдет, – отвечал Кене, не переставая писать.

– Мы сказали все, что следовало.

ХIII Герцог

Через десять минут герцог и начальник полиции сидели в карете, в которую были запряжены две рослые лошади. Герцог Ришелье протянул ноги на переднюю скамейку. Фейдо де Марвиль, скрестив руки и прислонившись к стенке кареты, был погружен в глубокую задумчивость.

– Она поистине очаровательна! – сказал герцог.

Фейдо не отвечал. Ришелье обернулся к нему и спросил:

– Что такое с вами, мой милый? Вы как будто замышляете преступление. Какой у вас мрачный вид! Что с вами?

Начальник полиции подавил вздох.

– Я встревожен и раздражен, – сказал он.

– Чем?

– Тем, что в эту минуту все обратилось против меня.

– Это каким образом?

– Герцог, – сказал Фейдо, – вы столько раз удостаивали меня своей благосклонностью, что я не могу скрыть от вас того, что чувствую. Я прошу выслушать меня, как друга.

– Я всегда слушаю вас, как друга, Марвиль. Что вы мне скажете?

– Вам известно, что король высказал мне сегодня свое неудовольствие…

– Насчет Рыцаря Курятника?

– Именно.

– Да. Я знаю, что его величеству угодно давно, чтобы этот негодяй сидел в тюрьме.

– Ну, это неудовольствие теперь еще больше увеличится, между тем как я надеялся совсем его избежать.

– Почему?

– По милости этой Сабины Доже.

– А-а! – протянул герцог, качая головой, как человек убежденный.

– Доже – придворный парикмахер. Он причесывает королеву, принцесс. Его влияние в Версале велико: с ним часто говорит король.

– Это правда.

– Это происшествие наделает много шуму. Теперь весь двор им займется. Завтра только об этом и будут говорить.

– Непременно.

– Доже будет требовать правосудия. Его величество захочет узнать подробности, призовет меня и будет расспрашивать. А что я ему скажу?

– То, что вы знаете.

– Я ничего не знаю.

– Черт побери! Это правда.

– Король сегодня упрекал меня за то, что он называет моей небрежностью, а завтра он обвинит меня в профессиональной неспособности, увидев, что я не могу сообщить ему подробных сведений.

– Это может быть.

– Столь многочисленные покушения, остающиеся без наказания, дадут возможность моим врагам вредить мне, а одному Богу известно, сколько их у меня!

– Да, я это знаю, любезный Марвиль. Что вы станете делать?

– Я сам не знаю – это-то и приводит меня в отчаяние! Я не смогу доставить подробных сведений его величеству, и он опять выскажет мне свое неудовольствие. И я не могу подать в отставку, потому что после этого нового злодеяния, оставшегося безнаказанным, все мои ненавистники забросают меня каменьями…

– Что же вы хотите делать?

– Не знаю, совершенно не знаю.

Ришелье наклонился к своему соседу и сказал:

– Ну, если вы не знаете… то знаю я.

– Вы, герцог? Вы знаете, что я должен делать?

– Да.

– Что же?

– Радоваться, а не отчаиваться.

– Как?!

– Хотите меня выслушать? Так слушайте. В голове моей зародилась чудная мысль.

– Мысль?

– Относительно случившегося, которое, вместо того чтобы стать причиной вашего падения, вознесет вас.

– Каким образом?

– Слушайте меня хорошенько, со всем вниманием и, главное, с умом.

– Это нетрудно, потому что я нахожусь вместе с вами.

Герцог достал табакерку, раскрыл ее и взял табак двумя

пальцами.

– Любезный месье де Марвиль, – начал он, – я прежде всего должен сказать вам, что услуга, которую я вам окажу, должна быть следствием услуги, которую вы мне окажете. Я заранее расплачиваюсь с вами.

– Я должен оказать вам услугу, герцог?

– Да, важную услугу.

– Чем могу быть полезен?

– То, о чем я буду вас просить, сделать нелегко.

– Если не совсем невозможно… Но не угодно ли вам будет сказать, в чем дело…

– Любезный де Марвиль, – начал герцог, – дело касается покойной герцогини де Шатору…

– А-а!

– Она умерла только шесть недель назад, умерла, к несчастью для короля и для нас… Эта добрая герцогиня была мне истинным другом… Мы переписывались, особенно после этого несчастного дела в Меце, и в этих письмах я, разумеется, был вполне откровенен; я подавал герцогине советы, которые может подавать только близкий друг…

Герцог делал ударение на каждом слове, искоса поглядывая на начальника полиции.

– Когда герцогиня умерла, – продолжал Ришелье, – отель ее опечатали. Вы помните, что случилось после смерти мадам де Вентимиль, сестры и предшественницы прелестной герцогини, четыре года назад? Отель ее опечатали, и король

приказал принести ему портфель мадам де Вентимиль, чтобы забрать свои письма. К несчастью, кроме писем короля нашлись и другие. Вы знаете, что случилось?

– Многие тогда попали в немилость и были изгнаны.

– Вот именно этого не должно случиться на этот раз.

– Как, герцог?! Вы боитесь?..

– Я боюсь, любезный де Марвиль, чтобы король не рассердился на меня за советы, которые я ей подавал. Самые добрые намерения можно истолковать по-разному.

– Это правда. Но чего же вы желаете?

– Вы не понимаете?

– Нет. Я предпочел бы, чтобы вы объяснились прямо, чтобы я мог услужить вам.

– Я желал бы, чтоб, прежде чем печати будут сняты и король прикажет принести портфель герцогини, мои письма оказались в моих руках.

Фейдо покачал головой.

– Это очень трудно, – сказал он.

– Трудно, но не невозможно.

– Как же быть?

– Это ваше дело, любезный друг. Я ничего вам не предписываю, а лишь выражаю свое желание. Вы сами должны сообразить, поможете ли вы возвратить мне душевное спокойствие. Теперь перестанем об этом говорить, а поговорим о деле Сабины Доже, которое так вас беспокоит. Знаете ли вы, что эта девочка очаровательна и как раз годилась бы для короля?

– Вы думаете, герцог? – усомнился начальник полиции, вздрогнув.

– Да, я думаю, мой милый, что из этого сомнительного дела может выйти нечто прекрасное. Король очень скучает. После смерти герцогини сердце его не занято. Пора его величеству найти себе развлечение. Вы как думаете?

– Я совершенно согласен с вами.

– Дело Сабины наделает много шума. Ему можно придать самый необычный поворот. Король, очевидно, пожелает ее увидеть. Она очень хороша собой…

– Дочь парикмахера… – пробормотал начальник полиции.

– Ба! Король любит перемены – ему надоела любовь знатных дам.

– Неужели?

– Любезный друг, подумайте о том, что я вам сказал, вылечите скорее Сабину Доже и поймите, что место герцогини де Шатору не может долго оставаться вакантным.

Карета остановилась; лакей отворил дверцу.

– Вот калитка сада вашего отеля, – продолжал герцог. – До свидания, любезный де Марвиль.

Начальник полиции вышел, дверца закрылась, и карета уехала. Фейдо де Марвиль осмотрелся. Он стоял на бульваре; эта часть Парижа была совершенно безлюдна. Вдруг какой-то человек подошел к Фейдо.

– Милостивый государь, – сказал он.

Начальник полиции узнал Жильбера, которого видел в комнате Сабины Доже.

– Что вам угодно? – спросил он.

– Переговорить с вами. Я следовал за вами с тех пор, как вы вышли от Доже.

– О чем вы хотите переговорить?

– Я хотел спросить вас, почему произошло это ужасное злодеяние? Кто мог его совершить?

– Я не могу вам ответить.

– Позвольте мне поговорить с вами откровенно. Я люблю Сабину… Я люблю ее всем сердцем и душой. Только она и моя сестра привязывают меня к жизни. Кто осмелился покуситься на жизнь Сабины и зачем – вот что я должен узнать во что бы то ни стало и узнаю!

Жильбер произнес эти последние слова с такой энергией, что начальник полиции пристально на него взглянул.

– Я употреблю все силы, чтобы раскрыть тайну, – продолжал Жильбер, – а теперь, господин начальник полиции, я прошу вас только помочь мне получить самые точные сведения об этом деле.

– Обратитесь в контору комиссаров, и вам будут доставлять сведения каждый день.

– Нет, я хочу иметь дело только с вами.

– Со мной?

– С вами. Два раза днем и два раза ночью я буду проходить по этому бульвару мимо этой двери: в полночь, в полдень, в три часа и в семь. Когда у вас будут какие-либо сведения для меня, я буду у вас под рукой, и я сам, если буду в состоянии, стану сообщать вам все, что узнаю об этом деле. Не удивляйтесь моим словам, я совсем не такой, каким кажусь. Взамен услуги, которую вы мне окажете, я окажу вам услугу еще большую.

– Услугу? Мне? – с удивлением спросил начальник полиции.

– Да.

– Какую же?

– Я сведу вас лицом к лицу с Рыцарем Курятника.

– Лицом к лицу с Рыцарем Курятника? – повторил, вздрогнув, Фейдо. – Где же это?

– В вашем отеле, в вашем кабинете.

– Берегитесь, милостивый государь! Опасно шутить в таком деле с таким человеком, как я.

– Клянусь жизнью Сабины, я говорю серьезно!

– Неужели вы действительно можете свести меня лицом к лицу с Рыцарем Курятника? И когда же?

– В тот самый день, когда я узнаю от вас, кто ранил Сабину.

– А если я это узнаю через час?

– Вы через час увидите Рыцаря Курятника.

Ответ был дан с такой самоуверенностью, что начальник полиции, по-видимому, поверил; однако невольное сомнение промелькнуло в его голове.

– Еще раз повторяю вам, – сказал он, – со мной не шутите. Я жестоко накажу вас.

Жильбер без замешательства выдержал взгляд начальника полиции, взгляд, от которого трепетали многие.

– Приходите каждый день и каждую ночь в часы, назначенные вами, – продолжал Фейдо. – Когда я захочу говорить с вами, я дам вам знать.

Сказав это, начальник полиции вошел в свой сад.

ХIV Затруднительное положение

Фейдо де Марвиль вошел через сад в свой отель по той лестнице, которая вела в его комнаты. Как только он поднялся на последнюю ступеньку, к нему подбежал вестовой.

– Его превосходительство министр иностранных дел ждет ваше превосходительство в гостиной.

– Маркиз д'Аржансон? – спросил с удивлением Фейдо.

– Точно так.

– Давно он здесь?

– Минут пять, не более.

Фейдо поспешно прошел в гостиную. Маркиз д'Аржансон действительно ждал его там. Это был человек высокого роста с незаурядным лицом: в нем присутствовали и доброта, и холодность, и робость. Маркиз являлся полным контрастом своему брату, графу, который оставил свой след в летописях полиции. Его робкая и скованная походка, несвязная речь принесли ему прозвище «д'Аржансон-дурак». Но это только внешнее впечатление. На самом деле он обладал быстротой ума и большой проницательностью. Людовик XV оценил его по достоинству, когда назначил министром, несмотря на сарказм окружающих.

Начальник полиции низко поклонился министру иностранных дел; тот отвечал вежливым поклоном.

– Крайне сожалею, что заставил вас ждать, – сказал Фейдо, – но я был занят по службе.

– Я также приехал к вам по служебному делу.

– Я к вашим услугам, маркиз.

– Мы можем разговаривать здесь? – спросил маркиз д'Аржансон, с беспокойством оглядываясь вокруг.

– Совершенно спокойно, нас никто не услышит.

– То, что я вам скажу, крайне важно.

– Я слушаю вас, господин министр.

– Сядьте здесь, на этом диване, возле меня.

Фейдо сделал знак министру, как бы прося его подождать, потом подошел к трем дверям, выходившим в гостиную, растворил их и сел возле министра, сказав:

– Я вас слушаю.

– Любезный месье де Марвиль, я мог бы и не дожидаться вас, потому что должен был вручить вам только приказание короля.

Д'Аржансон вынул из кармана бумагу, сложенную вчетверо, и подал ее начальнику полиции.

– Прочтите, – сказал он.

Фейдо развернул бумагу и прочел:

«Предписывается начальнику полиции:

Сегодня вечером, между десятью и двенадцатью часами, в Париж через Венсенскую заставу въедет почтовый экипаж, запряженный четверкой, с двумя кучерами. Два лакея без ливрей будут стоять на запятках. У экипажа кузов коричневый, без герба; колеса того же цвета, с зелеными полосами. В экипаже будет сидеть очень молодой человек, не говорящий по-французски.

Необходимо принять все меры к тому, чтобы захватить этого человека при въезде в Париж. Удостоверившись в его личности, отвезти в его же экипаже в отель полиции; при этом никто не должен садиться вместе с ним, а шторы в карете должны быть подняты.

Приказываю наблюдать за тем, чтобы никакая бумага не была выброшена из окна экипажа; самая глубокая тайна должна окружать это дело».

– Это дело несложное, – сказал Фейдо, окончив читать. – Я сейчас же приму необходимые меры. Но что же мне делать с этим человеком, когда его привезут сюда?

– Этот человек говорит по-польски. Без всякого сомнения, когда его арестуют, он потребует, чтобы его связали с послом; в таком случае привезите его ко мне в любое время. Если же, напротив, он этого не потребует, пришлите мне сказать об этом и держите его в вашем кабинете до тех пор, пока я не приеду.

– Это все?

– Спрячьте его бумаги так, чтобы никто их не видел.

– Хорошо.

– Это похищение должно быть известно только королю, вам и мне. Употребите людей искусных и толковых для ареста у заставы, потому что от этого зависят их жизнь, ваше место начальника полиции и мой министерский пост.

– Я сделаю надлежащие распоряжения и ручаюсь за моих агентов.

– Если так, король останется доволен.

– Да услышит вас Бог!

– Еще одно, – продолжал д'Аржансон тихим тоном.

– Что такое?

– Королю было бы любопытно знать по некоторым причинам, не известным никому, кроме меня, что поделывает принц Конти, с кем он чаще всего видится и не заметно ли в его доме приготовлений к путешествию.

– Я разузнаю об этом.

Маркиз встал.

– Вы меня поняли? – спросил он.

– Абсолютно, – отвечал Фейдо.

Министр сделал несколько шагов к дверям, Фейдо бросился провожать его.

– Нет, нет, останьтесь! – решительно запротестовал маркиз. – Я приехал инкогнито. Я запретил вестовому говорить кому бы то ни было, что я здесь. Никто не должен знать о моем посещении. До свидания. Постарайтесь, чтобы его величество остался доволен вашими услугами.

Фейдо поклонился; министр иностранных дел вышел из гостиной.

Оставшись один, Фейдо прошел в свой кабинет, нажал пружину и отворил секретный ящик, из которого вынул связку бумаг. Он отнес эти бумаги на свое бюро, отпер другой ящик и вынул две медные «решетки», какие употребляются для расшифровки дипломатической корреспонденции. Он прикладывал эти решетки к разным бумагам и читал их про себя.

– Так и есть! – прошептал он. – Эти сведения были верны. Польская партия хочет свергнуть короля Августа, другая партия хочет призвать на трон короля Станислава, но ей не сладить с саксонским домом. Этим вольным народом, любящим свободу, может управлять только принц с именем знаменитым – Бурбон!.. Очевидно, этот поляк прислан к принцу де Конти!..

Фейдо долго размышлял.

– Одобряет или нет король этот план? – продолжал он рассуждать. – Вот щекотливый вопрос!.. Арестуй я этого поляка, друга или врага приобрету я в принце де Конти?

Фейдо де Марвиль встал и начал ходить по комнате с беспокойством и нетерпением. Начальникам французской полиции кроме разных неприятностей, связанных с высоким званием, приходилось терпеть неудобства в связи с обязанностью наблюдать за принцами крови и членами королевской фамилии.

– Черт побери, – сказал начальник полиции, остановившись, с сильным гневом, – сегодня все обстоятельства будто нарочно сложились так, чтобы затруднить мое положение! Эти непонятные дела Рыцаря Курятника, это покушение на жизнь дочери Доже, эта новая история с поляком, которая ставит меня в самое щекотливое положение!.. Что делать? Надо, однако, действовать, – продолжал Фейдо после минутного молчания.

Он сильно дернул за шнурок колокольчика.

XV Служанка

– Жильбер прав, – говорил Доже, – надо действовать таким образом.

– Позволите мне действовать? – спросил Жильбер.

– Да. Сделайте все, чтобы узнать тайну этого злодеяния!.. Дочь моя! Мое бедное дитя!..

– Успокойтесь ради Бога, имейте столько мужества, сколько имеем Ролан и я.

– Хорошо, поступайте как знаете!

Эта сцена происходила в комнате за лавкой Доже, имевшей один выход на двор, другой в коридор, а третий в лавку. Была ночь; лампы были зажжены. Доже, Жильбер и Ролан сидели возле круглого стола, на котором лежало все необходимое для письма.

– Ты полагаешь, что я должен так действовать? – спросил Жильбер у Ролана.

– Да, Жильбер, я знаю, как ты любишь мою сестру, я знаю, какой ты человек. Я заранее одобряю все, что ты сделаешь.

Жильбер встал и отворил дверь, которая вела в лавку.

– Феб! – позвал он.

Прибежал подмастерье парикмахера.

– Позовите Иснарду и Жюстину, мне надо поговорить с ними. Леонар! – обратился он к другому подмастерью. – Попросите месье Рупара, чулочника, и его жену прийти сюда, потом зайдите в лавку мадам Жонсьер, жены парфюмера, и в лавку мадам Жереми, белошвейки, и также попросите этих дам прийти сюда сейчас же, не теряя ни минуты.

Подмастерье бросился из лавки.

– Зачем вы зовете сюда всех этих людей? – спросил Доже с беспокойством.

– Предоставьте мне действовать, и вы скоро узнаете все, – отвечал Жильбер.

Обе служанки пришли вместе с Фебом.

– В каком состоянии Сабина? – спросил Доже.

– Все в том же, – отвечала Жюстина. – Она неподвижна, однако мадемуазель Кино говорила, что дыхание стало посвободнее.

Доже сложил руки и поднял глаза к небу, как бы благодаря Бога.

– Разве мадемуазель Кино не хочет немного отдохнуть? – спросил Ролан.

– Нет, – отвечал Жильбер, – она объявила, что всю ночь просидит возле Сабины и выйдет из ее комнаты только тогда, когда Сабина узнает ее и улыбнется.

– Как мне благодарить ее? – сказал Доже. – Это добрый ангел, охраняющий мою дочь.

Дверь лавки отворилась, и вошел третий подмастерье.

– А-а, – сказал Ролан, – это Блонден.

– Виконт де Таванн вернулся из Версаля? – спросил Жильбер.

– Нет еще, – отвечал подмастерье, – но как только он вернется, ему отдадут ваше письмо. Его взял первый камердинер.

– Хорошо! – сказал Жильбер, отпустив его.

Через пять минут Рупар, Урсула, мадам Жереми, мадам Жонсьер сидели в комнате за лавкой и смотрели друг на друга с изрядным любопытством. Обе служанки стояли у камина; три подмастерья – у стеклянной двери, отделявшей комнату от лавки.

– Друзья мои! – начал Жильбер. – Вы все были глубоко огорчены жестоким происшествием, поразившим нас; вы все любите Сабину. Вы должны желать так же, как и мы, узнать правду, раскрыть это злодеяние. Вы нам поможете разъяснить это дело, не правда ли?

– Да-да! – закричали в один голос мадам Жереми, мадам Жонсьер и Урсула.

– Очевидно, – сказал Рупар, – что свет истины – величайший общественный светильник.

– Молчите! – перебила Урсула, толкнув мужа локтем.

– Начнем по порядку, – сказал Жильбер. – В котором часу вы вчера уехали в Версаль? – обратился он к Доже.

– Вчера утром, в восемь часов.

– И не возвращались домой ни днем, ни вечером?

– Нет.

– Уезжая, в каком положении оставили вы Сабину?

– Как обычно: она была весела, счастлива, повидимому, и тени печали не было в ее глазах.

– Она спрашивала вас, вернетесь ли вы в Париж?

– Нет, она об этом не спрашивала.

– Вы не можете сообщить ничего больше? Припомните хорошенько.

– Нет, ничего особенного.

– А ты, Ролан, в котором часу оставил сестру?

– Я вернулся ужинать в шесть часов. Сабина была весела по обыкновению. Она спрашивала меня, приходил ли ты в мастерскую. Я отвечал, что тебя не было, тогда она немного взгрустнула. Я ей сказал, что ты должен был приготовить оружие в твоей лавке на набережной и что я увижу тебя вечером, потому что мы должны работать вместе. Она улыбнулась. Потом спросила меня, говорил ли я с тобой о сестре твоей, Нисетте. Я отвечал, что я прямо объяснил тебе мои намерения и желания. Сабина поцеловала меня. Мысль о двойном союзе очень радовала ее. Когда я расстался с нею, она была взволнованна, но это волнение было от радости.

– В котором часу ты ее оставил? – спросил Жильбер.

– В восемь часов.

– И после того ты не виделся с нею?

– Я увидел ее только сегодня утром, когда ее принесли.

– Ты вернулся вечером?

– Да. Я прошел к себе, думая, что Сабина в своей комнате.

– И ты ничего не заметил ни снаружи, ни внутри дома, что указывало бы на следы насилия?

– Ничего.

– Это все, что ты знаешь?

– Абсолютно все.

Жильбер сделал знак Фебу подойти.

– Что случилось здесь вчера вечером? – спросил он.

– Ничего особенного, – отвечал подмастерье. – Леонар и Блонден знают это так же, как и я. Мадемуазель Сабина сидела в лавке целый вечер. Она вышивала.

– Приходил кто-нибудь?

– Камердинер маркиза де Коссада, лакей главного откупщика Бежара и камердинер герцога Ларошфуко.

– Больше не было никого?

– Кажется.

Феб вопросительно взглянул на своих товарищей.

– Нет, никто больше не приходил после того, как ушел месье Ролан, – сказал Леонар.

– Никто, – прибавил Блонден, – только мадам Жонсьер и мадам Жереми приходили посидеть с барышней.

– Да, – сказала мадам Жереми, – я…

– Извините, – перебил Жильбер, – я сейчас попрошу вас ответить мне, но позвольте мне продолжить по порядку. В котором часу вы заперли лавку? – обратился он к подмастерьям.

– В половине десятого.

– Запирая лавку, вы ничего не заметили, ничего странного?

– Решительно ничего. Мадемуазель Сабина пела, когда мы запирали ставни.

– Да, – прибавил Феб, – барышня казалась очень веселой.

– Она не собиралась никуда идти?

– Нет.

– Вечером не приносили никакого письма?

– Ничего не приносили.

– Закрыв лавку, – продолжал Феб, – мы пошли наверх, в то время как барышня провожала этих дам по коридору.

– Вы ничего больше не знаете?

– Ничего, – отвечали три подмастерья.

– А ночью вы ничего не слышали?

– Решительно ничего.

Жильбер обернулся к мадам Жереми и к мадам Жонсьер.

– А вы что знаете? – спросил он.

– Ничего очень важного, – отвечала мадам Жереми. – Мы пришли провести вечер к Сабине и по обыкновению работали вместе с нею. Мы оставили ее в ту минуту, когда заперли лавку, и она проводила нас через дверь в коридор. С нею была Иснарда, она светила нам.

– Мы пожелали Сабине спокойной ночи, – продолжала мадам Жонсьер, – и больше не знаем ничего.

– А после, вечером или ночью, вы ничего не слыхали?

– Ни малейшего шума, – сказала мадам Жонсьер, – ничего, что могло бы привлечь мое внимание.

– Ни мое, – прибавила мадам Жереми.

– Ни наше, – докончила Урсула.

Жильбер посмотрел на служанок и сказал им:

– Подойдите!

Они подошли.

– Кто из вас оставался последней с мадемуазель Сабиной? – спросил он.

– Иснарда, – с живостью отвечала Жюстина. – Она всегда ухаживает за мадемуазель Сабиной больше, чем я.

Посторонившись, чтобы пропустить Иснарду вперед, она сказала:

– Говори же!

– Я ничего не знаю, – сказала Иснарда, и лицо ее вспыхнуло.

– Вы оставались с Сабиной, когда она заперла дверь в коридоре? – спросил Жильбер.

– Кажется, я… – пролепетала служанка.

– Как? Вам кажется? Вы сами этого не знаете точно?

– Я… не знаю…

– Кто запер дверь: она или вы?..

– Ни она, ни я…

– Кто же?

– Никто…

– Как! Никто не запер дверь из коридора на улицу?

Иснарда не отвечала; она машинально вертела на пальцах конец передника, потупив глаза.

– Отвечайте же! – с нетерпением сказал Жильбер. – Вы последняя остались с Сабиной?

– Я не знаю…

– Вы провожали ее в комнату?

– Я не знаю…

– Приходил ли к ней кто-нибудь, пока вы были с нею…

– Я не знаю…

При этой фразе, повторенной в третий раз, Жильбер посмотрел на Доже и Ролана. Отец и сын казались сильно взволнованными.

– Иснарда, – с живостью сказал парикмахер, – ты должна говорить яснее…

– Хозяин, – сказала служанка, сложив руки – умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем!..

– Почему же это? – вскричал Ролан.

Жильбер снял распятие, висевшее на стене, и подал его Иснарде.

– Поклянись над этим распятием, что ты не знаешь ничего, что ты не можешь ничего сообщить нам, а я тебе поклянусь, что не стану тебя расспрашивать.

Иснарда не отвечала. Лицо служанки сделалось бледным. Она продолжала молчать; губы ее сжались.

– Клянись или отвечай, – сказал Жильбер угрожающим тоном.

Она начала ломать себе руки.

– Говори же! Отвечай! Объяснись! – запальчиво закричал Доже.

– Хозяин, умоляю вас… – пролепетала Иснарда, сложив руки и упав на колени перед парикмахером.

– Говори! Скажи все, не скрывай ничего! – закричали в один голос мадам Жереми, Урсула и мадам Жонсьер.

– Говори же, – прибавила Жюстина.

Иснарда все стояла на коленях с умоляющим взглядом.

– Еще раз спрашиваю тебя: будешь ли ты говорить? – настаивал Жильбер.

– Как! – закричал Доже. – Дочь моя была ранена, она умирает, она не может говорить, а эта гадина не хочет нам отвечать!

– Стало быть, она виновата, – сказал Ролан.

Иснарда вскочила.

– Я виновата?! – закричала она.

– Почему ты не хочешь говорить?

– Я не могу.

– Почему же?

– Я поклялась спасением моей души ничего не говорить.

– Кому ты клялась? – спросил Доже.

– Вашей дочери.

– Сабине? – закричал Жильбер.

– Да.

– Она сама потребовала у тебя этой клятвы?

– Она сама.

Все присутствующие переглянулись с удивлением. Очевидно, никто не ожидал, что Иснарда участвовала в этом роковом и таинственном происшествии. Жильбер подошел к служанке.

– Скажи нам все! – потребовал он.

– Убейте меня, – отвечала Иснарда, – но я говорить не стану.

– Что же может заставить тебя говорить? – вскричал Доже.

– Пусть ваша дочь снимет с меня клятву.

– Ты с ума сошла! – возмутился Ролан. – Как?! Моя сестра стала жертвой ужасного злодеяния, а ты не хочешь объяснить нам, ее отцу и брату, обстоятельств, связанных с этим преступлением?! Еще раз повторяю: берегись! Раз ты отказываешься отвечать на наши вопросы, значит, ты – виновна.

– Думайте что хотите, – сказала Иснарда, – я поклялась и не буду говорить до тех пор, пока мадемуазель мне не прикажет.

Губы Жильбера побледнели, а брови нахмурились; он был в бешенстве. Глубокое изумление отразилось на лицах

женщин. Подмастерья, по-видимому, ничего не понимали. Добрый Рупар с начала допроса таращил глаза, раскрывал рот, делал гримасы, что, по словам его жены, обнаруживало в нем большое усилие мысли.

Настала минута тягостного молчания, которое Рупар прервал первый.

– Как это все смешно! – воскликнул он. – Очень смешно!.. Так смешно, что я даже не понимаю ничего! Эта девушка не говорит: можно подумать, что она немая, но…

Жильбер схватил руку Иснарды:

– Ради жизни Сабины ты будешь говорить?

– Нет, – отвечала служанка.

– Ты не хочешь?

– Не хочу.

– Ну, когда так…

– Месье Доже! Месье Доже! – послышался громкий голос с верхнего этажа.

Доже вскочил.

– Что такое? – спросил он хриплым голосом.

– Идите сюда скорее! – доносился тот же голос.

– Боже мой! Что опять случилось? – произнес несчастный отец, прислонившись к косяку двери.

Раздались легкие шаги, и в комнату вбежала Нисетта; она казалась глубоко взволнованной.

– Скорей! Скорей! – торопила она. – Вас спрашивает Сабина.

– Сабина? – закричал Доже.

Он помчался вверх по лестнице, как сумасшедший, которого ничто не может остановить.

– Месье Ролан! Месье Жильбер! Ступайте и вы также,

– продолжала Кино.

– Сабина очнулась? – спросил Жильбер, взяв за руку Нисетту.

– Да, – отвечала молодая девушка со слезами на глазах,

– она пришла в себя, узнала нас, поцеловала и спрашивает вас.

– Пойдемте! – закричал Ролан.

Жильбер схватил Иснарду за руку.

– Ступай и ты! – сказал он. – Теперь мы узнаем все.

XVI Ночное приключение

Сабина с лицом уже не столь бледным и с полуоткрытыми глазами сидела на постели, поддерживаемая рукой мадемуазель Кино. Очаровательно выглядела эта молодая женщина во цвете лет и красоты, в блистательном наряде, окружившая заботами юную девушку, еще больше похорошевшую от страданий и в которой теперь возрождалась жизнь.

Доже, опасаясь повторения кризиса, осторожно подошел к Сабине. Та нежно улыбнулась, увидев отца, и протянула ему бледную руку.

– Дочь моя! – сказал Доже со слезами в голосе.

– Отец мой! Мне гораздо лучше, – прошептала Сабина.

Нисетта, Ролан, Жильбер вошли в комнату, а за ними

друзья и служанки. Подмастерья остановились на площадке, не смея войти. Сердца всех учащенно бились, на лицах отражалось сильное волнение.

– Она может говорить, – сказала Кино.

Ролан и Нисетта подошли ближе. Жильбер остался позади.

– Как хорошо вернуться к жизни! Мне казалось, что я умерла, – тихо продолжала Сабина. – Подойдите все, я хочу всех видеть… Боже мой!.. Мне кажется, будто мы были разлучены на несколько веков.

Взор ее, попеременно устремлявшийся на каждого из окружавших ее, остановился на Жильбере, который стоял поодаль. Глаза ее моментально оживились.

– Сабина! – обратился Жильбер, приближаясь к ней. – Сабина! Что с вами случилось?

– Зачем вы мне писали? – отвечала Сабина, устремляя на него взгляд.

– Я вам писал? – спросил Жильбер с нескрываемым удивлением.

– Это письмо и послужило причиной моего несчастья! – прошептала Сабина.

– Но что вы хотите сказать?

– Я говорю о письме, которое вы мне прислали…

– Я вам прислал письмо? Когда?

– Вчера вечером…

– Я… Я вам писал вчера вечером?

В его тоне было такое изумление, что все присутствующие переглянулись и подумали, что Сабина еще не пришла в себя.

– Она еще в бреду, – прошептал Доже.

– Нет, батюшка, нет! – с живостью откликнулась Сабина, услышав его слова. – Нет, батюшка, я в полном рассудке.

– Но я вам не писал, – сказал Жильбер.

Сабина удивилась.

– Вы мне не писали прошлой ночью? – спросила она.

– Нет.

– Вы не подготовили для меня письма, которое оставили где-то?

– Нет.

Сабина провела рукой по лбу.

– Боже мой! – воскликнула она. – Это ужасно! Ты был ранен? – вдруг спросила она Ролана.

– Я? – удивился Ролан. – Нет, сестра, я не был ранен.

– Ты не был ранен прошлой ночью, работая в мастерской?

– Я не получил даже ни малейшей царапины.

– Боже мой! Сжалься надо мной! – взмолилась Сабина с глубоким горестным стоном.

В комнате наступило молчание. Все переглянулись. Жильбер приблизился к постели.

– Мы должны знать все, дорогая Сабина, – начал он кротким голосом. – Теперь, когда вы нас узнали и можете говорить, позволите ли вы расспросить вас?

– Да.

– Вы чувствуете в себе силы отвечать?

– Да.

– А воспоминания, которые я вызову, вас не испугают?

– Они испугали бы меня, если бы я была одна, но вы здесь… возле меня… я не боюсь… притом… это письмо… я должна узнать…

Однако она побледнела.

– Может быть, было бы благоразумнее подождать, – заметила Кино.

– Ты не в силах говорить, – сказала Нисетта.

– Пусть Сабина не говорит, – вмешался Жильбер, – пусть она прикажет Иснарде говорить, и мы, может быть, узнаем…

– Позвольте мне отдохнуть несколько минут, – отвечала Сабина, – а потом я сама расскажу вам все, что вы должны узнать… Я сама не понимаю…

Силы, по-видимому, постепенно возвращались к молодой девушке. Кино поправила подушки в изголовье, чтобы ей было удобнее. Все приглашенные встали около кровати полукругом. Сабина закрыла глаза и как будто собиралась с мыслями; она сделала движение, и на губах ее замер вздох.

– Я помню все… – начала она. – Лавку заперли… Ролан ушел работать… Феб, Леонар и Блонден пришли наверх… Кажется, было около десяти часов…

– Точно так, – подтвердил Феб. – Был десятый час на исходе, когда мы начали запирать лавку.

– Я сидела с мадам Жонсьер и мадам Жереми, – продолжала Сабина, лицо ее оживилось. – Эти дамы собрались уйти… Иснарда светила нам в коридоре. Я стояла на пороге и смотрела, как мадам Жонсьер вошла первая, а мадам Жереми последняя. В ту минуту, когда мадам Жереми заперла свою дверь, я обернулась, чтобы войти в коридор и также запереть дверь. Тогда мне почудилась тень в темноте. Я невольно испугалась и вошла в коридор… Иснарда мне светила. Мы были одни. В ту минуту, когда я поставила ногу на первую ступень лестницы, на улице послышались быстрые шаги, потом шум стих. Очевидно, кто-то остановился у нашей двери… Я подумала, что это Ролан вернулся раньше, хотя он мне сказал, что будет работать целую ночь, и я остановилась, прислушиваясь. Мне показалось, что в замок двери вложили ключ, но я ошиблась. Шум шагов затих, и воцарилась глубокая тишина. Я стала медленно подниматься по лестнице.

Сабина остановилась, чтобы перевести дух. Взгляды всех были устремлены на нее, никто не проронил ни слова.

– Не прошла я и трех ступеней, – продолжала Сабина, – как вдруг раздался стук в дверь. Я посмотрела на Иснарду, а она посмотрела на меня. Мы обе задрожали… «Пойти посмотреть?» – спросила Иснарда. «Нет», – отвечала я. Мы остановились и внимательно прислушались. Раздался второй удар, потом третий. Мы не смели пошевелиться. «Однако здесь еще не спят, – послышался голос с улицы, – я вижу огонь сквозь щель двери. Почему же не отворяют?» Мы не отвечали. Незнакомец продолжал: «Откройте! Я должен переговорить с Сабиной Доже». «Со мной?» – удивилась я. Я никак не могла предположить, кто мог желать говорить со мной в такое позднее время. Вдруг я задрожала; внезапная мысль промелькнула в голове моей: не пришли ли за мной от моего отца или от брата? «Ступай отвори форточку в двери, – приказала я Иснарде, – ты увидишь, кто к нам пришел.» Иснарда пошла было к двери, но вдруг остановилась посреди коридора. «Мадемуазель! А если это кто-нибудь из шайки Рыцаря Курятника?!» «Рыцаря Курятника?!» – повторила я. Это ужасное имя заставило наши сердца забиться сильнее.

– И вы решились отворить? – спросил Жильбер.

– Постучались опять, на этот раз еще сильнее, – продолжала Сабина, – и тем же голосом прибавили: «Я должен говорить с мадемуазель Сабиной о спасении ее брата».

– О моем спасении?! – вскричал Ролан.

– Да, мне так сказали. Тогда я подумала, что, может быть, я тебе нужна, и мой страх прошел. Я сама побежала отворить форточку в двери. Сквозь решетку я заметила человека высокого роста, одетого, как одеваются работники в мастерской Ролана. «Что вам нужно? – спросила я. – Я сестра Ро-

лана. Говорите скорее! Я не могу отворить дверь…» «Вам и не нужно отворять дверь, – отвечал этот человек, – только возьмите вот это письмо». Сквозь решетку он подал мне письмо… написанное вами, Жильбер…

– Написанное мной? – вскричал Жильбер.

– Я узнала ваш почерк. В этом письме говорилось, что Ролану нужна моя забота… Письмо было короткое; в нем говорилось, что Ролан, полируя шпагу, опасно поранил себя и просил меня немедленно к себе. В письме говорилось еще, что работник, который подаст это письмо, проводит меня и что я могу вполне положиться на него.

– И это письмо было подписано мной?

– Да.

– И вы узнали мой почерк и мою подпись?

– Да, если бы мне подали это самое письмо сейчас, я подумала бы опять, что оно от вас.

– Как это странно! Очень странно! – воскликнул Жильбер, потирая лоб.

XVII Мегера

Сабина опустила голову на подушки. Бедная девушка почувствовала, что силы вдруг изменили ей.

Кино и Нисетта окружили ее, дали ей понюхать нашатырный спирт и по предписанию Кино тихо смачивали ей лоб свежей водой. Доже сидел между Жильбером и Роланом.

– Что все это значит? – вопросительно произнес он. – С какой целью использовали этот обман?

– Это мы, без сомнения, узнаем, – сказал Ролан. – Сабину хотели вовлечь в засаду.

– Но кто же расставил ее?

– Мы и это узнаем, – заверил его Жильбер.

– Горе тем, – произнес Доже с гневом, – кто так подло напал на мою дочь!

Жильбер наклонился к нему и прошептал:

– Она будет отомщена.

– О да! – воскликнул Доже. – Завтра же я буду просить правосудия у короля.

– Правосудия у короля? – переспросил Жильбер, положив руку на плечо парикмахера. – Не просите у него ничего: клянусь вам честью, правосудие свершится так, как и сам король не сможет сделать.

– Посмотри-ка на глаза месье Жильбера, – шепнул Рупар своей жене, – точно два пистолетных дула. Я не знаю… Но мне не хотелось бы встретить ночью человека с таким огненным взглядом.

– Думайте о другом, – сказала с досадой Урсула, – при чем здесь его глаза, когда от всей этой истории с бедняжкой Сабиной волосы встают дыбом…

– Только бы это не помешало мне заснуть, – сказал Рупар, – ведь сон, по словам месье де Вольтера, который купил у меня чулки на прошлой неделе…

– Да замолчите же вы! – перебила его Урсула.

Рупар замолчал, разинув рот. Сабина с помощью Кино медленно приподнялась и продолжала:

– Прочитав письмо, я забеспокоилась. У меня была только одна мысль: бежать на помощь Ролану… Я представила его бледным, окровавленным, умирающим… и он звал меня ухаживать за ним…

– Милая Сабина… – прошептал Ролан.

– Как ты страдала! – воскликнула Нисетта, наклонившись к больной, чтобы скрыть краску, выступившую на ее щеках.

– Убедившись, что письмо было от месье Жильбера, я уже не колебалась, – продолжала Сабина. – Я велела Иснарде принести мне мою мантилью и все нужное для перевязки раны. Потом я бросилась в свою комнату и взяла все, что считала нужным, наскоро оделась и хотела идти, как внезапная мысль промелькнула в моей голове. Так как было еще не поздно, вы могли, батюшка, вернуться в Париж. Я подумала, что вы будете поражены, когда узнаете, что Ролан опасно болен и что я пошла к нему на помощь… Терзаемая этой мыслью, я приказала Иснарде не говорить никому, зачем я ушла, и прибавила: «Поклянись мне, что будешь хранить тайну и ничего не скажешь никому, прежде чем я не заговорю сама». Иснарда, видя, в каком волнении я нахожусь, дала клятву, которую я просила. Я отворила без всякого шума дверь на улицу; я знала, батюшка, что, когда вы вернетесь ночью, вы не велите меня будить. «По крайней мере, – думала я, – если надо сообщить вам ужасную новость, я сама это сделаю и принесу вам утешение, увидев Ролана своими глазами…» «Помни о клятве», – сказала я Иснарде и бросилась на улицу… Человек ждал меня у дверей. «Идите скорее! – поторопил он. – И не бойтесь ничего: хотя уже темно, я сумею защитить вас, если будет надо!»

Я думала о Ролане; ночные опасности мало меня пугали. «Поспешим», – сказала я. Мы быстро удалились. Работник шел возле меня, не говоря ни слова. От нашего дома до мастерской Ролана далеко, но надо идти все время прямо. «Если бы мы могли найти пустой фиакр», – сказал мне работник. «Пойдем пешком», – сказала я. «Мы добрались бы скорее, – прибавил он, – притом в фиакре мы привезли бы месье Ролана, который не может идти». «Это правда», – согласилась я, пораженная этой мыслью. «Не бойтесь, я с вами не сяду, – прибавил работник», – я помещусь рядом с кучером. «Мы не найдем фиакра в этот час, – заметила я. – Пойдемте!» Мы удвоили шаги. Вдруг мой спутник остановился и сказал: «Я слышу стук колес экипажа». – Мы находились возле улицы Эшель. Действительно, к нам подъезжал фиакр. Он был пуст. «Садитесь!» – сказал мне работник, отворяя дверцу. Я села; работник поместился рядом с кучером, и фиакр поехал очень быстро. «Мы скоро приедем, – говорила я сама себе». – «Я оставлю этот экипаж, и мы привезем брата». Лошади быстро бежали. Фиакр повернул налево. «Вы ошибаетесь!» – закричала я, но кучер меня не слышал, и сильнее стегнул лошадей. Я звала, стучала в стекла – он мне не отвечал. Я хотела отворить дверцу, но не смогла. Я опустила переднее стекло и схватила кучера за камзол, но он продолжал хлестать лошадей и не оборачивался ко мне… Куда мы ехали – я не знала. Я видела узкие улицы и была уверена, что мы удаляемся от мастерской Ролана… Ужас овладел мной. Я считала себя погибшей, упала на колени и умоляла Бога о милосердии. Вдруг фиакр повернул и въехал под свод. Я услышала стук затворившихся ворот. Фиакр остановился… Я считала себя спасенной… Я увидела яркий свет и услыхала громкие голоса. Дверца отворилась. «Мы приехали», – сказал тот, кто принес мне письмо. «Но где же мы?»– «Там, куда и должны были приехать». – «Разве мой брат здесь?»

Он мне не ответил, я вышла. Но прежде чем я успела осмотреться, я почувствовала холодное и сырое полотно на лице: на глаза мне надели повязку, и чьи-то руки схватили меня, подняли и понесли. Я кричала; мне завязали рот. Что происходило тогда со мной, сказать не смогу… Мне казалось, что я лишаюсь рассудка.

– Как это ужасно! – вскричала Урсула. – Бедная милая Сабина!

– Это разбойники ее похитили, – прибавила мадам Жонсьер.

– Почему меня не было там! – воскликнул Доже.

– Продолжайте, ради Бога, продолжайте, если у вас хватит сил, – умолял Жильбер, который, нахмурив брови и сжав зубы, с трудом сдерживал себя. – Продолжайте!

– Я слышала странный шум, – продолжала Сабина, – крики, песни, звуки инструментов, хохот. Вдруг меня поставили на пол… на мягкий ковер… Повязка, закрывавшая мне глаза, упала, и я оказалась в комнате, великолепно освещенной, напротив стола, роскошно накрытого и окружен– ного мужчинами и женщинами в самых странных костюмах… как на маскараде при Версальском дворце… Ко мне подошли мужчины… Что они мне говорили – я не знаю: я не слышала и не понимала, но краска бросилась мне в лицо; мне казалось, будто я в аду… Меня хотели взять за руку – я отступила назад. Со мной говорил мужчина, одетый, как птица… У меня жужжало в ушах… глаза были ослеплены; я все видела и слышала сквозь красное облако. Человек, говоривший со мной, обнял меня и хотел поцеловать. Что нашло тогда на меня – не знаю. Откуда-то появилась во мне необыкновенная сила, я высвободи-

лась, так что тот, кто держал меня, отлетел на несколько шагов. Раздались восклицания, хохот, и меня окружил двойной ряд мужчин и женщин… Тогда сердце мое замерло… голова сжалась… жизнь остановилась во мне, и я упала без чувств…

Сабина остановилась. Волнение слушателей дошло до крайней степени. Особенно глубоко был потрясен Доже. Жильбер не спускал глаз с Сабины, и по выражению его лица было видно, какие гнев и жажда мщения скопились в нем.

Молчание Сабины затянулось, но впечатление, произведенное рассказом, было таким сильным, что никто не решился просить ее продолжать. Она сама это сделала.

– Когда я опомнилась, то увидела, что лежу на диване в маленькой комнате, слабо освещенной. Мне казалось, что я проснулась от тяжелого сна.

– Кого вы видели в зале, в которую вас отнесли? – спросил Жильбер.

– Я не знаю. На них были такие странные костюмы, все они были в масках.

– Продолжай! – сказал Доже.

– Я осмотрелась и заметила пожилую женщину, сидевшую у камина. Видя, что я пришла в себя, она встала и подошла к дивану, на котором я лежала. Она спросила меня, как я себя чувствую, но звук ее голоса был так неприятен, что я задрожала… Я не знаю, кем была эта женщина, но почувствовала к ней сильное отвращение. Она села возле меня и продолжала говорить со мной. Я слушала ее и не понимала. Наконец она, указав рукой на платье с блестящими украшениями, лежавшее на кресле рядом со мной, сказала: «Хотите примерить этот наряд, он вам подойдет». Я посмотрела на нее и ничего не ответила. Тогда она встала и, взяв корзинку, стоявшую возле платья на столе, продолжала: «Посмотрите, как все это блестит, как хорошо, не правда ли?» Она показывала мне бриллиантовые браслеты, золотые цепочки и всякие драгоценные безделушки! «Встаньте, нарядитесь! – теребила она меня. – Все это будет ваше!» Я поняла… То, что я почувствовала, услыхав эти слова, я не могу передать. Кровь закипела в моих жилах… Если бы я была в силах, я удавила бы ее. Я привстала и, собравшись с силами, сказала этой женщине: «Не оскорбляйте меня! Уйдите!» Она посмотрела на меня, потом расхохоталась и сделала шаг к двери. Наклонившись ко мне, она сказала тихим голосом: «Очень мило разыграно! Вы сделаете себе карьеру!» Она ушла, расхохотавшись еще больше.

Сабина провела рукой по лбу.

– Я никогда не забуду, – продолжала она, – лица этой женщины…

– Оно круглое, щеки красные, глаза серые и живые, рот огромный, нос короткий, – с живостью сказал Жильбер. – Она высока ростом, костюм ярких цветов, не так ли?..

– Боже мой! – воскликнула Сабина. – Разве вы ее видели?

– Продолжайте, продолжайте! Что вы сделали, когда эта женщина ушла?

– Я хотела бежать, – продолжала Сабина, – но двери были заперты снаружи. Я слышала веселое пение и музыку. Я думала, что сойду с ума… Я отворила окно… оно выходило в сад…

Сабина остановилась.

– Что ж потом? – спросил Жильбер.

– Говори же! – требовал Доже.

Сабина не отвечала. Опустив голову на обе руки, она оставалась неподвижной.

– Что вы сделали, открыв окно? – спросила Кино.

– Говори же! – вскричал Ролан.

– Сабина! Не скрывай от нас ничего, – прибавила Ни-

сетта.

– Что случилось потом? – спросил Жильбер хриплым голосом.

Сабина опустила обе руки.

– Я не знаю, – сказала она.

– Как?

– Мои последние воспоминания обрываются тут. Что случилось потом – я не знаю… Закрыв глаза и возвращаясь к своим воспоминаниям… я чувствую сильный холод… потом вижу снежный вихрь… и… и…

Сабина остановилась и поднесла руку к своей ране. Слушатели беспокойно переглянулись. Кино, указав на Сабину, сделала знак, чтобы ей дали отдохнуть. Глубокая тишина наступила в комнате. Сабина тихо приподняла голову.

– Вы вспоминаете? – спросил Жильбер.

– Нет! – отвечала девушка.

– Вы не знаете, что случилось в той маленькой комнате после того, как вы отворили окно?

– Нет…

– Не вошел ли кто-нибудь?

– Я не знаю…

– Вы выскочили из окна?

– Кажется… Нет! Я не знаю… Я не могу сказать.

– Однако вы чувствовали, как падал снег?

– Да… Мне кажется… Я вижу, что меня окружают большие белые хлопья… Мне кажется, что они меня ослепляют…

– В саду вы были или на улице? Постарайтесь вспомнить…

– Я ничего не помню…

– Ничего? Вы в этом уверены?

– Ничего, кроме острой боли, которую я почувствовала в груди…

– Так вы не видели, кто вас ранил?

– Нет.

– Перед вами не явилась вдруг тень?

– Я ничего не знаю…

– Как это странно!

– Да, – сказал Доже, – очень странно!

Вновь воцарилось молчание. Непроницаемая тайна, окружавшая это роковое приключение, так и не рассеялась.

Доже и Ролан смотрели на Жильбера. Тот не спускал глаз с Сабины, потом встал, подошел к кровати, взял обе руки девушки и тихо их пожал.

– Сабина, – начал он тихим нежным голосом, – это не опасение нас огорчить, а страх перед воспоминанием мешает вам говорить?

– О нет! – запротестовала Сабина.

– Вы не знаете ничего, кроме того, что вы нам сказали?

– Решительно ничего.

– Вы были ранены вдруг, не зная кем, где и как?

– Я почувствовала холодное железо… и больше ничего! Между той минутой, когда я отворила окно в маленькой комнате, и той, когда я проснулась… я не помню ничего.

– Она говорит правду, – сказала Кино.

– Чистую правду, – подтвердил Жильбер.

В эту минуту пробило на церковных часах девять. При последнем ударе вдали раздалось пение петуха. Жильбер держал руки Сабины.

– Сабина, – сказал он волнуясь, – для того, чтобы прекратить эти муки, раздирающие мое сердце, поклянитесь памятью вашей праведной матери, что вы не знаете, чья рука ранила вас.

Сабина тихо пожала руку Жильберу.

– Мать моя на небе и слышит меня, – сказала она. – Я клянусь перед нею, что я не знаю, кто хотел меня убить.

– Поклянитесь еще, что вы не могли даже предполагать, что вам угрожает что-нибудь.

– Клянусь!

– Еще поклянитесь, что вы не опасаетесь ничего и никого.

– Клянусь! Клянусь матерью, что я не знала и не знаю ничего, что могло бы иметь какое-нибудь отношение к ужасным приключениям прошлой ночи.

– Хорошо, – сказал Жильбер.

Он склонился и поцеловал руку девушки, потом, медленно поднявшись, сказал:

– До свидания.

– Ты уходишь? – спросила Нисетта, испугавшись.

– Я должен идти в мастерскую, милое дитя, – отвечал Жильбер.

– Я иду с тобой, – сказал Ролан.

– Нет, останься здесь. Завтра утром я приду за Нисеттой и узнаю о здоровье Сабины.

Поклонившись всем, Жильбер вышел из комнаты и поспешно спустился вниз по лестнице.

XVIII Карета

Из дома придворного парикмахера Жильбер отправился на улицу Эшель, сообщавшуюся с площадью Карусель. Улицы были пусты; небо покрыто тучами. Было не очень холодно. Все предвещало близкую оттепель. Снег, растаявший с утра, превратил улицы в болото.

На углу улицы стояла щегольская карета без герба, запряженная прекрасной парой лошадей с кучером без ливреи. Это была одна из тех карет, в которых ездили знатные люди, желая сохранить инкогнито.

Жильбер, закутавшись в плащ, подошел к этой карете. Дверца открылась, Жильбер устремился внутрь, хотя подножки не были опущены; дверца тотчас затворилась. Кучер подобрал вожжи; переднее стекло опустилось.

– Красный Крест! – послышалось из кареты.

Стекло было поднято, карета поехала, увлекаемая быстрой рысью двух прекрасных лошадей. Жильбер сел на заднее сиденье, на переднем сидел мужчина. У кареты не было фонарей, так что невозможно было разглядеть черты лица спутника Жильбера, одетого во все черное.

– Все было сделано сегодня вечером? – спросил Жильбер, между тем как карета переезжала площадь Карусель.

– Все.

– Вы следовали моим указаниям?

– В точности.

– Очень хорошо. А В.?

– Он не выходил целый день.

– Король охотится завтра в лесу Сенар?

– Да.

– Итак, все идет…

– Чудесно!

Жильбер кивнул головой в знак того, что он доволен, потом, наклонившись к своему спутнику, сказал:

– Любезный С., я буду просить вас оказать мне услугу. Не откажете?

– Услугу?! – повторил человек в черном. – Можете ли вы употреблять подобное выражение, когда обращаетесь ко мне?

– Вы говорите так же, как Андре!

– Вы сделали для меня больше, чем для него.

– Я сделал то, что должен был сделать.

– И я сделаю то, что должен, слепо повинуясь. Говорите, любезный А. Позвольте мне так называть вас, а вы называйте меня С. Это воспоминание о 30 января.

– 30 января! – повторил Жильбер, задрожав. – Зачем вы говорите это?

– Чтобы показать вам, что принадлежу вам до последней капли крови. Мне ведь известно все – вы это знаете; и если вас предадут, то подозрение скорее всего падет на меня, потому что мне одному известна ваша тайна. Итак, моя жизнь в ваших руках, и за нее мне нечего бояться…

Жильбер наклонился к своему спутнику и сказал:

– Итак, ты мне полностью доверяешь?

– Абсолютно, настолько, что поверю любому вашему слову.

– Ты согласен действовать?

– Да.

– Ты знаешь Бриссо?

– Эту противную гадину, ремесло которой состоит в том, чтобы расставлять сети честным девушкам и бросать их в бездну разврата?

– Да, речь идет о ней.

– Конечно, я ее знаю.

– Где бы ни была сейчас эта женщина, в полночь она должна находиться у Леонарды. Я не исключаю при этом применения силы…

Карета въехала на улицу Бурбон. С. дернул за шнурок, сообщавшийся с кучером. Тотчас раздалось пение петуха. Карета остановилась, и к дверце подошел человек, скверно одетый, с огромной бородой. Жильбер откинулся в угол кареты, прикрыв лицо складками плаща. С. наклонился вперед. Хотя ночь была темна, однако можно было заметить, что у него на лице черная бархатная маска. Тихо и очень быстро он заговорил с бородачом. Тот слушал внимательно. Закончив говорить, С. прибавил громче:

– Ты понял?

– Да, – отвечал человек с бородой.

– В полночь!

– Будет сделано.

– Ступай же!

Карета быстро понеслась. С. обратился к Жильберу.

– Теперь что? – спросил он.

– Отчет о вчерашних ужинах, – сказал Жильбер.

– Он сделан уже час назад на улице Сонри.

– Прекрасно. Где Мохнатый Петух?

– У Самаритянки.

– Во время пожара в доме Шаролэ он был на улице Барбетт с одиннадцатью курицами?

– Да.

– Напротив улицы Субиз?

– Именно.

– Он оставил там двух куриц?

– Да.

– Мне нужно донесение его и других петухов, я должен знать, что происходило прошлой ночью в Париже каждый час, каждую минуту. Я должен знать, кто увез Сабину и кто ранил ее. Мне это необходимо!..

– Вы это узнаете.

– Когда?

– В полночь, у Леонарды.

– Я буду вас ждать.

С. отворил дверцу и, не останавливая кареты, выскочил на улицу. Оставшись один, Жильбер крепко сжал кулаки.

– Горе тому, кто хотел погубить Сабину, – сказал он с глухой яростью, походившей на ворчанье льва. – Он вытерпит столько мук, сколько вынесло мое сердце. Итак, ночь на 30 января навсегда будет для меня траурной! Каждый год в этот час я буду проливать горькие слезы!

Жильбер откинулся назад и приложил руку к сердцу:

– Мать моя, отец мой, Сабина, – вы будете отомщены, а потом я отомщу за себя.

Трудно передать интонацию, с которой он произнес слова «за себя». Чувствовалось, что, говоря это, он рисовал себе картины возмездия, которое ждет его врагов.

Карета доехала до Красного Креста и остановилась.

Жильбер надел бархатную маску, отворил дверцу и, выскочив на мостовую, сделал кучеру знак рукой. Карета укатила так же быстро, как и приехала. Жильбер пересек площадь и постучался в дверь первого дома на улице Фур; дверь тотчас отворили, но она осталась полуоткрытой. Жильбер обернулся и бросил вокруг себя пристальный взгляд, удерживая дверь правой рукой. Убедившись, что ничей нескромный взор не следит за ним, он проскользнул в полуоткрытую дверь, которая закрылась за ним без малейшего шума.

ХIХ Венсенская застава

В эту ночь ветер дул с запада; небо было покрыто тучами; не было видно огней в бойницах, пробитых в толстых стенах Бастилии. Площадь, улица и предместье были пусты.

В десять часов на Королевской площади послышался лошадиный топот и появилась группа всадников. Это были мушкетеры, возвращавшиеся в свои казармы; вскоре они исчезли, и шум прекратился.

Прошло полчаса, потом вдали раздался глухой шум, он становился все сильнее – это был стук колес экипажа и топот нескольких лошадей.

Из-за угла улицы Монтрейль выехал почтовый экипаж, запряженный четверкой. Два форейтора в огромных ботфортах хлопали бичами с удивительной ловкостью. На запятках сиде-

ли двое мужчин в меховых шинелях. Экипаж ехал довольно быстро. Как только он поравнялся с Сент-Антуанскими воротами, с обеих сторон улицы к нему вдруг устремились четыре человека; двое бросились к лошадям, крикнув:

– Стой!

– Прочь! – заревел передний форейтор, подняв бич. – Или я поеду на тебя.

– Именем короля, остановитесь, – раздался твердый голос.

Десять всадников в костюмах объездной команды вдруг выехали с пересечения улиц Рокет и Шарантон. Они окружили почтовый экипаж; один из них подъехал к дверце и, вдруг повернув глухой фонарь, осветил внутренность кареты.

Молодой человек, роскошно одетый, в одиночестве дремал в углу. Свет и шум его разбудили; он осмотрелся и произнес несколько слов на иностранном языке. У него были длинные черные волосы, ниспадающие на плечи, и маленькие усики. Бригадир объездной команды внимательно осмотрел карету, чтобы убедиться, что в ней больше никого нет.

– Вы не француз? – спросил он.

Молодой человек, казавшийся чрезвычайно удивленным, произнес несколько слов, которые бригадир не понял. Потушив фонарь, он приказал одному из своих солдат:

– Поднимите шторы на дверцах!

Приказание было выполнено: деревянные шторы подняты так, чтобы никому нельзя было видеть внутреннюю часть кареты. Два всадника поехали впереди, четверо сзади и по двое с каждой стороны кареты. Еще двое сели на козлы, двое других на запятки.

– В отель начальника полиции! – отдал распоряжение форейторам всадник, осмотревший карету. – Именем короля, поезжайте!

Почтовый экипаж под конвоем из десяти всадников въехал во двор отеля в ту минуту, когда пробило одиннадцать часов.

– Не отворяйте дверцы, – сказал бригадир повелительным тоном.

Он соскочил с лошади и исчез под сводом. У двери первой приемной стоял вестовой.

– Мне нужно видеть начальника полиции, – сказал бригадир.

– Войдите, он вас ждет в желтом кабинете, – отвечал вестовой.

Бригадир прошел несколько комнат, слабо освещенных. Раздался звук колокольчика, без сомнения предупреждавший начальника полиции, потому что дверь тотчас отворилась и Фейдо де Марвиль появился на пороге.

– Удалось? – спросил он.

– Так точно.

– Вы остановили карету?

– Да. Почтовую карету с коричневым кузовом и с зелеными украшениями, запряженную четверкой, с двумя слугами на запятках и с одним молодым человеком, сидевшим внутри.

– И ее пассажир не говорит по-французски?

– Ни словечка.

– На каком же языке он говорит?

– Я не знаю; я не понял ни слова из того, что он лопотал.

– Где вы остановили карету?

– У Сент-Антуанских ворот.

– Никто, кроме вас, не видел пассажира?

– Никто, кроме меня. Я погасил фонарь и велел поднять шторы, которые снаружи укрепили замком, так что их невозможно опустить изнутри.

– Очень хорошо.

– Карета во втором дворе вашего отеля.

– Пошлите ваших солдат и агентов на другой двор и ждите у кареты, не отворяя дверцы. Насчет лакеев я уже распорядился.

Бригадир поклонился и вышел.

– Наконец-то, – прошептал Фейдо с радостной улыбкой, – хотя бы в этом отношении я исполнил желание его величества.

Он вышел из кабинета и отправился во двор, где находилась карета; она стояла у крыльца. Лошадей не было; слуги, солдаты объездной команды, агенты исчезли; один бригадир стоял, держась рукой за ручку дверцы.

Фейдо де Марвиль остановился на нижней ступени крыльца, внимательно рассматривая карету, освещенную двумя фонарями.

– Все исполнено в точности, – прошептал он.

Обернувшись к бригадиру, он хотел приказать отворить

дверцу, как его поразила внезапная мысль.

«Я не знаю по-польски, – подумал он, – как же мне его допрашивать? Впрочем, попробую объясниться с ним знаками, а д'Аржансон пусть объясняется с ним как знает».

– Отворите, – приказал он бригадиру.

Внутри кареты было совершенно темно, потому что штора другой дверцы была поднята. Путешественник не пошевелился.

– Выходите, – сказал ему Фейдо.

– А! Я приехала! – раздался молодой, веселый голос. – Это очень приятно!

Эта фраза была произнесена на самом чистом французском языке, и очаровательная головка с напудренными волосами в дорожном чепчике показалась в дверце, и крошечная ручка протянулась вперед, как бы прося помощи. Ручка эта встретила руку начальника полиции, и женщина в самом кокетливом костюме проворно выпрыгнула на ступеньки крыльца. Эта женщина была молода, нарядна и имела все манеры знатной дамы.

Фейдо остолбенел от неожиданности и посмотрел на бригадира; тот вытаращил глаза и бросился в карету. Она была пуста. Фейдо и бригадир повернулись друг к другу с окаменевшими лицами.

А молодая женщина держала себя так свободно, как будто приехала к себе домой. Она поправила платье, расправила ленты, взбила волосы, закуталась в подбитую мехом мантилью, стоившую целое состояние (мех в те времена носили только богатейшие люди Франции).

– Простите, а кому мы обязаны столь глупым законом запирать кареты путешественников, въезжающих в Париж? – осведомилась дама, не давая себе труда взглянуть на остолбеневших мужчин. – Меня конвоировали, как парламентера, въезжающего в неприятельский лагерь. Не узнай я мундиров объездной команды, уверяю вас, я бы очень испугалась.

Молодая женщина расхохоталась, потом, вдруг переменив тон, заговорила так быстро, что возражать ей не было никакой возможности:

– Ну, любезный хозяин, оставили ли вы для меня те комнаты, которые я обычно занимаю?

– Но… но… там был мужчина, я сам его видел! – вскричал бригадир.

– Мужчина… – повторил начальник полиции. – Значит, мужчина?!

Он пристально посмотрел на молодую и очаровательную женщину, которая, без сомнения, обладала всеми прелестями своего пола, и так как начальник полиции не трогался с места, она в свою очередь пристально посмотрела на него.

– Я вас не знаю, – сказала она. – Вы, должно быть, новый хозяин?

– Где вы сейчас находитесь, по вашему мнению, сударыня?

– Я приказала, чтобы меня привезли в гостиницу «Европа» на улице Сент-Онорэ, я там всегда останавливаюсь.

– Но вы не в гостинице, а в отеле начальника полиции.

– Почему?

– Не угодно ли вам пройти со мной, я вам по пути все объясню.

Фейдо подал руку хорошенькой путешественнице и повел ее в приемную.

ХХ Мужчина или женщина?

Под руку с Фейдо де Марвилем молодая женщина прошла несколько комнат.

У двери кабинета начальник полиции посторонился, и путешественница быстро вошла. Остановившись посреди комнаты, она обернулась и окинула Фейдо с ног до головы дерзким взглядом.

– Милостивый государь, – сказала она. – Удостойте чести, объясните мне, что означает мое присутствие здесь в такой час и при таких обстоятельствах?

– Милостивая государыня, – отвечал начальник полиции, – прежде всего надо…

– Прежде всего вы должны мне ответить, пленница я или нет?

– Повторяю, нам надо объясниться…

– Нет. Вы прежде всего должны объяснить то, о чем я вас спрашиваю.

– Однако…

– Пленница я или нет?

– Милостивая государыня…

– Милостивый государь, – перебила молодая женщина, делая реверанс, – имею честь откланяться…

Она двинулась было к двери; Фейдо де Марвиль бросился к ней.

– Итак, я пленница? – спросила она, останавливаясь. – Но это гнусно – покушаться на свободу женщины моего звания! Значит, вы не знаете, чему подвергаетесь?..

– Я исполняю приказание короля, и мне нечего бояться, – с достоинством отвечал начальник полиции.

– Приказание короля! – вскричала женщина. – Король отдал приказ арестовать меня? Покажите мне предписание!

– Заклинаю вас, выслушайте меня! – сказал Фейдо де Марвиль. – Удостойте меня вниманием на несколько минут.

Он пододвинул стул; она оттолкнула его.

– Я слушаю, – сказала она.

– Назовите ваше имя.

– Мое имя?! – вскричала молодая женщина. – Как? Вы его не знаете и велите меня арестовать? Вот это уже переходит все границы, милостивый государь!

Не давая Фейдо времени возразить, она вдруг громко расхохоталась.

– Значит, по-вашему, теперь масленица? – продолжала она, как видно пытаясь быть посерьезнее. – А может, это какая-то интрига? Поздравляю вас, вы прекрасно разыграли вашу роль; но, сами видите, меня не так легко одурачить.

– Милостивая государыня, уверяю вас, что я не шучу. Я начальник полиции Французского королевства, и если вам нужны доказательства, их несложно представить. Не угодно ли пройти в мой кабинет?

– Но… если вы начальник полиции, объясните мне причину моего присутствия здесь.

– Ваше положение гораздо серьезнее, чем вы думаете. Прежде всего скажите мне ваше имя.

– Графиня Потоцка.

– Вы полька?

– Это доказывает моя фамилия.

– Откуда вы приехали?

– Из Страсбурга.

– Вы живете в Страсбурге?

– Нет.

– Когда вы уехали из Страсбурга?

– Неделю назад, до Парижа я ехала, не теряя ни минуты.

– Вы очень торопились?

– Очень.

– Могу я вас спросить, зачем вы приехали в Париж и почему так торопились?

– Можете.

– Я спрашиваю вас.

– Вы имеете на это право, но я могу не отвечать.

– Откуда вы приехали в Страсбург?

– Из Киля.

– Вы там живете?

– Я там никогда даже не останавливалась.

– Но вы сказали, что вы приехали из Киля?

– Конечно. Я приехала в Страсбург из Киля, а в Киль из Тюбингена, а в Тюбинген из Ульма, а в Ульм из…

– Милостивая государыня, – перебил ее начальник полиции, – прошу вас, со мной не шутите…

– Я не шучу, – сказала молодая женщина, – я скучаю…

Она поднесла к губам платок, чтобы прикрыть зевоту.

– Мне очень жаль, что я надоедаю вам таким образом, – продолжал де Марвиль, – но это необходимо.

Молодая женщина снова поднесла платок ко рту, потом небрежно откинулась в кресле.

– Я совершила долгое путешествие, – сказала она, закрыв глаза, – и, как ни весел наш любезный разговор, я, к сожалению, не имею сил его продолжать.

– Я должен вас допросить.

– Допрашивайте, только отвечать я не стану.

– Но, сударыня…

– Говорите сколько хотите, но с этой минуты я стану глуха и нема.

Слегка поклонившись своему собеседнику, молодая женщина уселась поудобнее в кресле и закрыла глаза. Закутанная в свою дорожную мантилью, освещенная светом восковых свеч, опустив длинные ресницы, молодая женщина была восхитительна и грациозна. Фейдо де Марвиль смотрел на нее несколько минут, потом тихо подошел к ней и продолжал:

– Повторяю, мне жаль мучить вас и лишать вас столь необходимого отдыха, но долг превыше всего. Кроме того, в приключении нынешней ночи есть одно обстоятельство, которое необходимо прояснить.

Молодая женщина не отвечала и не шевелилась.

– Графиня, – продолжал начальник полиции, – я прошу вас обратить внимание на мои слова.

То же молчание, та же неподвижность.

– Мадам, – продолжал де Марвиль еще более грозным тоном, – именем правосудия я требую, чтобы вы мне ответили.

Графиня, по-видимому, спала глубоким сном. Де Марвиль подождал с минуту, потом поспешно пересек комнату и, схватив шнурок колокольчика, висевший на стене, яростно задергал его. Он обернулся к графине. Та пребывала в той же позе и, очевидно, спала. Де Марвиль топнул ногой и вновь сильно дернул шнурок. Графиня, по-видимому, так ничего и не слышала. Слуга отворил дверь.

– Где Марсиаль? – спросил начальник полиции.

– Во дворе, ваше превосходительство.

– Позвать его немедленно!

Слуга исчез. Де Марвиль обернулся к молодой женщине. Она спала так же крепко.

– Неужели это действительно усталость после дороги, или же она играет комедию? – пробормотал он. – Что это за женщина? Что значит это странное приключение?

Дверь тихо отворилась.

– Марсиаль, – доложил слуга.

– Пусть войдет, – отвечал начальник полиции, сделав несколько шагов вперед.

Бригадир объездной команды, тот, который задержал карету, вошел, кланяясь, в гостиную. Де Марвиль движением руки указал на графиню и сказал:

– Марсиаль, у Сент-Антуанских ворот вы остановили эту самую даму?

Марсиаль покачал головой.

– Нет, ваше превосходительство, – отвечал он. – Когда я остановил карету, этой дамы в ней не было.

– Вы в этом уверены?

– Да, вполне.

– Но если ее не было в карете, где же она была?

– Я не знаю.

– Но кто же был в карете? Ведь был же там кто-нибудь?

– Был, ваше превосходительство, мужчина.

– Мужчина! – вскричал Марвиль.

– Мужчина, такой же, как вы и я.

– Мужчина… – повторил Марвиль.

Марсиаль кивнул утвердительно головой.

– Но куда же девался этот мужчина?

– Я не знаю.

– Это невозможно!

– Господин начальник полиции, когда я остановил почтовый экипаж, в нем сидел только молодой человек с черными усами. Если я говорю неправду, велите меня повесить.

– Но как же объяснить, что этот молодой человек исчез, а эта дама одна очутилась в карете?

– Не понимаю!

– Вы удалялись от кареты?

– Ни на одну минуту.

– С тех пор, как ее остановили, и до тех пор, как она въехала на двор моего отеля, останавливалась ли она?

– Ни на одну секунду.

– Вы ее караулили?

– Все мои солдаты окружили ее. Я точно исполнил полученные приказания.

– Вы сейчас осматривали карету?

– Да, я снимал скамейки, сорвал обивку, осмотрел кузов, бока – и ничего не нашел.

– Ничего?

– Ни малейшего следа, по которому можно было бы понять происшедшее. Ничего, решительно ничего, и, повторяю вам, ваше превосходительство, я все осмотрел.

Слушая его, де Марвиль повернулся к женщине. Графиня, без сомнения, не слышала ничего, потому что продолжала спать спокойным сном ребенка. Начальник полиции опять обратился к бригадиру:

– Итак, вы уверяете, что в ту минуту, когда вы остановили карету и заперли дверцу, в карете сидел мужчина?

– Я ручаюсь своей головой! – сказал Марсиаль.

– И этот мужчина был один?

– Совершенно один.

– А когда карета въехала на мой двор, мы с вами увидели женщину? Так?

– Да, ваше превосходительство.

– Итак, во всяком случае можно предположить, что мы обмануты. Я имею в виду пол той личности, которая сидела в карете. Должно быть, эта личность – путешественник или путешественница – переоделась дорогой…

– Скорее всего.

– А можно ли было сделать такое в карете?

– Еще бы!

– А не брошено ли было платье на дорогу?

– Ваше превосходительство, – сказал Марсиаль, – шторы были закрыты, значит, ни в дверцы, ни в переднее окно ничего нельзя было выбросить. К тому же почтовый экипаж был окружен верными людьми, внимательно следившими, поэтому невозможно, чтобы мужской костюм, начиная от башмаков до шляпы, мог быть выброшен на дорогу даже лоскутками. Да и в какое отверстие могли их выбросить? Я сейчас осматривал карету, и если вашему превосходительству угодно…

– Но если эта одежда не была выброшена, – перебил де Марвиль с нетерпением, – она должна быть в карете, и ее надо найти.

Марсиаль посмотрел на начальника полиции, приложив руку к сердцу.

– Когда я остановил карету, – сказал он с глубокой искренностью, – в ней сидел мужчина; теперь этот мужчинабрюнет превратился в женщину-блондинку – я это вижу. Как совершился этот феномен и куда девалась снятая одежда – клянусь спасением моей души, я не знаю, разве только…

Марсиаль вдруг осекся. Очевидно, новая мысль промелькнула в его голове.

– Разве только?.. – повторил начальник полиции.

– …разве только эта дама спрятала мужской наряд под своим пышным платьем…

– Это правда, – прошептал Фейдо.

Он подошел к графине, все еще спокойно спавшей.

– Вы слышали, сударыня? – спросил он.

Графиня не пошевелилась.

– Вы слышали? – повторил начальник полиции, схватив ее за руку. Графиня вскрикнула, не открывая глаз, протянула руки, губы ее страдальчески сжались. Она вздохнула раза два, потом открыла глаза и прошептала:

– Какой гадкий сон! Марикита, расшнуруй мне платье, я страдаю… Я…

Глаза ее встретили взгляд Марсиаля.

– Ах! – закричала она с испугом. – Где я?

– У меня, – сказал де Марвиль.

– У вас?.. Но я не знаю…

Графиня провела рукой по лбу.

– Да, помню! – воскликнула она вдруг. – Разве шутка не окончена?

Начальник полиции движением руки приказал бригадиру удалиться, а сам обратился к графине.

– Одно из двух, – сказал он, – либо вы жертва ошибки, и в таком случае эта ошибка должна быть исправлена, либо вы недостойным образом обманываете полицию, и тогда наказание будет соответственное. Я получил относительно вас самые строгие распоряжения. Не угодно ли вам пожаловать за мной? Мы поедем к маркизу д'Аржансону. Это единственная возможность положить конец этому неприятному происшествию.

ХХI Яйца

В прошлом столетии на Кладбищенской улице было только два дома с правой стороны, возле площади; один – в пять этажей и с четырьмя окнами на фасаде, другой имел только два этажа. В этот вечер единственное окно на первом этаже двухэтажного дома было освещено, между тем как в окнах всех других домов на этой улице было совершенно темно.

Пробило полночь; дверь дома отворилась, и высунулась черная голова; голова три раза повернулась справа налево и слева направо, потом исчезла, и дверь заперлась без малейшего шума.

Эта голова, с крючковатым носом, острым подбородком, впалым ртом и выпуклыми скулами, с волосами, которые можно было принять за шерсть, с двумя круглыми глазками, принадлежала женщине лет пятидесяти. Тело женщины было крупным, но тощим, костлявым и поддерживалось ногами, которым мог бы позавидовать уроженец Оверни. Костюм ее состоял из шерстяной юбки с толстым суконным корсажем и более походил на мужской, чем на женский.

Заперев дверь, женщина осталась в узком коридоре, в конце которого находилась еще более узкая лестница, поднимавшаяся почти вертикально. Направо, у подножия лестницы, находилась полуоткрытая дверь. Женщина толкнула эту дверь и вошла в низкую залу, освещенную большой лампой. В зале с самой простой меблировкой стояли комод, буфет, стол, шесть стульев и ящик для хлеба, все это было из гладкого дуба. Большой камин, в котором горел яркий огонь, и стенные часы дополняли меблировку. Огромный глиняный горшок и котелки стояли у огня.

За столом, стоявшим посреди комнаты, сидел человек и ужинал с проворством, показывавшим прекрасный аппетит. Этому человеку могло быть лет тридцать пять. Он был высокого роста, лицо его было не самым привлекательным: черты грубые, нос плоский, лицо красное, а цвет волос неопределенный; выражение лица казалось бы просто жутким, если бы не скрадывалось хитрым и откровенным взглядом. На нем был костюм зажиточного мещанина в полутрауре: сюртук и панталоны из черного сукна, жилет и чулки серые шерстяные, галстук белый – и все это без притязаний на щегольство.

Единственной странностью в этом костюме была узкая черная лента, надетая на шею, ниспадавшая на грудь и имевшая на конце пучок черных перьев индийского петуха, перевязанная красным шерстяным шнурком.

Хотя этот человек ужинал один, но, вероятно, в зале ожидали еще и других гостей, потому что с каждой стороны стола находилось по три прибора, еще не тронутых никем.

Посреди стола стояла большая корзина со множеством яиц разной величины. Корзина имела семь отделений: в первом лежали яйца белые с черной полоской вдоль и красной полосой поперек; во втором отделении лежали яйца с позолоченной скорлупой; в третьем – яйца, скорлупа которых была покрыта охрой; в четвертом – яйца маленькие и желтые, как маис; в пятом лежали большие яйца со светло-зеленой полоской, усыпанной золотыми звездами; в шестом – яйца совершенно черные.

Число яиц в отделениях было неравным; больше всех лежало в пятом отделении, то есть в третьем слева от первого.

Первое находилось напротив прибора, занимаемого ужинавшим. Каждое отделение находилось напротив одного из приборов. Таким образом, перед человеком в черном костюме было отделение с белыми яйцами со скрещенными черной и красной полосками. Перед каждым ужинавшим стояли тарелки и стакан. С каждой стороны стакана стояла бутылка странной формы, а за стаканом – небольшой насест вроде детской игрушки, сделанный точно так же, как подвижной насест в курятнике; на этом насесте красовался маленький индийский петух, сделанный с удивительным искусством, с эмалевыми глазками.

Перед каждым из свободных приборов находился такой же насест, но пустой. Между насестами и корзиной с яйцами было широкое пустое пространство, занятое большим блюдом, содержимое которого человек в черно-сером костюме поглощал с аппетитом.

В ту минуту, когда женщина, смотревшая на улицу, вошла в залу, ужинавший, отрезая себе огромный кусок хлеба, спросил:

– Ну что?

– Ничего, – отвечала женщина.

– Как? – продолжал ужинавший, не поднимая глаз от тарелки. – До сих пор никого?

– Никого.

– Значит, сегодня я буду ужинать один?

– Ты жалуешься на это, Индийский Петух? – спросила женщина, снимая крышку с горшка.

– Ты же знаешь, что я никогда не жалуюсь, Леонарда, когда ты готовишь.

– Индийский Петух, берегись! Если ты чересчур растолстеешь, сам сгодишься на жаркое.

– Леонарда, если мне суждено быть изжаренным, то пусть лучше я изжарюсь на твоем вертеле, чем на королевском эшафоте.

– Его стряпня тебе не нравится?

– Нет, признаюсь.

Леонарда пожала плечами.

– Знаешь, – сказала она, – если ты будешь вести себя хорошо, тебе решительно нечего бояться, потому что ты Петух; и даже пусть тебя окружат все палачи французские и наваррские, ты можешь быть так же спокоен, как и теперь.

– Это правда, – сказал Индийский Петух, кивнув головой. – То же мне говорил и начальник, а то, что он говорит, вернее королевского слова.

– Да, тот, кому начальник угрожал смертью, – умирает; а тот, за чью жизнь он поручился, – живет, и ты знаешь, Индийский Петух, где был бы ты теперь, не будь его?

– В плену или на виселице! – с волнением произнес Индийский Петух. – Но по милости его я жив, свободен и получил благословение родной матушки. Клянусь тебе, Леонарда, я с радостью пошел бы на казнь, чтобы заслужить улыбку Рыцаря!

– Но отчего это ты один здесь сегодня? – продолжала Леонарда, переменив тон.

– Не знаю.

– Это странно!

– Который час, Леонарда?

– Семь минут первого, сын мой.

– Ах, как бы мне не хотелось находиться на месте Зеленой Головы!

– Почему?

– Начальник должен быть семь раз недоволен, а черту известно, что значит и один раз.

– Твои плечи это помнят?

Индийский Петух кивнул утвердительно с выразительной гримасой. В эту минуту в зале раздался крик: «кукареку!»

Леонарда подошла к комоду и взяла длинную трубочку, висевшую рядом; она поднесла к губам конец трубочки и задудела, потом опустила ее и прислушалась. Тут же вновь послышался петушиный крик громче первого.

– Это Золотистый Петух, – сказал Индийский Петух.

Леонарда пошла отворять дверь. Человек, закутанный в

просторный плащ, быстро вошел в залу; в золотой галун его треугольной шляпы было воткнуто перо золотистого цвета. Он бросил плащ на стул и оказался в богатом щегольском военном костюме, который как нельзя лучше шел дерзкому выражению его лица, сверкающему взору и длинным усам, скрывавшим верхнюю губу.

– Здорово, Индийский Петух! – сказал он.

– Здорово, Золотистый Петух! – ответил тот, не вставая.

– Ну и голоден же я!

– Тогда садись за стол.

Золотистый Петух занял первое место с правой стороны от Индийского Петуха, напротив того отделения в корзине, где лежали золоченые яйца.

– Подавай самые лучшие блюда, Леонарда! – закричал Золотистый Петух, разворачивая салфетку.

Не успел он сесть, как послышался тихий треск и на пустом насесте, стоявшем перед его тарелкой, появился очаровательный золотистый петушок, одинаковой величины с индийским петушком, красовавшимся напротив первого прибора. Леонарда поставила на стол дымящееся блюдо.

– Черт побери, – продолжал Золотистый Петух, накладывая себе полную тарелку, – я-то думал, что опоздаю сегодня, а я, напротив, пришел раньше других.

Он указал глазами на пустые места.

– Где ты был сегодня? – спросил Индийский Петух.

– У курочек.

– У тебя, должно быть, много рапортов?

– Полные карманы. Эти очаровательные курочки ни в чем не могут отказать своему петуху. Начиная от камеристки мадам де Флавкур, пятой девицы де Нель, которую герцог Ришелье хотел сделать наследницей ее четырех сестер, до поверенной мадемуазель де Шаролэ и субретки президентши де Пенкур, которая в последнем маскараде в опере приняла месье де Бриджа за короля…

– Что узнал новенького?

– Очень мало.

– Но все-таки?

– Час назад похитили одну девицу.

– Где?

– На мельнице Жавель.

– И кто такая?

– Хорошенькая Полина, дочь Сорбье, торговца подержанными товарами на улице Пули. Представь, сегодня утром она обвенчалась с Кормаром, торговцем скобяными изделиями с набережной Феррайль, а вечером, в десять часов, на свадебном балу ее похитил граф де Лаваль с помощью Шаролэ и Лозена. Все трое были переодеты мушкетерами.

– И похитили новобрачную?

– Это случилось очень неожиданно. Все остолбенели; я же действовать не мог, так как получил приказ не влезать ни во что, что не касается главного.

– И что, по-твоему, скажет тебе Рыцарь?

– Я повиновался его же приказам.

– Позволить негодяям подобное и дать им уйти безнаказанными – это значит нарушить его волю!

– А не исполнять его приказы – значит нарушать ее еще более. Ты на моем месте поступил бы так же.

– Молчите, – сказала Леонарда.

Раздалось тихое пение петуха. Леонарда подошла к трубочке и конец ее приложила к губам. Через несколько минут раздалось второе «кукареку». Леонарда отворила дверь, и в залу вошел человек с толстой шеей и большой безобразной головой. С черными и жесткими руками, он своими манерами походил на простолюдина. Он бросил свою большую шляпу с плоскими полями в угол залы и поздоровался хриплым голосом.

Он сел двумя местами выше Золотистого Петуха, оставив между ним и собой пустое пространство. В петлицу его камзола был воткнут пучок серых перьев.

– Эй, Леонарда! – закричал он. – Вина! Мне хочется

пить.

Не успел он договорить, как раздался треск и на насесте, поставленном перед ним, появился мохнатый петух с короткими толстыми и широкими лапками. Напротив пришедшего находилось отделение с желтыми яйцами, и в этом отделении яиц лежало меньше всех.

– У тебя фонарь под левым глазом, Мохнатый Петух, – сказал Золотистый, разглядывая своего товарища.

– Да, – отвечал Мохнатый Петух, – но если я получил один удар, то за него отплатил четырьмя.

– Кто тебе так засветил?

– Мушкетер, которому я выбил четыре зуба.

– Где?

– На мельнице Жавель.

– Когда?

– Час назад. Я был на свадьбе Грангизара, продавца муки на улице Двух Экю. Мы танцевали, когда услышали крики. Мушкетеры похищали новобрачную с другой свадьбы. Они были вооружены, но мы взяли скамейки, палки, и мои курицы так славно их отделали, что отняли дочь Сорбье у мерзавцев и возвратили ее мужу.

– Вы ее отняли? – спросил Золотистый Петух. – Вы действовали, когда я ушел.

– В котором часу ты ушел?

– Ровно в одиннадцать – так мне было приказано.

– А у меня было столкновение в десять минут двенадцатого, хотя мне тоже было приказано.

– Итак, ты знал, что будет?

– Знал. Рыцарь дал мне все инструкции, и все случилось именно так, как он сказал.

Все трое с изумлением переглянулись.

ХХII Начальник

Раздался новый крик петуха, и через несколько минут в залу вошел четвертый мужчина, приветствуя жестом троих, сидевших за столом.

Этот человек, одетый в черное и с черным лицом, имел на шляпе черные перья и был чистокровным негром. Не говоря ни слова, он сел по левую руку от Индийского Петуха, и на насесте явился черный петух.

– А-а, – сказал Золотистый Петух, улыбаясь, – мы мало-помалу собираемся.

Негр, посмотрев вокруг с чрезвычайным вниманием, спросил Индийского Петуха:

– Зеленая Голова с начальником?

– Нет, – отвечал Индийский Петух.

– Где же?

– Не знаю!

– Как?! Его здесь нет?

– Нет.

– Это странно, очень странно!

Раздался четвертый петушиный крик. Леонарда с теми же предосторожностями пошла открывать.

Пятый мужчина был очень маленького роста и одет, как банкир с улицы Сен-Дени, в серый камзол, башмаки с серыми пряжками, в жабо из толстого полотна, украшенное петушиным гребешком из красного сукна, удивительно искусно сделанным.

– Видел ли ты Зеленую Голову, Петух Малорослый? – спросил Золотистый.

– Да.

– И где же он?

– Здесь.

– А вот и нет.

Малорослый Петух всплеснул руками.

– Неужели еще не здесь? – продолжал он.

– Нет, – сказали в один голос его приятели.

– Он не приходил и вечером? – спросил негр.

– Нет, – отвечала Леонарда.

Все пятеро с беспокойством переглянулись, потом взгляд Малорослого Петуха устремился на стенные часы.

– Четверть первого, – сказал он, – а Зеленой Головы еще нет.

– Уж не взяли ли его? – предположил Золотистый.

– Это невероятно, – заметил Мохнатый.

– Не изменил ли он? – спросил Индийский.

– Это просто невозможно!

Послышался звук открывшейся с улицы двери. Леонарда поспешила отворить дверь, ведущую в узкий коридор, в глубине которого возвышалась лестница.

Человек, переступивший порог дома без предварительного условного петушиного пения, был высокого роста и без шляпы. Черные, длинные и густые волосы скрывали его лоб и соединялись с черной бородой. На всем лице виднелся только орлиный нос и глаза, метавшие молнии. На нем были надеты узкие панталоны, высокие сапоги, камзол из того же коричневого сукна, что и панталоны, кожаный пояс, за который были заткнуты пистолеты, короткая шпага и кинжал. Его правая рука была обернута плащом.

При появлении этого человека пять Петухов поспешно встали и с почтением поклонились.

– Начальник! – прошептал Индийский Петух.

Этот человек не вошел в залу, он только посмотрел на тех, кто находился в ней, потом перешел через коридор к лестнице и быстро поднялся. Леонарда шла за ним, держа в руке подсвечник с зажженными свечами. Пять Петухов переглянулись, качая головами.

– Ох, не хотелось бы мне быть на месте Зеленой Головы, – сказал Индийский Петух.

– И мне, – сказали в один голос остальные Петухи.

ХХIII Семь Петухов

Человек, вошедший последним, тот самый, которого мы видели накануне под Новым мостом, возле Самаритянки, дошел до площадки первого этажа, обернулся и сделал знак следовавшей за ним Леонарде. Та остановилась. Тогда он распахнул плащ и вошел в комнату, скорее длинную, чем широкую, с одним окном на улицу. Возле окна стоял большой стол, заваленный бумагами, а за столом сидел человек, закутанный в плащ, на лице его была черная бархатная маска.

Вошедший запер дверь, подошел к столу и сел напротив человека в маске.

– Уже полночь, – сказал он. – Вы все узнали?

Человек в маске покачал головой.

– Нет, – сказал он.

– Ничего? Вы не узнали ничего?

– Еще ничего, но узнаем.

– Когда?

– Когда появится Зеленая Голова.

– И когда же он будет?

– Может быть, через минуту и уж никак не позже, чем через час.

– А Бриссо?

– Она наверху.

Человек в маске указал на комнату в верхнем этаже.

– Позовите ее.

Человек в маске встал и направился к двери, но остановился в нерешительности.

– Рыцарь, – сказал он, – вы всегда имели ко мне доверие.

– Абсолютное, любезный С., вы это знаете.

– Выслушайте меня, и я думаю, что вы поступите так, как я посоветую.

– Говорите, что я должен делать.

– В деле Сабины Доже, – продолжал С., – есть тайна, которую мы должны разгадать. Даже отбросив в сторону чувства любви и ненависти, необходимо узнать истину. Кто совершил это преступление? Почему оно совершено? Каким образом в Париже могло случиться такое преступление, о котором мы ничего бы не знали? Неужели у нас столь слабая организация?

– Ваши слова, любезный С., подтверждают мои мысли. Кое-что из того, что вы говорите, пришло на ум и мне, и я принял меры.

– Вот как?! – воскликнул С. с удивлением.

– Да. Вот уже два месяца, как в городе происходят странные вещи, о которых узнаю я один. Причем узнаю в первую очередь. Вот и это дело Сабины Доже более огорчило меня, чем удивило. У меня есть могущественный, но неизвестный и таинственный враг.

– Что вы говорите?

– Правду. Я позже объясню вам это. Давайте задумаемся о настоящем, пока есть время.

– Я в вашем распоряжении.

– Вы знаете, что случилось сегодня на мельнице Жавель?

– Да. С Полиной Сорбье?

– Именно этот случай чрезвычайно для нас полезен.

– Без сомнения!

– Он доказывает, что, когда дело не касается лично меня, мои сведения верны и поспевают вовремя.

– Это правда. Значит, вы заключаете…

– Что у меня есть могущественный, ожесточенный, неумолимый таинственный враг, и каждый его удар нацелен мне в сердце.

– Надо раскрыть эту тайну и узнать, кто он.

– Это необходимо для нашей общей безопасности.

В комнате несколько минут было тихо.

– Теперь сообщите, – продолжал человек, говоривший начальственным тоном, – что вы хотели мне посоветовать?

– Сначала расспросить Петухов, которые сдадут вам рапорты, потом уже допросить Бриссо. А к тому времени явится Зеленая Голова, и тогда вы, принимая во внимание то, что узнали прежде, поймете всю правду. Я так думал по крайней мере, но то, что вы мне сказали, меняет мое убеждение.

– Все равно я поступлю таким образом. Позовите сперва Индийского Петуха.

С. отворил дверь. Леонарда сидела на площадке.

– Индийский Петух! – крикнул он.

Старуха ринулась с лестницы со скоростью кошки, бросающейся на добычу. Не прошло и двух секунд, как Индийский Петух явился.

– Твое донесение, – сказал ему тот, кого С. называл начальником.

– Вот оно, – отвечал Индийский Петух, подавая сложенный вчетверо большой лист, исписанный мелким почерком.

Начальник развернул бумагу, быстро пробежал глазами рукописный текст и отложил на стол.

– Ты был прошлой ночью на улице Розье? – просил он.

– Был, – отвечал Индийский Петух, – с девятью курицами.

– Где ты стоял?

– На углу улицы Тампль.

– До того самого времени, как подан был сигнал?

– Да, я оставил свой пост только в ту минуту, когда загорелся отель Шаролэ.

– В котором часу ты туда явился?

– В десять.

– Кого ты видел из прохожих на улице Тампль или на других улицах?

– От десяти часов до полуночи нескольких запоздавших мещан; все заплатили без малейшего сопротивления. В полночь прошли дозорные. От полуночи до половины третьего не проходил никто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Исторический факт (Прим. авт.).

Вернуться

2

Исторический факт. Мемуары Сен-Симона, т. ХIV.

Вернуться

3

Отель начальника полиции стал впоследствии министерством иностранных дел.

Вернуться

4

Мемуары Сен-Симона, т. IV.

Вернуться

5

Письма герцогини Орлеанской.

Вернуться