Арон Наумович Трайнин
Избранные труды

© А. Н. Трайнин, 2004

© Н. Ф. Кузнецова, составление, вступительная статья, 2004

© Изд-во «Юридический центр Пресс», 2004

* * *

Арон Наумович Трайнин

1883–1957

Член-корреспондент АН СССР, заслуженный деятель науки РСФСР, доктор юридических наук, профессор Заведующий кафедрой уголовного права МГУ 1943–1952 Заведующий сектором Института государства и права АН СССР 1938–1954 гг.

Арон Наумович Трайнин

Арон Наумович Трайнин родился 9 июля 1883 г. в Витебске, в семье мелкого служащего. В 1903 г. он впервые переступил порог Московского университета, с которым затем будет связана вся его жизнь. С первых дней обучения студент А. Трайнин активно включился в демократическое движение, за что трижды арестовывался царским правительством. Еще в дипломной работе «Классовая борьба и наказание в истории русского права» проявились черты будущего ученого – оригинальность и смелость мышления.

По окончании юридического факультета А. Трайнин был оставлен на кафедре для подготовки к профессорскому званию. Однако через три года, в знак протеста против реакционной политики, проводимой в отношении университета, он покидает свою alma mater и продолжает педагогическую и научную деятельность в Народном университете Шанявского. В МГУ А. Н. Трайнин вернулся в 1917 г. после Октябрьской социалистической революции. В 1921 г. он был утвержден в звании профессора университета.

За короткий дореволюционный период А. Н. Трайнин опубликовал большое количество исследований по уголовному праву, криминологии и уголовному процессу. Среди них – «Новейшие течения классической школы уголовного права», «Тресты, картели и уголовный закон», «Хулиганство» и др. Монография «Несостоятельность и банкротство» была одобрена университетом Шанявского как диссертация.

И сегодня не потеряли актуальности такие его криминологические работы, как «Движение преступности в Московской губернии», «Преступность столиц и городов», «Преступность города и деревни», «Преступность женщин».

А. Н. Трайнин является одним из основоположников науки советского уголовного права. Он первым написал учебник по Особенной части советского уголовного права, изданный в 1926 г. В нем не только обстоятельно анализируется российское дореволюционное и советское уголовное законодательство, но и глубоко используется метод сравнительного правоведения. Его перу принадлежат такие работы, как «Хозяйственные преступления» (три издания), «Должностные преступления», «Союзное положение о государственных преступлениях» и др. Вышедший в 1929 г. курс лекций «Общая часть уголовного права» удачно сочетал уголовно-правовую, криминологическую и социологическую характеристики преступлений и наказаний.

В начале 30-х годов А. Н. Трайнин обращается к совершенно новой и чрезвычайно актуальной сфере – международному уголовному праву. Крупный правовед, наделенный научной интуицией, он хорошо понимает, какой трагедией для человечества может обернуться победа фашизма в Германии, Италии и Японии. В 1935 г. выходит в свет его монография «Уголовная интервенция». Это исследование положило начало разработке понятия международного преступления и ответственности за него. Через два года появился новый труд «Защита мира и уголовный закон».

После нападения гитлеровской Германии на Советский Союз А. Н. Трайнин всю свою творческую энергию отдает борьбе с фашизмом. Он выступает с серией статей об ответственности оккупантов за совершенные на территории СССР преступления. В 1944 г. выходит его новая книга «Уголовная ответственность гитлеровцев». Положения этой работы широко использовались в Московской декларации об уголовной ответственности немецких фашистов и в Уставе Международного Трибунала в Нюрнберге и Токио. Книга была оценена как крупный вклад советской науки в борьбе с фашизмом.

Летом 1945 г. А. Н. Трайнин в составе советской правительственной делегации принимает участие в выработке Соглашения о судебном преследовании и наказании главных военных преступников и Устава Международного Трибунала. Он являлся вице-президентом Международной Ассоциации юристов-демократов.

В 1956 г. выходит фундаментальная монография А. Н. Трайнина «Защита мира и борьба с преступлениями против человечества», ставшая своеобразным итогом двадцатилетних исследований по международному уголовному праву. В работе рассматриваются общее понятие преступлений против человечества, преступлений против правил ведения войны, понятие геноцида. Целый ряд международно-правовых актов ООН, принятых в послевоенный период и принимаемых ныне, получили теоретическое обоснование в трудах А. Н. Трайнина. Новый раздел в УК РФ 1996 г. «Преступления против мира и человечества», без преувеличения, можно назвать законодательным памятником А. Н. Трайнину.

Весом вклад А. Н. Трайнина в разработку теории уголовного права. Он первым в СССР разработал учение о соучастии в монографии, опубликованной в 1941 г. Воззрения автора по данной проблеме по сей день используются в национальной уголовно-правовой доктрине. Он исследовал сложнейшую проблему состава преступления, опубликовав, по существу, три самостоятельные монографии: в 1946 г. – «Учение о составе преступления», в 1952 г. – «Состав преступления по советскому уголовному праву», в 1957 г. – «Общее учение о составе преступления». Значение этих работ объясняется тем, что с составом преступления связаны практически все институты Общей части уголовного права. На основе состава преступления исследуются нормы Особенной части УК. А. Н. Трайнин – автор около 300 работ, основные из которых переведены на иностранные языки.

Почти 50 лет жизни А. Н. Трайнин отдал педагогической деятельности в стенах Московского университета. С 1943 по 1952 г. он заведовал кафедрой уголовного права на юридическом факультете. Достоинства А. Н. Трайнина как преподавателя вполне могут соперничать с его авторитетом ученого с мировым именем. Велико и методологическое наследие А. Н. Трайнина, многие годы отдававшего студентам свои знания по уголовному праву. В Московском государственном университете имени М. В. Ломоносова он учил будущих правоведов, как надо читать лекции, проводить семинары, вести научный студенческий кружок, которым он лично руководил до конца своих дней. Из кружковцев вышли достойные его ученики – преподаватели, исследователи, практикующие юристы.

Природа щедро одарила А. Н. Трайнина талантом публициста и оратора. Лекции он читал вдохновенно, без заготовленных «впрок» конспектов. Речь – сжатая, четкая, яркая, даваемые дефиниции предельно отточены, метафоры образны и остроумны. Такие лекции запоминаются надолго, многие из них – на всю жизнь. Он был образцом ученого и преподавателя, которого уважали и любили студенты. К его высоким титулам – члена-корреспондента АН СССР, заслуженного деятеля науки РСФСР, доктора юридических наук, профессора, кавалера двух орденов Трудового Красного Знамени, следует присоединить и высший титул – «Человек».

В настоящий сборник избранных трудов А. Н. Трайнина вошли его главные работы, написанные в 1913–1957 гг.

Так, книга «Несостоятельность и банкротство» обрела ныне в условиях капитализации экономики России, по существу, «второе дыхание». В начале XXI в., как и в начале XX в., правоведы обсуждают проблему разграничения несостоятельности и банкротства. Современное банкротство оказалось формой очередного передела собственности, чего, понятно, не было при «нормальном» буржуазном строе, в отличие от нынешнего российского капитализма. Нормы УК РФ о неправомерных действиях при банкротстве (ст. 195), о преднамеренном банкротстве (ст. 196) и о фиктивном банкротстве (ст. 197) применяются на практике весьма редко. В то же время реальное незаконное банкротство широко распространено. Авторы работ о банкротстве и сегодня используют данную книгу А. Н. Трайнина, хотя ей без малого полвека.

«Учение о соучастии» (1941 г.) – первая в советском уголовном праве монография по столь актуальной теме. Составители и издатели настоящего сборника старались не прибегать к большим купюрам при ее публикации. Опущены лишь главы о буржуазном уголовном законодательстве, которые устарели, и о законодательстве о соучастии в досоветский период. Хотя последнее представляет для исследователей несомненный интерес.

Прочитав эту работу, читатель получает представление о теории, законодательстве и судебной практике по такой сложной проблеме, как соучастие в преступлении в СССР и РСФСР до начала 40-х годов XX в. Автор придерживается мнения о возможности соучастия в неосторожных преступлениях, что критиковалось еще при его жизни. Но это, пожалуй, единственное, что не было воспринято законодательством и доктриной. Остальные же положения стали научной основой института соучастия в советском и постсоветском уголовном праве. Они достойно выдержали испытание временем.

«Общее учение о составе преступления» (1957 г.) – фундаментальное исследование центрального института уголовного права, долго оставалось единственным в отечественном правоведении. Лишь в 1997 г. И. Я. Гонтарь «рискнул» защитить кандидатскую диссертацию и опубликовать работу на тему «Преступление и состав преступления как явление и понятие в уголовном праве» (Владивосток, 1997). Однако его нормативистское понимание состава преступления не совпадает с учением о составе преступления А. Н. Трайнина.

Данная монография А. Н. Трайнина, опубликованная в трех, по существу, самостоятельных изданиях, и сегодня способствует правильному пониманию того, что такое состав преступления, каково его соотношение с преступлением и диспозицией уголовно-правовой нормы. Весомый вклад разработанного А. Н. Трайниным учения о составе преступления в науку и практику уголовного права является непреходящей ценностью российского правоведения.

Начиная с 1935 г., когда вышла книга «Уголовная интервенция», вплоть до 50-х годов XX в. основное внимание А. Н. Трайнина как ученого и горячего борца за мир сосредоточивается на животрепещущих проблемах международного уголовного права. В это время выходят многочисленные книги, брошюры и статьи, посвященные уголовной ответственности за злодеяния немецкого фашизма в Европе и СССР во время Второй мировой войны. Эти работы принято классифицировать по трем временным периодам: 1 – «Задолго до Нюрнберга», 2 – «На Нюрнбергском процессе», 3 – «После Нюрнберга».

Публикации по международному уголовному праву носят новаторский характер, подлинно научны и особо актуальны в практическом плане. Ученый и патриот А. Н. Трайнин разработал понятия агрессии, геноцида, военных преступлений, преступлений против человечества, основания уголовной ответственности за них. Многие его положения легли в основу Устава Нюрнбергского Международного Военного Трибунала 1945 г. и Устава Международного Военного Трибунала над главными японскими военными преступниками 1946 г., например, понятие агрессии, зафиксированное в ст. 6 Устава 1945 г., как преступления против мира: планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны. В такой редакции состав агрессии вошел в УК РФ, УК стран СНГ, многие другие зарубежные уголовные кодексы.

На Нюрнбергском процессе А. Н. Трайнин выполнял функции советника Международного Военного Трибунала. Трибунал объявил благодарность члену-корреспонденту АН СССР профессору А. Н. Трайнину за его плодотворную и многогранную помощь в осуществлении правосудия над главными нацистскими военными преступниками.

Актуальность научного наследия А. Н. Трайнина в области международного уголовного права подтверждается трагическими событиями в Югославии 90-х годов XX в. и в Ираке 2003 г. Создание Международного уголовного суда, о функциях и структуре которого писал А. Н. Трайнин почти полвека назад, наконец состоялось.

Читатели, в первую очередь молодые, ознакомившись с избранными произведениями А. Н. Трайнина, получат достоверную информацию о том, как основатели советского уголовного права боролись за внутригосударственную и международную законность, и, надеюсь, используют ее в своей практической деятельности.

Лауреат государственной премии СССР, Заслуженный деятель науки РСФСР, доктор юридических наук, профессор кафедры уголовного права и криминологии MTV им. М. В. Ломоносова Н. Ф. Кузнецова

Из книги «Общее учение о составе преступления»[1]

Глава четвертая
Понятие преступления и состав преступления

Понятие преступления и понятие состава преступления по своему содержанию и своему правовому значению весьма близки друг другу. Поэтому их нельзя механически расчленять. Они, однако, не тождественны. Их поэтому нельзя и смешивать. В интересах правильного построения системы социалистического уголовного права, и, следовательно, в интересах укрепления социалистической законности необходимо установить подлинное соотношение двух этих важнейших уголовно-правовых понятий – понятия преступления и понятия состава преступления. При решении этой важной задачи необходимо, прежде всего, отвергнуть попытку искать грань между понятиями преступления и состава преступления в расчленении их политического и правового значения. Так, на страницах журнала «Советское государство и право» (1954 г. № 6)[2] было высказано мнение, что ст. 6 УК РСФСР, дающая определение преступления, служит «лишь общей политической характеристикой преступления», а состав преступления – его «правовым понятием».

Таким образом, проводится как бы разделение компетенций «самого» преступления и его состава: политическая характеристика преступления дана в ст. 6 УК РСФСР, а его правовое понятие определяется составом. Такое расчленение преступления и его состава – глубоко ошибочно.

Согласно ст. 6 УК РСФСР преступлением является всякое действие или бездействие, направленное против Советского строя или нарушающее правопорядок, установленный рабоче-крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени.

Состав преступления, как подробно было развито выше, есть совокупность всех объективных и субъективных признаков (элементов), которые определяют конкретные общественно опасные для социалистического государства действия (бездействие) в качестве преступления.

Таковы общие родовые определения, с одной стороны, преступления, с другой – состава преступления. Соответственно определяются и их виды.

Конкретизированным видом преступления является клевета, кража, убийство и т. д. Конкретизированным видом состава преступления является совокупность элементов, характеризующих клевету, кражу, убийство и другие виды составов. Составы, таким образом, раскрывают в конкретных фактических признаках содержание отдельных видов преступлений.

В общем учении о преступлении необходимо исследовать вопросы объекта и объективную сторону, субъекта и субъективную сторону. Соответственно в общем учении о составе преступления необходимо различать элементы, характеризующие объект, объективную сторону, субъекты и субъективную сторону преступления.

В некоторых случаях различное содержание понятий преступления и состава преступления выступает в самом законе с особой четкостью. Так, убийство как виновное причинение смерти едино, но составы убийства различны (ст. 136, 137, 138, 139 УК). Так, с другой стороны, один состав – хищение социалистической собственности, предусмотренное Указом от 4 июня 1947 г., – охватывает ряд преступлений: кражу, растрату, корыстное злоупотребление властью (не во всех случаях), мошенничество, причинившее ущерб государству, и др.

Различие понятий «преступление» и «состав преступления» отчетливо выступает и при определении ответственности соучастников: соучастие неизменно предполагает ответственность за одно и то же преступление, но не всегда за один и тот же состав.

Конечно, каждая правовая норма имеет политическое значение; правовое значение каждой нормы в силу этого лишь возрастает. Бесспорно, далее, что ст. 6 УК РСФСР, дающая материальное определение преступления, имеет большое политическое значение. Но в приведенном выше утверждении содержится другое: ст. 6 УК РСФСР будто бы является «лишь общей политической характеристикой преступления». Такое утверждение отрывает политическую оценку от правовой и тем самым искажает соотношение политического и правового начал в советском уголовном законодательстве; это утверждение находится в прямом противоречии с общими тенденциями советского уголовного законодательства и неоднократно выраженной волей советского законодателя.

Глубокая специфика социалистического уголовного права, его подлинный демократизм находят выражение в том, что в тексте закона нередко сочетались и сочетаются, с одной стороны, элементы, характеризующие состав преступления, с другой – признаки, относящиеся к его политической характеристике и тем самым раскрывающие смысл закона и его мотивы.

Уже в первых актах Советской власти политическая оценка преступных действий сопутствует установлению за них уголовной ответственности. Так, в обращении Совета Народных Комиссаров к Военно-революционному комитету 15 ноября 1917 г. «О борьбе со спекуляцией» было указано: «Продовольственная разруха, порожденная войной, бесхозяйственностью, обостряется до последней степени спекулянтами, мародерами и их пособниками на железных дорогах, в пароходствах, транспортных конторах и пр…

…Все лица, виновные в такого рода действиях, подлежат по специальным постановлениям Военно-Революционного комитета немедленному аресту и заключению в тюрьмах Кронштадта, впредь до предания военно-революционному суду.

Все народные организации должны быть привлечены к борьбе с продовольственными хищниками»[3].

Таким образом, Декрет 15 ноября 1917 г. не только устанавливал уголовную ответственность за спекуляцию, но давал общеполитическую и хозяйственную оценку этого преступления.

Изданный позднее, в 1921 г., Закон «Об усилении наказания за проезд на паровозах и тормозных площадках лиц, не имеющих на то права»[4], указывал:

«Ввиду крайне тяжелого положения нашего транспорта, все усиливающегося наплыва безбилетных пассажиров и провоза незаконного количества клади не только в вагонах, но и на тормозных площадках и даже паровозах – применить особо суровые репрессии в отношении тех граждан, кои нарушают существующие железнодорожные правила, проезжают на тормозных площадках товарных вагонов и паровозах, а также и к тем должностным лицам, которые своим бездействием способствуют развитию этого пагубного для транспорта явления».

Здесь также закон говорит не только об уголовной ответственности, но и в обоснование закона – об общем «крайне тяжелом положении транспорта».

В приведенных актах политическая оценка преступных действий, против которых закон направлен, дана в общем введении к закону.

В законодательных актах, относящихся к более позднему времени и к последним годам, тенденция сочетания уголовно-правовой квалификации с политической характеристикой не ослабляется, она лишь выражается в новых формах: из общего введения к закону эта характеристика переходит в диспозицию и даже в санкцию закона.

Так, новая редакция ст. 128-в УК РСФСР на основании постановления ЦИК и СНК СССР 25 июля 1934 г. устанавливает, что «обвешивание и обмеривание покупателей, пользование при продаже неверными весами» и т. д. «караются как обворовывание потребителя и обман Советского государства». Признаки «обворовывания потребителя» и «обман Советского государства» не включены в диспозицию закона; они не могут поэтому рассматриваться как элементы состава преступления, предусмотренного ст. 128-в (этого значения закон и не склонен им придавать.) Но поучительно, что указанные признаки – «обворовывание потребителя» и «обман государства» – уже непосредственно даны в самой уголовно-правовой норме: они начинают собой вторую, санкционирующую, часть этой нормы.

Этот факт – внесение политической оценки в определения закона, – естественно, оказывает определенное влияние на понимание значения и смысла ст. 128-в УК РСФСР. Так, вопрос о том, может ли колхозник, продающий свою продукцию на рынке и при этом обвешивающий покупателей, отвечать по ст. 128-в УК РСФСР, должен решаться на основании именно этих указаний – «обман государства» и «обворовывание потребителя»; обман государства в данном случае предполагает преступные действия со стороны его органов, то есть должностных лиц. Колхозник – частное лицо по ст. 128-в УК РСФСР отвечать не может: он должен отвечать в общем порядке по ч. 1 ст. 169 УК РСФСР за мошенничество.

Дальнейшее развитие этого процесса усиления роли признаков, относящихся к политической характеристике, можно отметить – и это особенно определяет важность этого процесса – в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 10 июля 1940 г.: «За выпуск недоброкачественной продукции директора, главные инженеры и начальники отделов технического контроля промышленных предприятий караются как за противогосударственное преступление, равносильное вредительству, тюремным заключением сроком от 5 до 8 лет». Как видно из приведенного текста, в Указе от 10 июля 1940 г. самая конструкция уголовно-правовой нормы своеобразна; в ней нет обычного, характерного для всех постановлений Особенной части Уголовного кодекса четкого деления нормы на диспозицию и санкцию. И в эту единую норму, норму новой конструкции, непосредственно включена политическая характеристика – определение выпуска недоброкачественной продукции «как противогосударственного преступления, равносильного вредительству». Закон, конечно, не имеет в виду в уголовно-правовом смысле рассматривать выпуск недоброкачественной продукции как вредительство; вредительство как контрреволюционное преступление предусмотрено специальной нормой – ст. 58⁷ УК РСФСР. Мысль законодателя, очевидно, заключается в том, что в политическом и народнохозяйственном отношениях выпуск недоброкачественной продукции равносилен вредительству. Здесь, таким образом, в одной норме, с одной стороны, уголовно-правовая квалификация, содержащая перечень элементов состава выпуска недоброкачественной продукции, с другой – политическая характеристика, приравнивающая выпуск недоброкачественной продукции к вредительству.

26 мая 1947 г. был издан исторический Указ Президиума Верховного Совета СССР об отмене смертной казни в мирное время.

Указ от 26 мая 1947 г. не только содержит правовые нормы, но он вместе с тем дает, – в чем проявляется одна из замечательных особенностей социалистической демократии, – и политическое обоснование нового акта. Вводная часть его указывает:

«Историческая победа советского народа над врагом показала не только возросшую мощь Советского государства, но и, прежде всего, исключительную преданность Советской родине и Советскому правительству всего населения Советского Союза.

Вместе с тем международная обстановка за истекший период после капитуляции Германии и Японии показывает, что дело мира можно считать обеспеченным на длительное время, несмотря на попытки агрессивных элементов спровоцировать войну.

Учитывая эти обстоятельства и идя навстречу пожеланиям профессиональных союзов рабочих и служащих и других авторитетных организаций, выражающих мнение широких общественных кругов, – Президиум Верховного Совета СССР считает, что применение смертной казни больше не вызывается необходимостью в условиях мирного времени».

Здесь с полной отчетливостью выступают глубокие основания акта 26 мая: «исключительная преданность Советской родине и Советскому Правительству всего населения Советского Союза», явившаяся выражением морально-политического единства советского народа, и возросшая мощь Советского государства, одержавшего историческую победу над врагом и содействовавшего обеспечению мира на длительное время. Нерушимо извне и монолитно внутри развивается советская держава, занятая великим мирным трудом – строительством коммунистического общества – и верная бессмертным идеям Ленина. Три положения, следующие за вводной частью Указа от 26 мая, непосредственно решают правовые вопросы, связанные с отменой смертной казни. Такова же конструкция принятого 12 марта 1951 г. и имеющего всемирно-историческое значение Закона о защите мира. Первая, вводная, часть содержит общеполитические и правовые соображения, обосновывающие принятие нового закона.

«Верховный Совет Союза Советских Социалистических Республик, – говорится в Законе, – руководствуясь высокими принципами советской миролюбивой политики, преследующей цели укрепления мира и дружественных отношений между народами, признает, что совесть и правосознание народов, перенесших на протяжении жизни одного поколения бедствия двух мировых войн, не могут мириться с безнаказанностью ведущейся агрессивными кругами некоторых государств пропаганды войны, и солидаризируется с призывом Второго Всемирного конгресса сторонников мира, выразившего волю всего передового человечества в отношении запрещения и осуждения преступной военной пропаганды»[5].

В самой норме, квалифицирующей пропаганду войны как «тягчайшее преступление против человечества», содержится обоснование такой квалификации: «Считать, – говорит ст. 1 нового Закона, – что пропаганда войны, в какой бы форме она ни велась, подрывает дело мира, создает угрозу новой войны и является ввиду этого тягчайшим преступлением против человечества».

Сочетание в юридической норме специальной уголовно-правовой квалификации с общеполитической характеристикой не перестает быть значительным и весьма характерным явлением. Здесь, в сфере уголовного законодательства, находят выражение основные принципы социалистической демократии: вводя новые нормы, закон вместе с тем апеллирует к политическому сознанию трудящихся, указывая на большой вред совершенных преступлений, и мобилизует общественность и органы власти на энергичную борьбу с этими преступлениями.

Утверждение, что одна из самых значительных норм Уголовного кодекса – ст. 6 УК – является лишь общей политической характеристикой преступления, оказывается, таким образом, в противоречии с общими принципами построения советских законов. Это утверждение неизбежно ставит в весьма затруднительное положение судебную практику.

Действительно, хороню известно, что советский суд, прекращая дела о действиях явно малозначительных, неизменно ссылается и должен ссылаться на примечание к ст. 6 УК РСФСР как на предусмотренное законом основание такого прекращения. Но если ст. 6 УК РСФСР имеет значение «лишь общей политической характеристики» преступления, то названные действия суда по прекращении дела оказываются лишенными правового основания. Иного вывода сделать нельзя; можно допустить другое: может быть, не вся ст. 6 УК РСФСР является «лишь общей политической характеристикой» преступления, а только основной текст – определение преступления. Но тогда возникает новая трудность: в таком случае оказывается, что примечание к норме (ст. 6 УК РСФСР) имеет правовое значение, а самая норма – «лишь общая политическая характеристика».

Далее, в неразрывной связи с материальным определением преступления, данным в ст. 6 УК РСФСР, находится множество норм УК – ст. 8, 16, 17, 19, 51 УК РСФСР и другие.

Если ст. 6 УК РСФСР является «лишь политической характеристикой», то какова природа и судьба этих органически связанных с ней правовых норм? Эти нормы, определяющие весьма важные положения социалистического уголовного права, оказываются также лишенными общего правового основания, данного законодателем в ст. 6 УК РСФСР. Поэтому объявление материального определения преступления, данного в ст. 6 УК РСФСР и соответствующих статьях уголовных кодексов других союзных республик, «лишь общей политической характеристикой» преступления способно вести не к укреплению, а, напротив, к ослаблению социалистической законности.

Материальное определение преступления, данное советским законодателем в ст. 6 УК РСФСР, имеет огромное и правовое, и политическое значение. Поэтому самостоятельного и полноценного рассмотрения требует как учение о составе преступления, так и учение о преступлении. Они должны образовать самостоятельную, полноценную часть курса общей части советского уголовного права[6].

Смешение понятий преступления и состава преступления, как и попытки искусственно расширить учение о составе преступления за счет учения о преступлении, одинаково наносят ущерб как изучению проблем преступления, так и анализу понятия состава преступления и его громадной роли как основания уголовной ответственности. От того, что это смешение и эти попытки порой объявляются связанными с задачами укрепления законности, они не становятся более убедительными. Напротив, в плане борьбы за социалистическую законность эти попытки являются особо неудачными; недооценка, а тем более отрицание, правового значения за ст. 6 УК РСФСР, дающей материальное определение преступления, способны вести к переоценке значения в социалистическом уголовном праве формально-юридических критериев.

Необходимо учесть и другое. Недооценка значения материального определения преступления, данного в ст. 6 УК РСФСР, приводит к недооценке принципиальной грани, отделяющей социалистическое уголовное право от буржуазного.

Действительно, глубокая противоположность социалистического уголовного права буржуазному уголовному праву находит свое выражение в противоположном понимании преступного: уголовное законодательство капиталистических стран определяет преступление лишь формально как действие, влекущее за собой наказание. Противоположная конструкция понятий преступного имеет решающее значение для всей системы и всех институтов, с одной стороны, буржуазного, с другой – социалистического уголовного права.

Действительно, в неразрывной органической связи с формальным определением преступления в буржуазных уголовных кодексах, начиная с французского Кодекса 1810 г. и кончая швейцарским Уложением 1937 г., находится формальное расчленение преступлений на две-три группы (преступление, проступок, нарушение). Этот формализм проникает и в конструкцию отдельных институтов: соучастия (разграничение ответственности соучастников по формальному признаку – исполнитель, пособник), стадий совершения преступления (установление формальных граней приготовления и покушения) и других.

Социалистическое уголовное право рассматривает преступление в его исторической изменчивости и в связи с системой господствующих общественных отношений. В соответствии с этим оно дает материальное определение преступления. Это новое, материальное, определение преступления не является изолированным в системе социалистического уголовного права; напротив, оно определяет структуру и содержание таких основных институтов и понятий советского уголовного права, как соучастие, приготовление, покушение, виновность, и других.

Действующий советский закон последовательно осуществляет эту зависимость. Так, если обязательным материальным признаком наказуемого деяния является его общественная опасность, то отпадение этого признака исключает наказуемость деяния, хотя формально оно и остается предусмотренным в качестве наказуемого действия. На этом принципе основано имеющее глубокое значение примечание к ст. 6 УК РСФСР: «Не является преступлением действие, которое хотя формально и подпадает под признаки какой-либо статьи Особенной части настоящего Кодекса, но в силу явной малозначительности и отсутствия вредных последствий лишено характера общественно опасного». На том же принципе построена и ст. 8 УК РСФСР, предусматривающая неприменение наказания, «если конкретное действие, являвшееся в момент совершения его согласно ст. 6 настоящего Кодекса преступлением», или лицо, совершившее это действие, к моменту расследования или рассмотрения дела судом перестали быть общественно опасными.

Материальная оценка преступления находит, далее, выражение и в конструкции отдельных институтов социалистического уголовного права. Советский закон предоставляет суду право наказывать соучастников в зависимости от конкретной оценки степени общественной опасности отдельных соучастников и их участия в преступлении. На той же материальной оценке конкретных явлений построена в социалистическом уголовном праве и ответственность за приготовление и покушение.

Советский закон и советский суд, конечно, не игнорируют и не должны игнорировать значение различных стадий совершения преступления и, в частности, стадии приготовления. Более того, советский закон дает специальное определение приготовления как действия, выражающегося «в приискании или приспособлении орудий, средств и создании условий преступления…» (ч. 1 ст. 19 УК РСФСР).

Таким образом, учет стадий совершения преступления прямо предписывается советским законом. Но путь социалистического правосудия, диктуемый материальным определением преступления в разрешении этого вопроса, – это путь, основанный не на формальном разграничении приготовления и покушения, а на реальной оценке преступления, на учете всех обстоятельств дела, действий и личности виновного.

Исходя из материальной оценки явлений и опираясь на материальное определение преступления, действующий закон устраняет из судебной практики извилистый путь схоластических разграничений; ст. 19 УК РСФСР предписывает суду при определении наказания за подготовительную деятельность «руководствоваться степенью опасности лица, совершившего покушение или приготовление, подготовленности преступления и близостью наступления его последствий, а также рассмотрением причин, в силу которых преступление не было доведено до конца».

Материальное определение преступления, выраженное в ст. 6 УК РСФСР, лежит и в основе определения советским законодателем важнейшего элемента состава, характеризующего субъективную сторону преступления, – умысла. Действительно, советский закон определяет умысел не формально, как предвидение и желание последствий, предусмотренных уголовным законом; закон в ст. 10 УК РСФСР определяет умысел как предвидение общественно опасного характера последствий и желание этих последствий.

С материальным определением преступления связано и право суда снизить наказание ниже минимума, указанного в законе (ст. 51 УК РСФСР), и ряд других норм Общей части Уголовного кодекса.

Наконец, материальное определение преступления, данное в ст. 6 УК РСФСР, имеет исключительное значение для всей Особенной части Уголовного кодекса: ст. 6 дает родовое определение преступления; нормы Особенной части определяют виды этих преступлений.

Таким образом, правовое и политическое значение материального определения преступления, данного в ст. 6 УК РСФСР, в системе социалистического уголовного законодательства весьма велико.

Понятие состава преступления не может строиться ни на отрыве от материального определения преступления, данного в ст. 6 УК РСФСР, ни на смешении этих понятий.

Оба понятия – преступление и состав преступления – исполнены глубокого политического и правового значения.

Глава пятая
Понятие элемента состава преступления

Каждое преступление представляет собой некоторое единство в качестве конкретного посягательства на Советскую власть, социалистический правопорядок или права и интересы личности. При анализе преступных действий, при оценке их общественной опасности и разработке мер борьбы с преступностью это единство преступления необходимо постоянно иметь в виду. Вместе с тем для правильного применения уголовных законов, для решения важнейших вопросов уголовного правосудия, – совершено ли преступление и какое именно, – необходимо тщательное изучение элементов состава каждого преступления.

Прежде чем перейти к решению сложной задачи – анализа и систематики элементов состава преступления, – необходимо ее ограничить: необходимо показать, какого рода обстоятельства, несмотря на их безусловную необходимость для наступления уголовной ответственности, не могут считаться элементами состава. Должны быть отмечены две группы таких обстоятельств: 1) обстоятельства, характеризующие самого субъекта, и 2) обстоятельства, характеризующие его действие. Обратимся к анализу первой группы.

I

Не может, конечно, вызывать сомнений, что субъектом преступления может быть лишь вменяемое физическое лицо. Где нет вменяемости, не может возникнуть самого вопроса об уголовной ответственности, следовательно, и самого вопроса о составе преступления. Именно поэтому вменяемость не есть элемент состава преступления и не является основанием уголовной ответственности; вменяемость – необходимое субъективное условие, субъективная предпосылка уголовной ответственности: уголовный закон карает преступника не за то, что он психически здоров, а при условии, что он психически здоров. Это условие предусмотрено в Общей части Уголовного кодекса как основной и неизменный принцип уголовного правосудия, и ему нет и не может быть места в Особенной части, посвященной описанию конкретных составов преступления. Именно поэтому с полным основанием ни одна из диспозиций уголовных законов СССР, содержащих описание элементов составов, не упоминает о вменяемости. Именно поэтому вопрос о невменяемости может возникнуть до разрешения вопроса о наличии любого состава преступления – убийства, хищения, оскорбления и т. д. Вменяемость идет впереди состава, постоянно оставаясь вне его.

Положение, что вменяемость, не образуя элемента состава, является условием признания виновным и назначения наказания, находит полное подтверждение и в судебной практике. Весьма существенным в этом отношении является постановление Пленума Верховного Суда СССР от 13 июля 1944 г. по делу Д. В этом глубоко содержательном постановлении Верховный Суд указывает: «Согласно ст. 9 УК РСФСР и ст. 3 Закона о судоустройстве наказание является одновременно мерой карательного и исправительного характера, применяемой к лицу, признанному виновным в совершении того или иного преступления. Наказание не может быть применено к лицу, которое не признано виновным. Одним из обязательных условий признания виновности является вменяемость обвиняемого. Поэтому к лицу невменяемому не может быть применено наказание». И далее: «Неправильно также указание коллегии, что мера медицинского характера избирается только приговором суда. Наоборот, решение суда о применении меры медицинского характера не может именоваться приговором, так как, согласно п. 9 ст. 23 УПК РСФСР, приговором называется решение суда о виновности или невиновности обвиняемого. В данном случае решение суда не может быть решением о виновности, так как лицо невменяемое ни при каких условиях не может быть признано виновным. Решение это, однако, не может считаться и решением о невиновности. Невиновность по закону признается в трех случаях: а) когда лицо не совершило инкриминируемых действий; б) когда сами эти действия не содержат состава преступления; в) когда не доказано совершение преступных действий. Только при наличии одного из указанных условий вменяемый признается невиновным. Что же касается невменяемого, то освобождение его от наказания имеет место по основаниям, которые не подходят ни под одно из указанных оснований невиновности, поскольку невменяемый не отвечает за свои действия и в том случае, если они доказаны и объективно содержат преступление. Поэтому как виновными, так и невиновными могут быть признаны только лица вменяемые»[7]. Таким образом, Пленум Верховного Суда СССР с полной отчетливостью признает вменяемость «одним из обязательных условий признания виновности», лежащим за пределами состава.

К субъективным условиям ответственности должно быть отнесено и другое, характеризующее субъекта обстоятельство – возраст. Согласно закону несовершеннолетние привлекаются к уголовной ответственности, начиная с 14-летнего возраста. Следовательно, наступление 14 лет – необходимое условие уголовной ответственности.

По определенному кругу деликтов (кража, убийство, телесные повреждения и др.) возраст, обусловливающий уголовную ответственность, Законом 7 апреля 1935 г. снижен до 12 лет. Возраст до 12 лет поэтому всегда и безусловно исключает уголовную ответственность.

Таким образом, вменяемость и возраст (общий – 14 лет, а по специальному кругу деликтов – 12 лет) – необходимые субъективные условия уголовной ответственности.

Каждое преступное действие отмечено длинным рядом фактических признаков. Например, гр-н А. без шапки, с фонарем в руках, пройдя вечером по улице, встретил гр-на Б. и вырвал у него из рук серый кожаный портфель. Разнородными являются и черты, характеризующие преступника: гр-н А., блондин, среднего роста, 35 лет, немного прихрамывающий, вырвал из рук прохожего портфель. Разнородна, наконец, и обстановка преступления: портфель вырван ночью, зимой, в городе, в праздничный день и т. д.

Состав преступления, несмотря на его конкретность, всегда носит обобщенный характер, охватывая не индивидуальные, а типичные черты. Поэтому между фактическими признаками, характеризующими данное преступление, и элементами его состава не может быть ни тождества, ни сплошного совпадения. Напротив, можно всегда и заранее признать, что из обширного, по существу необъятного, круга фактических признаков в элементы состава включаются лишь немногие, часто весьма ограниченные, законом отобранные признаки. Отбор из массы фактических признаков элементов состава – этот важнейший для формирования состава и, следовательно, важнейший для всей системы уголовного законодательства процесс – естественно, не может совершаться случайно, бессистемно: отбор элементов состава должен производиться и производится советским законодателем при помощи определенных критериев; эти критерии определяются уголовно-правовым значением состава преступления в целом.

Каждое преступление общественно опасно. Следовательно, состав каждого преступления должен представлять собой перечень такого рода фактических признаков, которые, с точки зрения советского законодателя, в совокупности своей устанавливают общественно опасный характер данного действия; так, если кража, согласно ст. 1 Указа от 4 июня 1947 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан», есть тайное или открытое похищение личного имущества граждан, то, следовательно, действие, отмеченное этими признаками: 1) тайное или открытое, 2) похищение, 3) личного имущества граждан – общественно опасно. Так, если клевета, согласно ст. 161 УК РСФСР, есть распространение заведомо ложных, позорящих другое лицо сведений, то, следовательно, действие, отмеченное этими признаками: 1) распространение, 2) заведомо ложных, 3) порочащих, 4) другое лицо, 5) сведений, – общеопасно.

Таким образом, первое и основное требование, которому должны отвечать признаки, возводимые законодателем в элементы состава, заключается в том, что в своей совокупности они должны непременно представлять общественно опасное для социалистического государства деяние. Не общественно опасное деяние не может образовать состава преступления.

Другой критерий, при помощи которого законодателем производится отбор элементов состава, связан с составом как основанием для применения определенного наказания.

Нельзя упускать из виду, что с составом, описанным в диспозиции, неразрывно связано наказание, описанное в санкции: за определенным преступлением следует определенное (в основном) наказание. Выражая эту вторую функцию состава, связанную с мерой наказания, закон возводит в элементы состава признаки, устанавливающие не только наличие общественной опасности, но и ее степень.

Так, например, определяя кражу, закон не ограничивается общей формулой – «кража есть тайное или открытое похищение имущества», а вводит в некоторые диспозиции дополнительные признаки – элементы состава, свидетельствующие о большей или меньшей опасности данного вида кражи. Так, Указ от 4 июня 1947 г. предусматривает признаки, повышающие общественную опасность хищения (повторность, групповое хищение, хищение в крупных размерах).

Отсюда следует, что во всех случаях общественная опасность деяния является основным, определяющим существо каждого состава преступления, свойством. Как указано выше – в определении понятия состава преступления – лишь общественно опасное действие может образовать состав преступления. Отсюда же непосредственно следует, что общественная опасность не может являться одним из отдельных элементов состава.

Действительно, как указано выше, по критерию общественной опасности советский законодатель выделяет определенную совокупность фактических признаков в качестве элементов состава преступления: не будь оно, описанное в законе при помощи элементов состава действие (бездействие), общественно опасным для социалистического государства, советский закон не устанавливал бы за него наказания. Но именно поэтому общественная опасность не может быть снижена до роли одного из элементов состава. Общественная опасность имеет неизмеримо большое значение, чем значение одного из элементов состава, ибо запечатленная в совокупности всех элементов состава она представляет собой уголовно-правовую характеристику действия (бездействия) в целом.

Иное понимание общественной опасности, попытки считать ее, наряду с другими элементами, одним из элементов состава преступления, – неизбежно ведут к недооценке значения общественной опасности, к искажению ее политического значения и уголовно-правовой природы.

Так, учебник общей части уголовного права (изд. 1952 г.) рассматривает понятие общественной опасности в группе элементов, характеризующих объективную сторону преступления[8]. Но совершенно очевидно, что не только объективными свойствами преступного действия, но и субъективными признаками, характеризующими преступника, определяется общественная опасность преступления. Достаточно отметить, что согласно ст. 8 УК действие теряет характер общественно опасного, если лицо к моменту судебного разбирательства дела перестало быть общественно опасным. Включение общественной опасности в элементы, характеризующие объективную сторону, таким образом, существенно сужает значение общественной опасности и, следовательно, явно ведет к ее недооценке.

Необходимо отметить, что отнесение учебником общественной опасности к элементам состава, характеризующим объективную сторону, находится в полном противоречии с тем определением состава преступления, которое дано на стр. 163 того же учебника. Действительно, учебник, следуя приведенной нами еще в монографии (изд. 1951 г.) формуле, определяет состав преступления как «совокупность признаков, характеризующих по советскому уголовному законодательству определенное деяние как преступление, то есть как деяние, опасное для основ советского строя или социалистического правопорядка».

Совершенно очевидно, что здесь в общем определении состава преступления об общественно опасном характере деяния учебник говорит отнюдь не в рамках «совокупности признаков». Напротив, именно совокупность признаков и согласно учебнику определяет деяние как общественно опасное. Таким образом, пытаясь рассматривать общественную опасность лишь как элемент состава, характеризующий объективную сторону преступления, автор соответственного раздела оказывается в противоречии с самим собой.

Далее необходимо учесть следующее. По поводу каждого из элементов состава преступления возможны споры сторон. Так, защита может доказывать, что товары скупались подсудимым без «цели наживы», являющейся элементом состава спекуляции, или что не было «распространения» позорящих другое лицо сведений, являющегося необходимым элементом клеветы, – обвинение, естественно, может утверждать противоположное. Но так как общественная опасность не является одним из элементов состава, то отсюда неизбежен важный вывод: нельзя доказывать, что наказуемые законом действия (например, спекуляция) не являются общественно опасными действиями. Дело в том, что доказательство наличия в действиях лица всех элементов предусмотренного законом состава преступления есть тем самым и доказательство общественной опасности этих действий. Напротив, доказывание или требование доказывания наличия в действиях виновного, помимо описанных в законе элементов состава, еще одного дополнительного «элемента» – общественной опасности – означало бы ревизию положений законодателя, признавшего данную совокупность элементов состава общественно опасной.

Поэтому нет и не может быть при рассмотрении конкретного дела спора о том, являются ли «вообще» тайное похищение чужого имущества, убийство, хранение оружия, самоуправство и другие преступления, предусмотренные советскими уголовными законами, действиями общественно опасными.

Законом предусмотрены исключительные случаи, когда при наличии специальных условий, перечисленных в примечании к ст. 6 УК РСФСР, может встать вопрос об отсутствии общественной опасности в данном конкретном случае; однако в этих исключительных случаях вопрос встает не о наличии или отсутствии общественной опасности как одного из элементов состава преступления, а о наличии или отсутствии общественной опасности как необходимого свойства совокупности элементов каждого состава преступления.

Если же встать на иную точку зрения, если допустить, что общественная опасность является одним из элементов состава, то потеряло бы всякое значение и всякий смысл примечание к ст. 6 УК РСФСР, так как при отсутствии любого элемента состава и, следовательно, при отсутствии общественной опасности (если ее рассматривать в качестве элемента состава) дело должно быть прекращено на общем основании (п. 5 ст. 4 УПК), а вовсе не на исключительных основаниях, указанных в примечании к ст. 6.

Замечания, сделанные выше по поводу общественной опасности действия, в полной мере определяют и значение противоправности этого действия.

По существу, санкционирующая часть каждой нормы Особенной части могла бы начаться с признания действия, описанного в диспозиции, общественно опасным, противоправным и наказуемым. Так, например, ст. 161 УК РСФСР, раскрытая во всем ее содержании, могла бы быть изложена следующим образом: распространение заведомо ложных, порочащих другое лицо сведений признается действием общественно опасным, противоправным и наказуемым. В такой развернутой характеристике, конечно, надобности нет, поскольку, как отмечено выше, наказуемость деяния предполагает его общественную опасность и противоправность.

Поэтому доказательство наличия в действии виновного всех элементов предусмотренного законом состава есть, по общему правилу, и доказательство общественной опасности, противоправности этого действия и его наказуемости[9]. Доказывание же или требование доказывания наличия в каждом случае в действиях виновного, помимо описанных в законе элементов состава, еще общественной опасности и противоправности означало бы доказывание факта, признанного законом, который именно потому и предусмотрел определенные элементы состава, что считает их совокупность выражением общественной опасности деяния и, следовательно, его противоправности.

Так, проф. В. М. Чхиквадзе указывает, что «общественная опасность и противоправность не являются отдельными признаками состава, а характеризуют все признаки состава в их совокупности»[10].

Один из видных криминалистов Германской Демократической Республики Lekschas в 1955 г. писал: «Только совокупностью всех элементов может быть определено существо каждого конкретного преступления»[11]. И ранее Lekschas в том же смысле указывал: «Общественная опасность есть единство всех фактических данных»[12].

II

В некоторых случаях в законе содержится прямое указание на недозволенность действия, на отсутствие разрешения и тому подобные признаки, характеризующие противоправность. Так, ч. 4 ст. 182 УК РСФСР предусматривает «изготовление, хранение, сбыт и ношение кинжалов, финских ножей и т. п. холодного оружия без разрешения НКВД в установленном порядке». В этом конкретном случае указание на противоправность (отсутствие разрешения) есть, конечно, элемент состава, предусмотренного ч. 4 ст. 182 УК РСФСР, но это именно есть та конкретная форма противоправности, которая отличается от противоправности как одной из общих предпосылок уголовной ответственности. Аналогична ст. 91 УК, карающая «участие в выборах в Советы и их съезды лица, не имеющего на то права». Согласно прямому указанию закона неправомерность участия в выборах, конечно, один из элементов состава преступления, предусмотренного ст. 91 УК РСФСР.

Равным образом в Уголовном кодексе могут быть отмечены нормы, в которых диспозиция как будто прямо содержит указание на общественную опасность как элемент состава преступления. Так, ч. 2 ст. 175 УК РСФСР говорит об умышленном истреблении или повреждении имущества общеопасным способом. Здесь, в ч. 2 ст. 175 УК РСФСР, общеопасный способ – бесспорно, элемент состава. Общественно опасным является всякое умышленное истребление или повреждение имущества, хотя бы и не совершенное общеопасным способом, как это прямо установлено ч. 1 ст. 175 УК РСФСР. Общеопасный способ – лишь дополнительный конкретный признак, характеризующий объективную сторону этого преступления и, конечно, являющийся элементом его состава.

К элементам состава, наконец, не могут быть также отнесены содержащиеся иногда в диспозиции условия наказуемости. Так, ст. 131 УК РСФСР карает неисполнение обязательств по договору, заключенному с государственным и общественным учреждением или предприятием, если при рассмотрении дела в порядке гражданского судопроизводства обнаружен злонамеренный характер неисполнения.

Таково же значение условия уголовной ответственности за содействие или подговор к самоубийству несовершеннолетнего или лица, заведомо не способного понимать свойства или значения им совершаемого или руководить своими поступками, «если самоубийство или покушение на него последовали» (ч. 2 ст. 141 УК РСФСР).

Именно потому, что условие, «если самоубийство или покушение[13] на него последовали», не является элементом состава, не может быть вопроса об ответственности за покушение на подговор, если самоубийство или покушение на него не последовали.

Аналогично ст. 60 УК РСФСР карает неплатеж в установленный срок налогов и сборов по обязательному окладному страхованию, несмотря на наличие к тому возможности «в случае применения мер взыскания в виде описи имущества или продажи описанного имущества с торгов, хотя бы один раз в предыдущем или текущем году». Наступление уголовной ответственности за неплатеж налогов, таким образом, возможно лишь при условии предварительного применения мер взыскания, указанных в ст. 60 УК РСФСР.

Закон здесь указывает условия применения наказания, а не признаки, характеризующие элементы состава преступления. Эти указания конкретных условий наказуемости деяния в такой же мере не являются элементами состава, как не является элементом состава изнасилования или оскорбления требование наличия для привлечения к уголовной ответственности виновного жалобы потерпевшего.

Наконец, не являются элементами состава преступления содержащиеся в некоторых нормах Уголовного кодекса указания на отсутствие состава иного преступления.

Так, например, в диспозиции ст. 593д УК РСФСР – «нарушение правил о международных полетах при отсутствии признаков измены Родине или иных контрреволюционных преступлений» – слова «при отсутствии и т. д.» к элементам состава, конечно, отнесены быть не могут.

Следовательно, для понимания природы элементов состава преступления необходимо иметь в виду следующее: элементами состава преступления являются те признаки, которым закон придает уголовно-правовое значение и поэтому вводит в диспозицию норм Особенной части. Все эти признаки составлены законодателем таким образом, что в совокупности они образуют общественно опасное наказуемое действие. Так, кражу закон определяет при помощи трех признаков (элементов): 1) тайное или открытое, 2) похищение, 3) личного имущества граждан; клевету – при помощи пяти признаков: 1) распространение, 2) заведомо, 3) ложных, 4) позорящих другое лицо, 5) измышлений и т. д.

Таким образом, элементом состава является каждый из фактических признаков, совокупность которых определяет наличие и степень общественной опасности для социалистического государства, предусмотренного советским законом преступления.

III

Давая описание конкретных составов преступлений при помощи образующих эти составы элементов, советский законодатель в ряде случаев дает особое определение этих элементов. Такого рода определения имеют место и в Общей, и в Особенной частях Уголовного кодекса. Так, ст. 10 УК РСФСР, определяя умысел и неосторожность, говорит: «Действовали умышленно, т. е. предвидели общественно опасный характер последствий своих действий, желали этих последствий или сознательно допускали их наступление». Иного рода определения в Общей части Уголовного кодекса даются в другой редакции. Так, ст. 42 УК РСФСР говорит: «Штраф есть денежное взыскание, налагаемое судом в пределах, установленных законом». В Особенной части Уголовного кодекса закон также в ряде случаев дает особые определения некоторых этих элементов.

Так, ст. 58¹ УК РСФСР говорит: «Измена родине, т. е. действия, совершаемые гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории…» и т. д. Статья 59³ УК РСФСР, определяя бандитизм, указывает: «Бандитизм, т. е. организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях» и т. д. Статья 113 УК РСФСР устанавливает: «Дискредитирование власти, т. е. совершение должностным лицом действий, хотя бы и не связанных с его служебными обязанностями, но явно подрывающих в глазах трудящихся достоинство и авторитет тех органов власти, представителем которых данное должностное лицо является».

Аналогичны ст. 109 УК РСФСР (злоупотребление властью), 110 УК РСФСР (превышение власти), 111 УК РСФСР (бездействие власти) и др.

Однако особые определения чаще всего даются понятиям, имеющим специфическое правовое значение: например, вменяемости, умыслу, неосторожности и т. п. Душевная болезнь, холодный расчет, легкомысленная самоуверенность – явления повседневной жизни. Но вменяемость, умысел, неосторожность – уголовно-правовые понятия. Они поэтому, естественно, требуют особых законодательных определений.

В огромном большинстве случаев законодатель идет и должен идти иным путем; не давая специальных определений, закон описывает элементы состава, исходя из того, что выраженные в общеупотребляемых словах понятия достаточно ясны и доступны самому широкому кругу советских граждан. Это – понятие и термины, заимствованные из обыденной жизни и сохранившие в законе то непосредственное значение, которое им присуще в быту. Так, закон говорит о ревности (ст. 136 УК РСФСР), корыстной цели (ст. 120, 136 и др. УК РСФСР), душевном волнении (ст. 138 УК РСФСР), нигде не раскрывая их содержания, как не определяет закон, что такое «недра земли» (ст. 87 УК РСФСР), «рыба-сырец» (ст. 99¹ УК РСФСР), «истязание» (ч. 2 ст. 142 УК РСФСР) и т. п.

Уголовный кодекс превратился бы в толковый словарь, если бы законодатель счел возможным стать на путь разъяснений всех или большинства используемых им слов и понятий. Элементы состава поэтому, естественно, описываются в законе при помощи обычных терминов и слов. Если некоторые из них нуждаются в истолковании, дать это толкование – задача судебной практики и теории уголовного права.

Среди указанных в законе элементов состава нет «избранных», нет элементов более и менее важных, главных и второстепенных. Для наличия состава конкретного преступления необходимо наличие всех образующих его элементов. Отсутствие любого элемента ведет к отсутствию данного составам в каком бы звене, следовательно, ни произошел разрыв, цепь рассыпается. В этом (и только в этом) смысле все элементы одного и того же состава преступления равны; они равно необходимы для наличия конкретного состава преступления.

Элементы состава, таким образом, образуют грань, отделяющую преступное и наказуемое от неприступного и ненаказуемого. Эта особенность элементов состава преступления, бесспорно, придает им значение некоторых не только реальных, но и формальных граней, лежащих на пути к возбуждению уголовного преследования и применения наказания: доказано наличие элементов состава – уголовное преследование обоснованно, отсутствует хотя бы один из элементов состава – уголовное преследование исключается.

Было бы, однако, глубоким заблуждением на этом основании делать вывод, что здесь при оценке элементов состава социалистическое правосудие в какой-либо мере порывает с материальной конструкцией преступления и материальной – в условиях конкретной обстановки – оценкой преступления. Напротив, как при анализе общественно опасного деяния в целом, так и при анализе отдельных его элементов социалистическое правосудие неизменно исходит из оценки действия в его реальном жизненном содержании.

Только реальная жизненная оценка отдельных элементов состава преступления обеспечивает правильное понимание состава в целом.

Вопрос о материальной оценке элементов состава преступления заслуживает самостоятельного рассмотрения; оно непосредственно связано с материальным определением преступления.

Глава шестая
Понятие преступления и элементы состава преступления

I

Интересы правильной квалификации преступных действий, квалификации, играющей весьма значительную роль в деле укрепления социалистической законности, требуют верного понимания и четкого анализа отдельных элементов состава преступления.

Состав преступления, как подробно было развито выше, слагается из отдельных элементов, образующих в совокупности общественно опасное преступное действие. Как без наличия состава не может быть речи о преступлении, так без наличия требуемых законом элементов не может быть речи о составе. Правильное понимание элементов состава есть поэтому необходимое условие правильной квалификации преступных действий и, следовательно, необходимое условие борьбы за укрепление социалистической законности.

Законность ни коим образом не может быть противопоставлена целесообразности. Поэтому недопустимо отступление от указаний закона и, следовательно, от описанных в законе элементов состава преступления во имя так называемой «целесообразности». Высшая целесообразность находит свое выражение в исполнении советских законов, в укреплении социалистической законности.

Вместе с тем необходимо учесть следующее. Материалистическая диалектика обязывает к изучению и оценке явлений в конкретных условиях места и времени. Этому требованию марксистской методологии, положенному в основу всех научных дисциплин и теоретических исследований, в полной мере должна отвечать и деятельность государственных органов, в том числе и органов социалистического правосудия.

Конечно, определения уголовного закона должны быть в величайшей степени ясны и точны: чем точнее в законе описаны элементы состава преступления, тем легче и лучше исполнять закон. Но точность составов и конкретность его элементов отнюдь не требуют включения в закон указаний, заранее формально связывающих судью в такой мере, что он оказывается лишенным права и возможности учитывать конкретные особенности каждого дела.

В огромном большинстве случаев фактические признаки преступления – элементы его состава («покупка» и «продажа», «заведомо ложные измышления», «уничтожение и повреждения» и т. д.) четко указаны в законе, и задача суда заключается лишь в проверке и установлении того, имел ли место в действительности предусмотренный законом факт. В более сложных случаях суд при решении этого вопроса – вопроса факта – прибегает к помощи экспертизы.

Наряду с этим, однако, среди элементов состава, при помощи которых законодатель описывает конкретные преступные деяния, имеются и такие, содержание которых закон намеренно определяет в более общей форме. К такого рода элементам состава могут быть отнесены, например, такие предусмотренные законом признаки, как «тяжкие» последствия, «крупный» ущерб, «злостность» и т. п. Эти указания закона в системе социалистического уголовного права исполнены глубокого смысла: они непосредственно связаны с общими требованиями марксистской методологии – требованиями материалистической диалектики – оценивать явления в конкретных условиях места и времени. Поэтому раскрывать содержание таких элементов необходимо лишь на основе учета всех обстоятельств конкретного дела, которые законодатель предусматривает лишь в общей форме с тем, чтобы судья мог установить их наличие или отсутствие на конкретном материале рассматриваемого дела.

Советский закон не только предоставляет право суду в этих случаях решить вопрос о наличии или отсутствии того или иного элемента состава путем оценки всех обстоятельств дела, но и вооружает его для этой цели весьма важным орудием – ст. 6 УК РСФСР.

Принципиальной политической и правовой основой для материальной оценки отдельных элементов состава преступления служит материальное определение советским законом того общего понятия, раскрытию которого служат элементы состава, – понятия преступления.

Об этом говорит закон, об этом говорит судебная практика.

II

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г., направленный к охране социалистической собственности, повышает уголовную ответственность за крупное хищение социалистического имущества: наличие хищения в «крупных размерах», – как известно, существенно меняет квалификацию хищения и повышает его наказуемость.

Однако при всем значении этого элемента состава – крупного хищения – Указ от 4 июня 1947 г. не устанавливает его формальных граней (хищение на сумму свыше 10 тысяч или 20 тысяч и т. п.), как не приводит и Указ об ответственности за мелкие хищения государственного и общественного имущества от 10 января 1955 г. формальных граней мелкого хищения (до 100 руб., до 1000 руб. и т. п.)[14]. Советский закон не дает цифрового уточнения суммы похищенного, ибо одной цифрой похищенного, при всем ее значении, еще не всегда определяется степень общественной опасности содеянного, образующей существо каждого преступления. И в этом отнюдь не проявляется разное понимание закона и еще менее разная законность – калужская и рязанская; напротив, именно в этом проявляется единое применение закона, основанное на материальной оценке явлений, диктуемой материальным определением преступления. В этом нет своеволия судьи и в этом не только его право – в этом и его обязанность, предусмотренная законом: закон не раскрывает в цифрах значения «крупного» именно для того, чтобы суд это сделал на основе всесторонней оценки конкретного материала.

В этом отношении весьма показательно определение Транспортной коллегии Верховного Суда СССР от 25 октября 1955 г. по делу В. и Г. Они были осуждены Новосибирским линейным судом по Указу от 4 июня 1947 г. за то, что, работая шоферами ремонтно-восстановительного поезда на станции Издревая Томской железной дороги, 28 февраля 1955 г. по сговору между собой похитили из гаража шесть рулонов толя, вывезли толь на автомашине, закрепленной за Г., и продали его за 100 руб., а вырученные деньги израсходовали на спиртные напитки.

Г., помимо этого, используя в корыстных целях закрепленную за ним автомашину, вывез на ней шлак и продал его за 80 руб.

Главный транспортный прокурор внес протест, в котором указывал на неправильность применения к В. и Г. ст. 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. и считал возможным действия осужденных квалифицировать как мелкое хищение государственного имущества. Однако Транспортная коллегия Верховного Суда с протестом прокурора не согласилась. В своем определении по делу Г. и В. Транспортная коллегия указала:

«Ознакомившись с делом, Коллегия считает, что протест Главного транспортного прокурора не подлежит удовлетворению. В протесте ставится вопрос об изменении квалификации преступления осужденных только исходя из стоимости похищенного толя, без учета других обстоятельств совершенного преступления. Такую постановку вопроса нельзя признать правильной.

По делу установлено, что Г. и В. совершили хищение толя по предварительному сговору, заранее подготовив грузовую автомашину, на которой они вывезли кровельный толь. Хотя стоимость похищенного толя и составляет 172 р. 50 к., однако хищение такого количества строительного материала нельзя признать мелким, наказуемым по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1955 г.».

Таким образом, Верховный Суд при квалификации хищения считает неправильным исходить только из стоимости похищенного «без учета других обстоятельств совершенного преступления». Это указание Транспортной коллегии Верховного Суда в полной мере основано на требованиях закона[15].

Вынося приговор, суд руководствуется на основе ст. 45 УК РСФСР:

«а) указаниями Общей части настоящего Кодекса;

б) пределами, указанными в статье Особенной части, предусматривающей данный вид преступления;

в) своим социалистическим правосознанием, исходя из учета общественной опасности совершенного преступления, обстоятельств дела и личности совершившего преступление»[16].

Закон предписывает суду в п. «в» ст. 45 не в общей форме руководствоваться своим «социалистическим правосознанием», а исходить «из учета общественной опасности совершенного преступления, обстоятельств дела и личности совершившего преступления». Следовательно, социалистическое правосознание – не «усмотрение» буржуазного судьи, творящего классовое правосудие: социалистическое правосознание должно покоиться на реальных фактах, на учете всех обстоятельств дела.

В этих законом предписанных пределах советский судья может и должен производить материальную оценку элементов состава преступления в конкретных условиях места, времени и всей обстановки совершенного преступления. Судебная практика идет именно этим путем.

В этом плане заслуживает особого внимания судебная практика по применению Указа от 10 июля 1940 г. «Об ответственности за выпуск недоброкачественной или некомплектной продукции и за несоблюдение обязательных стандартов промышленными предприятиями». Указ, как известно, вводит три элемента состава, характеризующие и ограничивающие круг субъектов, могущих нести ответственность за выпуск недоброкачественной продукции: эту ответственность по прямому указанию закона могут нести лишь директор предприятия, главный инженер, начальник ОТК. Верховный Суд с полным основанием неоднократно отмечал, что круг лиц, указанных в законе, не может подлежать распространительному толкованию. Так, в определении Уголовно-судебной коллегии от 18 декабря 1940 г. указано:

«К. признан виновным в том, что, работая на маслозаводе мастером-лаборантом, он в июле месяце 1940 года выпустил 179 кг сливочного масла с нарушением установленного стандарта (с пониженной жирностью).

Приговор подлежит отмене по следующим основаниям.

Указ от 10 июля 1940 г. к К. применен неправильно, так как в числе перечисленных в Указе должностных лиц, ответственных за выпуск недоброкачественной и некомплектной продукции, не указана та категория работников, к числу которой относится К.; поэтому он по Указу от 10 июля 1940 г. не мог быть осужден».

Таким образом, Верховный Суд с полным основанием не считает возможным привлекать к ответственности за выпуск недоброкачественной продукции лиц, не перечисленных в Указе от 10 июля 1940 г.; тем поучительнее, что в самом понимании названных категорий должностных лиц (директор, главный инженер, начальник ОТК) Верховный Суд исходит всецело не из формальных номенклатурных показателей, а из материальной оценки фактически исполняемых лицом обязанностей.

Формальное толкование элементов состава, характеризующих субъекта выпуска недоброкачественной продукции, было отвергнуто постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 30 сентября 1949 г., указавшего:

«Некоторые же суды, неправильно и формально толкуя закон, полагают, что Указ от 10 июля 1940 г. не распространяется на тех руководящих работников предприятий, которые, выполняя по существу указанные функции, носят иное должностное наименование. Исходя из такой ошибочной точки зрения, суды не применяют Указа в тех случаях, когда, например, руководитель предприятия именуется не директором, а начальником; когда предприятием руководит председатель промысловой артели; когда на предприятии функции главного инженера выполняет технорук или заведующий производством; или когда под иным наименованием выступает должностное лицо, фактически выполняющее обязанности начальника отдела технического контроля. Такая неправильная практика, основанная на формальном толковании закона без учета его политического содержания, ведет к необоснованному освобождению от ответственности лиц, виновных в выпуске недоброкачественной продукции».

В связи с этим Пленум Верховного Суда СССР дал судам руководящее указание, в котором предложил судам привлекать к ответственности по Указу от 10 июля 1940 г. не только директоров, главных инженеров и начальников отдела технического контроля, виновных в выпуске недоброкачественной продукции, но «также лиц иных должностных наименований, фактически выполняющих функции указанных должностных лиц».

Таким образом, согласно постановлению Пленума Верховного Суда, лица, формально не занимающие должности директора, главного инженера или начальника ОТК и, следовательно, формально не отвечающие признакам, характеризующим круг субъектов, могущих нести ответственность по Указу от 10 июля 1940 г., тем не менее, подлежат этой ответственности, ибо, не именуемые директорами, главными инженерами или начальниками ОТК, они фактически исполняют обязанности этих лиц. С другой стороны, суд не находит состава преступления в действиях лиц, которые формально хотя и состоят в соответственной должности, но фактически обязанностей по этой должности не исполняют.

Так, народный суд 2-го участка Шахтинского района г. Караганды в июле 1952 г. вынес оправдательный приговор по делу Л., начальника вентиляции шахты.

Л. обвинялся в том, что в нарушение своих прямых обязанностей не контролировал работу и качество обслуживания вентилятора в скиповом стволе, чем были созданы условия для устойчивости и концентрации газа метана, приведшие 1 апреля 1952 г. к его вспышке.

Суд установил, что Л. с 16 марта 1952 г. по 1 апреля 1952 г. (включительно) выполнял другую работу, а именно, был отозван в стройуправление для разработки шахстрой-финплана. Его же трудовые функции как начальника вентиляции шахты исполняли начальник шахты и начальники участков, которые должны были руководить и контролировать работу вентиляционной системы шахты.

Ясно, что при таких обстоятельствах Л. не должен отвечать за нарушение пыле-газового режима на шахте, повлекшее вспышку газа метана, ибо к этому нарушению он фактически не причастен[17]. В этом материальном понимании указаний закона нельзя усматривать распространительного или ограничительного толкования: здесь не расширяется и не суживается, а раскрывается подлинный смысл закона. Эти указания Верховного Суда имеют глубокое принципиальное значение и должны в полной мере учитываться теорией и судебной практикой в интересах укрепления социалистической законности.

С другой стороны, вызывает серьезные сомнения толкование Пленумом Верховного Суда понятия «выпуск». Действительно, в постановлении Пленума от 30 сентября 1949 г. указано судам, что «под выпуском продукции следует понимать как сдачу продукции заказчикам, так и случаи, когда продукция прошла отдел технического контроля и окончательно оформлена к сдаче». С таким расширяющим требование законом «выпуска» продукции согласиться нельзя. Указание закона четко и ясно: необходим выпуск недоброкачественной продукции, иначе нет состава ст. 128-а. И столь же ясно, что пока продукция находится на предприятии, она не выпущена.

Заслуживает также внимания правильное понимание состава ст. 156 УК РСФСР, предусматривающей ответственность за оставление в опасности. Статья 156 УК РСФСР устанавливает ответственность за оставление в опасности при наличии двух условий: 1) возможности помочь и 2) обязанности помочь. Первое условие не вызывает затруднений. Суд без труда установит, была ли возможность помочь пострадавшему. Сложнее второе условие: в каких случаях лицо обязано помочь. Не может вызвать сомнений, что эта обязанность имеет место во всех случаях, когда особые взаимоотношения или профессия ставят одно лицо в положение обязанного иметь заботу о другом (врач, проводник, няня и т. п.). Сложнее положение, когда этих особых взаимоотношений не существует. Можно ли в общей форме утверждать, что обязанность в смысле ст. 156 УК РСФСР немыслима вне этих взаимоотношений? Обратимся к следующим примерам.

Двое товарищей А и Б едут по уединенной дороге на велосипедах из колхоза в город. По дороге один по неосторожности налетает на дерево и падает. При падении получает тяжелое увечье – перелом ноги и ранение головы. Его попутчик Б торопится в город; оставив А без помощи лежать на месте аварии, Б уезжает. Имеется ли в действиях Б состав оставления в опасности, предусмотренный ст. 156 УК РСФСР? Б не проводник, не нянька и не врач. У него поэтому нет специальной правовой обязанности помогать А. Но нужно ли отсюда сделать вывод, что в конкретной обстановке поездки и падения А не лежит обязанность (не только моральная, но и правовая) помочь А? Материальное понимание обязанности как элемента состава преступления, предусмотренного ст. 156 УК РСФСР, обосновывает положительное решение этого вопроса: обязанность может возникать и из конкретных обстоятельств дела, из конкретных действий лица. Обратимся к другому примеру: А и Б, прекрасные пловцы, на лодке выезжают на середину реки и замечают тонущего человека, зовущего на помощь. Они имеют полную возможность помочь утопающему. Но они – не работники спасательной станции. Могут ли они на этом основании быть признаны свободными от обязанности в смысле ст. 156 УК РСФСР помочь утопающему? Кажется обоснованным и здесь материальное понимание обязанности, возникающей и обоснованной особыми обстоятельствами конкретного дела. Социалистическое правосознание советского судьи, решающего вопросы поведения и ответственности советских граждан, то есть граждан – товарищей, казалось бы, должно источник обязанности видеть не только в специально принятых на себя лицом обязательствах, но и в отдельных, конечно, ограниченных случаях, и в особой создавшейся обстановке.

Таким образом, не только при анализе и оценке преступления необходимо исходить из его материального содержания как общественно опасного действия. Этот важнейший принцип социалистического правосудия должен учитываться и при анализе и оценке состава преступления и его отдельных элементов; к пониманию состава преступления в целом и пониманию его отдельных элементов должен быть один и тот же подход, диктуемый понятием преступления как общественно опасного действия.

Необходимо отметить, что в одном из важных актов последнего времени – Указе Президиума Верховного Совета Союза ССР от 17 сентября 1955 г. «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», в п. 7, предусмотрена также в общей форме ответственность советских граждан, находящихся за границей, за «тяжкие преступления против Советского государства», причем разрешение вопроса о том, какие преступные действия против Советского государства являются «тяжкими», предоставлено законом суду.

Глава седьмая
Классификация составов преступления

Состав преступления – понятие родовое. Как всякое родовое понятие состав преступления может распадаться и распадается на отдельные виды. Правильная классификация составов преступления – одно из важнейших условий правильного решения всей проблемы о составе преступления и один из ценных путей к правильному применению закона.

Для правильного решения вопросов классификации составов преступления необходимо, прежде всего, отвергнуть различение объективного и субъективного составов. Такое различение находится в полном и явном противоречии с учением о составе преступления как о совокупности всех – и субъективных, и объективных – элементов преступного действия. Правильно указывает проф. А. А. Герцензон, что «состав преступления в советском уголовном праве включает в себя как объективные, так и субъективные признаки в их неразрывной связи и взаимодействии»[18]. При этом понимании различение субъективного и объективного состава является не формой классификации составов, а попыткой расчленить, расколоть единое понятие состава на два отдельных состава – объективный и субъективный[19]. В действительности можно говорить о субъективных и объективных элементах состава, но двух составов – субъективного и объективного – в одном преступлении быть не может: одному конкретному преступлению всегда соответствует единый состав.

Неправильным является также различение общего и специального состава. Ошибочное различение общего и специального состава проводилось почти всеми дореволюционными криминалистами– авторами учебников уголовного права. Такого различения придерживались проф. Кистяковский, Таганцев, Белогриц-Котляревский, Пусторослев и др.[20]

В действительности при анализе состава преступления задача заключается не в установлении его общих или специальных элементов. Состав один и не может быть расчленен на два состава – общий и специальный. Там, где имеется состав преступления, неизменно встает вопрос об уголовной ответственности и наказании. Содержатся ли эти черты в том, что ряд авторов называет «общим» или «абстрактным» составом, в отличие от состава конкретного или специального? Общий состав уголовной ответственности за собой не влечет и влечь не может.

Представляя собой совокупность элементов конкретного преступления, состав не может ни в одном своем «роде» или «виде» быть общим. Состав преступления всегда реален, всегда конкретен.

В действительности за термином «общий» (или «абстрактный») состав скрывается не классификация составов, не отдельные виды составов преступления, а совершенно иное – общее понятие состава: подобно тому, как преступление может быть определено в общей форме как общественно опасное, противоправное и виновное действие и в конкретной форме – как кража, убийство и т. д., так и состав преступления может быть определен в общей форме как совокупность элементов преступного действия и в конкретной – как совокупность элементов убийства, кражи и т. д. И подобно тому, как неверно было бы утверждение, что преступление бывает двух родов – общее и специальное, – столь же ошибочно утверждать, что составы бывают двух родов – общий и специальный, или абстрактный. Здесь, таким образом, смещены два различных понятия: понятие общего состава и общее понятие состава преступления.

Если в отмеченном выше различении субъективного и объективного составов преступления выражаются попытки искусственного расчленения единого понятия состава, то в различении общего и специального состава делается попытка искусственно расчленить конкретный состав путем выделения из него общего состава. Так как состав преступления и един, и конкретен, то обе отмеченные попытки классификации составов преступления классификации составов вообще собой не представляют и представлять не могут.

Отсюда необходимо сделать следующий вывод: предметом классификации должны и могут служить лишь составы преступлений в их единственно мыслимой форме – в форме составов конкретных преступных деяний.

Необходимо отметить и другое. Порой делается попытка из общей массы составов выделить особую группу так называемых «усеченных» составов. В качестве примера деликта с усеченным составом фигурирует обычно ст. 154 УК РСФСР, карающая самое склонение к сожительству лица, материально или по службе зависимого, хотя бы сожительство и не имело места. Выделение «усеченных составов» основано на явном недоразумении и способно вести к серьезным ошибкам судебной практики. Состав всегда един и всегда «полон» теми конкретными элементами, из которых он по закону слагается. Отсутствует один из этих элементов – нет состава; имеются все элементы – имеется всегда «весь», «полный» состав. Половинчатого, частичного, «усеченного» состава быть не может. Совершенно также решается вопрос о конструкции ст. 154 УК РСФСР; если доказано: 1) склонение, 2) к вступлению в половую связь, 3) лица, материально или по службе зависимого, то имеется полностью «весь», а не усеченный состав. Если какого-либо из названных трех элементов нет, – нет и состава.

Говоря об усеченном составе, авторы, видимо, стремятся лишь подчеркнуть, что для состава ст. 154 УК РСФСР нет необходимости в фактическом вступлении в половую связь. Но это ясно из самого текста закона, описывающего состав этого преступления.

Если же следовать приведенному различию и признавать «усеченными» все те составы, которые, по мнению некоторых теоретиков, не содержат всех элементов состава, то пришлось бы объявить усеченным составом и «угрозу», предусмотренную ст. 731 УК РСФСР, и даже злоупотребление властью, которое могло привести, но не привело к вредным результатам, и многое другое. Столь же лишено основания мнение, будто существуют «усеченные» составы в том смысле, что отсутствует не последствие, а какой-то иной элемент состава, кажущийся авторам для данного состава нужным.

Далее, предположение о существовании «усеченных» составов логически предполагает существование какой-то средней нормы составов, ниже которой, очевидно, и опускается так называемый «усеченный состав», а с другой стороны, и существование, так сказать, «переполненных» составов, в которых количество элементов превышает «норму». Однако хорошо известно, что никаких средних «нормальных» составов не существует и существовать не может: как не существуют и составы с «переполнением» элементов. Состав преступления таков, каким он описан в законе[21].

Можно отыскать значительное количество оснований для классификации. Некоторые из них в известной мере не лишены интереса. Так, например, можно различать составы, предполагающие умышленную вину, и составы, элементом которых является вина неосторожная; или составы, предполагающие положительный акт, и составы, элементом которых является бездействие. Однако такого рода «классификация» на деле выражалась бы или в простом перечне статей, предусматривающих те или иные составы, или в механической группировке составов по указанным признакам (составы, требующие умысла, составы, требующие неосторожности, и т. д.). Между тем задача классификации – вскрыть и рассмотреть некоторые существенные черты, характеризующие определенные группы явлений в интересах их лучшего понимания.

В уголовных кодексах капиталистических стран принято делить все составы преступлений на две или три группы. Так, французский Уголовный кодекс 1810 г. различает три вида преступления: преступление, проступок и нарушение; швейцарский Уголовный кодекс 1937 г. – два вида: преступления и проступки. Русское дореволюционное Уголовное Уложение 1903 г. различало три вида наказуемых деяний: тяжкие преступления, преступления и проступки. Проникнутое в интересах осуществления классового правосудия формализмом (формальное определение преступления, формальные грани приготовления и покушения, формальное разграничение ответственности соучастников) буржуазное законодательство ввело двойное и тройное деление преступления по формальному признаку – по санкции, угрожающей за те или иные группы преступлений. Так, Уголовное Уложение 1903 г. к тяжким преступлениям относило преступные деяния, за которые в законе определены как высшее наказание – смертная казнь, каторга или ссылка на поселение; к преступлениям – преступные деяния, за которые в законе определены как высшее наказание – заключение в исправительном доме, крепости или тюрьме, и, наконец, к проступкам – преступные деяния, за которые в законе определены как высшее наказание – арест или денежная пеня. В известной мере, конечно, деление всех преступных деяний на тяжкие преступления, преступления и проступки отражало большую или меньшую опасность для господствующих классов преступных деяний, отнесенных к категории тяжких преступлений. Но какой бы то ни было классификации и составов преступлений здесь усмотреть нельзя: здесь лишь формально разграничены – по признаку санкций – отдельные группы преступных деяний. Всецело покоящиеся на материальном понимании преступления и материальной конструкции всех институтов уголовного права советское уголовное право последовательно не знает деления преступных деяний на тяжкие, менее тяжкие и проступки.

Как известно, все составы преступлений описаны и собраны в Особенной части. В связи с этим одной из важнейших задач является классификация составов как основа надлежащего построения системы Особенной части.

Другие виды классификации должны быть построены на учете конкретных черт составов, характеризующих, с одной стороны, их общественную опасность, с другой – их юридическую структуру. Таким образом, необходимо различить три вида классификации составов: 1) классификация составов как основание для построения системы Особенной части[22] Уголовного кодекса, 2) классификация составов по степени общественной опасности охватываемых ими преступных действий и 3) классификация составов по их юридической структуре.

II

Классификация составов преступления как основание для построения Особенной части по существу представляет собой в известной мере[23] одновременно и классификацию составов по степени их общественной опасности: на первом месте предусмотрены наиболее общественно опасные государственные преступления, на втором – преступления против социалистической собственности и социалистической системы хозяйства и т. д. В настоящем разделе речь идет об ином – речь идет о различении отдельных более или менее опасных видов состава одного и того же преступления, например, убийства, телесных повреждений и т. д.

При классификации составов одного и того же преступления по степени их общественной опасности необходимо различать три их вида: 1) основной[24] состав, 2) состав более общественно опасный, 3) состав менее общественно опасный[25].

Действующее законодательство содержит много норм, могущих иллюстрировать это деление. Так, Уголовный кодекс предусматривает умышленное убийство в основной ст. 137 УК РСФСР; менее опасный вид умышленного убийства – убийства, совершенного в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, – в ст. 138 УК РСФСР; более опасный вид – ст. 136 УК РСФСР – убийство корыстное, из ревности, убийство общеопасным способом и др. Злоупотребление властью, превышение власти, бездействие власти и халатное отношение к исполнению служебных обязанностей: основные составы ст. 109–111 УК РСФСР, менее опасный вид этих преступлений – ч. 2 ст. 112, более опасный – ч. 1 ст. 112 УК РСФСР. Умышленные легкие телесные повреждения закон предусматривает в качестве основного состава в ч. 2 ст. 143 УК РСФСР, менее опасного вида – в ст. 144 и более опасного – в ч. 1 ст. 143 УК РСФСР.

Не все составы распадаются на указанные три вида. Многие составы не знают этих подразделений вовсе (например, ст. 128-в и др.). Очень многие составы распадаются по степени опасности на два вида – основной и более опасный (к составам последнего рода относятся ст. 74 УК РСФСР – хулиганство, ст. 128 УК РСФСР – бесхозяйственность, ст. 153 УК РСФСР – изнасилование, ст. 164 УК РСФСР – покупка заведомо краденого) или на основной и менее опасный вид (к такого рода составам относится, например, ст. 120 УК РСФСР – должностной подлог). В других случаях Уголовный кодекс предусматривает несколько видов менее опасных составов. Так, Уголовный кодекс знал два состава менее опасных видов кражи– пп. «а» и «б» ст. 162 УК РСФСР, ныне поглощенные Указом от 4 июня 1947 г.

При построении системы Особенной части Уголовного кодекса встает частный вопрос о построении отдельных частей той или иной статьи Кодекса. Действующий Уголовный кодекс не придерживается единой системы при конструкции отдельных частей. Так, в ст. 142 УК РСФСР и других статьях вторые части представляют собой более общественно опасные действия (тяжкие телесные повреждения, повлекшие за собой смерть). Статья 120 УК РСФСР, наоборот, во второй части предусматривает менее опасный вид подлога – бескорыстный подлог.

Правильной кажется система, при которой закон от менее опасных составов переходит к более опасным. Следовательно, вторые и последующие части должны предусматривать нарастающие по общественной опасности деяния.

Такова именно и конструкция Указа от 4 июня 1947 г. об уголовной ответственности за хищение социалистической и личной собственности и Указа от 10 января 1955 г.: в них более общественно опасные виды хищения предусмотрены во вторых частях.

В ряде случаев закон не выделяет специальных составов большей или меньшей общественной опасности, а в общей форме говорит о составах и санкциях при наличии смягчающих или отягчающих обстоятельств. Так, ст. 59⁸ УК РСФСР предусматривает возможность смягчения наказания за подделку и сбыт фальшивых денег «при смягчающих обстоятельствах». В других случаях Уголовный кодекс говорит, напротив, о повышении наказания «при особо отягчающих обстоятельствах». Таковы ст. 58¹¹ (контрреволюционный саботаж), 59³ (бандитизм), 592 (массовые беспорядки), 59³⁶ (разрушение или повреждение путей сообщения), 593г (нарушение работниками гражданской авиации служебных обязанностей), ст. 59⁶ (отказ или уклонение в условиях военного времени от внесения налогов), ст. 59⁷ (пропаганда или агитация, направленные к возбуждению национальной или религиозной розни), ст. 59⁹ (квалифицированная контрабанда) и другие статьи УК РСФСР. Особенность конструкций составов со ссылкой на смягчающие или отягчающие признаки даны не конкретно (например, при наличии промысла, как это имеет место в ст. 164 УК РСФСР), а в общей форме: установление конкретного содержания смягчающих или отягчающих обстоятельств всецело предоставлено суду. В этих именно случаях законодатель не выделяет более или менее опасного вида состава в самостоятельную норму, а ограничивается ссылкой на смягчающие или отягчающие обстоятельства в санкции.

Весьма сложной, но вместе с тем весьма важной для понимания природы составов преступления в социалистическом уголовном праве является классификация составов по их конструкции. Законодатель при конструкции состава, – и это особенно важно учесть при разработке нового Уголовного кодекса, – пользуется различными методами. Чтобы систематически изучить эти методы и тем самым обеспечить правильное применение советского закона, необходимо прежде всего различать составы: 1) простые и 2) сложные.

Далее внутри групп простых и сложных составов необходимо различать подгруппы, отличающиеся каждая своими специфическими чертами.

Среди составов простых необходимо различать составы: 1) описательные и 2) бланкетные.

1. Простые составы

а) Описательные составы

Язык закона всегда должен быть скупым, сжатым и точным. Эти требования находят свое прямое выражение в конструкции простых описательных составов: элементы таких составов описаны законом, но описаны с максимальной сжатостью и четкостью. Образцом простого описательного состава может служить состав незаконного лишения свободы, определенный ст. 147 УК РСФСР как «насильственное незаконное лишение кого-либо свободы», или состав клеветы, определенный ст. 161 УК РСФСР как «распространение заведомо ложных, позорящих другое лицо сведений». Возможны, конечно, трудности в понимании и истолковании элементов простого состава: так, например, требует внимательного анализа элемент «злостность» в простом описательном составе ст. 158 УК РСФСР – злостный неплатеж алиментов. Но эти трудности связаны не с законодательной структурой состава, а с неясностью употребленного законом термина или понятия (в ст. 158 УК РСФСР понятие «злостный»).

В конструкции всех описательных составов путь законодателя один: в самой уголовно-правовой норме содержатся элементы, характеризующие тот или иной состав. Иным путем идет законодатель в конструкции составов бланкетных.

б) Бланкетные составы

Отличие бланкетных составов от описательных заключается в том, что в нормах, содержащих описание бланкетных составов, закон не дает определения преступления, а ограничивается ссылкой на другие нормы. Примерами бланкетных составов по действующему советскому законодательству могут служить ст. 105 УК РСФСР, устанавливающая уголовную ответственность за нарушение правил о торговле, ст. 59⁹ и 83 УК РСФСР, карающие контрабанду, ст. 59¹¹

УК РСФСР, предусматривающая нарушение монополий внешней торговли, ст. 100 УК РСФСР – нарушение акцизных правил или правил об особом патентном сборе, ст. 75³, 181 УК РСФСР и некоторые другие.

Поскольку бланкетные нормы не определяют состава преступления, это определение следует искать в тех законах и правилах, на которые ссылается бланкетная норма[26].

Так, при определении состава ст. 105 УК РСФСР необходимо исходить из содержания законов и правил, регулирующих торговую деятельность, при разрешении вопроса о наличии состава контрабанды – из определения этого преступления, данного в Таможенном кодексе СССР, и т. д. В приведенных примерах бланкетный характер имеет весь описанный в диспозиции состав. В других случаях бланкетным является не весь состав, а лишь отдельные его элементы: примерами таких составов может служить ст. 86 УК РСФСР, карающая «производство рыбного, звериного и других водных добывающих промыслов в морях, реках и озерах, имеющих общегосударственное значение, без надлежащего на то разрешения, либо в запретное время, либо в недозволенных местах и недозволенными орудиями, способами и приемами» (разрядка моя. – А. Т.).

Как видно из приведенного текста, значительное число элементов состава преступления, предусмотренного ст. 86 УК РСФСР, непосредственно описано законом; к этим элементам относятся: 1) производство добывающих промыслов, рыбного, звериного и других водных промыслов, 2) в морях, реках и озерах, имеющих общегосударственное значение. Но закон (ст. 86) не указывает, какое именно время, какие места и какие орудия являются «запретными». Ответ на эти вопросы и, следовательно, содержание этих элементов состава следует искать в специальных правилах, регулирующих производство рыбного, звериного и других водных добывающих промыслов. Таким образом, бланкетные составы разнообразны, в некоторых из них бланкетным является весь состав, в других – отдельные его элементы.

Разумеется, и бланкетные составы по содержанию своему порой очень сложны, поскольку они отсылают к другим нормам. Так, например, определение квалифицированной контрабанды, содержащееся в ст. 166 Таможенного кодекса СССР, довольно сложно[27]. Но здесь сложность определяется не структурой состава в диспозиции уголовного закона (ст. 59⁹ УК РСФСР), а редакцией этого закона (ст. 166 Таможенного кодекса СССР), на который в диспозиции содержится ссылка.

Простые составы порой выступают в законе соединенными в одной диспозиции. Так, в ст. 111 УК РСФСР соединены два простых состава – бездействие власти и халатность; в ст. 158 УК РСФСР – злостный неплатеж средств на содержание детей, а равно оставление родителями детей до их совершеннолетия без всякой поддержки.

Особенности соединенных составов практически выражаются в том, что для обоснования уголовной ответственности в этих случаях достаточно наличия любого из составов, указанных в диспозиции соответственной статьи Уголовного кодекса, например, халатности или бездействия, предусмотренных ст. 111 УК РСФСР.

2. Сложные составы

Сложные описательные составы весьма часто встречаются в законе. Их анализ вместе с тем представляет наибольшие трудности, поскольку словесное выражение законодательной мысли в них осложнено рядом привходящих моментов. В интересах более тщательного изучения составов более сложной законодательной конструкции необходимо и среди них различать несколько групп.

Сюда относятся: а) альтернативные составы, б) составы с двумя действиями, в) составы с двумя формами вины, г) составы с двумя объектами. Обратимся к анализу первой группы – альтернативных составов.

а) Альтернативные составы

Как подробнее было развито выше, для наличия состава каждого преступления необходимо наличие всех без исключения элементов, образующих по закону данный состав. Практическая важность различения особой группы альтернативных составов заключается в том, что здесь для обоснования уголовной ответственности нужно наличие не всех названных в законе элементов состава, а одних или других. Так, для наличия состава шпионажа, согласно ст. 586 УК РСФСР, достаточно или передачи, или похищения, или собирания с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной. Аналогично ст. 78 УК РСФСР карает похищение, или повреждение, или сокрытие, или уничтожение официальных или частных документов из государственных учреждений, ст. 149 УК РСФСР – похищение, ил и сокрытие, или подмен чужого ребенка.

Альтернативные составы в тексте закона не всегда находят редакционное выражение в прямом указании – «или». Так, ст. 79¹ УК РСФСР устанавливает: «Хищнический убой и умышленное изувечение скота, а также подстрекательство к этому других лиц с целью подрыва коллективизации сельского хозяйства и воспрепятствования его подъему» караются лишением свободы с высылкой или без таковой. Здесь также по существу состав альтернативный: для ответственности по ст. 79¹ УК РСФСР достаточны хищнический убой, или умышленное изувечение скота, или подстрекательство к этому других лиц, хотя в тексте диспозиции указания «или» нет.

В приведенных случаях альтернативным является элемент состава, выражающийся в определенном действии – похищении, хранении, убое и т. д. В ряде других случаев альтернативным является наступление того или иного последствия. Так, ч. 1 ст. 593в УК РСФСР предусматривает в качестве элемента состава наступление одного из следующих последствий: повреждение подвижного состава или его уничтожение, или несчастные случаи с людьми, или несвоевременная отправка поездов и судов, или скопление на местах выгрузки порожняка, или простой вагонов и судов.

Альтернативными, наконец, могут быть не только действие и последствие, но и иные элементы состава. Так, в ч. 2 ст. 175 УК РСФСР альтернативно сконструированы: способ действия (путем поджога, затопления или каким-либо иным общеопасным способом); в ч. 2 ст. 58¹⁰ УК РСФСР обстановка преступления (при массовых волнениях или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении); в ст. 149 УК РСФСР мотив преступления (с корыстной целью или из мести, или иных личных видов).

Наконец, альтернативно может быть указан и субъект преступления в тех случаях, когда речь идет о круге специальных субъектов[28]. Так, согласно ст. 95 УК РСФСР за ложное показание несут уголовную ответственность свидетель, эксперт или переводчик, по ст. 130 УК РСФСР за расточение государственного или общественного имущества – арендатор или уполномоченный юридического лица.

Необходимо также отметить, что в ряде случаев, особенно когда речь идет о составах более опасных преступлений, в качестве элементов, квалифицирующих ответственность, могут альтернативно фигурировать признаки различного значения, признаки, характеризующие объективную или субъективную сторону состава. Так, Указ от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственной и общественной собственности» повышает уголовную ответственность, если хищение социалистической собственности совершено группой или повторно, или в крупных размерах.

Во всех случаях, когда речь идет об альтернативных составах, для наличия состава преступления достаточно одного – любого из альтернативно указанных элементов. Так, для состава ст. 78 УК РСФСР достаточно любого из предусмотренных законом действий – повреждения или сокрытия, или уничтожения официальных документов.

б) Составы с двумя действиями

Другую группу сложных описательных составов образуют составы, предусматривающие совершение не одного определенного действия и не альтернативно одного или другого действия, а совершение двух или более действий.

Известны случаи, когда преступления слагаются из нескольких актов, например, нанесение побоев, предусмотренное ст. 146 УК РСФСР. При классификации сложных составов преступления по признаку множественности действий речь идет о другом. Здесь отдельный акт, отдельное действие не образует состава (как, например, образует растрату или кражу каждый отдельный акт растраты или кражи); только совокупность предусмотренных законом действий, обычно по содержанию разнородных, способна образовать соответственный состав. Примером такого типа составов может служить ст. 107 УК РСФСР, карающая скупку и перепродажу частным лицам в целях наживы предметов широкого потребления или сельскохозяйственных продуктов. Для оконченного состава ст. 107 УК РСФСР недостаточна скупка или продажа: только сочетание обоих действий, обоих элементов – скупки и перепродажи – может при наличии других элементов образовать состав ст. 107 УК РСФСР.

Близкой по конструкции к этой группе составов является ч. 2 ст. 110 УК РСФСР, предусматривающая превышение власти, сопряженное с насилием против отдельных граждан. Здесь также для ответственности необходимо наличие обоих действий – превышения власти и насилия. Особенность ч. 2 ст. 110 УК РСФСР заключается лишь в том, что первое действие, согласно ч. 1 ст. 110 УК РСФСР, образует самостоятельный состав.

В составах с двумя действиями своеобразно решается вопрос о стадиях совершения преступления. Как известно, в составах обычного типа, характеризующихся наличием одного действия, вопросы приготовления, покушения и оконченного преступления решаются применительно к характеру и степени осуществления этого действия. Иное положение возникает в составах с двумя действиями: здесь одно оконченное действие может являться приготовлением к совершению соответственного преступления. Это положение можно иллюстрировать практикой применения ст. 107 УК РСФСР.

Как было отмечено выше, состав ст. 107 УК РСФСР предполагает наличие двух действий: 1) скупки и 2) перепродажи. Законченное первое действие – скупка – при отсутствии второго действия – перепродажи – при наличии всех других элементов состава, предусмотренного ст. 107 УК РСФСР, дает основание говорить об ответственности за приготовление к спекуляции по ст. 19 и 107 УК РСФСР.

в) Составы с двумя формами вины

По общему правилу, вина (умысел или неосторожность) в каждом составе всегда едина и единственна. В огромном большинстве случаев положение действительно таково: так, состав ст. 136 УК РСФСР (убийство) предполагает прямой умысел, состав ст. 128 УК РСФСР (бесхозяйственность) – неосторожную вину и т. д. Однако в некоторых составах – в этом именно их большая сложность– может быть отмечено наличие не одной формы вины, а двух: неосторожности плюс неосторожность или умысла плюс неосторожность. Эти составы немногочисленны в Уголовном кодексе, но они играют весьма значительную роль в судебной практике и требуют надлежащего анализа.

К этой группе состава должна быть отнесена, прежде всего, ст. 593в УК РСФСР. Состав, предусмотренный ст. 593в УК РСФСР, и логически, и фактически раскалывается на две части, как бы на две стадии: нарушение работниками транспорта трудовой дисциплины и наступление особо предусмотренных в законе последствий (крушение поезда, несчастные случаи с людьми и др.). Соответственно раскалываются и формы вины: вина в отношении нарушения дисциплины на транспорте и вина в отношении наступивших или возможных последствий[29]. Обратимся к следующим примерам.

Машинист Иванов видел, что семафор закрыт, и, тем не менее, не остановил поезда в надежде, что все обойдется благополучно. Однако произошло столкновение, и два вагона были разбиты. В этом примере умышленное нарушение трудовой дисциплины (намеренный проезд при закрытом семафоре) сочетается с неосторожным причинением вредных последствий (разбитые вагоны). Другой вариант: машинист, не осмотревшись надлежащим образом, не заметил, что семафор закрыт, поезда не остановил, и наступили те же вредные последствия. В этом втором случае неосторожное нарушение трудовой дисциплины сочетается с неосторожным причинением вредного результата. Таким образом, состав ст. 593в УК РСФСР при наступлении вредных последствий непременно предполагает две формы вины: умысел плюс неосторожность или неосторожность плюс неосторожность[30].

В приведенных примерах непосредственно и немедленно вслед за нарушением трудовой дисциплины наступают вредные последствия; однако такая последовательность отнюдь не характерна для составов, содержащих две формы вины. Напротив, в этих случаях действие и последствия – нарушение трудовой дисциплины на транспорте и ущерб транспорту – чаще всего разорваны во времени и в пространстве: например, плохой ремонт был произведен в январе 1940 г. в Серпухове, а крушение имело место в ноябре 1940 г. в Казани.

Социалистическому уголовному праву чуждо объективное вменение – вменение без вины. Однако редакция некоторых статей Уголовного кодекса может ошибочно служить поводом к недооценке этого важнейшего принципа социалистического уголовного правосудия. Учет конструкции сложных составов, элементами которых являются две формы вины, устраняет это недоразумение. Для иллюстрации этого положения обратимся к ст. 142 УК РСФСР.

Статья 142 УК РСФСР предусматривает умышленное тяжкое телесное повреждение. Часть 2 ст. 142 УК РСФСР повышает наказание, «если от такого повреждения последовала смерть». Закон при этом особо не упоминает о необходимости виновного причинения смерти лицом, умышленно нанесшим тяжкое телесное повреждение. Однако совершенно очевидно, что здесь при установлении ответственности за смерть, как и во всех случаях уголовной ответственности, необходима в силу ст. 10 УК РСФСР вина, необходимо виновное причинение смерти. Полную ясность в это положение и вносит учет того, что ч. 2 ст. 142 УК РСФСР представляет собой также сложный состав – состав с двумя формами вины: умышленное тяжелое телесное повреждение плюс неосторожное причинение смерти[31]. Отсюда практический вывод: если на стороне Иванова, умышленно нанесшего тяжкое телесное повреждение, нет неосторожного причинения смерти (Иванов умышленно нанес Петровой тяжкое телесное повреждение; по дороге в больницу карета скорой помощи столкнулась с грузовой машиной, и Петрова была убита), действия Иванова следует квалифицировать по ч. I ст. 142 УК РСФСР.

Совершенно такова же конструкция ч. 1 ст. 112 УК РСФСР: с одной стороны, действие (бездействие) – выразилось в превышении власти (бездействии власти) или халатном отношении к служебным обязанностям (здесь форма вины – умысел или неосторожность), с другой стороны, – развал центрального аппарата (форма вины – неосторожность). Таким образом, различение сложных составов содействует более правильному применению советских законов и, следовательно, укреплению социалистической законности.

г) Составы с двумя объектами

Как будет развито ниже, объект посягательства получает различное родовое или видовое выражение в зависимости от того, идет ли речь об определенном роде посягательств (например, преступлении против личности), или конкретном их виде (например, оскорблении). В сложных составах, для которых характерно наличие двух объектов, положение иное: в них одно конкретное посягательство одновременно бьет по двум объектам, и в соответствии с этим один конкретный состав предполагает наличие двух разнородных объектов.

В качестве иллюстрации можно сослаться, прежде всего, на ст. 128-в УК РСФСР. Объектами в составе преступления, предусмотренного ст. 128-а УК РСФСР – обмеривания и обвешивания, являются, с одной стороны, интересы потребителей, с другой – интересы государства. Конечно, в социалистическом праве нет и не может быть противопоставления общегосударственных и индивидуальных интересов. Равным образом, бесспорно, что в некоторой мере каждое преступление есть посягательство на интересы государства. Однако особенность ст. 128-в УК РСФСР, определяющая сложную конструкцию ее состава, заключается именно в том, что здесь закон прямо указывает два объекта, «обворовывание потребителей и обман государства».

Эта особенность в конструкции состава преступления, предусмотренного ст. 128-в УК РСФСР, имеет большое значение для судебной практики. Обратимся к следующему примеру.

Колхозник Иванов, продавая на рынке ему лично принадлежащие овощи, обвешивал покупателей. В этом случае, бесспорно, имеется «обворовывание потребителей»; следовательно, имеется ущерб, нанесенный первому объекту, предусмотренному ст. 128-в УК РСФСР. Однако ст. 128-в УК РСФСР говорит об обворовывании потребителей и обмане государства. Так как колхозник Иванов являлся частным лицом, а не служащим государственной или общественной организации, то в его действиях обмана государства нет. В таком случае и квалифицировать преступление Иванова по ст. 128-в нельзя: в его действиях имеется состав мошенничества, предусмотренного ст. 169 УК РСФСР.

В этом же плане заслуживает внимания состав хулиганства, в котором также могут быть установлены два объекта. Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 4 мая 1939 г. по вопросу о составе хулиганства указало: «Не допускать необоснованной квалификации как хулиганства таких действий, которые представляют собой преступления, предусмотренные другими статьями Уголовного кодекса. Нанесение побоев, тяжких или легких телесных повреждений, оскорбление должны квалифицироваться по соответствующим статьям той главы Уголовного кодекса, которая предусматривает преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности (гл. VI УК РСФСР и соответствующие главы уголовных кодексов других союзных республик). Квалификация подобных действий по ст. 74 УК РСФСР может иметь место лишь в том случае, когда установлено, что эти действия совершены именно из озорства, в целях проявления явного неуважения к обществу, а не тогда, когда в их основе лежали мотивы, связанные с личными взаимоотношениями обвиняемого с потерпевшим».

Таким образом, Пленум Верховного Суда СССР с полным основанием и полной определенностью устанавливает, что для хулиганства недостаточно посягательства на личность; личность – лишь один из объектов, и только при наличии также и другого объекта, при одновременном причинении ущерба общественному правопорядку действия виновного надлежит квалифицировать как хулиганство по ст. 74 УК РСФСР.

Следовательно, учет особенностей конструкции некоторых составов, выражающихся в том, что в качестве элементов состава выступают не один, а два объекта, имеет непосредственное значение для судебной практики!

Сложные составы с двумя объектами не единичны в социалистическом уголовном праве. К таким составам, помимо хулиганства, обмеривания и обвешивания, должны быть отнесены разбой и вымогательство, объектами которых являются личность и имущество. Особенности этих составов могут привести к изменению системы распределения составов по отдельным главам Особенной части.

Таким образом, может быть намечена следующая классификация составов преступления:

I

ПО СТЕПЕНИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ОПАСНОСТИ

II

ПО СТРУКТУРЕ

Глава восьмая
Классификация элементов состава преступления

Элементы состава преступления по своему содержанию весьма разнообразны. Закон предусматривает признаки, характеризующие субъекта преступления и его объект, ущерб, нанесенный преступлением, способ действий преступника, его мотивы и цели, и т. д. В интересах углубленного изучения элементов состава необходима их тщательная систематизация. Как построить систему элементов состава преступления?

Выше было указано, что различие объективных и субъективных признаков не может служить основанием для построения общего учения о составе преступления; оно не может также служить основанием для классификации отдельных составов преступления. Было бы, однако, бесспорным заблуждением делать отсюда общий вывод, что различие объективных и субъективных признаков вообще не играет роли в учении о составе преступления. Напротив, поскольку состав преступления включает в себя и объективные и субъективные элементы, поскольку, с другой стороны, в каждом составе всегда имеются признаки, характеризующие и объективную и субъективную стороны преступления, необходимо прийти к выводу, что классификация элементов состава по объективным и субъективным признакам находится в полном соответствии с фактическим содержанием и юридической природой составов преступления.

Такого рода система изучения элементов состава преступления помогает правильному пониманию и правильному применению закона, она, следовательно, служит делу укрепления социалистической законности; эта система воспринята и теорией социалистического уголовного права. Однако необходимо отметить, что при построении отдельных групп элементов состава преступления порой допускаются весьма существенные ошибки, вносящие путаницу в разрешение вопроса и тем самым подрывающие ценность самой системы. Так, учебник уголовного права (изд. 1948 г.), повторяя ошибки предыдущих трех изданий, утверждает: «Каждый состав преступления слагается из следующих четырех основных элементов: 1) объект преступления, 2) объективная сторона преступления, 3) субъект преступления и 4) субъективная сторона преступления»[32].

С внешней стороны эта конструкция как будто воспринимает рациональную классификацию элементов состава по четырем группам – объекту, объективной стороне, субъекту и субъективной стороне. Однако учебником усвоена только внешняя сторона – схема; по содержанию же проведения в нем классификация повторяет ошибки дореволюционной литературы[33].

Существо вопроса заключается в том, что объект, объективная сторона, субъект, субъективная сторона, – вопреки утверждению учебника отнюдь не являются элементами состава преступления, таких элементов состава в природе не существует. Поэтому из них состав «слагаться» не может. На деле в преступлении можно и должно различать объект и объективную сторону, субъекта и субъективную сторону; в преступлении, а не в составе[34]. Поскольку состав преступления призван раскрывать конкретное содержание преступления, в составе можно и должно различать элементы, характеризующие объект преступления и его объективную сторону, субъекта преступления и его субъективную сторону.

Учебник общей части уголовного права (изд. 1952 г.) частью учел критику ложного отнесения объекта и объективной стороны, субъекта и субъективной стороны к элементам состава. Однако и в новом издании запутывающее вопрос смешение состава преступления и преступления сохраняется. Действительно, учебник утверждает:

«Каждый состав преступления содержит в себе характеристику: 1) объекта преступления; 2) объективной стороны состава преступления; 3) субъекта преступления и 4) субъективной стороны состава преступления»[35].

Учебник, таким образом, пошел средним путем: об объекте и субъекте он говорит применительно к преступлению, а об объективной и субъективной стороне – применительно к составу преступления. При этом оказывается, что каждый состав преступления характеризует… объективную и субъективную сторону состава же. Совершенно очевидно, что лишенное единого основания двойственное различение – то признаков преступления, то признаков состава – исключает возможность правильной классификации элементов состава[36].

Как было указано выше, для правильной классификации элементов состава необходимо различать четыре группы элементов состава преступления: 1) элементы состава, характеризующие объект преступления; 2) элементы состава, характеризующие объективную сторону преступления; 3) элементы состава, характеризующие субъекта преступления; 4) элементы состава, характеризующие субъективную сторону преступления.

Приведенная классификация элементов состава преступления, как всякая юридическая классификация, не представляет собой, конечно, системы понятий, абсолютно и четко друг от друга отграниченных. Напротив, среди элементов состава имеются и такие, в которых сочетаются и объективные, и субъективные моменты. Так, в ряде случаев действующее советское законодательство предусматривает в качестве одного из элементов состава злостность ч. 2 ст. 593в УК РСФСР – злостное нарушение работниками транспорта трудовой дисциплины, ст. 158 УК РСФСР – злостный неплатеж алиментов. Признак злостности включает моменты и объективного, и субъективного характера. По поводу злостного уклонения от платежа налогов или выполнения повинностей в военное время правильно отмечалось, что «злостным следует, как правило, считать отказ или уклонение от платежа налогов или выполнения обязанностей при неоднократности отказа или уклонения, при отказе или уклонении по сговору нескольких лиц, при отказе или уклонении, сопровождавшимся сопротивлением представителям власти, попытками скрыть имущество, симуляцией болезни, подлогом документов, обманными действиями, наступлением в результате отказа или уклонения тяжелых последствий, заведомой, беспрепятственной возможности выполнения обязанностей и т. п.»[37]. В этом перечне сочетаются признаки объективного и субъективного характера, охватываемые единым элементом состава – злостностью. Тем не менее распределение элементов по четырем названным выше группам сохраняет в полной мере значение системы, облегчающей теоретический и практический анализ элементов состава преступления.

Каждая из названных четырех групп элементов состава требует самостоятельного рассмотрения. При этом необходимо иметь в виду следующее: в пределах общего учения о составе преступления задача исследования отдельных групп элементов не может, конечно, заключаться в разрешении общих уголовно-правовых проблем, например, проблемы юридического лица как субъекта преступления, и других. Идти этим путем – значило бы уйти в сторону от основных и весьма важных вопросов общего учения о составе к другим специальным проблемам общей части уголовного права.

I
Элементы состава, характеризующие объект преступления

1

Каждое преступление, выражается ли оно в действии или бездействии, всегда есть посягательство на определенный объект. Преступления, которое ни на что не посягает, в природе не существует.

Правильно поэтому указывает Н. И. Загородников, что объект преступления… позволяет определить, какое имело место преступление – дезертирство или хищение социалистической собственности, мошенничество или какое-нибудь иное преступление. Такое значение объекта преступления объясняется, прежде всего, тем, что действия людей сами по себе, в какой бы форме они выражены ни были, приобретают общественно опасный характер только в том случае, если эти действия угрожают реальному благу, пользующемуся охраной закона»[38].

Объектом посягательства в его конкретном жизненном воплощении могут быть как материальные, так и нематериальные ценности – политические, моральные культурные и иные. Об этом неоднократно и прямо говорит закон. Так, ст. 113 УК РСФСР предусматривает в качестве объекта «достоинство и авторитет» органов власти; ст. 159–161 УК РСФСР – достоинство личности и т. д. Общее значение объекта посягательства в системе социалистического уголовного права нашло свое четкое выражение в ст. 46 УК РСФСР, делящей все преступления, предусмотренные Уголовным кодексом, на две группы: а) направленные против основ советского строя, установленного в Союзе ССР властью рабочих и крестьян, и признаваемые в силу этого наиболее опасными, и б) все остальные преступления.

В марксистском понимании объектом всякого посягательства являются общественные отношения, установленные в интересах господствующего класса. Объектом преступления в системе социалистического уголовного права являются социалистические отношения.

Это положение отражено в законе (ст. 6 УК РСФСР)[39]. Оно казалось общепризнанным в советской литературе[40]. Однако в четвертом издании учебника «Уголовное право. Общая часть» (изд. 1948 г.) делалась попытка сочетать понимание объекта в социалистическом уголовном праве с формальной конструкцией. Действительно, «объектом всякого преступления, – утверждал учебник, – одновременно являются и соответствующие общественные отношения и соответствующие правовые нормы социалистического государства, которые регулируют эти отношения и содействуют их развитию по пути к коммунизму»[41]. Вряд ли сочетание формализма с диалектическим материализмом оправданно, даже если при этом сказать о «пути к коммунизму». В новом издании учебника общей части (1952 г.) эта ошибка повторяется, но в смягченной форме[42].

Действительно, на стр. 175 сказано: «…посягательство на соответствующий объект всегда связано с нарушением правовой нормы», то есть правовая норма снова «связывается с объектом». На следующей же странице еще определеннее выступает прежняя трактовка объекта: «В ряде случаев при характеристике объекта преступления в Особенной части УК указывается на нарушение тех или иных норм права, регулирующих соответствующие общественные отношения»[43].

Объектом всякого посягательства является то, чему это посягательство причиняет или пытается причинить ущерб. Правовая норма – в том числе уголовно-правовая норма – ущерба терпеть не может. В известном смысле, наоборот, осуждение по определенной норме, например, по ст. 136 УК РСФСР за убийство, подтверждает реальное значение этой нормы.

Таким образом, необходимо с полной отчетливостью подчеркнуть, что объектом каждого преступления являются общественные отношения. Однако – и это также необходимо иметь в виду – приведенным положением проблема объекта преступления в системе социалистического уголовного права отнюдь не исчерпывается. По существу она лишь здесь начинается, ибо для разрешения важнейших для судебной практики вопросов квалификации необходимо изучение объекта не только со стороны преступления, но и как элемента состава конкретного преступного действия. Оба эти понятия (объект – «общественные отношения» и объект – «элемент конкретного состава») органически связаны друг с другом.

Как было отмечено выше, всякое преступление – террористический акт, кража, изнасилование – посягает на общественные отношения. Общественные отношения, таким образом, выступают объектом, общим для всех преступных посягательств; они, естественно, не могут выражать различий в признаках объекта, характеризующих состав данного конкретного посягательства или данной группы посягательств.

Для этой цели, для отражения спецификации конкретного преступления или конкретной группы преступлений, объект в качестве элемента состава непременно должен обрести новые индивидуальные черты. Это не означает, конечно, что объект в качестве элемента состава может оказаться в противоречии с объектом «общественные отношения». Напротив, подобно тому как общее понятие преступления, данное в ст. 6 УК РСФСР, не исключает, а лишь предполагает определение составов отдельных преступлений в нормах Особенной части, так и признание в качестве общего для всех преступлений объекта «общественных отношений» – не исключает, а лишь пред полагает различные конкретные объекты в качестве элементов составов отдельных преступлений – материальные, политические и другие.

Если определение объекта в форме общественных отношений, как было отмечено выше, можно считать установленным, то, напротив, изучение специальных объектов, объектов конкретных преступных действий, продолжает оставаться задачей, не вполне решенной. Однако при изучении состава преступления попытка разрешить эту задачу является совершенно необходимой. При этом, поскольку задача заключается в изучении объектов как элементов состава конкретных преступлений, она может быть решена лишь путем анализа конкретного законодательного материала. Этот путь, однако, таит много трудностей.

Преступления, лишенного объекта, как было отмечено выше, быть не может. Следовательно, любой состав в той же мере немыслим без элементов, характеризующих «объект преступления», как он немыслим без других элементов – вины, действия (бездействия) и других. Таково общее положение. Основной источник сложности проблемы объекта заключается в том, что в явном несоответствии с этим общим положением находится другое столь же бесспорное положение: в весьма значительном числе норм Особенной части (ст. 62, 70, 732, 95, 122, 173 УК РСФСР и очень многих других) нет специальных указаний на объект преступления.

Глубоким заблуждением было бы делать отсюда вывод, что умолчание закона снимает вопрос об объекте по соответствующим составам: в таком случае пришлось бы отказаться во многих случаях не только от требования объекта, но и от требования для наличия состава преступления вины (умысла или неосторожности), ибо во многих статьях Особенной части нет специальных указании также и на вину.

Единственно правильным является другой вывод. Так как посягательств без объекта быть не может, то умолчание закона об элементе, характеризующем объект конкретного состава, должно быть восполнено толкованием закона, в особенности при помощи указаний на объект, содержащийся в других, более общих нормах. Правильность этого положения находит полное подтверждение в том, что такого рода общие нормы, определяющие объект посягательства, действительно имеются в Уголовном кодексе.

Прежде всего в этом отношении заслуживают внимания нормы, содержащие общее родовое определение отдельных групп преступлений: ст. 58¹ УК РСФСР, содержащая общее определение контрреволюционных преступлений, ст. 59¹ УК РСФСР – общее определение преступлений против порядка управления и ст. 193¹ УК РСФСР – общее определение воинского преступления; в этих нормах объект посягательства очерчен с большой четкостью. Так, в ст. 58¹ УК РСФСР указываются объекты контрреволюционных посягательств: власть рабоче-крестьянских Советов и рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, внешняя безопасность Союза ССР, основные хозяйственные, политические и национальные завоевания пролетарской революции.

Равным образом ст. 59¹ УК РСФСР, давая общее определение преступлений против порядка управления, точно определяет объект этих посягательств: в составе особо опасных преступлений этим объектом являются согласно прямому указанию закона основы государственного управления и хозяйственной мощи Союза ССР и союзных республик, в составе «иных преступлений против порядка управления» – «правильная деятельность органов управления или народного хозяйства». Наконец, ст. 193¹ УК РСФСР, давая общее определение воинского преступления, в качестве объекта выдвигает «установленный порядок несения военной службы».

Эти указания на объект, содержащиеся в общих определениях преступлений контрреволюционных, против порядка управления и воинских, необходимо иметь в виду для правильного понимания составов соответственных групп преступлений. В них источник для восполнения отсутствующих в отдельных составах конкретных признаков объекта преступления. Так, в ряде составов изменнических преступлений (ст. 58⁴, 58⁵ и 58⁶ УК РСФСР) объектом должен быть признан указанный в ст. 58¹ УК РСФСР общий объект – внешняя безопасность Союза ССР. Так, в ст. 73 УК РСФСР, предусматривающей сопротивление отдельных граждан представителям власти и не содержащей прямого указания объекта, объектом должен быть признан указанный в общем определении «иных преступлений против порядка управления» объект (п. 1 ст. 59¹ УК РСФСР), то есть «правильная деятельность органов управления».

Так, наконец, в ряде статей Положения о воинских преступлениях отсутствующее при описании конкретных составов указание объекта (например, ст. 193² УК РСФСР – неисполнение отданного по службе приказания, ст. 193¹⁰ УК РСФСР – неявка в срок и др.) должно быть восполнено указанием общего по воинским преступлениям объекта, содержащегося в ст. 193¹ УК РСФСР, – «установленный порядок несения военной службы».

Восполняя содержания отдельных статей, приведенные общие определения (ст. 581, 59¹, 193¹ УК РСФСР) не исключают, однако, в некоторых случаях специальных указаний, характеризующих объект как элемент состава отдельных преступлений. Так, объектом террористического акта, предусмотренного ст. 58⁸ УК РСФСР, являются в законе прямо указанные «представители советской власти или деятели революционных рабочих и крестьянских организаций», объектом ст. 58⁷ УК РСФСР, предусматривающей экономическую контрреволюцию, являются в законе прямо указанные – «государственная промышленность, а равно кооперация» и т. д.

Таким образом, обращение к помощи общих определений контрреволюционных преступлений, преступлений против порядка управления и воинских – основной путь к восполнению объекта конкретного преступления, если этот объект специально не обрисован в отдельных нормах Особенной части. Естественно встает вопрос: как восполнить и возможно ли восполнение объекта во всех иных случаях, то есть там, где общих вводных норм, подобно приведенным выше в ст. 58¹, 59¹ и 193¹ УК РСФСР, не имеется. И эта задача не может быть решена в общей форме; ее также необходимо решать с учетом отдельных групп преступлений.

Прежде всего необходимо отметить, что в обширной главе преступлений против личности объект посягательства указан в самом заголовке «Преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности». В соответствии с этим общим указанием и содержанием отдельных норм объектов в преступлениях, предусмотренных ст. 136–139 УК РСФСР, должна быть признана жизнь человека, объектом в составах, предусмотренных ст. 141–146 УК РСФСР (телесные повреждения, побои), – здоровье человека; объектом ст. 159–161 УК РСФСР (оскорбление, клевета) – достоинство личности.

Сложнее решается вопрос об объекте в главе «Имущественные преступления». Поучительно, что закон говорит «имущественные преступления», а не «преступления против имущества». Это не случайное различие в формулировках; за этим кроется мысль, которую необходимо учесть при разрешении вопроса об объекте.

Выше было указано, что объектом посягательства может быть лишь то, против чего направлен удар, что терпит ущерб в результате преступного посягательства. Поэтому в краже, которая не связана с причинением ущерба вещи, объектом являются не имущество «вообще», а чужое имущество. Здесь, следовательно, подчеркивается значение кражи как посягательства против собственности. «Преступная же сущность действия (кражи. – А. Т.), – писал К. Маркс, – заключается не в посягательстве на материальное дерево, а в посягательстве на государственный нерв дерева, на право собственности…»[44]

Иногда различие в объекте является прямым основанием для той или иной квалификации преступления. Так, грань, лежащая между ст. 146 УК РСФСР, карающей нанесение побоев, и ч. 2 ст. 159 УК РСФСР, предусматривающей оскорбление действием, заключается в объекте: в ст. 145 УК РСФСР объект – здоровье потерпевшего, в ч. 2 ст. 159 УК РСФСР – личное достоинство.

Объект преступления служит основным критерием при построении системы Особенной части[45]. Даже те главы, которые дают повод для утверждения, что в некоторых случаях особенности субъекта служат основанием для классификации (должностные и воинские преступления), на деле также строятся по общему объекту (правильное течение должностной и воинской службы). Конечно, и здесь, как и в других случаях, отдельные нормы могут включать и специальный объект.

Так, объектом дискредитирования власти, согласно прямому указанию ст. 113 УК РСФСР, являются «достоинство и авторитет органов власти». Объектом, общим всем преступлениям, составляющим пережитки родового быта, является социалистический уклад. В то же время объектом отдельных преступлений, образующих эту группу, является и личность (принуждение женщины к вступлению в брак – ст. 197 УК РСФСР). И личность, и собственность, и все объекты ограждаются уголовным законом не «вообще», вне времени и пространства, а всегда и всюду в системе определенных общественных отношений. Таким образом, и личность, и собственность, и любой объект конкретного преступления, и общественные отношения в качестве общего объекта находятся в неразрывной органической связи, в одном и том же логическом и практическом ряду.

2

Объект играет значительную роль в качестве основания для построения системы Особенной части. Но этим значение объекта посягательства не исчерпывается. Как правильно отмечает Б. С. Никифоров, «рост значения того или иного общественного отношения влечет за собой наряду с усилением наказания за совершение соответствующих посягательств, так сказать, кристаллизацию, собирание к одному месту дотоле разрозненных постановлений уголовного закона, их объединение в один или несколько «укрупненных» составов, построенных на основе группового объекта объединяемых преступлений.

Ярким примером эволюции такого рода служит процесс постепенного объединения различных посягательств на социалистическую собственность в родовое понятие хищения: Закон от 7 августа 1932 г., впервые (после издания Уголовного кодекса 1922 г.) введший это понятие в юридический оборот, и, далее, Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» от 4 июня 1947 г., в котором процесс образования родового понятия хищения получил полное завершение»[46].

Действительно, в тех случаях, когда речь идет о защите от посягательств на социалистическую собственность, значение этого объекта – «социалистической собственности» – выступает в такой исключительной мере, что такого рода элементы состава, как способы действия, обычно играющие самостоятельную роль, теряют свое самостоятельное значение. Поэтому Указ от 4 июня 1947 г. к понятию «хищение социалистической собственности» одинаково относит и кражу, и грабеж, и растрату, и мошенничество, и корыстное злоупотребление властью: ценность объекта – социалистическая собственность – нейтрализует различие в способах действия [47].

II. Элементы состава, характеризующие объективную сторону преступления

Элементы состава, характеризующие объективную сторону преступления, представлены в законе наиболее полно и разнородно. По существу каждая диспозиция (в описательных составах, конечно) представляет собой главным образом совокупность элементов, характеризующих объективную сторону преступления. Это явление совершенно неизбежно, поскольку при ограниченности элементов, характеризующих субъекта и субъективную сторону (умысел или неосторожность, очень редко – мотив или цель), при отмеченном выше весьма частом родовом определении объекта, специфика каждого состава преступления находит свое выражение главным образом в объективной стороне; здесь чаше всего проходит грань, отделяющая одно преступление от другого и преступное действие от непреступного.

Действительно, умысел необходим для значительного большинства составов преступления. Порой целая группа преступлений (контрреволюционные преступления) требует наличия умысла. Отсюда ясно, что грань между отдельными видами контрреволюционных преступлений (например, грань между диверсионным актом и вредительством) может лежать лишь в сфере признаков, характеризующих объективную сторону. Равным образом и значительная группа посягательств против имущества – кража, разбой, вымогательство и другие – также предполагает наличие умысла: и в этих случаях, следовательно, грань, отделяющая одно имущественное преступление от другого, выражается в различии элементов, характеризующих объективную сторону того или иного преступления (например, кражи и вымогательства). Это положение в полной мере относится и к посягательствам на личность.

Так, по общему правилу, умышленное убийство отличается от умышленного тяжкого и умышленного легкого телесного повреждения признаками, лежащими в сфере объективной: тяжестью последствий[48]. В этой же сфере лежат и признаки, отличающие неосторожное убийство от неосторожного тяжкого и неосторожного легкого телесного повреждения.

Таким образом, специфика каждого состава преступления описана законодателем главным образом при помощи элементов, характеризующих объективную сторону преступления[49]. Отсюда ясно, какое большое значение – теоретическое и практическое – имеет правильная систематика этих элементов.

При анализе элементов, многочисленных и разнородных, характеризующих объективную сторону преступления, нетрудно заметить в них две основные группы. Одна группа элементов неизменно и обязательно присуща каждому составу преступления: без этих элементов состав преступления немыслим. Другая группа элементов, характеризующих объективную сторону, носит, напротив, факультативный характер: элементы этой группы могут быть, но могут и не быть в составе конкретных преступлений.

Таким образом, среди элементов, характеризующих объективную сторону каждого преступления, необходимо различать две основные группы: элементы обязательные и элементы факультативные.

К первым, обязательным, элементам, без которых немыслим ни один состав, должны быть отнесены: 1) само действие (или бездействие); далее, поскольку действия без последствия быть не может, обязательными для каждого состава преступления элементами должны быть также признаны: 2) последствие и 3) причинная связь, соединяющая действие с последствием.

К факультативным элементам, которые могут быть законом дополнительно указаны при описании отдельных составов, но которые могут и отсутствовать, должны быть отнесены: 1) предмет посягательства, 2) способ действия, 3) время и место действия, 4) обстановка действия. Каждая из названных групп элементов требует самостоятельного рассмотрения.

Обратимся, прежде всего, к анализу обязательных элементов, характеризующих объективную сторону каждого преступления.

1. Обязательные элементы состава, характеризующие объективную сторону каждого преступления

а) Действие

Среди обязательных элементов каждого состава преступления центральное место занимает само преступное действие (или бездействие). Закон неизменно отмечает особенности действия (или бездействия), входящего в состав преступления и его тем самым индивидуализирующего. Так, закон говорит об агитации и пропаганде, хищении, побоях, распространении ложных сведений, халатности и т. д.

Выше было подробно развито, что теоретически ошибочным и политически неверным является взгляд, будто состав преступления всецело исчерпывается признаками, характеризующими преступное действие. Однако уголовной ответственности могут подлежать лишь лица, совершившие преступное действие (бездействие). Без этого объективного элемента состава – действия (бездействия) – нет преступления, нет основания для уголовной ответственности, нет, следовательно, самой проблемы состава.

В своих выступлениях против беззаконных действий прусской реакции К. Маркс писал: «Лишь постольку, поскольку я проявляю себя, я вступаю в область действительности, я вступаю в сферу действий законодателя. Помимо своих проступков, я совершенно не существую для закона, совершенно не являюсь его объектом»[50].

В советском уголовном праве, естественно, лишь действие (или бездействие) может влечь за собой уголовную ответственность. Таков прямой смысл ст. 6 УК РСФСР, дающей общее определение понятия преступления в социалистическом уголовном праве. Такова и судебная практика. Так, еще в определении Уголовно-кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР, относящемся к 1925 г., указано, что «наказуемы лишь действия, непосредственно направленные к осуществлению преступного замысла»[51].

Через 20 лет в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 12 июня 1946 г. этот принцип нашел более четкое выражение и глубокое обоснование. «По общему смыслу советского уголовного законодательства, – говорит постановление, – наказано может быть лишь лицо, виновное в совершении определенного преступления.

Так, согласно ст. 6 Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, меры наказания могут применяться в судебном порядке только к лицам, которые предвидели или должны были предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий.

Таким образом, по прямому смыслу этой статьи наказание может быть применено судом при наличии вины умышленной или неосторожной лишь к лицу, совершившему определенное общественно опасное действие или бездействие. Следовательно, в силу указанной статьи исключается возможность применения судом наказания к лицам, не признанным виновными в совершении того или иного определенного преступления»[52].

Указав, что ст. 7 УК РСФСР и соответствующие статьи уголовных кодексов других союзных республик потеряли силу с изданием Закона о судоустройстве, постановление 12 июля в заключение указывает: «Установленные законом меры уголовного наказания, в том числе ссылка и высылка, могут быть применены в судебном порядке по приговору суда лишь в том случае, если подсудимый признается тем же приговором виновным в совершении определенного преступления».

Таким образом, лишь конкретное действие (бездействие), образующее состав предусмотренного законом преступления, может по советскому праву влечь за собой уголовную ответственность.

Само понятие «действия» в его специальном уголовно-правовом значении требует уточнения.

В условных границах уголовного права признак созначительности[53], характеризующий действие, приобретает особое значение.

Во всех случаях, когда психика субъекта потрясена пли расстроена, то есть во всех случаях, когда уголовный закон говорит о невменяемости лица, нет и не может быть уголовно-правового действия. Что бы ни предпринимал шизофреник – хранил оружие, уничтожал имущество, наносил ранение, – он не «действует» в смысле уголовно-правовом.

Круг уголовно-недееспособных лиц, однако, не ограничивается кругом лиц невменяемых: он значительно шире. Не действует в уголовно-правовом смысле и тот, кто совершает движение под давлением непреодолимой физической силы. Так, если рукой Иванова насильственно, вопреки его желанию и воле, сбрасывается кирпич на голову проходящего под окном человека, то на стороне Иванова нет действия в уголовно-правовом смысле. Поэтому, в частности, Иванов не может рассматриваться как исполнитель преступления: исполнитель тот, кто как орудием действует рукой Иванова. Более спорна, но вполне реальна возможность отрицания уголовно-правового качества действия и в тех движениях, которые совершаются под влиянием подавляющего волю психического принуждения. Так, лицо, действующее под непосредственной и явной угрозой смерти, может в некоторых случаях рассматриваться как механический исполнитель чужой воли.

Далее, необходимо учесть следующее. Действие в уголовно-правовом смысле не только качественно отлично от телодвижения, но и, так сказать, количественно: действие обычно включает в себя несколько движений: револьвер поднят, направлен на мишень, рука коснулась курка, курок спущен и т. д. Уголовно-правовое понятие действия всегда охватывает не отдельную «операцию» или «звено», а органический комплекс таких звеньев – выстрел, похищение, покупка и т. д. С другой стороны, уголовно-правовое действие не следует отождествлять с системой действий, с деятельностью лица, его поведением. Правда, в ряде составов закон предусматривает именно не одно, а несколько действий.

Так, спекуляция слагается из отдельных актов (действий) – покупки и продажи. Не изолированное действие, а система действий требуется для состава во всех случаях, когда закон говорит о промысле; так, например, покупка заведомо краденого в виде промысла предполагает наличие нескольких действий, нескольких актов покупки. Не изолированное действие, а ряд действий предполагается таким составом, как нанесение побоев, истязание (ст. 146 УК РСФСР). Однако в огромном большинстве случаев действие в качестве элемента состава охватывает не «поведение», не «деятельность», а конкретный акт (изнасилование, повреждение и т. п.), слагающийся из отдельных звеньев.

Для оценки действия в плане учения о составе преступления весьма важно учесть и другое: не любое в уголовно-правовом смысле действие есть вместе с тем и действие в качестве элемента состава данного преступления. Нельзя упускать из виду, что действие в качестве элемента состава наделено конкретными, указанными в законе признаками – агитация, похищение, распространение ложных сведений и т. д. Поэтому не любой акт, хотя бы и совершенный с преступным умыслом, образует действие в качестве элемента соответственного состава. Так, поездка за керосином для совершения поджога представляет собой бесспорное действие, при этом действие, которое не лишено уголовно-правового значения; но оно все же не образует действия как элемента состава поджога, так как в описание преступления поджога закон признака «поездка за керосином» не вводит[54].

Порой действие как элемент состава весьма сходно с действием, не образующим элемента состава, однако их различение необходимо. Это различение становится осуществимым, ибо на помощь приходят элементы состава, характеризующие субъективную сторону. Так, временное пользование чужим имуществом в отсутствие и без ведома собственника не является присвоением при отсутствии умысла обратить это имущество в свою собственность. Заслуживает в этом отношении внимания определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 20 июня 1945 г. по делу П.

«П. признан в том, что он в мае 1942 года при вселении в квартиру № 10 в доме № 22 по Лермонтовскому проспекту, ранее занимаемую семьей Г., эвакуированных из г. Ленинграда, незаконно присвоил имущество Г, как-то: буфет, письменный стол, носильные вещи и другие предметы домашнего обихода.

Приговор народного суда и определение Ленинградского городского суда в отношении П. подлежит отмене, а дело прекращению по следующим основаниям. Из материалов дела видно, что П., вселившись в 1942 году в квартиру Г. по ордеру, нашел в квартире значительное количество домашних вещей, о которых он тогда же, в 1942 году, написал заявление в Ленинградский областной Совет с просьбой часть этих вещей оставить в его пользование. Это обстоятельство свидетельствует о том, что П. не скрывал факта нахождения в занятой им квартире имущества эвакуированной семьи Г. Находящиеся же в пользовании П. вещи возвращены Г.

Таким образом, следует признать, что осуждение П. за присвоение имущества, принадлежащего Г., является неправильным.

По изложенным основаниям Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР определила: приговор народного суда 2-го участка Октябрьского района Ленинграда и определение Ленинградского городского суда отменить и дело в отношении П. производством прекратить»[55].

Как было отмечено выше, поведение человека, обосновывающее применение уголовной санкции, может проявляться в двух формах: в форме действия и в форме бездействия.

Бездействие также не представляет собой любой формы пассивного поведения. Бездействие в качестве элемента состава не менее конкретно, чем действие. Бездействие предполагает не совершение определенного, требуемого законом действия – неявка по мобилизации, невызов караула, неплатеж алиментов и т. д. Так, и п. 2 § 75 Уголовного кодекса Чехословацкой Республики 1950 г. устанавливает:

«Под действием (деянием) понимается и несовершение такого действия (бездействие), которое данное лицо должно было в силу обстоятельств и своего положения исполнить».

Именно поэтому нести уголовную ответственность за бездействие может лишь определенный круг лиц, на которых законом возложена обязанность совершать определенные действия.

б) Последствие

Среди элементов, характеризующих объективную сторону преступления, последствие занимает особое место: весьма сложное по своему содержанию и юридической структуре, оно вместе с тем весьма неполно разработано в теории социалистического уголовного права[56]. Отсюда многочисленные недоразумения, связанные не только с тем или иным пониманием последствия, но и с основной проблемой: является ли последствие одним из необходимых элементов состава каждого преступления.

В учебниках уголовного права проводится взгляд, что преступления бывают двух родов: одни – так называемые «материальные», другие – так называемые «формальные». В так называемых «материальных» преступлениях последствие – необходимый элемент состава; напротив, преступления «формальные» тем и примечательны, что для их состава не требуется наличия последствия[57].

«Следует различать, – сказано в учебнике (изд. 1943 г.), – во-первых, преступления, в которых уголовный закон считает объективной стороной состава преступления самый факт совершения человеком действия или бездействия, независимо от дальнейших последствий, вызванных им во внешнем мире (так называемые формальные преступления), например, словесная обида, оставление в опасности и т. д.; надо различать, во-вторых, преступления, в которых уголовный закон требует для наличия объективной стороны состава преступления не только действия или бездействия человека, но и наступления в результате действия или бездействия вредных последствий, так называемые материальные преступления, например, убийство, телесное повреждение, кража, грабеж и т. д.»[58].

Эти взгляды учебника покоятся на игнорировании той внутренней органической связи, которая существует между отдельными элементами состава, в частности, между последствием посягательства и его объектом.

Объектом каждого преступления, как подробнее было развито выше, являются те общественные отношения, которые под угрозой наказания уголовный закон охраняет и на которые, пренебрегая этой угрозой, преступник посягает. Посягнуть – это всегда означает нанести в той или иной форме и мере ущерб объекту: посягательство, не несущее с собой ущерба, перестает быть самим собой: оно уже не «посягает». Единственное, от чего уголовный закон охраняет и может охранять объект, – это от ущерба.

В соответствии с этим воля преступника всегда направлена, а его неосторожность приводит к причинению ущерба охраняемым уголовным законом общественным отношениям в их конкретном выражении – престижу власти, социалистическому правопорядку, жизни, здоровью, имуществу и т. д. Отсюда фактически неизбежен и логически обоснован другой вывод: ущерб, причиненный объекту посягательства, каковы бы ни были формы и объем этого ущерба (об этом ниже), и является последствием, образующим необходимый элемент каждого преступления[59].

Нет посягательства, если нет объекта, так как в этом случае не на что посягать, и в одинаковой мере нет посягательства, если объекту не причинено ущерба, ибо в этом случае субъект не посягает.

Поэтому объект и последствие друг от друга неотрывны; как нет преступления без объекта как элемента состава, так нет и преступления без последствия как элемента состава. Поэтому признавать объект необходимым элементом состава (а его таковым признают и сторонники различения формальных и материальных деликтов) и отрицать такое же значение за последствием – значит впадать в непримиримое внутреннее противоречие. Это противоречие особо заметно при попытке сторонников различения формальных и материальных деликтов переходить от общетеоретических конструкций к конкретным выводам. С исчерпывающей наглядностью оно выступает при истолковании состава оскорбления.

Оскорбление в понимании сторонников различения формальных и материальных деликтов является, так сказать, «образцом» формального деликта, то есть деликта, элементом состава которого последствие не является; однако это последствие, изгнанное из теоретической конструкции, немедленно появляется при анализе конкретных случаев, например, когда встает вопрос об объекте оскорбления. «Объектом оскорбления, – указывают авторы учебника, – является чувство собственного достоинства человека. Чувствовать унижение собственного достоинства может лишь лицо, обладающее сознанием собственного достоинства и сознающее оскорбительный характер обхождения с ним. Поэтому не могут фактически быть объектом оскорбления лица, не обладающие таким сознанием: спящие, бесчувственно пьяные, душевнобольные, малолетние и т. п.[60]

Оказывается, таким образом, что и в понимании авторов учебника для наличия оскорбления еще недостаточно одного действия – произнесения оскорбительного слова: необходимо еще, чтобы субъект «чувствовал унижение собственного достоинства», иными словами, необходима обида как последствие оскорбления, того оскорбления, которое авторы объявили формальным беспоследственным составом.

Отсутствие четкого представления о последствии как необходимом элементе каждого состава преступления приводит не только к ошибочному различению так называемых формальных и материальных деликтов, но и к полному смешению двух рассмотренных выше понятий, к полному смешению двух элементов состава, характеризующих объективную сторону преступления – действия и последствия.

Так, в монографии «Понятие преступления» проф. Н. Д. Дурманов утверждает: «Всякого рода воздействие на объект, хотя бы оно и производило некоторые несущественные изменения в объекте, должно быть отнесено к действию»[61].

Оказывается, таким образом, что даже некоторые изменения в объекте относятся не к результату, а составляют действие. Когда автор пытается пояснить, какое же именно изменение в объекте рассматривается им в качестве элементов действия, положение не только не проясняется, а становится лишь более сложным.

Действительно, по мнению проф. Н. Д. Дурманова, «под результатом следует понимать те качественные изменения, которые причинены объекту посягательства действием или бездействием субъекта».

Итак, лишь качественные изменения, причиненные объекту посягательства, образуют его результат. В таком случае обратимся к следующему примеру. В кассе было 10 тыс. руб. Кассир 1000 руб. присвоил. Нельзя, конечно, сомневаться в том, что хищение – преступление материальное и, следовательно, даже в понимании проф. Н. Д. Дурманова предполагает обязательное наличие результата.

Однако, согласно мнению проф. Н. Д. Дурманова, результат образуют лишь качественные изменения объекта. А ведь «качественных» изменений в кассе не произошло. Таким образом, хищение оказывается безрезультатным преступлением. Пример, которым пользуется проф. Н. Д. Дурманов для уточнения своей мысли, не улучшает положения.

Проф. Н. Д. Дурманов утверждает: «Если при действии, направленном на убийство человека, он получил ранение, хотя бы и тяжелое, говорится о покушении, а не об оконченном преступлении. Здесь некоторые изменения объекта имели место, но они не имели качественного характера». Нельзя, конечно, согласиться с тем, что тяжкое ранение не производит качественных изменений в организме человека: нет оконченного преступления в приведенном примере потому, что умысел виновного был направлен на убийство. Достаточно предположить, что виновный имел целью причинить тяжкое повреждение, как налицо будет оконченное преступление, и те же изменения в объекте, таким образом, окажутся «качественными».

Сторонники различения формальных и материальных преступлений нередко приводят в качестве примеров формальных деликтов составы, выражающиеся в бездействии, – неявка по мобилизации и т. д. Ошибочность утверждения, что в этих случаях последствие отсутствует, не может вызвать сомнений.

Действительно, неявка по мобилизации неизбежно приводит к уменьшению числа мобилизованных. Конечно, это последствие в каждом отдельном случае может быть незначительным (на одну единицу менее), но это обстоятельство не меняет правовой природы последствия; так, предусмотренное ст. 113 УК РСФСР последствие – подрыв авторитета власти в результате дискредитирования – является, бесспорно, крайне незначительным, однако этот подрыв не перестает быть последствием в качестве элемента состава преступления.

Органическая связь двух элементов состава – объекта и последствия – находит дальнейшее выражение в общих чертах, характеризующих оба эти элемента и весьма существенных для понимания последствия. Объектом посягательства, как было указано выше, могут быть как материальные, так и политические, моральные и иные ценности. В соответствии с этим последствиями должны быть признаны не только изменения, происходящие в сфере внешней физической природы, но и факты, относящиеся к сфере политической, психической, моральной. Поэтому последствия всегда существуют и всегда реальны, хотя иногда и не носят материального характера.

Как объектом посягательства могут быть, с одной стороны, завод, дом или человеческая жизнь, а с другой стороны, престиж власти, личное достоинство и т. д., так и последствиями могут в одинаковой мере быть, с одной стороны, разрушенный завод, сожженный дом или смерть жертвы, а с другой – ослабление престижа власти или унижение человеческого достоинства.

С этой разнородностью последствия неразрывно связана другая особенность последствия как элемента состава. Она заключается в следующем. Материальные последствия, по общему правилу, поддаются конкретному установлению, нередко измерению; совершено убийство, разрушено здание, похищено сто килограммов хлеба и т. д. Последствия в сфере политической и моральной – интеллектуальные и моральные последствия (подрыв престижа власти, нарушение трудовой дисциплины, обида) – не поддаются такой конкретизации; такого рода последствия не имеют своих измерителей (метр, килограмм, рубль и т. п.). Это обстоятельство, однако, ни в какой степени не меняет природы последствия как элемента состава: поддается ли конкретному измерению последствие, или нет, оно при всех условиях не перестает реально существовать и не теряет своего значения элемента состава преступления. Чтобы правильно и в полной мере оценить эту вторую особенность последствия, необходимо иметь в виду, что именно в сфере политических и моральных ценностей причиненные виновным последствия часто труднее всего поддаются конкретной регистрации. Так, пьяный дебош судебного исполнителя, подрывающий престиж власти в пределах, не поддающихся измерению, не становится на этом основании действием, лишенным последствия. Равным образом, какой-то, быть может, в неизмеримо малой доле, но некоторый ущерб советской торговле наносит спекулянт. Таким образом, как ни своеобразно в указанных и подобных случаях последствие в качестве факта, трудно поддающегося конкретизации и измерению, оно, тем не менее, реально существует в качестве необходимого элемента состава. Иного положения быть не может. Если политическая система, престиж власти, советская торговля признаются объектами посягательств, а такими признает их и закон и теория, то неизбежен вывод, что этим объектам соответственными преступлениями наносится урон. Неуязвимый объект посягательства есть противоречие в самом себе[62]; неуязвленный объект – основание для ответственности за покушение. Но допускать существования оберегаемых уголовным законом объектов, которым ущерб не наносится и не может наноситься, – значит допускать существование норм, карающих заведомо безвредные действия, которые ущерба принести не могут; это, следовательно, значит лишать уголовную санкцию разумных оснований.

Третьей особенностью последствия, особенностью, весьма существенной для понимания последствия как элемента состава, является его условность. Относительность последствия выражается в том, что последствие как элемент состава находится в постоянном окружении многочисленных иных «последствий», отстоящих на разном расстоянии от первоначального человеческого акта. Так, выстрел есть «последствие» спуска курка, разрыв сердечной ткани – последствие попадания пули в сердце, смерть жертвы – последствие разрыва пулей сердечной ткани, самоубийство матери – последствие смерти единственного сына и т. д. Этой условности нельзя упускать из виду, но она вовсе не лишает последствия как элемента состава надлежащей правовой четкости.

Действительно, последствием в качестве элемента состава, как было указано выше, может быть признан лишь ущерб, причиненный объекту посягательства; в этом – первый, весьма существенный признак, ограничивающий последствие как элемент состава от всех иного рода последствий. На этом основании спуск курка как последствие волевого акта или выстрел как последствие нажатия курка – к последствиям – элементам состава – отнесены быть не могут, так как спуск курка сам по себе ущерба жертве не наносит. Игнорирование этого факта – источник ошибок, повторяемых авторами, рассматривающими само преступное действие как последствие волевого акта. Конечно, действие – необходимый элемент состава, но именно в качестве действия, а не в чуждой ему роли последствия.

Другой весьма существенный признак, отличающий последствия – элемент состава – от всех иных последствий, кроется в субъективной стороне состава, которая, конечно, всегда с объективной стороной тесно связана: к элементам состава могут быть отнесены лишь те последствия, которые объемлются умыслом или неосторожностью виновного. Именно поэтому последствие – смерть матери, не пережившей убийства единственного сына, не может образовать элемента состава: не охваченное ни умыслом, ни неосторожностью, оно вообще не может быть вменено в вину убийце сына.

Итак, последствие как элемент состава – понятие сложное: оно имеет, как подробно развито выше, разносторонний характер, оно часто (при интеллектуальных и моральных последствиях) не поддается конкретному учету; наконец, оно имеет относительный характер. Нераскрытые эти особенности последствия затемняли его природу и питали утверждения, что в некоторых деликтах (формальных), где последствие иногда труднее установимо, оно в качестве элемента состава вообще не существует. Напротив, последствие, раскрытое в своем существе (ущерб, нанесенный объекту) и в своих особенностях (разносторонность, относительность), отчетливо выступает в своем качестве необходимого элемента состава. Таково теоретическое положение. Таковы и постановления закона.

Так, примечание к ст. 6 УК РСФСР, имеющее весьма большое принципиальное и практическое значение, говорит о действиях, лишенных общественно опасного характера «в силу своей малозначительности и отсутствия вредных последствий», говорит в общей форме без всяких оговорок или различения «последственных» (материальных) и «беспоследственных» (формальных) преступлений.

Общую оценку последствий как элемента состава дает ст. 10 УК РСФСР, содержащая определение форм виновности – умысла и неосторожности.

Согласно ст. 10 УК РСФСР умышленно действуют лица, которые «предвидели общественно опасный характер последствий своих действий, желали этих последствий или сознательно допускали их наступление»; неосторожно – лица, которые «не предвидели последствий своих поступков, хотя и должны были предвидеть их, или легкомысленно надеялись предотвратить такие последствия». Таким образом, обе формы вины по точному смыслу и прямому указанию закона (ст. 10 УК РСФСР) неразрывно связаны с отношением лица к последствиям его действия.

Так же конструируют понятия умысла и неосторожности новейшие кодексы некоторых зарубежных социалистических стран. Так, § 2 чехословацкого Уголовного кодекса 1950 г. устанавливает:

«Преступным деянием является только такое общественно опасное действие (бездействие), последствия которого предусмотрены законом и наступили по вине лица, совершившего преступное деяние».

Так, и по ст. 5 албанского Уголовного кодекса 1952 г. «деяние является преступлением, если лицо действовало:

а) умышленно, то есть предвидело общественно опасные последствия своих действий, желало этих последствий или сознательно допускало их наступление;

б) неосторожно, то есть предвидело, что в результате его действий могут наступить общественно опасные последствия, но легкомысленно надеялось предотвратить их, или же не предвидело этих последствий, хотя по обстоятельствам дела должно было их предвидеть».

При наличии приведенных выше постановлений закона допускать наличие беспоследственных преступных действий – значит допускать ответственность без вины – положение, явно противоречащее основам социалистического правосудия и действующему советскому законодательству. Нет упоминания о «формальных» и материальных преступлениях в судебной практике. Напротив, указания на последствия содержатся во многих определениях Верховного Суда. Так, по делу М., рассмотренному Судебной коллегией по уголовным делам 30 апреля 1955 г., выдвинуто следующее общее положение: «Обвиняемый может нести уголовную ответственность за наступившие последствия своих действий только в том случае, если они являлись результатом его вины, умышленной или неосторожной».

Аналогично по делу Л. Верховный Суд определением 27 августа 1954 г. устанавливает: «Уголовное преследование не может иметь места, если обвиняемый не предвидел и не мог предвидеть наступивших последствий».

И еще позднее в определении от 22 июня 1955 г. по делу А., обвинявшегося в халатности, Верховный Суд указал: «Обвинение в халатности не может быть признано правильным, если оно основано лишь на факте наступления тяжелых последствий при отсутствии доказательств о небрежном или недобросовестном отношении должностного лица к возложенным на него по службе обязанностям».

В нормах Особенной части значение последствий не может быть иным; оно, конечно, согласовано с требованиями ст. 10 УК РСФСР. В некоторых диспозициях последствие как элемент состава непосредственно указано в законе. Так, ч. 1 ст. 112 УК РСФСР предусматривает «злоупотребление властью, превышение или бездействие и халатное отношение к служебным обязанностям, если в результате их последовал развал руководимого должностным лицом центрального аппарата…» Аналогично ст. 593в УК РСФСР предусматривает нарушение трудовой дисциплины, которое повлекло за собой повреждение или уничтожение подвижного состава, пути и путевых сооружений и др. Нельзя, правда, отрицать того, что в весьма большом числе диспозиций нет прямого указания на последствие как элемент состава; однако это умолчание не может служить основанием к отрицанию в этих случаях последствия как элемента состава: не только последствие, но и другие, по общему признанию, бесспорные элементы состава (объект, умысел) не всегда описаны в законе. Так, последствием, законом не упомянутым, в преступлении, предусмотренном ст. 74 УК РСФСР, является нарушение общественного порядка; подделки денег – ущерб, нанесенный финансовой системе и денежному обращению; оскорбления – ущерб личному достоинству гражданина и т. д.

Задача правильного применения закона в том и заключается, чтобы, не сводя мысли законодателя лишь к буквальному текстовому ее воплощению, вскрыть ее подлинное и полное содержание. Верность этого положения можно иллюстрировать анализом двух смежных составов, обычно относимых сторонниками так называемых формальных деликтов к формальным составам – оскорбление действием и побои (ст. 159 и 146 УК РСФСР). Где грань между двумя этими составами?

С субъективной стороны и ст. 159, и ст. 146 УК РСФСР одинаково предполагают умысел. Объективная сторона, поскольку она заключается в действиях, и тут, и там выражается в нарушении телесной неприкосновенности потерпевшего. Где же критерий для разграничения побоев и оскорбления действием? Когда действия виновного следует квалифицировать по ст. 159 и когда – по ст. 146 УК РСФСР? Этот критерий заключается лишь в различии последствия, указание на которое отсутствует и тут, и там: если удары причинили боль, – это побои, предусмотренные ст. 146 УК РСФСР; если же удары вызвали обиду, – это оскорбление действием, предусмотренное ст. 159 УК РСФСР. В соответствии с этим и сам потерпевший вправе поставить вопрос о привлечении к ответственности виновного по ст. 159 или ст. 146 УК РСФСР в зависимости от того, какое последствие, моральное (обида) или физическое (боль), для него более ощутимо. Таким образом, грань, лежащая между двумя формальными «беспоследственными» деликтами, оказывается в различиях последствий – последствий, будто бы вообще в них отсутствующих.

Необходимость для каждого состава последствия как одного из элементов, характеризующих его объективную сторону, не может быть оспорена и ссылкой на то, что в некоторых случаях закон говорит о последствиях, которые не наступили, а лишь могли наступить. Наличие подобных составов, конечно, сомнений не вызывает. Так, ст. 109 УК РСФСР говорит о действиях, которые «хотя бы и не повлекли, но заведомо для должностного лица могли повлечь тяжелые последствия»; аналогично ст. 593в УК РСФСР говорит о нарушении работниками транспорта трудовой дисциплины, если это нарушение повлекло или могло повлечь повреждение или уничтожение подвижного состава, пути и т. д. Для правильного понимания этих составов нельзя упускать из виду отмеченного выше относительного характера последствий. Дело в том, что ст. 109 и ст. 593в УК РСФСР предусматривают в указанных случаях реальное или возможное наступление не вообще каких-либо последствий, а определенных, в законе описанных последствий: «тяжелых последствий» (как говорит ст. 109 УК РСФСР) или «повреждение или уничтожение подвижного состава или пути» и т. п. (как конкретно говорит ст. 593в УК РСФСР). Возможное отсутствие этих последствий отнюдь не исключает реального наличия иных последствий. Это положение находит четкое подтверждение в тексте тех же ст. 109 и 593в УК РСФСР.

Действительно, ст. 593в УК РСФСР предусматривает ряд наступающих одно за другим последствий нарушения трудовой дисциплины: 1) нарушение правил уличного движения, 2) недоброкачественный ремонт, 3) повреждение или уничтожение подвижного состава и др., 4) срыв намеченных правительством планов перевозок или угроза правильности и безопасности движения независимо от того, могли или не могли наступить, согласно ст. 593в УК РСФСР, последствия, указанные в ч. 1 и 2 этой статьи. Напротив, последствия, указанные в ч. 1, – нарушение правил движения, недоброкачественный ремонт или другое отрицательное явление (как последствие нарушения трудовой дисциплины) – для состава ст. 593в УК РСФСР безусловно необходимы. Равным образом, согласно ст. 109 УК РСФСР, безусловным и вполне реальным последствием злоупотребления властью является «явное нарушение правильной работы учреждения или предприятия, или причинение ему ущерба, или нарушение общественного порядка или охраняемых законами прав и интересов отдельных граждан», а возможными – лишь «тяжелые последствия». Таким образом, возможность наступления вредных последствий, предусмотренная ст. 593в и 109 УК РСФСР, касается лишь некоторых последствий, которые могут наступить или не наступить дополнительно к последствиям необходимым.

То положение, что возможность наступления последствия есть, в качестве элемента состава преступления, столь же реальный и требующий установления факт, как и в действительности наступившее последствие, неоднократно признавалось Верховным Судом. Так, С. был осужден Военным трибуналом за то, что, будучи техником-нормировщиком вагоноремонтной колонны № 36, находился 9 ноября на работе в пьяном состоянии, вследствие чего не мог выполнять возложенных на него служебных обязанностей. Коллегия, исходя из того, что появление С. на работе в нетрезвом виде в данном случае не повлекло и не могло повлечь последствий, указанных в ч. 1 ст. 58¹⁷ УК Грузинской ССР, признала, что этот проступок подлежит разрешению в дисциплинарном порядке[63].

Верховный Суд, таким образом, признал необходимым исходить из двух установленных фактов: поведение С. 1) не повлекло и 2) не могло повлечь вредных последствий. Но ведь в ряде других составов преступлений, обычно относимых к «формальным», речь идет именно об установлении факта возможных последствий. Так, ст. 156 УК РСФСР предусматривает «заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии, лишенного принять меры самосохранения по малолетству, дряхлости, болезни или вообще вследствие своей беспомощности».

Отнесение преступления, предусмотренного ст. 156 УК РСФСР, к «формальным» основано на ложном представлении, будто «оставление в опасности» – действие (или бездействие), не требующее последствий. Однако совершенно несомненно, что оставление в опасности, то есть создавшееся опасное положение лица, должно быть доказано именно как реально наступившее последствие действий или бездействия (проводник ушел, врач не явился и т. п.) обвиняемого, хотя в законе нет специального указания и на возможность вредных последствий.

Авторы учебника общей части уголовного права – Филлиповский, Толар, Долепский – указывают: «Новый Уголовный кодекс не знает так называемых формальных преступлений, при которых речь идет о простом отклонении (буквально «превышении») от нормы, последствием которого не является нарушение или создание угрозы (опасности) для объекта преступления; в соответствии с новым Уголовным кодексом любое преступление имеет своим последствием причинение вреда или, по меньшей мере, создание угрозы (опасности) в отношении объекта уголовного преступления»[64].

Верность этого положения находит свое подтверждение и при анализе такого своеобразного состава, как мошенничество в смысле ст. 169 УК РСФСР. Эта статья определяет мошенничество как обман или злоупотребление доверием с целью получения имущества; таким образом, ст. 169 УК РСФСР как бы отсекает последствие – получение имущества – от состава мошенничества; мошенничество, согласно ст. 169 УК РСФСР, вполне возможно и без получения имущества. Однако ст. 169 УК РСФСР обязательно требует последствия, конечно, не в форме получения имущества как необходимого элемента состава.

Для выяснения этого вопроса обратимся к следующему примеру. Иванов явился к Сидорову и ложно сообщил ему, что его, Сидорова, жена заболела и просила прислать 1000 руб. Далее можно наметить два варианта: Сидоров поверил, но заявил, что, к сожалению, в настоящий момент денег не имеет. В этом случае в действиях Иванова имеется, согласно ст. 169 УК РСФСР, состав оконченного мошенничества, хотя имущества (денег) Иванов не получил. Здесь последствие – введение в заблуждение Сидорова. Обратимся к другому варианту: Сидоров, выслушав Иванова, ему не поверил, так как он получил за час до прихода Иванова телеграмму, что жена приезжает. В этом случае может стоять вопрос об ответственности Иванова лишь за покушение, по ст. 19 и 169 УК РСФСР, ибо в этом последнем случае обман не привел к результату: Сидоров в заблуждение введен не был. Таким образом, различие в составах мошенничества, согласно ст. 169 УК РСФСР, с одной стороны, и ст. 180 УК РСФСР – с другой, заключается не в том, что по ст. 180 УК РСФСР требуется последствие, а по ст. 169 УК РСФСР такового не требуется: различие лишь в том, что по ст. 180 УК РСФСР последствие – получение имущества, по ст. 169 УК РСФСР – введение в заблуждение.

Выше было отмечено, что среди элементов состава нет лучших или избранных, что все элементы равно необходимы для наличия описанного в законе состава преступления. Отсюда, однако, не следует, что значение элементов во всех отношениях однородно. Напротив, необходимо с полной отчетливостью подчеркнуть следующее положение.

При равноценности всех элементов состава в смысле их равной необходимости для наличия состава преступления они в других отношениях могут отличаться и отличаются различными, не совпадающими качествами: равноценность элементов отнюдь не означает их тождества. Некоторыми своеобразными чертами отличается и последствие в качестве элемента состава преступления.

Отличие последствия от иных элементов состава преступления выражается, прежде всего, в следующем: по общему правилу, отсутствие одного из элементов состава приводит к отсутствию состава в целом и, следовательно, к устранению уголовной ответственности. Отсутствие последствия (точнее, его ненаступление) также исключает наличие состава в целом, но лишь состава оконченного (умышленного) преступления; при отсутствии последствия возникает специальное положение, обосновывающее уголовную ответственность за покушение.

Далее, последствие (и в этом отношении положение с ним органически связанного элемента – объекта преступления – однородно) отличается важной особенностью, лежащей в сфере процессуальной. Обратимся, прежде всего, к объекту. Как было указано выше, объект посягательства, по общему признанию всех советских криминалистов, является необходимым элементом каждого состава. Следует ли отсюда, что в каждом конкретном деле следствие и суд обязаны устанавливать наличие объекта посягательства? Воспользуемся конкретными примерами – делами о спекуляции, о постановлении неправосудного приговора, хулиганстве и другими. Общепризнанно, что объектом спекуляции является советская торговля, объектом постановления неправосудного приговора – социалистическое правосудие, объектом хулиганства – социалистический правопорядок.

Однако, обычно, если не во всех случаях, следствие и суд совершенно не касаются вопроса об установлении объекта спекуляции, неправосудного приговора, хулиганства и т. п. Они не останавливаются на исследовании объекта, конечно, не потому, что наличие объекта для состава этих преступлений не требуется или требуется в меньшей степени, а, напротив, именно потому, что наличие объектов (ущерб советской торговле – при спекуляции, ущерб социалистическому правосудию – при постановлении неправосудного приговора и социалистическому правопорядку– при хулиганстве) в этих случаях настолько бесспорно и очевидно, что не нуждается в особом исследовании и установлении. Совершенно аналогично положение с установлением последствия как элемента состава.

Как было подробно развито выше, беспоследственных деликтов (как и деликтов без объектов) в природе не существует. Но подобно тому, как суд не во всех случаях особо устанавливает наличие объекта посягательства, так нет необходимости по каждому делу устанавливать наличие конкретного последствия, например, ущерба советской торговле при спекуляции или социалистическому правопорядку – при хулиганстве. В соответствии с этим особенность так называемых материальных деликтов не в том, что в них, в отличие от беспоследственных формальных деликтов, имеются последствия, а в том, и только в том, что, точно конкретизируя в некоторых составах последствие (например, развал центрального аппарата учреждения – ч. 1 ст. 112 УК РСФСР), закон тем самым лишь по этим деликтам делает необходимым особое процессуальное установление предусмотренного законом конкретного последствия.

Эта процессуальная особенность – отсутствие необходимости во всех случаях особого доказывания наличия объекта и последствия – отнюдь не ослабляет их материально-правового значения как элементов каждого состава: и при разрешении вопросов о наличии причинной связи вовсе нет необходимости специально устанавливать наличие этого элемента состава преступления в огромном большинстве дел. Однако никто не решится делать отсюда вывод, что причинная связь не является элементом состава преступления.

Таким образом, установление не только последствия, но и объекта и причинной связи (см. ниже) процессуально отнюдь не всегда является необходимым. И как нельзя на этом основании делить преступления на объектные и безобъектные, так нельзя делить их на последственные и беспоследственные.

Обратимся к анализу последнего обязательного элемента, характеризующего объективную сторону преступления, – причинной связи.

в) Причинная связь

За истекшие десятилетия наукой социалистического уголовного права на основе марксистской методологии разработаны многие институты и понятия уголовного права: понятие преступления и его состав, цели и виды наказания, понятие и виды соучастия, система особенной части и др.

Однако некоторые проблемы советского уголовного права еще не получили до настоящего времени надлежащего разрешения; среди этих неразрешенных проблем одной из наиболее существенных является проблема причинной связи.

Бесспорным является следующее положение: нет и не может быть особых учений о причинной связи в отдельных научных дисциплинах. Не может быть поэтому особого учения о причинной связи и в социалистическом уголовном праве. Есть одно единое, данное классиками марксизма-ленинизма понимание причинной связи, и только это марксистско-ленинское понимание должно лечь в основу конструкции причинной связи специальными дисциплинами, в частности уголовным правом. Отсюда совершенно ясно, что причинность и в плане уголовного права, как и причинность в общефилософском марксистском смысле, есть объективная категория.

Основоположники марксизма-ленинизма не только раскрыли объективную материалистическую природу причинности. Целой системой идей и принципов марксизм вооружает исследователей для понимания причинной связи в специальных областях знания. При этих условиях прямая и ясная задача теоретиков социалистического уголовного права заключалась в том, чтобы на основе построенного К. Марксом, Ф. Энгельсом и В. И. Лениным общего учения о причинной связи разработать учение о причинной связи в уголовном праве. К сожалению, этой задачи советская теория уголовного права до сих пор не разрешила. Результатом этого явилось проникновение в теорию социалистического уголовного права попыток механического перенесения в сферу уголовного права некоторых терминов марксистского учения о причинности вместо действительного решения вопроса.

В этом плане заслуживают быть отмеченными рассуждения о причинной связи, содержащиеся в учебнике общей части уголовного права (изд. 1948 г.).

Автор раздела учебника о причинной связи, проф. А. А. Пионтковский, правильно отмечает: «Является глубоко антинаучной всякая попытка создания при разрешении вопроса о причинности в праве особого понимания причинности, отличного от понимания причинности диалектического материализма… Наше понимание причинности в праве должно быть материалистическим пониманием причинности как объективной категории»[65].

Эти неоспоримые положения являются, однако, лишь предпосылками для правильного решения проблемы причинной связи, а не самим решением. Необходимо, исходя из этих верных предпосылок, на глубокой основе всего марксистского учения о причинности раскрыть понятие причиной связи в социалистическом уголовном праве. Учебник не идет этим путем. Не углубляясь в проблему, не опираясь на многочисленные указания классиков марксизма, учебник удовлетворяется внешним сближением некоторых положений и терминов марксистского учения о причинности с некоторыми понятиями уголовного права. В этом нетрудно убедиться.

Хорошо известно, что марксизм различает категории случайного и необходимого. С другой стороны, как известно, уголовное право констатирует понятие случая (казус), при наличии которого уголовная ответственность исключается. Итак, о «случайном» говорит материалистическая диалектика, о «случае» – уголовное право. Для исследователя открывается соблазнительная возможность на основе этого терминологического сходства, минуя все другие положения марксистского учения о причинности, решить проблему причинной связи в уголовном праве. И учебник пошел этим путем: от «случайного» в понимании материалистической диалектики он прямо переходит к «случаю» в смысле уголовного права: «При установлении наличия этой связи между действиями данного лица и определенными общественно опасными последствиями мы должны, – говорит учебник, – разрешить, являются ли они необходимыми или случайными последствиями совершенного данным лицом действия»[66].

Решение этого вопроса имеет, по мнению проф. А. А. Пионтковского, весьма важное значение, ибо, по утверждению автора, вопрос об уголовной ответственности может ставиться лишь в отношении необходимых последствий данного действия человека, то есть последствий, которые были реально возможными при совершении этого действия в данных конкретных условиях, закономерно вытекали из него. Все случайные последствия данного действия лица лежат за пределами интересов уголовного права. За эти последствия лицо, ни при каких условиях не может нести уголовную ответственность. «Для уголовного права имеют значение лишь причинно необходимые связи». Итак, по утверждению учебника, случайное в понимании материалистической диалектики образует всегда случай (casus) в смысле уголовного права. Поэтому уголовная ответственность может наступить лишь за последствия, необходимо связанные с действиями лица, напротив, последствия случайные – в философском понимании случайности – уголовную ответственность всегда и безусловно исключают.

Поэтому «в каждом конкретном деле», указывает учебник, является «прежде всего» необходимым разрешить вопрос, «являются ли причиненные последствия случайными или необходимыми», ибо, если по исследовании «каждого конкретного дела» окажется, что последствие причинено случайно, самая возможность уголовного преследования отпадает.

Такую конструкцию нельзя признать правильной.

Материалистическая диалектика рассматривает причинную связь как объективную категорию, реально существующую во внешнем мире. Это понимание причинности в одинаковой мере относится как к необходимому, так и к случайному причинению. «Случай» же (casus) в смысле уголовного права – понятие совершенно иного порядка и значения. Случай в смысле уголовного права означает и может означать лишь определенное психическое состояние субъекта, а именно: отсутствие у лица, причинившего общественно опасный результат, вины в форме умысла или неосторожности. Следовательно, случайное в понимании материалистической диалектики характеризует объективный процесс причинения, его объективно случайный характер; «случай» в уголовном праве – субъективное состояние лица, отсутствие в психике лица умысла или неосторожности, невиновный характер поведения лица. Поэтому совершенно ясно, что вполне мыслимы и реальны ситуации, когда «необходимое» в философском смысле причинение может составить «случай» (casus) в понимании уголовного права и, наоборот, когда случайное в философском смысле не образует условного понятия «случая» в смысле уголовного права. Так, удар по спине человека, который вследствие перенесенной тяжелой болезни оказался смертельным (пример необходимого причинения, приводимый учебником), образует случайное причинение смерти в смысле уголовного права, если ударивший не знал и не мог знать о перенесенной потерпевшим болезни. И, напротив, случайное в смысле материалистической диалектики может вовсе не оказаться «случаем» в смысле уголовного права. Приведем пример. В глухом месте, где обычно нет движения транспорта, Иванов нанес Петровой легкое телесное повреждение. Петрова упала. Неожиданно появившаяся машина наехала на Петрову и задавила ее. В этом примере случайное причинение и «случай» совпадают. Смерть причинена случайно, уголовная ответственность за убийство не наступает. Достаточно, однако, видоизменить психическое отношение субъекта к наступившему результату – смерти Петровой, чтобы соотношение случайного причинения и «случая» радикально изменилось. Действительно, если Иванов знал, что по обычно пустынной улице должна в этот вечер проехать машина, и поэтому намеренно оставил Петрову лежать на улице, то при том же объективном развитии событий нет «случая», а есть умышленное убийство Петровой.

Выход из этого разрыва случайного причинения и «случая» можно искать в утверждении, что при знании Иванова о предстоящем появлении машины причинение смерти Петровой перестанет быть случайным и в философском смысле становится «необходимым». Но тогда создается еще более трудное положение: оказывается, что случайное причинение превращается в необходимое в зависимости от субъективного восприятия лица (не знал Иванов о машине – случайное причинение смерти Петровой, знал – необходимое причинение), то есть все учение о причине как объективной категории ставится на голову, и грань между случайным и необходимым причинением определялась бы в этом случае в зависимости от психического состояния субъекта[67].

Теоретические неправильные рассуждения учебника неизбежно приводят к большим трудностям па практике.

Как было указано выше, учебник полагает, что в «каждом конкретном деле» необходимо «прежде всего» установить, имело ли место случайное или необходимое причинение. В таком случае приобретает первостепенное значение вопрос, где же критерий, при помощи которого советский следователь, прокурор, судья должен устанавливать наличие «в каждом конкретном деле» необходимой или случайной причинной связи. Попытки автора дать этот критерий не приводят к удовлетворительным результатам.

Действительно, по определению учебника, в отличие от последствий необходимых, «случайные последствия не являются закономерными последствиями данных событий, они не вытекают с необходимостью из них, они не являются объективно, реально возможными последствиями данных действий при их совершении»[68].

Совершенно очевидно, что указание учебника на то, что случайные последствия в отличие от последствий необходимых «не вытекают с необходимостью» из действия лица, ничего для разграничения этих последствий не дает и не может дать: случайно то, что не необходимо. Но и другое указание автора – случайные последствия не являются объективно реально возможными последствиями данных действий при их совершении – не вносят ясности. Оценивая последствия уже наступившие, может ли судья признать эти последствия объективно, реально невозможными последствиями рассматриваемых действий при их совершении? А ведь это необходимо для признания последствий случайными.

Если вкладывать в понятие «объективная реальная возможность» прямой, ему присущий смысл, то и при случайном причинении объективная реальная возможность наступления результата была несомненна; иначе эти последствия не наступили бы. Если же «реальную возможность» понимать в ином смысле – в смысле обычно реализуемой возможности, то здесь в новых терминах возрождается теория адекватного причинения как причинения, обычно влекущего за собой последствия, – теория, которая советскими криминалистами, в том числе и проф. А. А. Пионтковским, решительно и давно отвергнута[69]. Весьма существенно и другое: само абсолютное метафизическое противопоставление случайного необходимому в понимании материалистической диалектики неверно. Ф. Энгельс в «Диалектике природы» решительно отвергает взгляд большинства естествоиспытателей, которые рассматривают необходимость и случайность как категории, безусловно, исключающие друг друга. Ф. Энгельс говорит о естествознании, которое, «закоснев теоретически… в скудоумии вольфовской метафизики, согласно которой нечто является либо случайным, либо необходимым…»[70]. Учитывая эти положения, правильно писал проф. Н. Д. Дурманов, что «при исследовании причинной связи следует исходить из существования объективной случайности, которую марксизм не противопоставляет необходимости и рассматривает в единстве с последней»[71].

Совершенно не помогающий определению грани между случайным и необходимым критерий реальной возможности способен лишь затруднить деятельность суда. Судебная практика не может строить своих выводов на разрыве объективной и субъективной стороны – объективной реальной возможности и ее субъективного учета. Судебная практика, оценивая действия виновного, весьма часто видит в действии лица значительно большее, чем «реальную возможность» наступления общественно опасных последствий; это имеет место почти всегда, когда лицо действует с прямым умыслом. В этих случаях лицо учитывает, конечно, не только «реальную возможность», но и прямую необходимость, скажем, наступления смерти в результате выстрела. Преступник может, конечно, ошибиться (произошла осечка или промах). Но если бы с самого начала преступник знал, что результат лишь реально возможен, он – при прямом умысле – часто не совершил бы посягательства. Иное дело – при эвентуальном умысле и при осознанной неосторожности, когда виновный действительно предвидел лишь реальную возможность наступления преступного результата. Таким образом, ограничение всех случаев ответственности случаями «реальной возможности» наступления результата на деле смягчает самую опасную и острую форму вины – прямой умысел, направленный на совершение преступления.

Для действительного построения марксистского учения необходимо исходить из всей системы идей и принципов, содержащихся в трудах Маркса, Энгельса и Ленина, открывающих путь к правильному решению проблемы причинности и в уголовном праве.

* * *

Наиболее популярными в буржуазной науке уголовного права, тщетно пытавшейся на основе метафизики и идеалистической философии решить проблему причинности, являются две теории: теория необходимых условий и адекватная теория[72].

Главные удары советских криминалистов с полным основанием направлены против наиболее распространенной в буржуазной литературе теории необходимых условий. При этом, однако, ее критики допускали и допускают ошибку, которая заключается в следующем: сторонники теории необходимых условий отстаивали тезис, что причиной является предшествовавшее результату условие, без которого этот результат не наступил бы (“conditio sine qua non”). Против этого тезиса и направляется огонь критики.

Однако подлинное существо теории необходимых условий вовсе не в этом тезисе. В этом даже нет ее специфики. Необходимо с полной отчетливостью отметить: каждая причина, независимо от ее понимания и конструкции, всегда и неизменно является одним из факторов, предшествовавших наступлению результата[73], фактором, без наличия которого результат бы не наступил. Справедливо поэтому отмечает Т. В. Церетели: «…если поведение действующего лица не было необходимым условием наступления результата, то тем самым исключается ответственность за результат»[74]. Вытекает этот тезис не из того или иного понимания природы причинности, а из самого понятия причины, которая никак не может явиться фактом, наступившим после результата. Одним из доказательств этого положения может служить следующее: авторы, критиковавшие теорию необходимых условий с разных позиций – идеалистических и материалистических, – на деле сами приведенный тезис принимают.

Так, буржуазный криминалист Трегер, являвшийся сторонником адекватной теории причинности, утверждал: “conditio sine qua non” определенного результата тогда является адекватным условием, когда оно является вообще благоприятствующим последствием одного рода с совершившимся». Трегер, следовательно, хотя и говорит об адекватном условии, но полностью разделяет взгляд, что это адекватное условие, дабы считаться причиной, должно быть одним из необходимых условий наступления результата, то есть принимает приведенный выше тезис теории необходимых условий. Ту же точку зрения, – конечно, с других позиций – проводит учебник общей части уголовного права (ВИЮН, изд. 1948 г.). Действительно решительный противник теории необходимых условий проф. А. А. Пионтковский пишет: «Между действиями Иванова и смертью Петровой есть причинная связь, так как удар, нанесенный Ивановым, является одним из необходимых условий смерти Петровой. Если бы не был нанесен удар, то не наступила бы и смерть Петровой». По поводу другого примера проф. А. А. Пионтковский повторяет: «Причинная связь между действиями Сидорова и смертью Алексеева имеется и в этом случае, так как рана, нанесенная Сидоровым, является одним из необходимых условий смерти Алексеева. Если бы рана не была нанесена, то не наступила бы смерть Алексеева» (стр. 304). Ясно, что в приведенных рассуждениях проводится мысль, что причиной является условие, без которого результат бы не наступил. Очевидно, особенности теории необходимых условий, делающие ее совершенно неприемлемой, заключаются вовсе не в тезисе – причина есть одно из необходимых условий наступления результата. Ни монополии, ни привилегии на этот тезис теория необходимых условий не имеет и иметь не может, вне этого признака вообще нет причины[75].

Подлинные особенности теории необходимого условия, особенности, выражающие ее реакционную метафизическую природу, заключаются в другом: они заключаются в понимании значения и природы самого понятия «условия», необходимо предшествующего результату. В этом существо вопроса.

Согласно теории “conditio sine qua non” любой факт, любое явление, любое действие могут считаться одинаково важной и необходимой причиной результата, если только это действие, явление или факт были условиями, предшествовавшими наступлению результата. Однако отнюдь не всякое предшествовавшее результату необходимое условие может рассматриваться как его «причина». Воспользуемся следующим примером: врач рекомендовал матери посылать больную дочь в солнечные дни гулять. В один из таких дней мать послала дочь в сад; по дороге в сад дочь была раздавлена автомашиной. В понимании теории необходимых условий и совет врача, и солнечный день, и действия матери – все причины смерти дочери, ибо не будь врачебного совета, не сияй солнце, не посылай мать дочь на прогулку – смерть дочери не наступила бы. Эта сплошная «уравниловка» условий, связанная с уравнительным пониманием причин, является для теории необходимых условий руководящим принципом. Ошибочность этой теории именно в этой метафизической концепции равноценных условий, концепции, которая по существу приводит к следующему заключению: все виновны или – что в данном случае равнозначаще – никто не виновен.

Правильно поэтому проф. Н. Д. Дурманов указывает, что «с точки зрения conditio sine qua non результат вызван многочисленными равнозначащими условиями: например, смерть от выстрела – наличием пули, ружья и т. д.».[76]

Далее, – ив этом вторая важнейшая особенность теории необходимых условий как реакционной метафизической теории – причина в понимании этой теории всегда себе равна; она или полностью имеется, или полностью отсутствует, но она (причина) не знает степеней, не может быть большей или меньшей.

Оба приведенных положения – равноценность условий (любое предшествующее условие является причиной) и равнозначность причин (причина не может быть большей или меньшей), составляющие подлинное существо теории необходимого условия, должны быть решительно отвергнуты. Против этих метафизических измышлений должна быть направлена критика. Для этой критики марксистская диалектика вооружает теорию неоценимым оружием – указаниями Маркса, Энгельса и Ленина.

«…Причина и следствие, – указывает в «Анти-Дюринге» Ф. Энгельс, – суть понятия, имеющие значение лишь в применении к отдельному явлению, но что если рассматривать то же явление в его общей мировой связи, то эти два понятия соединяются и переходят в представление о всеобщем взаимодействии, в котором причина и следствие постоянно меняются местами, и то, что теперь или здесь является следствием, станет там или тогда причиной, и наоборот»[77].

В. И. Ленин, развивая эти положения Ф. Энгельса, сделал особенно ценное для понимания причинности в уголовном праве указание. «Следовательно, – писал В. И. Ленин, – человеческое понятие причины и следствия всегда несколько упрощает объективную связь   явлений природы, лишь приблизительно отражая ее, искусственно изолируя те или иные стороны одного единого мирового процесса»[78].

Таким образом, В. И. Ленин определенно указывает, что человеческое сознание способно строить понятие причины лишь путем временного искусственного изолирования тех или иных сторон бесконечно взаимно связанного мирового процесса.

Каждое научное исследование в своей сфере неизменно производит это указанное В. И. Лениным «искусственное изолирование», производит применительно к специальным задачам этого исследования, – при этом даже в том случае, когда речь идет об одном и том же явлении.

Так, если выстрелом А. был убит Б., то для медика причина смерти Б. – в разрыве пулей ткани и сосудов сердца, для механика– в законах движения пули в результате взрывов пороха; для криминалиста этой причиной может быть лишь человеческое действие[79]. Ибо вопрос, встающий перед уголовным правом, заключается в следующем: при каких условиях человеческое действие может быть признано причиной наступившего результата и, следовательно, объективным основанием уголовной ответственности. Поучительно в связи с этим привести следующее указание Ф. Энгельса.

«До тех пор, пока мы не можем показать, от чего зависит число горошин в стручке, оно остается случайным; а оттого, что нам скажут, что этот факт предвиден уже в первичном устройстве солнечной системы, мы не подвигаемся ни на шаг дальше. Мало того: наука, которая взялась бы проследить этот случай с отдельным стручком в его каузальном сцеплении, была бы уже не наукой, а простой игрой, ибо этот самый стручок имеет еще бесчисленные другие индивидуальные – кажущиеся нам случайными – свойства… Таким образом, с одним этим стручком нам пришлось бы проследить уже больше каузальных связей, чем в состоянии решить их все ботаники на свете»[80].

Механизм человеческой деятельности и ее глубочайшая связанность с общественными отношениями и неисчислимыми явлениями природы еще более сложны и глубоки. И можно сказать, что все криминалисты мира не в силах были бы проследить от начала до конца всю причинную связь явлений и действий, приведших к преступному результату. Уголовное право неизменно ограничивает и должно ограничивать звенья причинной связи в качестве предмета своего исследования. Поэтому, если А. связал свою жертву Б. и положил на рельсы, а затем поезд переехал его, то не поезд, причинивший смерть Б., а действие А. рассматривается как причина смерти. Отсюда, конечно, не следует, что уголовное право не замечает или игнорирует бесчисленные причины, обусловившие смерть Б., и в первую очередь значение пронесшегося поезда. Но все эти факторы не дают того материала, на котором может строиться уголовная ответственность, и поэтому исходить в данном примере из того, что не человек, а машина – причина смерти, уголовное право не может. Следовательно, применительно к тем конкретным задачам, которые стоят перед уголовным правосудием, важны на растворяющиеся в бесконечности и для него индифферентные неисчислимые условия и факторы, а только отдельное и конкретное человеческое действие как основание уголовной ответственности.

Равным образом и последствия, причиной которых явились человеческие действия, в плане уголовного права не могут составлять безграничной цепи; единственный результат, который составляет предмет анализа и оценки уголовного правопорядка, – это общественно опасный результат. Поэтому если Иванов в драке ранил Петрова, Петров уехал лечиться в Крым, там купил дачу и женился, то лишь один результат – ранение, а отнюдь не покупка дачи и женитьба в плане уголовного права являются последствием драки.

Так последовательно примененный в сфере уголовного права материалистический принцип временного «искусственного изолирования явлений» из их всеобщей связи дает необходимый ключ к решению проблемы причинности. Этот принцип вместе с тем наносит смертельный удар теории “conditio sine qua non”, ибо уничтожает ее основной тезис о равноценности всех условий, предшествовавших наступлению результата: отнюдь не каждое «условие», предшествовавшее наступлению результата и этот результат определившее, может, как утверждает эта теория, рассматриваться как причина в системе уголовного права, а лишь созидающее результат человеческое действие (бездействие), при этом действие в уголовно-правовом смысле, – как волевой акт; и отнюдь не каждый результат может рассматриваться в качестве уголовно-правового последствия, а лишь общественно опасный результат.

Таковы выводы, диктуемые последовательным развитием ленинского принципа «искусственного изолирования явлений» при конструкции причинной связи.

Но этим важнейшим принципом – принципом временного искусственного изолирования – не исчерпывается то качественно новое и глубоко отличное от буржуазных конструкций, которое марксизм вносит в понимание причинной связи.

Другой важнейший принцип заключается в характере действия как причины общественно опасного результата. В этом плане весьма важно отметить, что человеческое действие в качестве причины общественно опасного результата отнюдь не однородно, отнюдь не всегда себе равно. Напротив, оно может выражать собой различные степени причинения, оно может быть главной, ведущей, решающей причиной и может быть причиной менее значащей, второстепенной.

Вопросы степени имеют большое значение в социалистическом уголовном праве.

Прежде всего, конечно, необходимо отметить значение степени общественной опасности совершенного преступления и личности преступника. Статья 47 УК РСФСР говорит: «Основным вопросом, подлежащим разрешению в каждом отдельном случае, является вопрос об общественной опасности рассматриваемого преступления». Ряд перечисленных далее законом отягчающих и смягчающих обстоятельств (ст. 48 УК РСФСР) является также не чем иным, как в законе данным критерием для определения степени общественной опасности. Равным образом и обязательный для суда учет личности преступника (ст. 45 УК РСФСР) должен реально выражаться в учете – на основе разнородных показателей – степени общественной опасности.

Степень общественной опасности – не только критерий ответственности; она имеет и более общее значение – как основание для различения преступного и непреступного.

Хорошо известно, что различение отдельных видов правонарушений – уголовных, административных, дисциплинарных – явилось и является труднейшей и неразрешимой методами буржуазной науки проблемой. Существуют многочисленные теории, пытающиеся уловить и зафиксировать грань, отделяющую одну «неправду» (по терминологии русской дореволюционной литературы) от других. Социалистическое уголовное право не должно и не может идти по этому пути исканий извечных, раз навсегда данных граней, отделяющих друг от друга разнородные правонарушения. Не творчество новых схоластических теорий, а иной метод открыт перед советской наукой при решении запутанного буржуазными юристами вопроса – о разграничении уголовного правонарушения от иных правонарушений. Этим методом является разграничение отдельных правонарушений по степени их общественной опасности на правонарушения уголовные, дисциплинарные, административные. Именно поэтому одно и то же правонарушение может в разные периоды и в разной общественной обстановке являться то преступлением, то дисциплинарным или административным проступком.

Играющая огромную роль в социалистическом уголовном праве степень общественной опасности не есть, конечно, абстрактная категория: степень общественной опасности определяется на основе учета конкретных многочисленных и разнородных показателей, в свою очередь, различаемых по степени: таковы степень виновности, степень подготовленности преступления (ст. 19 УК РСФСР), степень соучастия и другие. Значение степени общественной опасности особо подчеркивает § 19 Уголовного кодекса Чехословацкой Республики 1950 г.

«При определении наказания суд исходит из учета степени общественной опасности преступного деяния, степени вины, а также личности виновного, обращает особое внимание на возможность его исправления, а также учитывает отягчающие и смягчающие вину обстоятельства».

Весьма существенно подчеркнуть, что среди этих критериев, определяющих степень общественной опасности преступника и преступления, значительная роль принадлежит и степени причинения. С особой четкостью в законе и на практике это положение выступает при определении ответственности соучастников.

Соучастие, как известно, не создает особых оснований ответственности. На стороне каждого из соучастников должны быть виновная и причинная связь с преступным результатом. Весьма показательно, что закон (ст. 17 УК РСФСР) предписывает при определении ответственности соучастников учитывать степень их участия в совершении преступления, то есть ту роль, которую каждый из них играл в совершении преступления. Степень причинения, таким образом, по прямому предписанию закона является одним из критериев, определяющих индивидуальную ответственность соучастников. Можно воспользоваться следующим примером: Иванов, Петров, Симонов и Николаев совместно совершили ограбление. Фактическая роль каждого из них заключалась в следующем: Иванов указал адрес квартиры; Петров дал свою лошадь грабителям; Симонов и Николаев непосредственно совершили ограбление. Действия всех четверых причинно связаны с преступным результатом, но степень этой связи не одинакова: главная роль принадлежит Симонову и Николаеву, меньшая роль – Петрову, еще меньшая – Иванову.

Было бы глубоким заблуждением думать, что разная степень причинения имеет место лишь в случаях соучастия; вполне реальны случаи, когда соучастия нет, но причинная связь разнородна. Так, например, ремонтный мастер выпустил из депо вагон с дефектами. Старший мастер не проверил качества ремонта. Машинист развил скорость выше допустимой, в результате чего вагон сошел с рельсов. Авария произошла в результате преступных действий всех трех лиц; однако степень причинения каждым лицом аварии различна. В частности, старший мастер, своим поведением непосредственно не причинивший аварии, явился причинителем в самой незначительной степени, так что может быть поставлен вопрос квалификации его преступления по ст. 111, а не по ст. 17 и 593в УК РСФСР (нарушение дисциплины на транспорте, повлекшее за собой аварию).

Но и далее: различная степень причинения имеет место и при совершении преступления одним лицом. Дело в том, что каждый элемент состава преступления, предусмотренного законом, может быть в жизни выражен в большей или меньшей степени. Так, вина может быть в форме умысла, прямого и эвентуального, или в форме неосторожности. Но и прямой умысел может быть, в свою очередь, разных степеней (заранее обдуманное намерение, внезапный умысел)[81], как и неосторожность (грубая неосторожность). В различной степени могут быть выражены в конкретных случаях и элементы, характеризующие объективную сторону состава преступления: так, причиненный преступным действием ущерб может быть и незначительным (растрата 50 руб.) и очень крупным (растрата 50 тыс. руб.); истязания как элемент состава, предусмотренного ст. 146, могут выразиться в очень длительном и тяжком мучительстве, но истязания могут носить и менее тяжелый характер; недоброкачественность выпущенной продукции может выражаться и в полной непригодности этой продукции и т. д.

В различной степени могут быть выражены и другие элементы состава. Приведем следующий пример.

Начальник автотранспорта Иванов предоставил своему знакомому из личных соображений машину для поездки на вокзал. Здесь имеются все элементы состава ст. 109 УК РСФСР: должностное лицо, незакономерное действие по службе, причинение ущерба государству. Однако ни один советский следователь, ни один прокурор, ни один судья не будет привлекать и судить Иванова по ст. 109 УК РСФСР. В этом примере до минимума сведен один из элементов состава ст. 109 УК РСФСР – незакономерные действия должностного лица, как не будут привлекать и судить за растрату 10 руб. и т. д. Следовательно, снижение одного из элементов состава до ничтожного уровня способно каждый состав лишить уголовно-правового значения.

Таким образом, можно подвести следующие итоги:

1) В соответствии с материалистическим принципом искусственного изолирования явлений при изучении конкретных причинных связей необходимо признать, что в сфере уголовного права из всех факторов, определивших наступление результата, должно быть выделено в качестве причины человеческое действие (бездействие), а в качестве результата – общественно опасный результат.

2) В соответствии с различением главных и второстепенных причин необходимо признать, что причинность имеет свои градации. Отсюда следует, что в сфере уголовного права причинение как элемент состава преступления может быть, подобно другим элементам состава, различной степени, может быть главным и второстепенным, большим или меньшим. Весьма в этом отношении поучительно определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР по делу об аварии теплохода «Байдуков». Материалами дела было установлено, что пески, на которые сел пароход, не были оборудованы плавучей обстановкой и что диспетчер не предупредил капитана о резком падении горизонта воды. «…Именно эти перечисленные обстоятельства, – указала Коллегия, – явились основными причинами (курсив мой. – А. Т.) происшедшей аварии с пароходом, а не допущение к штурвалу уполномоченного пароходства А.»[82] .

Следует отметить, что действие лица, образовавшее главную причину общественно опасного результата, при прочих равных условиях должно влечь за собой большую уголовную ответственность, чем действие лица, игравшего второстепенную роль в причинении этого результата. Следовательно, не только степень вины, но и степень причинения определяют степень общественной опасности и, следовательно, меру уголовной ответственности.

* * *

Самостоятельного рассмотрения заслуживает вопрос о том, является ли причинная связь элементом каждого преступления или лишь так называемых «материальных» преступлений. Так, в учебнике уголовного права (4-е издание) сказано: «Установление необходимой причинной связи между действием лица и наступившим преступным результатом требуется для возможности признания наличия состава преступления при совершении всех тех преступлений, где закон преследует не само действие, а его результат»[83]. Такое утверждение является ошибочным. На деле, конечно, закон преследует виновного и за совершенное им действие, и за причиненный этим действием результат. Но более существенно иное: верно ли утверждение, что причинная связь в так называемых «формальных» деликтах отсутствует?

Выше была рассмотрена теоретическая ошибочность и практическая вредность для социалистического правосудия признания особых категорий так называемых «формальных» преступлений. Здесь в связи с учением о причинной связи неправильность этого различения выступает с особой отчетливостью.

Действительно в социалистическом уголовном праве для ответственности необходимо наличие, в числе прочих элементов объективной стороны состава, причинной связи, а в числе элементов субъективной стороны – наличие вины. Утверждение, что по целой группе так называемых формальных преступлений причинная связь отсутствует, подрывает, таким образом, общий, огромного значения принцип социалистического правосудия об ответственности лица только в случае наличия в содеянном всех признаков состава преступления. Оказывается, по этой ошибочной конструкции, что принцип этот вовсе не общий, ибо распространяется он не на все преступления, а лишь на группу так называемых материальных преступлений.

М. С. Брайнин, сторонник различения формальных и материальных преступлений, вынужден был признать, что «особенностью нашего действующего уголовного законодательства является то, что оно не разрешает вопроса о формах вины в формальных преступлениях. Каждая из четырех форм вины рассматривается исключительно как отношение субъекта преступления к последствиям своих действий»[84]. Далее автор, пытаясь несколько смягчить свое собственное, в корне подрывающее различение формальных и материальных преступлений, утверждение, добавляет: «Поскольку наступление преступного результата не является обязательным условием формальных преступлений, требование, чтобы виновный предвидел последствия своих действий и желал их наступления, не может носить столь категорического характера, как в материальных преступлениях». Эта «поправка», однако, ни в какой мере положения не меняет, ввиду обязательности наличия для уголовной ответственности как причинности, так и вины (наряду с остальными элементами состава). Это категорическое требование социалистического правосудия.

В действительности, конечно, положение не таково: причинность, как и вина, – одинаково необходимые элементы составов всех без исключения преступлений.

Учебник пытается обосновать свою позицию ссылкой на определение Уголовно-кассационной коллегии Верховного Суда РСФСР от 13 ноября 1925 г. Это определение, однако, ни в какой мере точки зрения учебника не подтверждает. Вот выдержка из названного определения, приводимая в учебнике: «Лицу, совершившему то или иное деяние, наступившие объективные последствия могут быть вменены в вину лишь в том случае, когда последствия явились результатом его действия, то есть только в том случае, когда между деянием и последствием имеется причинная связь, установление каковой является важнейшей задачей предварительного и судебного следствия»[85].

Непонятно, как это определение может быть использовано для доказательства того, что причинная связь требуется лишь там, где «закон преследует не само действие, а его результат», то есть лишь по так называемым материальным преступлениям[86]. Напротив, и в приведенном определении, и во всех без исключения определениях и постановлениях Верховного Суда СССР, относящихся к вопросам причинной связи (а их довольно много), нигде не приводится различение так называемых материальных и так называемых формальных преступлений и нигде не указывается, что причинная связь является элементом состава лишь первых, так называемых материальных преступлений. Да и может ли быть иначе?

Если из группы лиц кто-то позволил себе ругань в отношении другого лица, то является совершенно необходимым установить, кто это оскорбление причинил, хотя оскорбление признается так называемым формальным преступлением.

Беспомощные попытки пояснить, что в подобных случаях устанавливается будто бы не причинная связь, а «виновник» или «субъект» оскорбления, ни в каком смысле не меняют положения. С тем же основанием можно говорить также о «виновнике» или субъекте убийства бесспорно материального преступления. Нельзя по этому поводу не вспомнить верных и острых слов Ф. Энгельса, направленных против тех теоретиков, которые, отрицая необходимость авторитарного управления в промышленности, допускали необходимость «поручения». «Эти люди, – писал Ф. Энгельс, – думают, что мы можем изменить известную вещь, если мы изменим ее имя. Эти глубокие мыслители просто-напросто смеются над нами»[87]. Совершенно ясно, что «виновник», «субъект» преступления – и есть лицо, причинившее преступный результат.

Поэтому во всех случаях одинаково необходимо установление причинной и виновной связи: кто виновно причинил обиду, тот и есть виновник или субъект обиды, как и только тот, кто виновно причинил смерть, есть убийца. Процессуальные действия по установлению лица, причинившего преступный результат, также одинаково возможны и часто нужны как при так называемых материальных, так и при так называемых формальных деликтах.

В советской литературе можно отметить и другого рода попытку сузить круг преступлений, по которым причинная связь является элементом состава. Проф. М. Д. Шаргородский пытался утверждать, что в случаях совершения преступления в форме бездействия причинная связь отсутствует, ибо бездействие причинять не может[88]. Вместе с тем в полной мере учитывая, что причинная связь в качестве необходимого элемента должна иметься в составе каждого преступления, проф. М. Д. Шаргородский находит выход в утверждении, что и при бездействии следует привлекать к ответственности за причинение. Конечно, такое решение вопроса не может быть признано удовлетворительным. В социалистическом праве уголовная ответственность должна покоиться на фактах, а не на предположениях, и тем более предположениях, фактам противоречащих. Нет и не может быть никаких оснований обращаться в социалистическом уголовном праве к помощи презумпции причинной связи или иллюзиям причинной связи. Марксистская методология дает и здесь ключ к простому и ясному решению вопроса: результат может быть причинен поведением человека в двух формах этого поведения – путем действия и путем бездействия.

Обратимся к некоторым составам, элементом которых является так называемое «чистое» бездействие – неявка и неисполнение повинностей (воинской, трудовой и др.), неплатеж алиментов и т. п. Как в этих случаях решается вопрос о причинной связи? Ответ на этот вопрос непосредственно связан с тем фактом, что в названных случаях причиняется ущерб такого рода, что его причинение бездействием сомнений вызвать не может. Так, ущерб, причиненный неявкой по мобилизации, состоит в недостаточной укомплектованности мобилизованных; неплатеж алиментов – в ненадлежащей обеспеченности лица, получающего алименты, и т. д. Можно ли отрицать, что указанное последствие – непосредственный результат без действия виновных? В иных случаях, в случаях так называемого «материального» бездействия, положение не меняется, оно лишь несколько сложнее. Обратимся к следующему примеру: Иванова не кормит грудного ребенка; ребенок умирает. Можно ли смерть ребенка рассматривать как последствие, причиненное бездействием матери? В этом и подобных случаях необходимо – в интересах выяснения вопроса – несколько расчленить причинную цепь.

Бездействие матери – некормление ребенка – вызвало недостаточное его питание (это положение вне спора), а в результате недостаточного питания последовала смерть ребенка. Это тоже вызывать сомнений не может. Последствием в составе убийства является, согласно ст. 136 УК РСФСР, не первое звено этой цепи – недостаточное питание, а последнее – смерть ребенка.

Возможность причинения последствия путем бездействия находит прямое признание в советском законодательстве. Так, ст. 111 УК РСФСР говорит о бездействии власти при наличии признаков, указанных в ст. 109 УК РСФСР, то есть, в частности, при наступлении вредных последствий.

Верховный Суд СССР неоднократно проводит принцип ответственности за причиненный бездействием преступный результат. Так, в определении Судебной коллегии Верховного Суда СССР по уголовным делам от 24 сентября 1942 г. указывается:

«Б. признан виновным в том, что он, управляя автобусом, следовавшим по Каширскому шоссе в сторону города Москвы со скоростью 25–30 км в час, не свернул в сторону от шедшего навстречу по тротуару моста гр-на Р., который был в нетрезвом виде, вследствие чего последнего ударило автобусом, и Р., получив ранение, по дороге в больницу скончался».

Из материалов дела видно, что Р. шел по тротуару моста, автобус же, управляемый Б., следовал по проезжей части моста на расстоянии одного метра от тротуара и уже миновал Р. передней частью автобуса, но, услышав стук о заднюю часть автобуса, Б. остановил машину и около задней части автобуса обнаружил раненого Р.

Из всех обстоятельств дела видно, что Б. не было надобности отклоняться влево от тротуара, так как расстояние от автобуса до тротуара вполне гарантировало безопасность движения. Р. получил ранение в результате своей неосторожности.

Не усматривая в действиях Б. состава преступления, Судебная коллегия по уголовным делам приговор народного суда и определение Московского областного суда отменила и дело в отношении Б. производством прекратила.

На материале этого конкретного дела Верховный Суд СССР устанавливает следующее общее положение, имеющее решающее значение для оценки причинной связи как элемента состава каждого преступления: «Наступившие последствия, – говорит Верховный Суд СССР, – могут быть поставлены в вину обвиняемому только в том случае, если они находились в причинной связи с его действиями или бездействием»[89].

И в другом определении (от 2 декабря 1942 г.) Судебная коллегия Верховного Суда СССР снова указывает: «Те или иные последствия могут быть поставлены в вину обвиняемому лишь при наличии причинной связи между преступным действием или бездействием обвиняемого».

В определении Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР от 22 февраля 1949 г. в качестве общего принципа снова выдвигается тезис: обвиняемый несет уголовную ответственность лишь за последствия, «находящиеся в причинной связи с его действием или бездействием».

Таким образом, как вина, так и причинная связь являются необходимыми элементами состава каждого преступления. Отсутствие вины привело бы к чуждому социалистическому правосудию объективному вменению преступного результата. Отсутствие причинной связи – к не менее чуждому социалистическому правосудию положению: к установлению ответственности за действие (бездействие), которое или вовсе не имело преступных последствий, или имело преступные последствия, но причинило эти последствия не привлеченное к ответственности лицо.

Отсюда, конечно, не следует, что необходимо по каждому делу и каждому составу производить специальное расследование наличия или отсутствия причинной связи; в значительном числе случаев и совершенно независимо от того, идет ли речь о материальных или формальных составах, доказанность причинной связи сомнений не вызывает. Например, если Иванов в присутствии свидетелей ударом ножа убил Петрова или его оскорбил, явилось бы совершенно излишним особо выяснять наличие причинной связи между действиями Иванова и их последствиями. Такова же ситуация, если речь идет о других элементах состава, например, об объекте посягательства или результате посягательства[90].

* * *

Рассмотренные элементы состава преступления – действие (бездействие), последствие и причинная связь – являются, как было указано выше, обязательными элементами состава каждого преступления. Рядом с этими обязательными элементами должны быть рассмотрены и факультативные элементы, характеризующие объективную сторону некоторых преступлений.

К числу такого рода факультативных признаков должны быть отнесены: 1) предмет посягательства, 2) способ посягательства, 3) время и место посягательства, 4) обстановка посягательства. Обратимся к анализу каждого из названных факультативных элементов состава.

2. Факультативные элементы, характеризующие объективную сторону преступления

а) Предмет посягательства

Объект преступления всегда является мишенью, по которой преступление ударяет или пытается ударить. В соответствии с этим объектом может являться лишь то, чему преступное действие наносит или пытается нанести ущерб. Это положение непосредственно ведет к выводам, связанным с разграничением объекта преступления от его предмета.

В отличие от объекта предмет преступления не терпит ущерба от преступного посягательства[91]. Сто метров ситца, отпущенных из государственного склада, и сто метров ситца, проданных спекулянтом, по своим материальным признакам тождественны. В преступлении спекуляции ущерб терпит не ситец, а советская торговля. Поэтому объектом спекуляции является советская торговля, предметом – «продукты сельского хозяйства и предметы широкого потребления». Объектом в составе взяточничества является закономерная деятельность должностных лиц, предметом – деньги или иное имущество, переданное в качестве взятки.

Аналогично объектом в составе, предусмотренном ст. 104 УК РСФСР (изготовление и хранение с целью сбыта одурманивающих веществ), будет здоровье граждан, предметом – одурманивающие вещества; в ст. 199 УК РСФСР (оглашение изобретения до заявки без согласия изобретателя) объект – порядок пользования изобретениями, предмет – изобретение и т. д. Предметом, таким образом, являются те вещи, в связи с которыми или по поводу которых совершается преступление.

Неразрывная связь (правовая и политическая) общего объекта преступлений – общественных отношений, и специальных объектов – жизни, собственности и т. д. находит свое выражение в том, что все охраняемые уголовным законом блага и ценности неизбежно охраняются не вне времени и пространства, а в системе определенных общественных отношений.

Некоторые утверждают, что предмета преступления вообще не существует. Имеется объект преступления, он же и есть предмет. Выделение же особо предмета создает «двуобъектность» преступления.

Отождествление предмета преступления с его объектом неизбежно должно приводить к одному из следующих глубоко ошибочных утверждений: или объектом преступления оказываются товары спекулянта, одурманивающие вещества, взятки и т. п., или же все эти элементы состава оказываются без определенного места и значения в системе элементов состава: это и не объект, и не предмет. Неустранимо встает вопрос, что же они собой представляют? Таким образом, противоречащее закону отождествление предмета преступления с его объектом, внося путаницу в понимание состава преступления и его элементов, отнюдь не может содействовать укреплению законности.

Объект является обязательным элементом каждого состава преступления. Напротив, предмет, как было указано выше, является элементом факультативным: имеются составы, в которых указания на предмет отсутствуют.

Искусственно измышлять в подобных составах «предмет» нет оснований. Так, глубоко неверно признавать объектом телесных повреждений – общественные отношения, а «предметом» – здоровье, или объектом оскорбления – общественные отношения, а «предметом» – достоинство личности.

Таким образом, одинаково ошибочными являются как попытки упразднения предмета как одного из элементов состава преступления, так и признание предмета обязательным элементом каждого состава. Предмет, бесспорно, имеет существенное значение, но там, где законом это значение предусмотрено.

б) Способ совершения преступления

Другим факультативным элементом, характеризующим объективную сторону некоторых преступлений, является способ совершения преступления. В ряде преступлений способ действия является элементом, характеризующим основной состав. Так, ст. 141 УК РСФСР карает доведение до самоубийства или до покушения на самоубийство «жестоким обращением»; ст. 152 УК РСФСР – развращение малолетних или несовершеннолетних «путем развратных действий»; ст. 153 УК РСФСР – половое сношение «с применением насилия, угроз, запугивания» или «путем обмана». Аналогично ст. 86, 86¹ УК РСФСР карают производство рыбного, звериного и других водных добывающих промыслов и охоты «недозволенными орудиями, способами и приемами» и т. д.

Особого внимания в этом отношении заслуживает ст. 128-в УК РСФСР, которая по существу предусматривает различные способы обмеривания, обвешивания, обсчета (пользование неверными гирями, нарушение установленных цен, продажа товаров низшего сорта по цене высшего и т. п.). Все эти способы являются альтернативными элементами состава преступления, предусмотренного ст. 128-в УК РСФСР: достаточно наличия одного из указанных в законе способов для ответственности за обвешивание и обмеривание.

Часто закон вводит указание на способ действия как элемент, делающий основной состав более опасным. Так, ст. 58¹⁰ УК РСФСР считает контрреволюционную агитацию и пропаганду более опасными, если они совершены «с использованием религиозных и национальных предрассудков»; ст. 136 УК РСФСР – более опасным умышленное убийство «способом, опасным для жизни многих людей или особо мучительным для убитого»; ч. 2 ст. 95 УК РСФСР – заведомо ложный донос или показание, соединенные «с искусственным созданием доказательства обвинения»; ст. 117 УК РСФСР – получение взятки «с применением со стороны принявшего взятку вымогательства» и др.[92].

Однако способ совершения преступления отнюдь не всегда является конститутивным, усиливающим опасность элементом состава. Необходимо отметить тенденцию, характеризующую социалистическое уголовное законодательство и выражающуюся в ломке традиционных схем буржуазного уголовного права, проводящего резкую грань между различными видами похищения имущества по способу действия (кража, грабеж, мошенничество). Эта тенденция нашла четкое выражение ранее в Законе от 7 августа 1932 г. и затем в Указе от 4 июня 1947 г., изданных в защиту социалистической собственности. Понятие «хищения» охватывает широкий круг различных по способу действий посягательств на социалистическую собственность – кражу, грабеж, мошенничество, растрату, корыстное злоупотребление властью.

Способ действия порой образует самостоятельный состав, например, в случаях хищения, совершенного при помощи подлога. Верховный Суд СССР и в этом случае признает ненужной особую квалификацию подлога, полагая, что состав хищения охватывает любые способы действия расхитителя. Так, в постановлении от 1 февраля 1949 г. по делу С. Железнодорожная коллегия Верховного Суда СССР указала:

«С. признан виновным в том, что он, работая в охране Юго-Западной железной дороги, 6 августа 1948 г. присвоил деньги путем подделки штрафных квитанций… Линейный суд неосновательно квалифицировал действия С., кроме ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г., также еще и по ч. 1 ст. 108 УК УССР (подлог). Подделка штрафных квитанций являлась способом присвоения С. денег, и в данном конкретном случае преступные действия С. охватываются ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г.; поэтому обвинение С. по ч. 1 ст. 108 УК УССР подлежит исключению из приговора».

Конечно, хищение социалистической собственности, как было выше отмечено, охватывает разнородные способы хищения, ранее предусматривавшиеся в качестве самостоятельных составов (кража, грабеж, присвоение и др.). Однако такое понимание хищения не всегда исключает учет способа хищения в тех случаях, когда способ перерастает в самостоятельный состав. Так, например, если расхититель совершил поджог склада с целью похищения во время пожара сложенных на складе товаров, то действия виновного следует квалифицировать по принципу реальной совокупности и по Указу от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и по ч. 2 ст. 79 УК РСФСР (умышленное уничтожение государственного или общественного имущества).

Такова же ситуация и при хищении, совершенном при помощи подлога. Такое решение отнюдь не исчерпывается прибавлением еще одной статьи в обвинительном приговоре: нельзя упускать из виду, что санкции по ч. 1 Указа от 4 июня 1947 г. оставляют простор для судьи (от 7 до 10 лет); суд, следовательно, определяя конкретную меру наказания, имеет возможность учесть, помимо факта хищения, также и способ хищения, особенно если этот способ образует самостоятельный состав преступления. По общему правилу, статьи Уголовного кодекса, инкриминируемые обвиняемому, должны отражать – и полно отражать – реальную действительность, то есть те действительные преступления, которые совершены виновным.

Близки, но качественно различны случаи, когда способ действия не является негодным в прямом смысле, но степень вероятности достижения преступного результата при помощи этого способа минимальная; например, мачеха посылает падчерицу в лес во время грозы в расчете, что молния убьет ее. Если смерть жертвы в приведенных случаях и наступила бы, нельзя было бы говорить об умышленном убийстве именно в силу своеобразия способа действия: здесь способ «убийства» в такой мере лишен общественно опасного характера, что перестает быть элементом состава убийства: убийцы при помощи «сил небесных» не представляют той общественной опасности, которая может служить основанием для ответственности за убийство или покушение на убийство.

В связи с учетом способа действия как элемента состава преступления порой возникают спорные допросы квалификации, требующие четкого ответа. Эти вопросы возникают в связи с тем, что в некоторых преступлениях в качестве способа фигурирует действие, способное образовать самостоятельный состав (аналогично случаям хищения путем подлога).

Так, ст. 193¹² УК РСФСР предусматривает «уклонение военнослужащего от несения обязанностей военной службы путем причинения себе какого-либо повреждения или путем симуляции болезни, подлога документов или иного обмана». Статья 193¹² УК РСФСР, таким образом, в качестве одного из способов уклонения от несения обязанностей военной службы предусматривает подлог. Но подлог образует самостоятельный состав, предусмотренный ст. 72, 120, 170 УК РСФСР. В таком случае здесь также возникает вопрос о квалификации действий гр-на А., уклонившегося от несения обязанностей военной службы путем подлога. Конкретно: отвечает ли А. по ст. 193¹² или же по совокупности – по ст. 72 и 193¹²? Вопрос этот кажется правильным решить следующим образом: в тех случаях, когда самостоятельный состав фигурирует в качестве элемента состава другого преступления, он теряет качество самостоятельного состава и, следовательно, не требует и самостоятельной квалификации. Поэтому нельзя действия А., уклонившегося от несения обязанностей военной службы, квалифицировать по ст. 193¹² и 72 УК РСФСР (или ст. 169 УК РСФСР, если уклонение совершено путем мошеннического обмана). Напротив, в тех случаях, когда тот же способ действия, например подлог, не предусмотрен в качестве одного из элементов состава, он неизменно требует, как указано было выше, самостоятельной квалификации. Поэтому за хищение, совершенное при помощи подлога, виновный должен нести уголовную ответственность, как было указано выше, по совокупности – и за хищение, и за подлог. Это положение относится и к мошенничеству.

Мошенничество выражается в получении чужого имущества путем обмана.

О подлоге как форме мошеннического обмана закон специально не говорит. Поэтому, если А., продавая медную вещь за золотую, представил подложную справку в том, что вещь – золотая, то он должен отвечать и за подлог, и за мошенничество.

в) Время и место совершения преступления

Время и место часто являются важными критериями общественной опасности совершенного преступления.

Поэтому советское уголовное законодательство в ряде случаев предусматривает в качестве элементов состава, характеризующих объективную сторону преступления, время и место посягательства.

Время выделяется законом в тех случаях, когда преступление приобретает особо опасный характер в силу военного времени.

Здесь прежде всего необходимо упомянуть о ст. 59⁶ УК РСФСР, карающей «отказ или уклонение в условиях военного времени от внесения налогов или от выполнения повинностей». Именно в силу введения в состав элемента «в условиях военного времени» ст. 59⁶ УК РСФСР в течение ряда лет мирного строительства бездействовала и, напротив, приобрела большое значение в борьбе с преступлениями в условиях Великой Отечественной войны и снова потеряла это значение после войны. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 28 сентября 1945 г. указано:

«Ввиду возникших в судебной практике с окончанием войны вопросов о квалификации неоднократного или злостного невыполнения обязательных поставок сельскохозяйственных продуктов государству колхозными дворами и единоличными хозяйствами Пленум Верховного Суда СССР постановляет дать судам следующее указание:

Статья 59⁶ УК РСФСР и соответствующие статьи УК других союзных республик предусматривают ответственность за указанные в них действия, совершенные лишь в условиях военного времени. Поэтому неоднократное или злостное невыполнение поставок сельскохозяйственных продуктов государству колхозными дворами и единоличными хозяйствами в мирное время должно квалифицироваться, в зависимости от обстоятельств дела, по ч. 2 или 3 ст. 61 УК РСФСР и соответствующими статьями УК других союзных республик»[93].

В соответствии с этим уголовные дела указанной категории повсеместно, в том числе и в местностях, объявленных на военном положении, подлежат рассмотрению в народных судах.

Признак военного времени введен законодателем и в ряд статей, предусматривающих воинские преступления (п. «г» ст. 193² УК РСФСР – неисполнение приказа в военное время, п. «в» ст. 193⁷ УК РСФСР – самовольная отлучка в военное время и др.).

Для весьма значительного числа преступлений место совершения преступления не образует элемента состава, ибо место очень часто не определяет ни наличия, ни степени общественной опасности: совершено ли убийство в лесу или дома, совершено ли хищение в городе или колхозе и т. д.; эти различия в некоторых случаях могут оказывать влияние на выбор судом меры наказания, но они не меняют состава. Имеются, однако, и такие составы, одним из элементов которых является место совершения преступления.

Так, ст. 74 УК РСФСР предусматривает хулиганские действия, совершенные «на предприятиях, в учреждениях и в общественных местах»; ст. 86 УК РСФСР – «производство охоты в запрещенных местах». Во всех этих случаях определенное законом место является необходимым элементом соответственных составов.

г) Обстановка совершения преступления

Как было отмечено, социалистическое уголовное право, отбрасывая схоластический спор буржуазных теоретиков о том, что важнее – учет личности преступника или его преступления, – исходит из учета субъекта и деяния, а также всех обстоятельств дела.

Особенное значение при этом иногда приобретает учет обстановки, в которой совершено было преступление, учет взаимоотношений действующих лиц и общей атмосферы, характеризующей совершенное преступление. Так, ч. 2 ст. 58¹⁰ УК РСФСР предусматривает и тяжелее карает контрреволюционную пропаганду или агитацию «при массовых волнениях… или в военной обстановке». Не об обстановке в прямом смысле, а об особых условиях совершения преступления говорит ст. 73¹ УК РСФСР. Статья 73¹ УК РСФСР карает угрозу убийством, истреблением имущества или совершением насилия по отношению к должностным лицам или общественным работникам, примененную в целях прекращения их служебной или общественной деятельности или изменения ее характера в интересах угрожающего. Диспозиция ст. 73¹ УК РСФСР, таким образом, предполагает специальные взаимоотношения между виновным и жертвой угрозы, конкретно выражающиеся в наличии цели прекратить или видоизменить деятельность должностного лица или общественного работника.

Во второй части той же ст. 73¹ УК РСФСР этот элемент выражен в еще более общей форме. Часть 2 ст. 73¹ УК РСФСР карает «нанесение побоев или совершение иных насильственных действий в отношении общественников-активистов, ударников на производстве, а также колхозников в связи с общественной или производственной их деятельностью». Учет общей обстановки, в которой было совершено преступление, неизменно производится и судебной практикой.

Еще в большей мере подчеркивает значение общей обстановки совершения преступления ограничительное условие, содержащееся в конце ч. 2 ст. 73¹ УК РСФСР: ответственность по ч. 2 ст. 73¹ УК РСФСР наступает лишь «в случаях, когда эти действия по характеру обстановки их совершения или последствия не могут рассматриваться как террористический акт». Таким образом, характер обстановки определяет грань, лежащую между глубоко различными составами.

Обстановка совершения преступления в социалистическом уголовном праве имеет столь большое значение, что фигурирует не только в качестве элемента некоторых составов преступлений, но и в качестве общего принципа, определяющего применение или неприменение наказания.

Так, ст. 8 УК РСФСР допускает неприменение наказания к лицу, совершившему преступление, если к моменту расследования этого преступления или рассмотрения в суде оно потеряло общественно опасный характер «в силу одного факта изменившейся социально-политической обстановки».

д) Другие факультативные элементы состава, характеризующие объективную сторону преступления

Перечисленные выше факультативные элементы, характеризующие объективную сторону преступления, – предмет, способ, время и место, обстановка совершения преступления – наиболее часто встречаются в законе. Однако ими отнюдь не исчерпываются все те элементы состава, при помощи которых закон определяет объективную сторону конкретных преступлений.

Так, нередко закон вводит признак «неоднократности» в качестве элемента, квалифицирующего основной состав (Указ от 4 июня 1947 г.; ч. 2 ст. 74 и ч. 2 ст. 79 УК РСФСР). Поскольку в описании объективной стороны преступления обычно сосредоточены элементы, определяющие его специфику, то, естественно, некоторые элементы, характеризующие объективную сторону, свойственны лишь нескольким, а порой лишь одному составу. Так, состав сопротивления власти (ст. 73 УК РСФСР) имеет место лишь при наличии характеризующего объективную сторону этого преступления элемента «при исполнении служебных обязанностей». О том же говорит и ст. 76 УК РСФСР – публичное оскорбление представителей власти «при исполнении таковыми служебных обязанностей». Иногда элемент состава, характеризующий объективную сторону преступления, выступает в качестве самостоятельного действия. Так, ст. 77 УК РСФСР карает самовольное присвоение звания или власти, «сопряженное с дискредитированием Советской власти или учинением на этом основании каких-либо общественно опасных действий».

Аналогично ч. 2 ст. УК РСФСР карает превышение власти, сопровождавшееся «сверх того насилием, применением оружия или мучительными и оскорбляющими личное достоинство потерпевшего действиями»[94].

В числе факультативных элементов состава, характеризующих объективную сторону преступления, следует упомянуть и о повторности. Так, ч. 2 ст. 74 говорит о повторности как элементе состава квалифицированного хулиганства. О повторности говорят указы Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Усиления охраны личной собственности граждан». Согласно постановлению Пленума Верховного Суда СССР от 19 марта 1948 г.[95], «повторность как квалифицирующий признак следует применять как в тех случаях, когда подсудимый имеет уже судимость за ранее совершенное хищение, так и в тех случаях, когда суд установит, что подсудимый совершил два хищения и более, хотя бы и не был осужден ранее ни за одно из этих хищений[96]. При этом повторность признается и в тех случаях, если ранее совершенное хищение имело место до издания указов от 4 июня 1947 г. Ранее совершенное хищение не может учитываться в качестве квалифицирующего признака только в том случае, если по этому преступлению снята или погашена судимость, либо истекли давностные сроки (ст. 14, 15 и 55 УК РСФСР). Правильное понимание «повторности» приобретает особо важное значение при применении Указа от 4 июня 1947 г., в котором «повторность» выступает в качестве квалифицирующего признака.

Согласно постановлению Пленума Верховного Суда СССР от 28 мая 1954 г., «хищение государственного или общественного имущества должно рассматриваться как повторное, если ранее было также совершено хищение государственного или общественного имущества. Равным образом кража личного имущества должна рассматриваться как повторная, если ей предшествовала кража такого же имущества».

Постановление от 28 мая 1954 г., как известно, разошлось в понимании «повторности» с более ранним постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 6 мая 1952 г.96 Но если в постановлении от 6 мая 1952 г.[97] понятие «повторности» было слишком расширено, то, напротив, в последнем постановлении (от 28 мая 1954 г.) оно чрезмерно сужено. Действительно, если в более раннем постановлении Пленум Верховного Суда СССР указал, что в любом сочетании (ранее хищение личного и последующее хищение социалистического имущества или, наоборот, ранее хищение социалистического и последующее хищение личного имущества) второе хищение должно считаться повторным», то в определении от 28 мая 1954 г. Пленум Верховного Суда СССР признает повторным только последующее хищение однородного имущества. Это положение можно считать верным, если речь идет о хищениях социалистического имущества: лишь дважды совершенное хищение именно социалистического имущества образует повторность в смысле Указа от 4 июня 1947 г. Иначе, однако, должен решаться вопрос, когда речь идет о хищениях личного имущества; в этих случаях правовой однородности похищаемого имущества (в обоих случаях личное имущество) может и не быть. Действительно, согласно постановлению от 28 мая 1954 г., оказалось бы, что, если лицо и в первый, и во второй раз похищает личное имущество, оно подлежит большему наказанию на основании и. 2 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение личного имущества»; если же лицо совершило в первый раз более общественно опасное преступление (хищение социалистического имущества), а во второй раз – личного имущества – оно отвечает по более мягкому п. 1 Указа 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение личного имущества». Где основания подобного смягчения ответственности при наличии более общественно опасных действий? Кажется бесспорным, что если вторая кража личного имущества образует более тяжелое «повторное» хищение, то тем более эта кража является повторной, если первой была более общественно опасная кража – кража социалистического имущества. Так, если бы закон предусматривал повышенную ответственность в случаях нанесения «повторно» легкого телесного повреждения, то вряд ли суд отверг бы повторность, если в первый раз было нанесено тяжкое телесное повреждение. Как видно из изложенного, факультативные элементы, характеризующие объективную сторону преступления, и многочисленны и разнородны. При этом необходимо постоянно иметь в виду следующее. Указанные в настоящем разделе «факультативные» признаки факультативны лишь в том смысле, что они могут быть законом указаны или не указаны в качестве элементов состава конкретного преступления: состав без элементов действия (бездействия) немыслим, состав без указания в законе способа действия или неоднократности действия вполне реален. Но если один из названных выше факультативных элементов состава (предмет, способ, время, место, обстановка совершения преступления) включен в состав конкретного преступления, то, разумеется, для состава этого преступления он является обязательным.

III
Элементы состава, характеризующие субъекта преступления

В социалистическом уголовном праве вопрос о субъекте преступления имеет большое значение. Когда речь идет о контрреволюционных преступлениях, их субъектами являются классовые враги, пытающиеся подорвать основы советского строя. Субъектами иного рода преступлении (хищений, хулиганства и др.) являются лица, в которых сильны и активны пережитки прошлого. Вместе с тем с вопросом о субъекте связан ряд правовых проблем, требующих отчетливого понимания и тщательного изучения.

В советской литературе проблеме субъекта преступления уделялось и уделяется недостаточно внимания. Не только нет монографических исследований, посвященных этой проблеме, но самое положение субъекта в системе уголовного права было и остается неосвещенным; так, во всех пяти изданиях учебника общей части уголовного права учение о субъекте рассматривается в системе элементов состава преступления (объект, объективная сторона, субъект и субъективная сторона). При всем том значении, которое имеет учение о составе, оно, конечно, не может поглотить или растворить в себе учение о субъекте преступления. Источники этого разнородны; частью в этом проявляется стремление максимально порвать с теми реакционными течениями в уголовном праве, которые пытались все уголовное право свести к учению о преступном человеке; частью, бесспорно, здесь сказалась и недостаточная разработанность общего учения о составе преступления. Необходимо поэтому с полной определенностью отметить, что там, где нет человека как виновника преступления, там не может быть самого вопроса о наличии или отсутствии состава: более того, как было отмечено выше, где нет вменяемого человека, достигшего законом установленного возраста, там нет и самого вопроса об уголовной ответственности и о составе преступления.

Бесспорным достижением поэтому является система учебника общей части, принятая сектором уголовного права ВИЮН (1949 г.), как и более поздняя, 1950 г., разработанная кафедрой уголовного права МГУ[98], где учение о субъекте преступления выделено в самостоятельный раздел. Однако если субъект преступления не может рассматриваться как элемент его состава, то отсюда отнюдь не следует, что вообще не существует элементов состава, характеризующих субъекта преступления. Они, конечно, существуют, но их уголовно-правовое значение заключается в ином.

Признаки, вводимые законом в состав преступления для характеристики субъекта преступления, направлены к следующей цели: законодатель при помощи этих признаков сужает круг лиц, могущих нести уголовную ответственность за определенное преступление или определенную группу преступлений, тем самым утверждая положение, что не всякое физическое вменяемое лицо может быть субъектом данного вида или данного рода преступлений. Эта ограничительная тенденция проявляется в законе в двух направлениях: законодатель предусматривает составы с конкретным кругом субъектов и составы со специальным кругом субъектов.

В составах со специальными субъектами круг ответственных лиц очерчен широко: сюда относятся должностные преступления, субъектом которых являются должностные лица (примечание к ст. 109 УК РСФСР), и воинские преступления, субъектом которых являются военнослужащие, военнообязанные и к ним приравненные лица (примечание к ст. 193¹ УК РСФСР).

Внутри названных групп по некоторым составам круг субъектов еще более сужен. Так, согласно ст. 113 УК РСФСР субъектом дискредитирования власти может быть не всякое должностное лицо, а лишь то, которое вместе с тем является и представителем власти; согласно ст. 114 и 115 УК РСФСР (постановление неправосудного приговора, незаконный допрос или привод) субъектами этих преступлений могут быть лишь должностные лица судебного и прокурорско-следственного аппарата (судьи, заседатели, прокуроры, следователи). Некоторые составы, субъектом которых может быть лишь специальный круг должностных лиц, рассеяны по другим главам Уголовного кодекса. Таковы, например, ст. 59¹⁰ УК РСФСР, предусматривающая способствование незаконному переходу государственных границ, совершенное должностными лицами; ст. 128 УК РСФСР, предусматривающая бесхозяйственность, допущенную лицами, «стоящими во главе государственных или общественных учреждений или предприятий»; ст. 111-а УК РСФСР, карающая содействие «должностными лицами» учреждению и деятельности лжекооперативов и др.

Вопрос о специальном субъекте нередко возникает и в судебной практике.

Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам от 25 декабря 1948 г. по делу Б. и других Верховный Суд СССР указал:

«Все осужденные по этому делу работали в торгово-закупочной базе Закарпатского треста местной промышленности; П. – в качестве директора базы, Б-ч – старшим товароведом и администратором складов базы, Б-н – заведующим складом базы и Ш. – сторожем склада. Они признаны виновными в том, что вследствие их преступной небрежности возник пожар на складах базы, в результате которого сгорели некоторые складские помещения и находившиеся в них товары.

Суд неправильно квалифицировал действия Б-ча, Б-на и Ш. по ч. 1 ст. 100 УК УССР (ч. 1 ст. 112 УК РСФСР), которая предусматривает специального субъекта преступления, а именно: должностное лицо, находившееся во главе центрального аппарата управления или таких же хозяйственных государственных аппаратах производства, торговли, кредита и транспорта. Такими должностными лицами Б-ч, Б-н и Ш., работавшие на складе указанной базы, не являлись. Поэтому они должны нести ответственность за их преступно-халатное отношение к охране государственного имущества, находившегося на складе, по ст. 99 УК УССР (ст. 111 УК РСФСР)».

В составах с конкретными субъектами круг ответственных лиц значительно сужен: здесь закон имеет в виду не вообще «должностных лиц», а лиц, выполняющих специальные обязанности.

Так, конкретные субъекты ответственности предусмотрены Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 16 ноября 1940 г. и ст. 128-а УК РСФСР, устанавливающими ответственность директоров предприятий, главных инженеров и начальников отделов технического контроля за выпуск недоброкачественной, некомплектной и нестандартной продукции. К составам этого типа должны быть также отнесены: ст. 130 УК РСФСР, предусматривающая расхищение предоставленного по договору имущества «арендатором или уполномоченным юридического лица»; ст. 133 и 134 УК РСФСР, предусматривающие ответственность «нанимателей» за нарушение законов о труде и коллективного договора; ч. 3 ст. 108 УК РСФСР, предусматривающая ответственность за нарушение технического режима или условий работы во взрывоопасных цехах лиц, «отвечающих за установленную производственно-техническую дисциплину».

К той же группе составов с конкретным кругом субъектов должны быть отнесены ст. 593в и 59³ г УК РСФСР, предусматривающие ответственность работников транспорта, ст. 176 и 184 УК РСФСР, предусматривающие ответственность капитана судна, ст. 158 УК РСФСР – ответственность родителей, ст. 92 и 95 УК РСФСР – ответственность свидетеля, эксперта или переводчика.

В некоторых случаях ограниченность круга субъектов преступления выражена не в форме прямого указания – «наниматель», «свидетель» и т. д., а вытекает из общего содержания соответственного состава. Так, субъектом понуждения вступления в половую связь может быть лишь лицо, в отношении которого потерпевшая была материально или по службе зависима (ст. 154 УК РСФСР); субъектом преступления, предусмотренного ст. 141 УК РСФСР (доведение до самоубийства), – лишь лицо, в материальной или иной зависимости от которого находился самоубийца; субъектом оставления в опасности (ст. 156 УК РСФСР) – лицо, которое имело возможность и было обязано оказать помощь пострадавшему.

Наконец, в немногих случаях ограниченность круга возможных субъектов преступления определяется признаком отрицательного характера. Так, ст. 91 УК РСФСР предусматривает в качестве субъекта преступления лиц, не имеющих права участвовать в выборах Советов, а ч. 3 ст. 140 УК РСФСР – лиц, «не имеющих специального медицинского образования».

Во всех приведенных случаях широкий круг физических и вменяемых лиц, могущих стать субъектами преступления, законодатель суживает путем внесения в состав ограничительных – специальных и конкретных признаков. С другой стороны, можно отметить ряд случаев, когда субъект преступления обрисован широко – в том смысле, что не один, а несколько физических лиц фигурируют в качестве субъектов преступления. Так, ст. 61 УК РСФСР предусматривает сговор группы лиц с целью отказа от выполнения повинностей, общегосударственных заданий или производства работ, имеющих общегосударственное значение. Сюда же должны быть отнесены ст. 58¹¹ УК РСФСР, говорящая о контрреволюционной организации, и ст. 59³ УК РСФСР, предусматривающая ответственность за бандитизм. Во всех этих и аналогичных случаях наличие нескольких – не менее двух – лиц в качестве субъектов преступления является необходимым элементом состава.

Не человек в качестве субъекта преступления, а все отмеченные признаки, ограничивающие круг возможных субъектов преступления, являются элементами состава. Именно поэтому при рассмотрении дела по обвинению в названных выше преступлениях со специальным или конкретным кругом субъектов всегда возможен спор о наличии ограничивающего круг ответственных лиц элемента, например, спор о том, является ли обвиняемый «должностным лицом», работником транспорта или начальником технического контроля и т. д. Если наличие такого элемента не будет доказано, то нет состава соответственного преступления.

IV
Элементы состава, характеризующие субъективную сторону преступления

1. Вина

Вина является родовым понятием двух видов (форм) вины – умысла и неосторожности[99].

Человеческая воля не свободна в смысле метафизического идеализма, не свободна от законов жизни и развития, но человек и не «робот», механически действующий по системе заложенных в нем пружин. В пределах общей закономерности человек активно, творчески живет, действует и, следовательно, несет и должен нести ответственность за свое поведение.

Марксистски понимаемая свобода человеческих действий является общей философской предпосылкой, основывающей оценку – положительную и отрицательную – человеческого поведения. И именно потому, что моральное осуждение поведения лица немыслимо, если у лица не было сознания общественной опасности своего поведения, это сознание является одним из признаков вины как элемента состава преступления.

С полным основанием поэтому ст. 10 УК РСФСР, определяя умысел, устанавливает: «В отношении лиц, совершивших общественно опасные действия, меры социальной защиты судебно-исправительного характера применяются лишь в тех случаях, когда эти лица действовали умышленно, т. е. предвидели общественно опасный характер своих действий, желали этих последствий и сознательно допускали их наступление». Эти указания закона исполнены глубоко морального и правового значения, и судебная практика твердо идет по их пути.

Так, Верховный Суд СССР прекращал дела по обвинению в самовольном проезде в товарных вагонах по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 апреля 1941 г., если нарушение произошло в первое время действия закона и лицо не могло еще знать о новом законе[100].

В определении от 13 мая 1950 г. по делу Н. Верховный Суд СССР указал: Н., 1931 года рождения, признан виновным в том, что он 13 октября 1949 г. подделал чек кассы магазина № 40 в г. Баку с 3 руб. на 33 руб. и пытался получить по нему кондитерские изделия, но был задержан.

Приговор и определение подлежат отмене, а дело – прекращению производством по следующим основаниям:

Как на предварительном следствии, так и на суде Н. заявил, что 13 октября 1949 г., когда после работы он шел домой и дошел до магазина № 40, его остановили два подростка и, передав ему чек, попросили купить им сладости, заявив при этом о том, что они уже были в магазине, поругались с продавщицей, разбили стекло и поэтому им ничего теперь не продадут. Н., поверив этому, с переданным ему чеком зашел в магазин и обратился к продавщице, которая позвала заведующую магазином и передала ей чек.

Из показаний заведующей магазином видно, что она, получив чек, спросила П., у кого и когда он приобрел чек, и Н. заявил, что чек ему передали два мальчика, которые стояли на улице. Заведующая магазином вышла на улицу, и мальчики, заметив ее, бросились бежать и скрылись.

О том, что Н. 13 октября 1949 г. с 7 часов утра до 3 часов дня находился на работе, в деле имеется справка завода.

Таким образом, у суда не было оснований для признания Н. виновным в подделке чека, и осужден он неправильно.

Заслуживает особого внимания общее положение, останавливаемое по этому делу:

«Лицо не может быть признано виновным в совершении умышленного преступления, если по делу установлено, что это лицо, будучи введено в заблуждение, не сознавало преступного характера своих действий».

Необходимо отметить, что слово «вина» (виновность) порой употребляется для общей характеристики преступных действий лица. Так, говорят «вина А. доказана», «А. – виновен». В этом же смысле говорят об отягчающих или смягчающих «вину» обстоятельствах. В работах Т. Л. Сергеевой[101] и М. Д. Шаргородского[102] приведены многочисленные случаи, когда Верховный Суд СССР пользуется словом «вина» и в этом смысле.

В связи с определением Судебной коллегии от 6 апреля 1955 г. по делу Б. и Щ. выдвинуто общее положение: «Рассматривая дело в кассационном порядке, вышестоящий суд не вправе устанавливать и считать доказанными новые факты, не указанные в приговоре, а также усилить вину подсудимого по сравнению с приговором»[103].

В учебнике общей части (изд. 1952 г.) указано: «Степень вины лица перед социалистическим государством и советским народом определяется прежде всего степенью общественной опасности совершенного им умышленно или по неосторожности деяния»[104].

Совершенно очевидно, что и здесь, в учебнике, слово «вина» не употребляется в смысле родового понятия умысла и неосторожности. Конечно, при желании можно было бы и автора соответственного раздела учебника упрекнуть в конструкции «двух вин». На деле, конечно, при различении двух смыслов слова «вины» никаких двух вин не измышляется, как не создается двух сред в одной неделе, при различении «среды» – третьего дня недели и «среды» в смысле окружающего человека общества[105].

Обратимся к рассмотрению форм вины – умысла и неосторожности.

а) Умысел

Вина в форме умысла или неосторожности является необходимым элементом состава каждого преступления. Согласно ст. 10 УК РСФСР уголовной ответственности подлежат лишь те, которые совершили общественно опасное действие умышленно или неосторожно.

Умысел является наиболее опасной формой вины. Закон и теория, как известно, различают два вида умысла: прямой и эвентуальный. Статья 10 УК РСФСР признает действовавшими умышленно (с прямым умыслом) тех, которые «предвидели общественно опасный характер последствий своих действий и желали этих последствий».

Умысел должен охватывать все элементы состава преступления, характеризующие объект, объективную сторону преступления и др. Планы виновного, его замысел могут простираться значительно далее: А. умышленно убивает, имея в виду получить наследство, жениться и уехать на юг. Но все эти планы лежат за пределами умысла как уголовно-правового понятия, как формы вины[106].

Поучительно для понимания прямого умысла постановление Пленума от 23 ноября 1951 г. по делу Д. и А.

Д. и А. признаны виновными в том, что они по предварительной договоренности похитили стог сена, принадлежащего домоуправлению № 18 ст. Себеж Калининской ж. д.

Соглашаясь с протестом Председателя Верховного Суда СССР, Пленум находит, что действия осужденных неправильно квалифицированы по упомянутому Указу.

Из дела видно, что Д. и А., не отрицая хищения сена, вместе с тем показали, что они не знали, что сено принадлежало домоуправлению, и полагали, что оно принадлежит работнику паровозного депо П. П., в свою очередь, показал, что Д. и А. могли не знать, кому принадлежит сено, так как часть участка, с которого было совершено хищение, была выделена также и ему, и он с этого же участка косил сено для своих надобностей.

При всех указанных обстоятельствах следует признать, что по делу имеется достаточно данных, свидетельствующих о том, что умысел осужденных был направлен не на хищение государственного имущества, а на кражу личной собственности.

Закон не может требовать для наличия умысла, чтобы лицо точно знало, в какой момент и каким способом будет причинен преступный результат. Так, если А. убивает ударами ножа и камнем Б., то для признания убийства умышленным нет надобности, чтобы А. определенно знал, каким именно ударом – первым или вторым, в голову или в грудь, камнем или ножом – была причинена смерть.

Равным образом для наличия умысла (при хищении) нет необходимости, а часто и возможности знания вором того, сколько денег в украденном кошельке или какие вещи хранятся в похищенной сумке. Для наличия умысла совершенно достаточно, чтобы действующее лицо, в основных чертах, сознавало существо, ход и связь фактов и действий, приводящих к преступному результату. Тот своеобразный вид умысла, который может иметь место в случаях, когда желанный результат наступил не в тот именно момент, который представлял себе виновный, носил название так называемого общего умысла (dolus jeneralis); таков, например, случай, когда А. стреляет в Б. и, считая Б. убитым, бросает его тело для сокрытия следов преступления в воду, между тем как впоследствии обнаруживается, что смерть Б. наступила не от ранения пулей, а от утопления. Во всех подобных случаях лицо действует умышленно, с прямым умыслом.

Сложнее природа эвентуального умысла.

В учебниках уголовного права анализ и оценка этого весьма своеобразного вида умысла дается недостаточно четко. В особенной части эта нечеткость выражается в том, что по каждому составу, элементом которого является умысел, без достаточных оснований допускаются в качестве элементов состава как умысел прямой, так и умысел эвентуальный. В общей части эта неточность выражается в пользовании общей формулой, дающей определение эвентуального умысла без учета всех его особенностей. Действительно, и закон (ст. 10 УК РСФСР), и теория определяют эвентуальный умысел как такое психическое отношение лица к преступному результату своих действий, при котором лицо хотя и не желает, но сознательно этот результат допускает. Эта формула широко распространена. Ею пользуются все авторы, пишущие об эвентуальном умысле. Эта формула приводится во всех учебниках советского уголовного права. Однако эта формула не раскрывает всех специфических черт эвентуального умысла. Обратимся к следующему примеру. Производится ремонт дома. В кабине, прикрепленной канатом к крыше на высоте десятого этажа, работают двое рабочих – Иванов и Семенов. Гр-н Романов, враг Иванова, задумал убить его и с этой целью подрезает канат, поддерживающий кабину; оба рабочих падают и разбиваются насмерть. Романов не желал убить Семенова, но смерть его сознательно допускал. При этой ситуации на основании приведенного выше определения эвентуального умысла пришлось бы признать, что Романов убил Иванова с прямым умыслом, а Семенова – с умыслом эвентуальным. Однако такое решение глубоко ошибочно.

Эвентуальный умысел – ив этом его особенность – предполагает, что результат, который, не желая, сознательно допускает виновный, именно эвентуален, то есть может наступить, но может и не наступить. Школьный пример эту особенность эвентуального умысла в полной мере учитывает: гр-н А. поджигает дом с целью получения страховой премии; в доме ребенок, смерти которого А. не желает; однако ребенок может погибнуть в огне, и А. сознательно эту гибель допускает. В этом примере смерть ребенка может наступить, но может и не наступить. Поэтому, а также потому, что А., не желая, сознательно допускает смерть ребенка, А. несет ответственность за поджог, совершенный с прямым умыслом, и за убийство ребенка, совершенное с умыслом эвентуальным.

В приведенном выше случае с убийством двух рабочих положение иное. Семенов, смерти которого Романов не желал, но сознательно допускал, не мог не погибнуть вместе с Ивановым. Его смерть не эвентуальна, она – неизбежна. Поэтому не только убийство Иванова, по и убийство Семенова совершено Романовым с прямым умыслом, ибо убийство одного без убийства другого было не осуществимо[107]. Следовательно, там, где хотя и не желаемый, а лишь сознательно допускаемый результат необходим, не может быть речи об эвентуальном умысле.

Гр-н Иванов из ревности убивает председателя сельского Совета Петрова. Некоторые авторы находят в данном случае совокупность двух преступлений: убийство Петрова с прямым умыслом и террористический акт с эвентуальным умыслом в отношении председателя сельсовета; они при этом оставляют без учета тот весьма существенный факт, что Петров один и что немыслимо при убийстве Петрова-соперника оставить в живых Петрова – председателя сельсовета. В действительности Петров в обоих своих качествах – соперника и председателя сельсовета – убит с прямым умыслом. Наличия состава террористического акта не будет вследствие отсутствия другого элемента этого состава – убийства на почве политической или общественной борьбы.

Развитое выше понимание эвентуального умысла находит подтверждение в судебной практике, в известном постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 27 сентября 1946 г. по делу С.[108] Обстоятельства этого дела заключаются в следующем: С. и осужденный с ним по данному делу О. 18 марта 1946 г., находясь в нетрезвом состоянии, вышли на перрон вокзала станции Пермь III и направились к пригородному поезду. При этом О. допустил ряд хулиганских действий и, в частности, сорвал головной убор у одной гражданки, направлявшейся на посадку к поезду, и схватил ее за грудь. Один из пассажиров вступился за эту гражданку, между ним и О. началась драка, в результате которой О., получив удар бидоном по голове, упал. С., увидев О. лежащим на земле, выхватил пистолет системы «Браунинг», стал наносить им удары по голове гражданину, дравшемуся с О., и при этом произвел три выстрела, которыми были убиты двое граждан, находившихся в это время в тамбуре вагона № 2238 поезда № 112. Произведя затем еще один выстрел в воздух, С. пытался скрыться, но был задержан.

Основной вопрос, возникший по делу, заключался в следующем: какого рода убийство было совершено С. – неосторожное или умышленное, в последнем случае – с прямым умыслом или эвентуальным? Военная железнодорожная коллегия нашла в действиях С. состав неосторожного убийства. Пленум Верховного Суда СССР эту квалификацию отверг и указал:

Советское уголовное право (ст. 10 УК РСФСР и соответствующие статьи уголовных кодексов других союзных республик) знает умысел в двух его видах: умысел прямой и умысел косвенный, или эвентуальный. Прямой умысел характеризуется предвидением (сознанием) общественно опасного характера последствий своих действий и желанием наступления этих последствий. Но для того чтобы квалифицировать действия лица как умышленные по закону, не требуется обязательно желание с его стороны наступления тех последствий, которые повлекли его действия. Поэтому, для того чтобы квалифицировать действия С. как умышленные действия, не требуется обязательно, чтобы С. действительно желал кого-либо убить.

По делу не установлено наличие такого желания у С., поэтому эти действия не могут рассматриваться как действия, совершенные с прямым умыслом. Однако указанные статьи Уголовного кодекса наравне с прямым умыслом одинаково расценивают в смысле виновности и косвенный умысел. Закон определяет этот вид умысла как сознательное допущение своими действиями наступления последствий, общественно опасный характер которых предвидел (сознавал) виновный. Производя беспорядочную бессмысленную стрельбу в проходе между двумя пассажирскими поездами во время посадки на один из них, С., который сам заявил на суде, что он «хорошо помнит, как все происходило», сознавал всю общественную опасность своих действий.

С. произвел стрельбу, зная, что от этой стрельбы могут произойти несчастные последствия, зная, что такого рода стрельба может повлечь за собой не одну, а несколько жертв. С. стрелял умышленно, с полным безразличием к тем последствиям, которые могли наступить от его действий, а в данном случае эти последствия и выразились в причинении смерти двум гражданам. Все эти обстоятельства, имеющиеся в деле, и требования закона, касающиеся вопросов, связанных с эвентуальным умыслом, привели Пленум Верховного Суда СССР к выводу, что в действиях С. имеется состав убийства с эвентуальным умыслом, ибо смерть двух граждан в результате выстрелов С. могла наступить, но могла и не наступить.

б) Неосторожность

Формами вины, как отмечено было выше, является умысел или неосторожность[109]. Социалистическая дисциплина требует внимательного, продуманного отношения к исполнению каждым трудящимся своих обязанностей. Социалистическая дисциплина требует от граждан осторожного поведения в быту.

Определение неосторожности в двух ее видах – самонадеянности и небрежности – не вызывает затруднений. Статья 10 УК РСФСР признает действовавшими неосторожно тех, которые «не предвидели последствий своих поступков, хотя и должны были предвидеть их, или легко мысленно надеялись предотвратить такие последствия».

В законе нет прямого указания на то, что лицо могло предвидеть последствия своих действий: ст. 10 УК РСФСР говорит лишь о том, что лицо должно было предвидеть эти последствия. Однако долг предвидения последствий закон возлагает лишь на того, кто мог их предвидеть: учет субъективного момента здесь, как и всюду, законом не игнорируется. Правильно отмечает Т. Л. Сергеева: «Осуществляя последовательно принцип индивидуальной ответственности, принцип индивидуальной вины, советское уголовное право не может пользоваться критерием “среднего человека”. По советскому уголовному праву преступная небрежность как форма вины имеет место тогда, когда лицо не предвидело последствий своих действий, но могло и должно было их предвидеть.

Правда, в соответствующей норме действующего советского уголовного законодательства требование возможности предвидения прямо не выражено. Однако советская судебная практика последовательно придерживается взгляда, что при преступной небрежности необходимо, чтобы виновный мог предвидеть преступные последствия»[110].

С особой четкостью органическая связность долженствования и возможности при неосторожности выступали в положении, приведенном в связи с определением Верховного Суда по делу М.

«Непредвидение последствий вследствие неопытности лица, исключающей с его стороны возможность их предвидения, не дает оснований для обвинения его в халатности, предполагающей, что лицо, хотя и не предвидело, но обязано было предвидеть возможность наступления преступных последствий».

Советский суд неизменно и тщательно анализирует объективную возможность предвидения последствий. Так, в определении от 31 октября 1945 г. по делу С. Судебная коллегия Верховного Суда СССР нашла:

«С. признана виновной в том, что она, работая товароведом и исполняя обязанности агента закупочной конторы “Золотопродснаб”, халатно относилась к своим обязанностям. Получив от Ново-Ногинской фабрики 221 кусок ткани для конторы “Золотопродснаб”, С. не обеспечила охраны ткани, в результате чего у нее была обнаружена недостача одного куска ткани в количестве 37 метров. Из материалов дела видно, что в конторе “Золотопродснаб” С. работала товароведом, и получение мануфактуры в ее обязанности не входило. Кроме того, при получении С. большой партии мануфактуры не был выделен ей в помощь другой работник. При отлучке С., связанной с оформлением документов и другими операциями, мануфактура оставалась без присмотра. При таких данных нельзя возлагать ответственность на С. за недостачу 37 метров ткани»[111].

Отвергнув неосторожную вину со стороны С., Судебная коллегия отвергла и обвинение по ст. 111 УК РСФСР.

Твердо и неуклонно судебная практика требует для наличия состава преступления умысла или неосторожности. Где нет вины даже в ее наименее интенсивной форме – форме неосторожности, там уголовная ответственность исключается. Так, в определении Верховного Суда СССР от 26 января 1946 г. по делу 3. указано:

«Для состава преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 141 УК РСФСР, т. е. доведение до самоубийства лица, находящегося в материальной или иной зависимости от другого лица, жестоким обращением последнего или иным подобным путем, необходимо, во всяком случае, чтобы самоубийство было последствием действий обвиняемого, который должен был предвидеть возможность такого последствия своих действий»[112].

Таким образом, умысел или неосторожность являются обязательными элементами состава каждого преступления. Это положение сомнений вызывать не может. Однако в нормах Особенной части оно не всегда находит прямое законодательное выражение.

В ряде описательных составов закон прямо указывает, какая форма вины – умысел или неосторожность – необходима для состава данного преступления. Так, ст. 136–138 УК РСФСР предусматривают умышленное убийство, ст. 139 УК РСФСР – убийство неосторожное, ст. 142–143 УК РСФСР – умышленное телесное повреждение, ст. 145 УК РСФСР – неосторожное телесное повреждение, ст. 146 УК РСФСР – умышленное нанесение ударов и побоев, ст. 79 УК РСФСР – умышленное истребление государственного или общественного имущества, ст. 175 УК РСФСР – умышленное истребление имущества, принадлежащего частным лицам, ст. 80 УК РСФСР – неосторожное повреждение морского телеграфного кабеля.

Однако в очень значительном числе норм Особенной части нет ответа на вопрос, какая форма вины необходима для наличия состава преступления; таковы, например, злоупотребление властью (ст. 109 УК РСФСР), уклонение свидетеля от явки (ст. 92 УК РСФСР), доведение до самоубийства (ст. 141 УК РСФСР) и др. Но так как без элементов умысла или неосторожности состава преступления быть не может, то отсюда непосредственно следует, что умолчание закона о форме вины не снимает вопроса о вине, а лишь требует тщательного выяснения мысли законодателя для установления необходимой для данного состава формы вины. Для разрешения этой, порой весьма нелегкой задачи закон дает несколько путей.

Прежде всего в некоторых случаях закон, не упоминая об умысле или неосторожности, вводит в качестве элемента состава указание на цель или мотив.

Так, мошенничество закон определяет как злоупотребление доверием или обман в целях получения имущества. Так, помещение в больницу для душевнобольных здорового человека закон карает в том случае, если оно совершено из корыстных или иных личных целей. Во всех этих и подобных случаях признак цели как элемента состава непосредственно предполагает требование умысла: по неосторожности стремиться к определенной цели нельзя. Следовательно, во всех случаях, где закон упоминает о цели или мотиве как элементах состава, формой вины, необходимой для соответственного состава, является умысел. Далее, требование умысла как субъективного элемента состава порой содержится в законе косвенно, в форме требования «заведомости». Так, клевету закон определяет как распространение заведомо ложных слухов (ст. 161 УК РСФСР), ложный донос – как заведомо ложный донос (ст. 95 УК РСФСР) и т. д. Во всех этих случаях для наличия состава преступления вина также возможна лишь в форме умысла. Где имеется неосторожность, там нет «заведомости», там, следовательно, нет состава клеветы или ложного доноса.

В ряде случаев вводимое в диспозицию указание на «злостность» является показателем необходимости умысла для соответственного состава. Так, ст. 158 УК РСФСР, предусматривающая злостный неплатеж алиментов на содержание детей, предполагает, несомненно, умысел (умышленный неплатеж) неплательщика. Однако не во всех случаях признак злостности обосновывает требование умысла. Так, согласно ч. 2 ст. 593в УК РСФСР, нарушение дисциплины работником транспорта, повлекшее за собой тяжкие последствия, карается строже, «если эти действия носили явно злостный характер». Здесь требование «злостности» отнюдь не идентично требованию умысла: умышленное причинение ущерба транспорту образует состав ст. 59³⁶ УК РСФСР (разрушение или повреждение железнодорожных и иных путей сообщения) или состав контрреволюционного преступления (вредительства или диверсии). В ч. 2 ст. 593в УК РСФСР явная злостность говорит лишь о грубом и бесспорном нарушении дисциплины (например, машинист напился пьяным, и поезд потерпел крушение). Иногда указание на необходимость умысла содержится в самом понятии действия как элемента состава. Так, если закон говорит о хищении имущества, то совершенно бесспорно, что имеется в виду умышленное преступление: можно по неосторожности унести чужую вещь, но похитить чужое имущество по неосторожности нельзя.

К этой же категории составов, в которых само действие предполагает наличие умысла, хотя закон о нем прямо не говорит, должны быть отнесены изнасилование, взяточничество, обмеривание, обвешивание и др.

Так, в определении Верховного Суда СССР от 27 января 1945 г. по делу П. указано:

«Статья 128-в УК РСФСР (обмеривание и обвешивание) устанавливает уголовную ответственность за умышленные действия. Из материалов дела видно, что установление недолива пива произошло при следующих обстоятельствах.

П. заканчивала отпуск 25 литров пива двум покупателям. Отпуск этого пива производился путем наливания его кружками в две бутыли, которые по заполнении покупатели вынесли на улицу и погрузили на автомашину. По требованию прокурора это пиво было внесено обратно и вымерено путем переливания его в другую посуду также кружками. Таким образом, и было установлено, что не хватает 2,5 литра.

П. оспаривает самый факт недолива ею 2,5 литра, ссылаясь на то, что недостача пива могла получиться не по этой причине. Но если даже считать установленным, что недостача в бутылях произошла вследствие недолива, то этим еще не решается вопрос о доказанности умысла в ее действиях. Недолив пива мог получиться вследствие ошибки в подсчете числа перелитых кружек или оттого, что П. во время наливания ею в бутыли не следила за наполнением кружки до отмеченного на ней уровня.

За недоказанностью наличия умысла в действиях П. дело о ней по ст. 128-в УК РСФСР было прекращено. Аналогично в определении по делу М. от 24 марта 1943 г. Верховный Суд СССР нашел:

М. признана виновной в том, что, работая в Курдюковском сельпо в качестве продавца ларька, она при продаже муки взамен хлеба обвесила ряд лиц: А. на 3,5 кг, С. на 3,5 кг и т. д. Как видно из материалов дела, в связи с наступившим половодьем мука отпускалась в большом количестве (каждому потребителю на 20 дней). М. показала, что у нее не было крупных гирь для весов, и по просьбе самих покупателей, спешивших вернуться домой до наступления темноты, она пользовалась при отпуске муки безменом для того, чтобы не задержать потребителей многократным взвешиванием мелких партий. При этом безмен, которым она пользовалась, был предварительно проверен самими потребителями, и он показывал точный вес. При таких обстоятельствах действия М. не могли быть квалифицированы по ст. 128-в УК РСФСР, предусматривающей умышленное пользование неверными весами и другими измерительными приборами с целью обвешивания потребителей»[113].

В приведенных случаях (похищение, обмеривание) элемент умысла явственно содержится в самом определении действия. В других случаях умысел выражен в определении действия (бездействия) не столь четко. Так, ст. 59⁴ УК РСФСР предусматривает уклонение от очередного призыва на действительную военную службу. Об уклонении говорят и ст. 59⁵, 193¹² УК РСФСР и др. Верховный Суд СССР в определении от 24 июня 1954 г. по делу Д. признал, что уклонение от очередного призыва возможно лишь при наличии умысла.

Общее положение, установленное при этом судом, прямо указывает, что «уклонение от военного учета предполагает действия, совершенные с умыслом», хотя в законе прямого требования умысла нет: об умысле говорит само слово – «уклонение».

В ряде других составов объективный элемент – действие – указывает на неосторожность как субъективный элемент состава. Так, понятия халатность (ст. 111 УК РСФСР), бесхозяйственность (ст. 128 УК РСФСР) включают в себя элементы неосторожности: тот, кто умышленно, намеренно плохо исполняет свои обязанности, отвечает за вредительство или иное преступление, но отнюдь не за халатность или бесхозяйственность. Быть умышленно халатным так же нельзя, как совершить кражу по неосторожности.

Закон, таким образом, во многих случаях, не вводя в диспозиции прямого требования определенной формы вины (умысла или неосторожности) как элемента состава данного преступления, прямо или косвенно все же дает ключ к решению этого вопроса. Необходимо, однако, признать, что остается значительное число норм, в которых не содержится никаких указаний на необходимость для данного состава той или иной формы вины. Таковы, например, ст. 141 УК РСФСР, предусматривающая доведение до самоубийства, ст. 128-а УК РСФСР – выпуск недоброкачественной продукции или ст. 59¹¹ УК РСФСР – нарушение монополии внешней торговли и многие другие. Поскольку в названных случаях закон не содержит требования – прямо или косвенно выраженного – одной определенной формы вины, необходимо прийти к выводу, что в этих составах виновность может выражаться по общему правилу, как в форме умысла, так и в форме неосторожности.

Однако и в этих случаях жизнь вносит коррективы и уточнения в общую формулу закона. Так, очевидно, что доведение до самоубийства чаще всего совершается по неосторожности, ибо умышленное доведение до самоубийства граничит с убийством, притом с убийством в весьма коварной форме, – убийством, совершаемым руками самой жертвы. Здесь, таким образом, как и при понимании всех элементов состава преступления, не должна быть утеряна связь с реальной действительностью.

Как видно из приведенного выше анализа умысла и неосторожности как элементов состава преступления, закон в ряде случаев оставляет некоторую неточность в том, достаточно ли для конкретного состава наличия неосторожности, или же необходим умысел, или же возможны обе формы вины – умысел или неосторожность. Вывод, который диктуется этим положением, заключается в том, чтобы при издании нового Уголовного кодекса законодатель внес в редакцию норм Особенной части Уголовного кодекса надлежащие уточнения и тем самым устранил неясности в требовании для конкретных составов умысла или неосторожности[114].

* * *

Проблема форм вины разработана в теории социалистического уголовного права с большой полнотой. Тем не менее вопросы, связывающие проблему вины с проблемой состава преступления, продолжают оставаться в тени.

Непосредственная связь вины с составом преступления находит свое выражение не только в том, что умысел или неосторожность, как подробно было развито выше, являются необходимыми элементами каждого состава преступления. Связь вины и состава идет значительно далее и глубже. Дело в том, что определение форм вины как психического отношения лица к общественно опасным последствиям его действия (или бездействия) оставляет без ответа весьма существенный вопрос: о каких последствиях здесь идет речь, точнее, какой круг фактических признаков охватывается «последствием», которые виновный предвидел, желал, допускал, должен был предвидеть и т. д.; каково реальное содержание умысла и неосторожности?

Статья 10 УК РСФСР признает умышленно действующими лицами тех, которые предвидели общеопасный характер последствий своих действий, желали этих последствий (прямой умысел) или сознательно их допускали (эвентуальный умысел), и неосторожно действовавшими – тех, которые не предвидели последствий своих поступков, хотя и должны были предвидеть их, или легко мысленно надеялись предотвратить такие последствия. В этих формулах закона четко определено отношение субъекта, действовавшего умышленно или неосторожно, к последствиям: субъект эти последствия желал, допускал, предвидел и т. д. Однако ст. 10 УК РСФСР не содержит и не может содержать подробных указаний, о каких общественно опасных последствиях здесь идет речь, какой круг фактических признаков охватывается понятием «последствие». Между тем эти указания весьма существенны для понимания форм вины и их связи с составом преступления, для решения всей проблемы уголовной ответственности.

Обратимся к следующему примеру.

Иванов задумал украсть часы у Семенова. Иванов заметил, что Семенов завернул часы в газету и спрятал сверток в карман. Иванов вытащил из кармана Семенова сверток, но оказалось, что – это другой сверток, не с часами, а с деньгами. Имеется ли в действиях Иванова состав преступления, и какого именно? Иванов не «предвидел» и не «желал» похищения денег: он имел в виду похитить часы. Может быть, в таком случае в действиях Иванова согласно ст. 10 УК РСФСР умысла нет и, следовательно, нет и кражи, ибо по неосторожности кража совершена быть не может? Такой вывод был бы, конечно, неверен. Его порочность непосредственно связана с ошибочным толкованием характера «последствия», о котором говорит ст. 10 УК РСФСР и в понимании которого учение о составе преступления должно играть решающую роль.

Дело в том, что последствие – понятие весьма широкое. Оно слагается из огромного, по существу неисчислимого количества признаков: газета была помята, газета была сложена в четыре раза, шрифт на ней украинский, денег 100 рублей за № 25690, 25691 и т. д. и т. д. Последствие в широком смысле складывается, таким образом, из целого ряда этапов и фактов, ибо в жизни каждое явление– в том числе и действие, приводящее к определенному последствию, весьма различно и своеобразно, – все зависит от конкретной обстановки. Совершенно ясно, что предвидение и желание последствия в этой его конкретной полноте не только в уголовно-правовом смысле, но и вообще неосуществимо; поэтому если в содержание умысла вкладывать знание и желание (или в понятие неосторожности – долженствование и возможность знать) столь многочисленных и в огромной своей части неуловимых признаков, то это означало бы на деле совершенный отказ от требования вины, ибо таким всезнанием последствия никто обладать не может; но ведь, с другой стороны, вина – необходимый элемент состава. Очевидно, понятие «последствие», которое согласно ст. 10 УК РСФСР желает, предвидит или должен предвидеть виновный, охватывает не все признаки, а лишь некоторые из них. Следовательно, и здесь – при конструкции последствия в смысле ст. 10 УК РСФСР – необходимо выделение, необходим отбор ограниченной группы характеризующих последствие признаков.

Каковы эти признаки?

В статье «Дебаты по поводу закона о краже дров» К. Маркс писал: «Собирание валежника и кража леса – это, следовательно, существенно различные явления. Объекты различны, не менее различны и действия в отношении объектов, следовательно, умысел должен быть различный, ибо какое же объективное мерило можем мы приложить к умыслу, помимо содержания действия и формы действия?»[115].

Общее учение о составе преступления дает возможность пояснить и конкретизировать эти положения. На основе этого учения можно с полной определенностью установить следующее положение: лишь те фактические признаки происшедшего события должны охватываться умыслом, которые образуют элементы состава соответственного преступления.

Выше были намечены четыре группы элементов, характеризующие каждый состав: 1) элементы, характеризующие объект преступления, 2) элементы, характеризующие объективную сторону преступления, 3) элементы, характеризующие субъекта преступления, и 4) элементы, характеризующие субъективную сторону преступления. Две последние группы элементов, характеризующие субъект и субъективную сторону состава, сами находятся в сфере субъективной и чертами, характеризующими «последствие», о котором говорит ст. 10 УК РСФСР, обладать не могут. Отсюда ясно, что умысел виновного должен распространяться на две первые группы элементов: элементы состава, характеризующие объект преступления, и элементы состава, характеризующие его объективную сторону[116].

Поэтому умышленно действует тот, кто предвидел и желал наступления тех фактических признаков последствия, которые образуют с точки зрения закона конкретный состав умышленного преступления, или, точнее, элементы, которые характеризуют его объект и объективную сторону; неосторожно действует тот, кто предвидел и легкомысленно рассчитывал избегнуть или не предвидел, хотя должен был предвидеть, наступления тех именно фактических признаков последствия, которые образуют с точки зрения закона конкретный состав неосторожного преступления. Именно поэтому Иванов в приведенном выше примере, предвидевший и желавший тайного похищения чужой вещи, тем самым предвидел и желал наступления всех фактических элементов, образующих состав кражи; он, следовательно, действовал умышленно; таким образом, как будто существенный признак – похищение денег вместо часов, – которого не предвидел Иванов, не меняет (не устраняет и не ослабляет) его умысла, ибо этот признак, характеризующий объект (деньги или часы), находится за пределами состава: закон не говорит, что кража есть похищение часов или похищение денег. Отсюда последователен и другой вывод: как только знание или незнание касается признака, образующего элемент состава, он непременно должен оказаться включенным в содержание умысла. Так, если Иванов, похищая деньги из кармана Петрова, не знает, что эти деньги принадлежат государственному учреждению. Иванов за кражу социалистического имущества отвечать не может, ибо в данном случае остался неизвестным Иванову фактический признак – социалистическая собственность, который являлся элементом состава особого вида кражи – кражи социалистического имущества; незнание же фактического признака, образующего элемент состава, исключает, как было указано выше, умысел и, следовательно, в данном случае – ответственность за хищение социалистической собственности. Так, Судебная коллегия Верховного Суда СССР в определении от 1 апреля 1944 г. по делу К. о краже 10 кг соленой капусты указала: «Должен, прежде всего, возникнуть вопрос, можно ли данную кражу квалифицировать как кражу общественного имущества, поскольку она совершается не из общественного склада, а из помещения, принадлежащего лично члену колхоза. Как кражу общественной собственности при этом условии ее можно квалифицировать только в том случае, если К., совершивший ее, знал, что похищаемая им капуста принадлежит колхозу. Как показал К., он и малолетний К. договорились с сыном Л. о том, что последний даст им обоим капусту в обмен на лыжи. Когда они вдвоем в отсутствие Л. пришли за капустой, то малолетний Л. помогал им вынимать ее из погреба, но наложили они капусту, принадлежащую не Л., а колхозу. Однако из этих показаний нельзя установить, знали ли они о принадлежности похищенной капусты колхозу, или они узнали об этом после совершения кражи. Поэтому, не говоря уже о том, что суд назначил К. несоразмерно тяжкую меру наказания, нельзя признать обоснованной самую квалификацию данного преступления по п. “г” ст. 162 УК РСФСР, т. е. как “кражу социалистической собственности”».

В соответствии с изложенным определение форм вины – умысла и неосторожности – должно быть уточнено: здесь речь должна идти не только о психическом отношении лица к последствиям его действий. Это определение, приводимое неоднократно в советской уголовно-правовой литературе, и уже, и шире действительного содержания форм вины: уже, ибо говорит лишь о последствиях, а не о других обстоятельствах и признаках содеянного; шире, ибо говорит о последствии вообще, а не о последствии как элементе состава. Правильным, основанным на последовательном развитии учения о составе преступления и на судебной практике, будет следующее определение: «Умышленно действует тот, кто предвидел и желает наступления фактических признаков, образующих состав данного преступления.

Неосторожно действует тот, кто предвидел (и легко мысленно надеялся избегнуть или не предвидел, но должен был предвидеть) наступление фактических признаков, образующих состав преступления».

Проф. Б. С. Утевский указывает: «…после известного предела разрыв между предвиденными и действительными последствиями переходит в ошибку, которая в зависимости от ее характера может повлиять на квалификацию преступления»[117]. Задача в том и заключается, чтобы точнее установить, где же этот «известный» предел начинается.

Общее учение о составе преступления и разрешает этот вопрос: этот предел лежит у границы элементов состава преступления.

Самостоятельного рассмотрения заслуживают случаи, когда ответственность за преступление повышается при наступлении особо тяжких последствий. Особенно в этом отношении заслуживает внимания ч. 2 ст. 142 УК РСФСР, карающая нанесение тяжких телесных повреждений, от которых последовала смерть. Хотя в тексте ч. 2 ст. 142 УК РСФСР нет упоминания о виновном причинении смерти (закон в общей форме говорит, что «последовала смерть»), однако в силу общего указания ст. 10, ч. 2 ст. 142 УК РСФСР предполагает на стороне лица, умышленно нанесшего тяжкое телесное повреждение, от которого последовала смерть, неосторожное причинение смерти.

Так, Уголовно-судебная коллегия в определении 30 декабря 1943 г. по делу П. указала: «П. признан виновным в том, что он 18 декабря 1942 г. в помещении неполной средней школы Ново-Торьяльского района Марийской АССР во время перемены, на почве детской шалости, нанес удар ногой, обутой в валеный сапог, ученице 7-го класса той же школы 14-летней Т. в область живота. Причиненное ей этим ударом тяжкое телесное повреждение (повреждение в нескольких местах петель тонкого кишечника) вызвало разлитое воспаление брюшины (перитонит), в результате которого, после безуспешного хирургического вмешательства, она 29 декабря 1942 г. в больнице умерла. Определение Верховного Суда РСФСР, как и приговор Верховного Суда Марийской автономной ССР, является неправильным по следующим основаниям.

Часть 2 ст. 142 УК РСФСР предусматривает умышленное тяжкое телесное повреждение, от которого последовала смерть потерпевшего, в отличие от первой части этой статьи, которая говорит об умышленном тяжком повреждении, повлекшем другие тяжелые последствия, указанные в этой статье, но не смерть.

По поводу первого условия, то есть объективной связи между смертью потерпевшей Т. и действиями виновного П., надо отметить, что неудовлетворительное исследование обстоятельств дела (по упущению органов предварительного следствия не было произведено вскрытие трупа умершей) не дает возможности судить о том, не было ли наступление особо тяжелых последствий причиненного повреждения результатом таких привходящих обстоятельств, как предшествующее заболевание потерпевшей аппендицитом.

Кроме того, судя по заключению судебно-медицинского эксперта в судебном заседании, хирургическое вмешательство было слишком поздним, и не исключена возможность благополучного исхода при своевременном производстве операции.

Но если при данных обстоятельствах не исключается причинная связь между смертью Т. и действиями П., то во всяком случае нельзя было бы вменять ему этот результат в вину, хотя бы он виновен в умышленном причинении потерпевшей тяжкого телесного повреждения, так как нет никаких оснований считать, что, нанося ей удар ногой, он должен был предвидеть возможность смертельного исхода, который даже объективно в данном случае не был неизбежен».

В связи с этим определением выдвинуто следующее общее положение:

«Часть 2 ст. 142 УК РСФСР предполагает, что между наступлением смертельного исхода и действием обвиняемого существует причинная связь и что в отношении этого результата виновный проявил неосторожную вину»[118].

Одним из необходимых элементов, характеризующих объективную сторону преступления, является, как подробно было развито выше, причинная связь.

Следовательно, умысел, охватывая все элементы, характеризующие объективную сторону преступления, последовательно должен охватывать и причинную связь, соединяющую действие с последствием. Если последствие было причинено действиями или событиями, выпадающими из причинной связи, объемлемой умыслом лица, он за эти последствия не отвечает.

Сторонники различения формальных (без последствий) и материальных (с последствиями) преступлений утверждают, что предвидение причинной связи должно иметь место лишь при так называемых материальных преступлениях. Так, проф. Б. С. Утевский указывает:

«О предвидении виновным причинной связи не может быть речи при формальных преступлениях, при которых не требуется для наличия состава преступления наступления каких-либо последствий, не требуется, следовательно, и предвидения виновным фактического хода развития причинной связи»[119]. Таким образом, неверное по существу различение так называемых формальных и так называемых материальных преступлений приводит к неправильной двойной конструкции умысла – умысла с предвидением причинной связи и умысла без такого предвидения.

Объективная сторона преступления не исчерпывается обязательными элементами состава: действием, причинной связью и последствием. Как подробно было развито выше, в группу элементов, характеризующих объективную сторону, входят и факультативные элементы: способ действия, время, место и другие. Если в конкретном составе предусмотрен один из факультативных признаков, он для этого состава является, как было указано выше, обязательным. Так как, далее, вина как элемент состава всегда связана с конкретным преступлением, то отсюда ясно, что в содержание умысла должно входить и знание этих дополнительных факультативных элементов, характеризующих объективную сторону. Поэтому, если лицо не знает того, что оказывает сопротивление представителю власти, оно не может отвечать за это преступление (ст. 73 УК РСФСР). Поэтому соучастник убийства, давший револьвер убийце, не может отвечать за убийство «особо мучительным способом» (ст. 136 УК РСФСР), если убийца не стрелял, а замучил жертву.

Самостоятельного внимания заслуживает вопрос, входит ли в содержание умысла сознание общественно опасного характера причинного последствия.

Закон (ст. 10 УК РСФСР) совершенно определенно включает в понятие умысла сознание лицом общественно опасного характера последствий своих действий. Поэтому глубоко ошибочными являются попытки ослабить значение этого прямого требования закона. Эти попытки, к сожалению, проникли и в учебник общей части советского уголовного права издания как 1948, так и 1952 гг.

Учебник общей части (изд. 1948 г.), с одной стороны, категорически утверждает: «Наличие вины умышленной предполагает не только сознание лица о фактических обстоятельствах, образующих соответственный состав преступления, но и сознание общественной опасности совершенного деяния». Утверждение, казалось бы, достаточно определенное. Однако, далее, на той же странице следует иное утверждение: «В силу сказанного при установлении умышленной виновности лица мы можем исходить из того, что сознание общественной опасности совершенного деяния по общему правилу всегда имеется у виновного. Поэтому для наличия умысла достаточно установить предвидение определенных фактических обстоятельств, принадлежащих к объективной стороне состава данного преступления».

Итак, по учебнику, с одной стороны, для наличия умысла необходимо сознание лицом «общественной опасности совершенного деяния», с другой – «для наличия умысла достаточно установить предвидение определенных фактических обстоятельств» – противоречие, четко свидетельствующее об отсутствии у автора отчетливого решения вопроса[120].

Недооценка требования ст. 10 УК РСФСР о сознании общественной опасности отразилась и в учебнике издания 1952 г. Действительно, в учебнике нового издания указано: «…в практической судебной прокурорской работе для установления умысла лица, когда речь идет о применении действующего уголовного закона, достаточно по общему правилу установить предвидение лицом определенных фактических обстоятельств, принадлежащих к объективным признакам состава данного преступления. Требование, чтобы наличие сознания общественной опасности деяния у виновного было специально доказано в каждом конкретном случае при совершении умышленного преступления, создало бы лишь ничем не обоснованные привилегии для лиц, сознательно или по легкомыслию не пожелавших ознакомиться с известными уже всем правилами социалистического общежития и уголовными законами социалистического государства, в котором они живут.

Было бы политически неправильным освобождать таких лиц от уголовной ответственности за умышленное совершение общественно опасного деяния, запрещенность которого они могли и должны были сознавать»[121].

«Практическая судебно-прокурорская работа» в Советском Союзе основывается на точных указаниях закона. Поэтому, если закон (ст. 10 УК РСФСР) требует для наличия умысла сознания лицом общественной опасности последствий его действий, то и «судебно-прокурорская работа» должна в полной мере идти по этому пути. Конечно, если наличие сознания общественной опасности не вызывает сомнений, то «доказывать» нет нужды, как нет нужды доказывать любой факт, не вызывающий сомнений у суда.

При неосторожности в форме самонадеянности лицо предвидит общественно опасный характер возможных последствий; при неосторожности в форме небрежности – лицо могло и должно было предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий.

За недоносительство лицо будет нести уголовную ответственность и в том случае, если оно не знало о преступности и наказуемости недоносительства. Но состав недоносительства будет лишь в тех случаях, когда недоноситель знал, что не сообщает о контрреволюционном преступлении (состав ст. 58¹² УК РСФСР), или знал, что не сообщает о вооруженном восстании, бандитизме или подделке денежных знаков и т. п.

Отсюда следуют существенные практические выводы. Как известно, п. 5 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» карает недонесение о хищении социалистической собственности более опасного вида, то есть недонесение о хищении, совершенном повторно или организованной группой, или в крупных размерах. Отсюда необходимо сделать вывод, что в умысел лица, ответственного за недонесение, должно входить не только знание того, совершается или совершилось хищение социалистической собственности, но и знание того, что хищение совершается или совершилось повторно или организованной группой, или в крупных размерах. Весьма в этом отношении поучительно определение Верховного Суда СССР 17 июня 1950 г. по делу К. и З.

К. и З. были привлечены к уголовной ответственности по ст. 2 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» за то, что они будто бы похитили с К-ли 2 куб. м лесоматериала.

В судебном заседании было установлено, что К-ли продал лесоматериал Б., а предварительно попросил К. и З. распилить этот лесоматериал. Суд признал обвинение в отношении К. и З. в хищении лесоматериала не установленным, но признал их виновными в том, что они не донесли о совершенном К-ли хищении.

Осуждение К. и З. противоречит Указу от 4 июня 1947 г. На основании ст. 5 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» подлежат ответственности лица, которые не донесли органам власти о достоверно известном хищении государственного и общественного имущества, совершенном повторно, а равно совершенном организованной группой (шайкой) или в крупных размерах. Исходя из материалов дела К-ли, если бы и был признан виновным в хищении лесоматериалов, мог бы нести ответственность лишь по ст. 1 Указа от 4 июня 1947 г., поскольку хищение им было совершено без участия других лиц, а размер похищенного также не дает оснований для квалификации его действий по ст. 2 Указа.

Следовательно, К. и З. не могли быть привлечены по ст. 5 Указа.

Определение Верховного Суда СССР говорит о достоверно известном хищении государственного или общественного имущества, совершенном повторно или организованной группой, или в крупных размерах. Следовательно, виновный должен знать, что совершается или совершалось хищение более опасного вида.

2. Факультативные элементы, характеризующие субъективную сторону преступления

а) Мотив и цель

Выше было отмечено, что специфика каждого преступления находит свое выражение главным образом в элементах, характеризующих объективную сторону преступления, – действии, предмете, способе, времени, месте совершения преступления и др. Элементы состава, характеризующие субъективную сторону, значительно скупее описаны законом; их и по существу значительно меньше: обязательных – один (умысел или неосторожность), факультативных – немногим более.

Среди факультативных элементов, характеризующих субъективную сторону умышленно совершенных преступлений, главную роль играют мотив и цель[122] совершенного преступления.

В советском уголовном законодательстве указание на цель как один из элементов состава содержится в ряде норм.

Особенно в этом отношении заслуживают внимания постановления о контрреволюционных преступлениях. Статья 58¹ УК РСФСР, дающая общее родовое определение контрреволюционного преступления, указывает: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных и автономных республик рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву, или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции». Таким образом, с объективной стороны контрреволюционное преступление по Уголовному кодексу обрисовано весьма широко: закон говорит о «всяком действии», но это широкое понятие находит свое четкое ограничение в субъективной стороне – в направленности действия к подрыву или ослаблению основ советской власти и советского строя.

В постановлении Пленума от 31 декабря 1938 г. особо подчеркивается значение цели в составах преступлений, предусмотренных ст. 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ УК РСФСР[123]: «Учитывая, что в судебной практике имели место случаи неправильного применения ст. ст. 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик». Пленум Верховного Суда СССР указывает, что «по смыслу этих статей применение их может иметь место лишь в тех случаях, когда обстоятельствами дела установлено, что подсудимый действовал с контрреволюционной целью»[124].

Так, ст. 58², 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ УК РСФСР предусматривают совершение преступления с контрреволюционной целью; ст. 59³⁶ УК РСФСР – разрушение или повреждение путей сообщения с целью вызвать крушение поезда или судна; ст. 63 УК РСФСР – сокрытие наследственного имущества или имущества, переходящего по актам дарения, «в целях обхода закона о наследовании и дарении»; ст. 72 УК РСФСР – подделку удостоверений и документов в целях использования их»; ст. 73¹ УК РСФСР – угрозы должностным лицам и общественным работникам в целях прекращения их служебной или общественной деятельности или изменения ее характера в интересах угрожающего»; ст. 79¹ УК РСФСР – хищнический убой и изувечение скота с целью подрыва коллективизации сельского хозяйства и воспрепятствования его развитию; ст. 107 УК РСФСР – скупку и перепродажу товаров «в целях наживы»; ст. 119 УК РСФСР – провокацию взятки «в целях последующего изобличения давшего или принявшего взятку»; п. 2 ст. 136 УК РСФСР – убийство «с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление»; ст. 148 УК РСФСР – помещение в больницу для душевнобольных «из корыстных или иных личных целей»: ст. 149 УК РСФСР – похищение, сокрытие чужого ребенка с корыстной целью; ст. 158¹ УК РСФСР – использование опеки «в корыстных целях»; ст. 168 УК РСФСР – удержание с корыстной целью чужого имущества; ст. 170 УК РСФСР – подделку «в корыстных целях официальных бумаг, документов и расписок»; ст. 171 УК РСФСР – обманное изменение с корыстной целью вида или свойства предметов, предназначенных для сбыта или общественного потребления.

В ряде случаев закон в качестве элемента состава особо предусматривает цель сбыта. Таковы ст. 99, 99¹, 101, 104, 172, 182¹ УК РСФСР.

Ряд статей Уголовного кодекса говорит о мотиве (побуждениях) как основном или квалифицирующем элементе состава преступления. Так, статья 136 УК РСФСР предусматривает убийство, совершенное из корысти, ревности и других низменных побуждений; ч. 2 ст. 120 УК РСФСР предусматривает служебный подлог, совершенный без корыстных мотивов, следовательно, ч. 1 ст. 120 имеет в виду подлог, совершенный по корыстным мотивам. Статья 114 УК РСФСР предусматривает «постановление судьями из корыстных или иных личных видов неправосудного приговора, решения или определения»; ст. 149 УК РСФСР – похищение, сокрытие или подмена чужого ребенка с корыстной целью, из мести или иных личных видов.

Мотив, непосредственно не указанный в диспозиции закона, может также служить критерием разграничения близких составов. В этом отношении заслуживает особого внимания определение Военно-транспортной коллегии от 8 января 1949 г. по делу С., согласно которому причинение легкого телесного повреждения из хулиганских побуждений должно квалифицироваться не по ст. 143 УК РСФСР (легкие телесные повреждения), а по ст. 74 УК РСФСР (хулиганство).

Цель и мотив – не обязательные, а лишь факультативные элементы состава: они могут быть описаны в законе, но могут и отсутствовать. Казалось бы, отыскивать элемент цели или мотива в тех составах, в которых закон о них вовсе не упоминает, нет оснований. В действительности, однако, это не так: в ряде случаев, и это имеет большое значение для судебной практики, закон о цели или мотиве не упоминает, и, тем не менее, более глубокий анализ соответственных составов преступлений приводит к необходимости признать, что определенная законом прямо не предусмотренная цель все же является необходимым элементом этих составов. Это положение имеет, прежде всего, большое значение для правильного применения Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г.

Указ от 4 июня 1947 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан» определяет кражу как «тайное или открытое похищение личного имущества граждан». При этом о цели как элементе хищения закон не упоминает. И, тем не менее, определенная цель – цель распорядиться похищенной вещью как своей собственностью – является необходимым элементом состава кражи. Такова и только такова мысль закона. Так, если двое приятелей, шутя, тайно взяли золотые часы их общего друга, имея в виду часы эти через день вернуть (то есть без цели использования часов как своих собственных), то в их действиях нет состава хищения, хотя как будто имеется «тайное похищение чужого имущества». Следовательно, не всякое тайное изъятие чужой вещи есть ее похищение.

Такова и судебная практика, четко и твердо проводимая Верховным Судом СССР. Так, определение Уголовно-судебной коллегии от 27 декабря 1940 г. указывает: «Ч. по приговору признан виновным в том, что 13 сентября 1940 г. в пьяном виде похитил из ларька три кружки с пивом. Из дела видно, что Ч., будучи пьяным, зайдя в ларек и выпив там несколько кружек пива, решил три кружки взять с собой. Ч. на предварительном следствии и на суде доказал, что кружки он взял потому, что хотел пиво отнести домой и перелить в свою посуду. Заведующий пивным ларьком М. показал, что Ч. он знает как аккуратного человека и не предполагает, чтобы тот взял кружки с пивом с целью хищения».

При таких обстоятельствах нельзя признать правильным осуждение Ч., поскольку не установлено, что в данном случае была кража[125].

В другом определении, от 4 августа 1945 г. по делу П., Верховный Суд СССР указал: «В ночь на 29 августа 1944 г. П. позвал О. пойти с ним на ток и взять у спящего сторожа один мешок ржи для того, чтобы проверить бдительность сторожа и бригадира. Забрав один мешок ржи, они унесли его по направлению к деревне, но, когда по пути их окликнул незнакомый человек, они тут же спрятали мешок в огороде и разошлись.

Как показывает осужденная О., П. не предлагал ей поделить с ним унесенную рожь, а часть этой ржи она присвоила себе без его ведома. П. же предлагал О. либо забрать унесенный с тока мешок ржи к себе домой, либо положить в таком месте, чтобы его могли обнаружить колхозники. Как отмечается в отзывах правления колхоза о П., он добросовестный работник колхоза и, будучи объездчиком полей, он и ранее практиковал инсценировки хищения для проверки сторожей. Изложенные обстоятельства дела не дают оснований утверждать, что И. намерен был похитить унесенный с тока мешок ржи»[126].

Отсутствие цели распорядиться взятым имуществом как своей собственностью и, следовательно, отсутствие состава хищения Верховный Суд СССР нашел и в том случае, когда изъятие чужого имущества имело место в надежде получить разрешение законного владельца этого имущества. Так, в определении от 26 сентября 1942 г. по делу Л. Верховный Суд определил: «Л. признана виновной в том, что, работая на заводе, она совершила 1 марта 1941 г. мелкую кражу на производстве, взяв из лаборатории 90 г спирта-сырца, который у нее был обнаружен в проходной будке. Из показаний Л. видно, что спирт-сырец поступил в ее ведение как заведующей хозяйством лаборатории, и этот материал был на ее подотчете. Как объяснила Л., при проверке 70 кг поступившего спирта она обнаружила 100 г лишних, которые предназначались для покрытия потерь при разливе. Из этих 100 г спирта она решила взять 75 г для своей матери, страдающей ревматизмом и нуждающейся в нем как лечебном средстве для натираний.

Эти объяснения Л. подтверждены начальником Центральной лаборатории М., который удостоверяет, что в конце февраля 1942 года Л. обращалась к нему с просьбой разрешить ей получить немного технического спирта для лечения ее матери. Он обещал ей получить разрешение на вынос спирта от дирекции завода»[127].

Отсутствие цели ограбления является решающим и в указаниях Верховного Суда СССР, относящихся к 1955 г.[128], в определении которого указано: «Оценка обстановки и нетрезвого состояния Р. в момент совершения преступления, а также добытых по делу доказательств, в которых нет никаких данных, свидетельствующих о наличии у Р. умысла на ограбление, приводит к выводу, что нападение Р. было совершено из хулиганских побуждений, а не с целью ограбления».

Отсутствие цели обращения чужой вещи в свою собственность нередко является гранью, отделяющей хищение от злоупотребления властью. Так, и по делу, в котором отсутствовала цель обращения взятого имущества в свою собственность, Верховный Суд СССР нашел: «П. осужден за то, что он, работая заведующим мельницей № 1 Рязанского мельуправления, злоупотребляя своим служебным положением, отпустил за ремонт одной мельничной детали в виде компенсации 10 кг муки. Виновность осужденного материалами дела, показаниями свидетелей установлена, однако суд неправильно квалифицировал действия осужденного по п. “г” ст. 162 УК РСФСР как хищение муки: преступление П. надлежало квалифицировать по ст. 109 УК РСФСР как злоупотребление»[129].

В некоторых случаях отсутствие цели использования чужой вещи как своей собственности образует грань, отделяющую хищение от самоуправства.

Так, в определении по делу Л-ва и Л-вой от 25 ноября 1942 г. Верховный Суд СССР указал:

«Л-в Борис и его жена Л-ва Ефросинья признаны виновными в том, что они днем на улице отобрали у гр-ки К. три пуда муки и унесли в свой дом, при этом Л-в нанес побои К.

Материалами дела установлено, что Л-вы не имели умысла похитить у К. муку, а считали, что эта мука принадлежит им. Таким образом, они самоуправно осуществляли свои права, вытекающие из их взаимоотношений с К., и Л-в при этом нанес побои потерпевшей К., о чем последняя подала заявление в органы расследования.

Эти действия Л-ва Бориса надлежало квалифицировать по ст. 90 и по ч. 1 ст. 146 УК РСФСР, а Л-вой Ефросиньи – по ст. 90 УК РСФСР»[130].

Установление цели (мотива) преступления порой приобретает решающее по делу значение: недоказанность мотива преступления ведет к недоказанности самого факта совершения преступления. Весьма в этом отношении показательно определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 19 февраля 1955 г. по делу М. Судебная коллегия указала:

«Согласно обвинительному заключению М. вменялось в вину, что он, растратив 20 643 руб. и зная о том, что это известно бухгалтеру У., убил его в целях сокрытия хищения, поэтому помимо ст. 136 УК РСФСР, М. было предъявлено обвинение и по ст. 2 Указа от 4 июня 1947 г. “Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества”».

Предъявленное М. обвинение в хищении суд признал недоказанным и по ст. 2 названного Указа М. оправдал.

Таким образом, выдвинутая предварительным следствием версия о том, что М. убил У. в целях сокрытия растраты, в ходе судебного следствия не подтвердилась.

Между тем суд ссылается на показания вдовы У. о том, что у ее мужа имелись документы, свидетельствующие о растрате, совершенной М., на почве чего и был убит У. В данном случае суд в противоречии со своими же собственными доводами сослался на это заявление вдовы У., так как сам суд отверг обвинение М. в хищении.

Таким образом, отпадение цели – убийство с целью скрыть совершенное хищение – ведет к недоказанности самого факта преступления – убийства М. бухгалтера У.

Факультативные элементы, характеризующие субъективную сторону преступления, не исчерпываются мотивом и целью.

Статья 138 УК РСФСР предусматривает убийство, совершенное в состоянии «внезапно возникшего душевного волнения, вызванного насилием или тяжелым оскорблением со стороны потерпевшего». О душевном волнении упоминает и ст. 144 УК РСФСР. Этот признак, введенный законом, – «душевное волнение» – является также элементом состава, характеризующим субъективную сторону преступления.

Глава девятая
Элементы состава преступления и обоснование уголовной ответственности

Как было развито выше и неоднократно будет отмечено в дальнейшем, единственным основанием уголовной ответственности является состав преступления.

Наличие состава преступления предполагает наличие всех без исключения образующих его элементов.

Это положение сомнений вызывать не может, но оно не исключает учета – в общем плане обоснования уголовной ответственности – особого значения некоторых элементов состава, как не исключает признание объектом преступлений общественных отношений учета особого значения объекта для построения системы Особенной части уголовных кодексов.

Конкретно это положение находит выражение в том, что два взаимно весьма связанных элемента состава преступления – вина и причинная связь – имеют значение для обоснования в рамках состава уголовной ответственности.

В системе социалистического правосудия, допускающего уголовную ответственность лишь при виновном причинении преступного результата, это положение приобретает особо важное значение.

В речи на XI съезде РКП (б) В. И. Ленин говорил: «…пролетарский суд сумеет наказать, а чтобы наказать – надо найти виновных…»[131] В письме к Д. И. Курскому В. И. Ленин писал: «Нужно научиться притягивать и примерно сурово наказывать как раз ответственных виновников этих “организационных дефектов”, а не каких-то других лиц»[132].

В ряде норм Особенной части Уголовного кодекса в качестве элементов состава конкретных преступлений указаны умысел и неосторожность (ст. 136, 139, 142, 143, 175 УК РСФСР и др.). Однако и это имеет огромное значение, советское законодательство в Общей части с четкостью и конкретностью, не известными буржуазному праву, выдвигает общее положение: согласно ст. 10 УК РСФСР уголовной ответственности подлежат лишь те, кто действовал виновно – умышленно или неосторожно. И судебная практика, в полной мере учитывая то значение, которое законодатель придает вине, подчеркивает важность, наряду с прочими элементами состава, вины для обоснования уголовной ответственности.

Так, в определении от 30 апреля 1955 г. по делу М. Судебная коллегия указала: «Обвиняемый может нести уголовную ответственность за наступившие последствия своих действий только в том случае, если они являлись результатом его вины, умышленной или неосторожной». Без вины в социалистическом уголовном праве нет преступления, нет наказания.

Но вина – лишь один из элементов состава преступления, служащих для обоснования уголовной ответственности. Диалектическое изучение общественных явлений выражается в исследовании их сложности и разносторонности. В сфере уголовного правосудия этот метод выражается в отказе отрывать субъективное от объективного, субъекта от действия, преступника от преступления. Социалистическое правосудие покоится на диалектическом сочетании оценки субъективных и объективных моментов, оценки личности преступника и его поведения. Отсюда последователен вывод: вина, служа в качестве элемента состава для обоснования уголовной ответственности, должна сочетаться с другим, объективным, элементом, также относящимся к составу.

Разнородны элементы состава, характеризующие его объективную сторону; сюда относятся способ, место, время совершения преступления и другие обстоятельства, характеризующие преступление. Однако все эти обстоятельства изменчивы, малозначительны и для многих групп преступлений не характерны (например, способ действия при злоупотреблении властью, место преступления при изнасиловании и т. п.). Эти признаки поэтому не могут быть выдвинуты в качестве одного из общих, служащих для обоснования уголовной ответственности. Вместе с тем нельзя пройти мимо того факта, что среди элементов, характеризующих объективную сторону состава преступления, один элемент, подобно вине в субъективной стороне, имеет особое значение. Является бесспорным, что любое преступное действие и его результат должны быть причинены субъектом, должны явиться плодом поведения; лишь лицо, причинившее преступный результат, может нести за него ответственность. Отсюда обоснован вывод, что элемент состава – причинная связь – служит в сфере объективной для обоснования уголовной ответственности. В УПК РСФСР имеется норма, непосредственно этот вопрос решающая, – статья 320 УПК РСФСР. Согласно ст. 320 УПК РСФСР при постановке приговора суд должен разрешить, в частности, следующий вопрос:

«… 3) совершил ли это деяние подсудимый». Приведенный вопрос – совершил ли подсудимый преступное деяние – вопрос, который обязательно должен разрешить суд, – и есть по существу вопрос о причинной связи.

Уголовный кодекс Албанской Народной Республики 1952 г. прямо предусматривает наличие причинной связи для обоснования ответственности. Согласно ст. 1 албанского УК «лицо подлежит уголовной ответственности только при наличии причинной связи между его действием или бездействием и общественно опасными последствиями».

В судебной практике значение причинной связи для обоснования уголовной ответственности выступает последовательно и неоднократно.

Так, в определении Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 4 июля 1942 г. по делу Т. указано: «Из дела видно, что осужденный Т. принял зависящие от него меры как фельдшер в оказании медицинской помощи С., который отравился рыбой. Установлено, что С. после оказания ему медицинской помощи почувствовал себя хорошо, но на следующий день в более тяжелом состоянии вновь явился в поликлинику к Т., который, как видно из дела, немедленно направил С. в больницу. Через два дня последний в больнице умер. Из заключения врача больницы З. видно, что С. поступил в больницу с острым аппендицитом. При таких данных обвинение фельдшера Т. в допущении им халатности при оказании медицинской помощи С. является необоснованным». По этому делу выдвинуто следующее общее положение, правильно и четко решающее вопрос о значении причинной связи: «Наступившие последствия не могут быть поставлены в вину подсудимому, если они не находятся в причинной связи с его действиями или бездействием».

Заслуживает быть отмеченным также определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 22 сентября 1945 г. по делу Ш.

Ш. признан виновным в том, что он, работая кладовщиком рабкоопа, халатно относился к своим обязанностям, в результате чего при сдаче склада другому лицу у него оказалась недостача пшеницы в количестве 495 кг.

Приговор народного суда подлежит отмене по следующим основаниям: признавая Ш. виновным в халатном отношении к работе, суд не указал в приговоре, в чем конкретно выразилась халатность Ш. Из материалов дела видно, что в одном из складов была обнаружена пробоина, через которую похищена пшеница. Составленный Ш. акт с участием других лиц был передан администрации рабкоопа, последняя, как видно из справки, направила акт о хищении зерна в органы милиции. Однако никаких мер к расследованию хищения принято не было. К этому следует добавить, что охрана складов отсутствовала. Таким образом, по делу установлено, что недостача пшеницы произошла в результате хищения таковой из склада, о чем Ш. тогда же был составлен акт. При наличии таких данных у суда не было оснований для обвинения Ш. по ст. 111 УК РСФСР.

Общий принцип, выдвинутый по делу Ш., также подчеркивает значение причинной связи:

«Ущерб, причиненный в сфере служебной деятельности должностного лица, может быть ему инкриминирован только в том случае, если этот ущерб наступил в результате преступного действия или бездействия должностного лица». И в более позднем определении от 9 июня 1951 г. Водно-транспортная коллегия Верховного Суда СССР по делу А. указала:

«Нарушение А. п. “ж” и “м” ст. 183 Устава службы на судах Морфлота СССР, выразившееся в невызове капитана на мостик парохода, не находится в причинной связи с аварией. Установлено, что авария произошла в результате грубого нарушения трудовой дисциплины старшим штурманом встречного судна Б., который осужден по этому же делу».

Наконец, весьма существенно для надлежащей оценки значения причинной связи в социалистическом уголовном праве определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 27 марта 1946 г. по делу У. По этому делу Судебная коллегия отметила в определении:

«Для применения ст. 111 УК, карающей за халатность, необходимо, чтобы установленные по делу последствия находились в причинной связи с действиями или бездействиями подсудимого. Применительно к данному делу для применения указанной статьи необходимо было установить, что недостача в 57,8 кг хлеба явилась результатом действия или бездействия У. Между тем из содержания самого приговора видно, что судом такая причинная связь не установлена. Не отрицая самого факта получения У. горячего хлеба без скидки, суд вменяет У. только то, что он не оформил надлежащим образом это обстоятельство. Однако последующее оформление не устраняло самого факта неправильной выдачи хлеба с хлебозавода. Поэтому образовавшаяся недостача, если бы было установлено, что она получилась вследствие отсутствия скидки, явилась результатом не того, что У. не оформил этого обстоятельства, а того, что хлебозавод отпускал хлеб без скидки; следовательно, ответственность (по меньшей мере, материальную, а в случае злоупотребления – уголовную) за недостачу должен нести не У., а соответствующие работники хлебозавода»[133].

Общее положение, выдвинутое по делу У., в несколько иной форме, но снова подчеркнуло значение причинной связи для обоснования ответственности лица за преступный результат.

«Вменяя подсудимому наступившие последствия, суд обязан в приговоре указать, в результате какого именно действия или бездействия подсудимого наступили инкриминируемые ему последствия».

Равным образом в аргументированном постановлении Пленума Верховного Суда СССР по делу С. и П. указывается:

«С. и П. были осуждены за то, что не приняли мер к своевременной разгрузке барж и не обеспечили пункт надлежащим количеством грузчиков, в результате чего последовал перепростой барж. Пленум нашел: С. и П. признаны виновными в халатности только на основании самого факта перепростоев, по делу не выяснены в достаточной степени причины, создавшие эти перепростой, и зависело ли от С. и П. устранение этих причин и их последствий. Между тем вопрос о виновности должен разрешаться не только на основании установления самого преступного результата, но и на основании установления причинной связи между преступными действиями или бездействием обвиняемых и наступившими преступными результатами. Сосредоточив свое внимание исключительно на личностях С. и П., связанных по своему служебному положению с производством погрузо-разгрузочных работ, органы следствия и суд прошли мимо других организаций и лиц, с которыми были связаны в своей работе С. и П., и не выяснили, насколько эти организации и лица повлияли на создание условий, повлекших за собой непроизводительный простой барж. Между тем, если по делу будет установлено, что С. и П. были лишены возможности устранить обстоятельства, созданные помимо них, к ответственности должны быть привлечены не С. и П., а те лица, которые своими преступными действиями или бездействием создали условия для непроизводительного простоя барж».

Таким образом, рядом с виной как элементом субъективной стороны состава социалистическое уголовное правосудие выдвигает причинность как элемент объективной стороны состава для обоснования уголовной ответственности. «Для того чтобы виновный в умышленном причинении тяжкого телесного повреждения отвечал по ч. 2 ст. 142 УК, – указывает Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР, – необходимо, во-первых, чтобы между наступлением смертельного исхода и действиями виновного существовала причинная связь и, во-вторых, чтобы в отношении этого результата – смертельного исхода виновный проявил неосторожную вину…»[134]

Конечно, не только вина и причинная связь, а все без исключения элементы состава преступления одинаково необходимы для наличия данного состава. Вместе с тем выделение двух элементов состава преступления – вины и причинности для обоснования уголовной ответственности – имеет большое практическое и глубокое принципиальное значение.

Основная – в области уголовного правосудия – задача, стоящая перед следствием и судом, заключается в разрешении вопроса, имеется ли в действиях лица состав преступления. Состав преступления, как подробно было развито выше, есть совокупность весьма разнородных, но одинаково необходимых для обоснования уголовной ответственности элементов. Каким же путем может и должен идти суд к установлению или отрицанию всей совокупности элементов состава преступления? Нельзя исследовать все элементы состава одновременно; нецелесообразно, конечно, их исследовать в случайном порядке. Здесь и приходит на помощь следствию учет особого значения двух элементов состава – причинной связи и вины: рационально и обоснованно установление, в процессе расследования, прежде всего названных двух элементов состава – причинной связи и вины. Так, если совершено убийство, то для обоснования уголовной ответственности лица за это убийство необходимо прежде всего – до анализа других элементов состава (например, наличия мотива – ревности), установить, что это лицо:

1) причинило смерть жертве и

2) причинило виновно – умышленно или неосторожно.

Как было указано, учет вины и причинной связи как элементов состава, с субъективной и объективной стороны обосновывающих уголовную ответственность, имеет не только практическое, но и общее принципиальное значение.

За истекшие десятилетия советская наука уголовного права достигла значительных успехов. Если в самой сжатой форме охарактеризовать тот творческий процесс, который неизменно совершается при развитии институтов и понятий советского уголовного права, его можно определить как процесс материализации правовых понятий, процесс наполнения правовых форм новым содержанием. Можно проиллюстрировать это положение на понятии преступления.

Советская наука уголовного права с полным основанием может утверждать, что в области изучения понятия преступления она достигла значительных успехов. Советская наука уголовного права материализовала это понятие и внесла в него конкретное содержание. Она вскрыла историческую изменчивость и классовую природу преступления.

Выделение вины и причинности для обоснования – наряду с иными элементами состава – уголовной ответственности, являясь дальнейшим выражением процесса материализации уголовно-правовых понятий, выдвигает дополнительный материальный принцип уголовной ответственности: нет преступления, нет наказания без указания о том в законе (формальный признак), нет преступления, нет наказания без вины и причинности (материальный признак)[135].

Этот принцип нашел выражение в § 2 Уголовного кодекса Чехословацкой Республики 1950 г.:

«Преступным деянием является лишь такое общественно опасное действие (бездействие), последствия которого предусмотрены законом и наступили по вине лица, совершившего преступное деяние».

Причинную связь и вину, служащие для обоснования уголовной ответственности, нельзя смешивать между собой[136], но и нельзя механически расчленять: причинность и вина органически связаны.

Смешение причинной связи и вины – не только не содействует уточнению этих понятий, а, напротив, их затемняет в результате путаных попыток определить одно (причинность) при помощи другого (виновности)[137].

Обратимся к следующему примеру. Идет учебная стрельба, все меры предосторожности приняты. Однако некто А. перелезает через забор, попадает в поле обстрела и умирает, сраженный пулей Б. Если смешивать вину и причинность, то выстрел Б. не является причиной смерти А., так как на стороне Б. не было ни умысла, ни неосторожности. В действительности же смерть А., бесспорно, явилась результатом выстрела Б. Но так как в рассмотренном примере отсутствует субъективный элемент – вина, то уголовная ответственность отпадает, несмотря на то, что причинение смерти имеется. Возможность обособленного существования лишь одной причинности или лишь одной вины подтверждается и противоположным случаем, когда на стороне лица имеется субъективный элемент состава – вина, но отсутствует элемент объективный – причинение преступного результата. Например, А. задумал убить Б. и совершил для этого ряд действий, но неожиданно Б. был убит бандитами. А. не может отвечать за убийство Б., хотя на его стороне имеется умысел убить, не может отвечать за оконченное убийство, так как не он, А., причинил смерть. Таким образом, для вменения содеянного, для уголовной ответственности необходимы и причинение, и вина: отсутствие любого из этих элементов состава исключает уголовную ответственность. Необходимо учесть и следующее.

Практически в уголовном праве задача заключается не в том, чтобы установить, является ли вообще рассматриваемое действие причиной наступления последствия, а – является ли данное виновно совершенное действие этой причиной. Там, где вопрос о вине лица исключается, практически теряет – в плане уголовного правосудия– значение вопрос, было ли действие лица причиной наступившего последствия: без вины лицо ответственности нести не может. Поэтому рассматривать причинность и вину в полном отрыве друг от друга – значит, состав преступления из единства элементов превращать в их механический набор.

Обратимся для уяснения этого положения к следующему примеру.

А., намереваясь застрелить своего врага Б., связал его и поставил у ворот. В этот момент упавшим с крыши кирпичом Б. был убит. Нельзя отрицать того, что действия А. явились одной из причин гибели Б.: если бы А. не поставил Б. у стены, последний не был бы убит кирпичом. С другой стороны, умысел А. на убийство Б. также не может вызывать сомнений. Таким образом, в данном случае как будто имеются причинность и вина – и, следовательно, как будто может наступить уголовная ответственность А. за оконченное убийство Б. Однако этот вывод – бесспорно, ошибочный – получен в результате основной ошибки – в результате ошибочного отрыва причинности от вины: словно причинность существует сама по себе, а вина – сама по себе. На деле, конечно, положение иное. На деле причинная связь, подобно всем элементам состава, должна охватываться умыслом лица: падение кирпича не было задумано А., не входило в его умысел, следовательно, А. не может отвечать за оконченное убийство Б. Поучительно в этом отношении определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 10 февраля 1943 г. по делу X.

X. признан виновным в том, что он 23 июня 1942 г. во время обоюдной драки убил гр-на С. Кроме того, X. признан виновным также в том, что он в этот же день, будучи задержан в помещении Смуневского сельсовета, в присутствии граждан ругался нецензурными словами.

Виновность X. в хулиганстве материалами дела доказана, и он правильно осужден по ч. 1 ст. 74 УК РСФСР, осуждение же его по ст. 139 УК РСФСР является необоснованным.

Показаниями самого осужденного X. и свидетелей установлено, что X. и потерпевший С. в нетрезвом состоянии ехали на одной лошади по направлению к г. Ардатову. После того как между X. и С. завязался спор, X. намеревался тут же, на телеге, связать С., но в это время оба свалились на землю. Как видно из врачебного заключения, С. от падения получил сотрясение мозга и 24 июня 1942 г. скончался.

Падение и смерть С. при этих данных надлежит рассматривать как несчастный случай, поэтому осуждение X. по ст. 139 УК РСФСР является неправильным.

Бесспорно и точно общее положение, высказанное по настоящему делу: смерть потерпевшего, хотя и наступившая вследствие обстоятельств, связанных с действиями обвиняемого, не может служить основанием для квалификации его действий как неосторожного убийства, если обвиняемый не предвидел и не должен был предвидеть эти обстоятельства[138].

Верховный Суд СССР неоднократно отмечал необходимость сочетания для обоснования ответственности причинной связи и вины по всем без изъятия преступлениям. Так, определению Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР от 13 июля 1949 г. предшествует следующее положение:

«Обвиняемый не может нести ответственность за последствия, которые он не мог предвидеть и которые не находились в причинной связи с его действиями»[139].

Заслуживает внимания определение, вынесенное по настоящему делу: «По приговору народного суда 1-го участка Самтредского района Грузинской ССР Б. был осужден по ч. 1 ст. 148 УК Грузинской ССР (неосторожное убийство)».

Определением Верховного Суда Грузинской ССР приговор оставлен в силе.

Б. признан виновным в том, что он, увидя, что потерпевший Г. сел на его лошадь и стал ее гонять, поймал его и ударил. Г. испугался и бросился бежать. Перепрыгивая через забор, Г. сломал себе ногу и впоследствии скончался от заражения крови.

Приговор народного суда и определение Верховного Суда Грузинской ССР в отношении Б. подлежит отмене по следующим основаниям: показаниями свидетеля К. установлено, что Б. не избивал Г. Врач М. показал, что если бы даже и было установлено, что Б. ударил Г., то это не могло вызвать перелома ноги. По делу установлено, что Г. сломал ногу в то время, когда он перепрыгивал через забор, затем у него произошло заражение крови, от чего он и умер.

Поскольку Б. не мог предвидеть, что Г., сойдя с лошади, убежит и сломает себе ногу, получит заражение крови, от которого умрет, постольку действия Б. не содержат состава преступления. Смерть Г. в причинной связи с действиями подсудимого не находится.

Исходя из изложенного, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР определила:

«Приговор народного суда 1-го участка Самтредского района Грузинской ССР и определение Верховного Суда Грузинской ССР в отношении Б. отменить и дело о нем за отсутствием в его действиях состава преступления производством прекратить».

С той же категоричностью Верховный Суд СССР отвергает наличие состава преступления в действиях лица, которое хотя и причинило преступный результат, но действовало невиновно. С большой четкостью это положение выражено по делу С.

С. признана виновной в том, что она, желая избавиться от ребенка, задушила свою пятимесячную дочь Иру. С. виновной себя не признала и показала, что она была больна, и когда ночью заплакал ребенок, то ночевавшая у нее знакомая Б. подала ей из люльки ребенка, которого она приложила к груди, а сама заснула и через некоторое время обнаружила ребенка мертвым.

Медицинским вскрытием установлено, что ребенок умер от асфиксии. Объяснения С. подтвердила свидетельница Б., которая утверждала, что в два часа ночи она дала С. для кормления ребенка, причем ребенок был завернут в пеленки. Через некоторое время она услышала сильный крик С. о том, что Ира умерла. В деле нет никаких данных о том, что С. имела намерение избавиться от ребенка. В данном случае смерть ребенка можно объяснить только несчастным случаем, происшедшим во время сна матери и ребенка на одной кровати, во время кормления ребенка грудью.

Ввиду изложенного Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР определила:

«Приговор народного суда Буденновского района и определение Ставропольского краевого суда отменить и дело С. производством прекратить за недоказанностью обвинения»[140].

Вот общее положение, выдвинутое Верховным Судом СССР по делу С.: «Наступившие последствия, находящиеся в причинной связи с действиями обвиняемого, влекут для него уголовную ответственность только при наличии вины умышленной или неосторожной»[141].

Органическая связь причинности и вины приводит к образованию особых ситуаций в тех случаях, когда эта связь явно неосуществима. Так, случаи так называемого покушения с негодными средствами и на негодный объект в основе своей характеризуются именно разрывом двух рядов – вины и причинности: лицо умышленно стремилось к причинению преступного результата, но этот результат – в силу негодности средств или объекта – причинен быть не мог. Причинность здесь оторвалась от вины, и возникает специальная ситуация, требующая особого рассмотрения. Противоположная ситуация имеет место при совершении общественно опасного действия невменяемым: невменяемый причинил смерть, но убийства он совершить не может, ибо он не может быть виновным.

Глава десятая
Общая характеристика составов преступления в социалистическом уголовном праве

Для надлежащего понимания и правильного применения закона важно отметить некоторые общие черты, характеризующие содержание и конструкцию составов в социалистическом уголовном праве. Заслуживают в этом плане внимания следующие вопросы: I. Составы общие и специальные. II. Смежные составы. III. Составы конкретизированные. IV. Составы с изменившимся содержанием. Обратимся к рассмотрению первого вопроса.

I
Составы общие и специальные

Особенность составов общих и специальных, особенность, имеющая весьма большое значение для правильной квалификации преступлений, заключается в том, что эти составы по существу однородны, но они охватывают род и виды одних и тех же преступлений.

Практическое значение различения общих и специальных составов заключается в том, что всегда и, безусловно, при наличии двух норм, предусматривающих одна – родовой состав, другая – специальный, видовой состав, квалифицировать преступное действие надлежит не по общей, а по специальной норме. Специальный состав, так сказать, берет верх над родовым. Родовой состав, таким образом, как бы сохраняется в резерве для тех случаев, которые специальными составами не охватываются. Обратимся для освещения этого вопроса к анализу некоторых родовых и специальных составов. Прежде всего в этом отношении заслуживают внимания, с одной стороны, ст. 109 УК РСФСР, дающая общее родовое определение должностного преступления, и, с другой стороны, ст. 114, 115, 116, УК РСФСР, предусматривающие отдельные виды должностных преступлений.

Статья 109 УК РСФСР предусматривает злоупотребление властью в общей форме. Статьи 114, 115, 116 УК РСФСР предусматривают, по существу, то же злоупотребление властью, но только в формах специальных: так, ст. 114 УК РСФСР (вынесение судьей заведомо неправосудного приговора) содержит все элементы состава злоупотребления властью, описанного в ст. 109 УК РСФСР; здесь и действие должностного лица, которое оно могло совершить единственно благодаря своему служебному положению, и действие, которое не вызывалось необходимостью, и действие, имевшее своим последствием явное нарушение правильной работы учреждения, и, наконец, действие, совершенное по личным мотивам.

Неправильно было бы в приведенном случае (неправосудном приговоре судьи) говорить о наличии двух составов – родового и специального (например, злоупотребления властью, предусмотренного ст. 109 УК РСФСР, и, кроме того, постановления неправосудного приговора, предусмотренного ст. 114 УК РСФСР) – и определять наказание по совокупности. Состав родовой и состав специальный складываться не могут: не могут образовать суммы два слагаемых, из которых одно – родовое, другое – видовое понятие. Это понимание с полным основанием проводится Верховным Судом СССР. Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 3 мая 1940 г. указывает: «Материалами по делу установлено, что К., являясь заведующим магазина, а М. – его помощником, присваивали товары, находящиеся в магазине; всего ими было присвоено на сумму 4536 руб. Эти действия К. и М. попадают под признаки ст. 116 УК РСФСР, ввиду чего следует признать, что дополнительное применение к К. ст. 109 УК РСФСР не обосновано материалами дела». Отсюда Верховный Суд СССР делал общий вывод: «Ст. 109 УК РСФСР не должна применяться по совокупности с другой статьей УК раздела о должностных преступлениях, если инкриминируемое преступление прямо предусмотрено этой другой статьей, по которой только оно и должно квалифицироваться»[142].

И в других часто имеющих место на практике случаях, когда специальная норма не является видовой, применение специальной нормы является согласно указаниям Верховного Суда СССР обязательным. Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 28 января 1943 г. по делу М. и К. указывает: «Установлено, что из шелка, переданного М. – К, последний, будучи портным, сшил несколько рубах и продал их на рынке. Эти действия М., выразившиеся в том, что он сбывал в виде промысла изготовленные им изделия, в отношении сбыта которых имеется специальное запрещение, неправильно квалифицированы по ст. 129 УК Таджикской ССР, так как они прямо предусмотрены ст. 122 того же УК».

Отсюда сделан общий вывод: «Сбыт в виде промысла изготовленных обвиняемым изделий, в отношении сбыта которых имеется специальное запрещение, не может квалифицироваться как спекуляция, так как подобные действия предусмотрены специальной статьей УК (ст. 122 УК Таджикской ССР, ст. 99 УК РСФСР)».

Принцип преимущественного значения специальной нормы перед общей сохраняет в полной мере свою силу и тогда, когда некоторые случаи соучастия и прикосновенности к преступлению предусмотрены в качестве специальных составов. Так, ст. 73² УК РСФСР предусматривает подстрекательство несовершеннолетних или привлечение их к участию в различных преступлениях, а также понуждение несовершеннолетних к занятию спекуляцией, проституцией, нищенством и т. п., поэтому лица, повинные в подстрекательстве несовершеннолетних к совершению преступления, должны нести ответственность не на общих основаниях ответственности по соучастию, а по специальной норме – ст. 73² УК РСФСР.

Аналогично содействие побегу арестованного должно квалифицироваться по специальной ст. 81 УК РСФСР, а не как соучастие (пособничество) к побегу.

В этом же плане соотношения общего и специального составов возможны случаи, когда специальный состав по существу включает в себя элементы состава другого преступления. Так, ложное показание может явиться специальной формой укрывательства преступления, совершенного другим лицом. Однако поскольку ложное показание предусмотрено специальной ст. 95 УК РСФСР, оно должно квалифицироваться по ст. 95 УК РСФСР, а не на общих основаниях как укрывательство преступления. В этом отношении весьма поучительно определение Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР от 27 июня 1949 г. по делу Г. и других. В этом определении Верховный Суд указал, что народный суд ошибочно квалифицировал действия X. по ст. 17 и ч. 1 ст. 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об усилении охраны личной собственности граждан». Подстрекательство к лжесвидетельству должно влечь за собой уголовную ответственность по правилам о соучастии. X. подстрекала к лжесвидетельству по делу о тяжком преступлении. По смыслу ст. 95 УК РСФСР, предусматривающей преступление против порядка управления, такое лжесвидетельство должно рассматриваться как квалифицированный вид противодействия нормальной работе судебно-следственных органов власти. Поэтому действия X., хотя они и были направлены на создание алиби обвиняемому Г., а не на обвинение его в совершении тяжкого преступления, должны быть квалифицированы по ст. 17 и ч. 2 ст. 95 УК РСФСР.

II
Смежные составы

В системе социалистического уголовного законодательства может быть отмечено наличие довольно значительного числа составов по конкретному содержанию и юридическим признакам весьма друг другу близких – смежных составов. Таковы, например, диверсия и вредительство, бандитизм и групповой разбой, халатность и бесхозяйственность.

В отличие от составов родовых и специальных составы смежные– это по существу различные составы, но составы близкие, родственные, вследствие близости отдельных элементов этих составов. Недостаточно четкое разграничение этих составов нередко является источником судебных ошибок. При этом необходимо отметить следующее.

Со смежными составами не следует смешивать составов большей или меньшей общественной опасности. Таковы, например, состав хулиганства – ч. 1 и 2 ст. 74 УК РСФСР. Это не смежные составы: здесь, в ст. 74 УК РСФСР, речь идет о более и менее опасных формах одного и того же преступления – хулиганства. В смежных составах, напротив, речь идет о близких друг другу составах различных преступлений – диверсии и вредительства, побоев и оскорбления и др.

При рассмотрении некоторых смежных составов можно определить грани, лежащие между весьма сходными на первый взгляд преступлениями. Естественно, в пределах настоящей работы нет возможности и нет надобности давать исчерпывающий анализ всех смежных составов, но остановиться на некоторых из них необходимо для использования развитого выше общего учения о составе преступления в разрешении конкретных вопросов.

1. Диверсия и вредительство

Ряд общих элементов сближает составы двух контрреволюционных преступлений – диверсии и вредительства. Бесспорно общими для этих обоих преступлений, как и для всех контрреволюционных преступлений, являются элементы, характеризующие субъекта и субъективную сторону преступления: как для состава вредительства, так и для состава диверсии необходимы субъект – классовый враг и субъективная сторона – контрреволюционный умысел. Следовательно, не в субъективной сфере лежит грань, отделяющая вредителя от диверсанта.

Далее, объект посягательства – ив более общем смысле (основы советской власти), и в более конкретной форме (люди и материальные ценности) – одинаково может входить элементом в состав диверсии и вредительства. Так, например, ссыпка здорового зерна в амбар, где хранится зараженное клещом зерно, является (при наличии, конечно, контрреволюционного умысла) вредительством; но вредительством будет также примешивание к консервам (с контрреволюционной целью) вредных для здоровья веществ. Равным образом диверсии могут быть направлены на материальные ценности (поджог завода), но могут быть направлены и против людей (порча путей с целью вызвать гибель эшелона войск). Таким образом, и не в элементах, характеризующих объект преступления, лежит грань, отделяющая диверсию от вредительства. Отсюда непосредственно следует, что признаки, отделяющие диверсию от вредительства, кроются в четвертой группе элементов – в элементах, характеризующих объективную сторону преступления.

Действительно, ст. 58⁷ УК РСФСР говорит о подрыве государственной промышленности, транспорта и торговли путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий. Отсюда необходимо сделать вывод, что ст. 58⁷ УК РСФСР имеет в виду вредительскую деятельность, совершаемую изнутри, – обычно (но не всегда) лицами, по служебным обязанностям связанными с этим учреждением или предприятием. Вредитель, далее, и это особенно существенно, стремится не нарушать внешнего облика вещи, ее оболочки; на вид обыкновенная банка консервов заполняется не только рыбой, но и песком, опилками и другими вредными примесями. Диверсант, напротив, наносит удары извне и пытается разрушить, уничтожить самое бытие вещи – взорвать мост, поджечь завод и т. д.

Таким образом, один, и совершенно определенный, элемент, характеризующий объективную сторону состава – способ действия, – образует обычно грань, отделяющую диверсию от вредительства.

Объективная сторона порой играет весьма существенную роль и при разграничении других смежных составов.

2. Халатность и бесхозяйственность

Составы халатности и бесхозяйственности предусмотрены в двух различных главах Уголовного кодекса – главе «Должностные преступления» (ст. 111 УК РСФСР) и главе «Хозяйственные преступления» (ст. 128 УК РСФСР). Однако близость этих составов, их смежность, весьма значительна. Прежде всего субъектом как халатности, так и бесхозяйственности могут быть должностные лица – с той лишь оговоркой, что субъектом бесхозяйственности могут быть лишь лица, стоящие во главе государственных или общественных учреждений и предприятий, или их уполномоченные. Однако эти же лица могут быть и часто бывают субъектами, отвечающими за халатность. Далее – и это особенно существенно, – вина как элемент состава, и тут, и там – при халатности и при бесхозяйственности – одинаково возможна лишь в форме неосторожности. При такой близости субъектов и тождестве субъективной стороны грань, отделяющую халатность от бесхозяйственности, приходится, естественно, искать в элементах, определяющих объект и объективную сторону обоих преступлений. Как подробно развито выше, различия объекта играют решающую роль при распределении составов по отдельным главам. Поэтому отнесение халатности и бесхозяйственности к различным главам свидетельствует о том, что объект посягательств в обоих преступлениях неоднороден: объектом халатности является правильное течение должностной службы, объектом бесхозяйственности – хозяйственные интересы государственного или общественного учреждения или предприятия. Отсюда можно сделать вывод, что бесхозяйственность может иметь место лишь в сфере хозяйственных отношений, в сфере хозяйствования, халатность же – во всех других сферах должностной деятельности (административной, культурной и других). Бесхозяйственность, таким образом, выражается, так сказать, в «халатном хозяйствовании». Поэтому вредные последствия одинаково предполагаются как составом ст. 111, так и составом ст. 128 УК РСФСР, хотя в ст. 128 УК РСФСР вредные последствия предусмотрены в более конкретной форме: «расточение или невозместимый ущерб имуществу учреждений или предприятий»; этим лишь еще более подчеркивается значение бесхозяйственности как преступления в сфере хозяйственной деятельности. Поэтому за бесхозяйственность может отвечать управляющий пищевым трестом, строительной конторой, заведующий складами, но не начальник милиции, нотариус и другие.

Таким образом, грань, лежащая между двумя этими составами, определяется элементами, характеризующими объект преступления.

3. Разбой и бандитизм

В рассмотренных выше смежных составах – вредительство и диверсия, халатность и бесхозяйственность – грань, отделяющая один состав от другого, кроется в элементах, характеризующих объект и объективную сторону преступления. Разбой и бандитизм, напротив, являются смежными составами, различия между которыми кроются в сфере субъективной.

Действительно, основной элемент состава, определяющий объективную сторону, – действие – тождественно в разбое и бандитизме; здесь и там закон имеет в виду открытое нападение. Сложнее положение с объектом посягательства; оба эти состава, естественно, имеют в виду различные объекты: объектом бандитизма (как это вытекает из общего определения особо опасных преступлений против порядка управления, данного в ст. 59¹ УК РСФСР) являются основы государственного управления. Однако необходимо учесть, что непосредственным объектом бандитизма также часто являются социалистическая или личная собственность и люди, как, с другой стороны, непосредственным объектом разбоя также являются собственность и люди (насилие над личностью с целью завладения имуществом). При этих условиях, несмотря на отмеченное общее различие в объектах, конкретные случаи разбоя и бандитизма по особенностям объекта весьма трудноотличимы.

Значительно более четка грань, лежащая в субъективной сфере и определяющая субъекта преступления: субъектом бандитизма является банда, то есть в известной мере сплоченная группа лиц, субъектом разбоя – отдельное лицо или даже несколько лиц, если только между ними нет той субъективной связанности, которая предполагается понятием банды.

Таким образом, путь сопоставления отдельных элементов, характеризующих объективную и субъективную сторону преступления, – наиболее верный путь к размежеванию смежных составов, – следовательно, к обеспечению правильной, отвечающей задачам социалистического правосудия квалификации преступных деяний.

4. Разбой и корыстное убийство

В несколько ином плане разбой близок к убийству с корыстной целью.

Разбой (охватываемый ныне Указом от 4 июня 1947 г.) может проявляться в разных формах. Так, открытое нападение с целью завладения имуществом может сочетаться с угрозой убийства, но может закончиться и действительным убийством. В последнем случае ряд элементов состава сближает разбой с корыстным убийством: в обоих случаях имеет место умысел на убийство и умысел на завладение чужим имуществом; в обоих случаях смерть наступает в результате действий виновного. Самое действие «нападение» также вполне может быть способом совершения корыстного убийства. Тем не менее грань между разбоем и корыстным убийством может быть намечена. При разбое завладение имуществом всегда представляет собой похищение чужого имущества; напротив, при убийстве с корыстной целью переход имущества совершается (или предполагается) формально «легальным» путем – например, получение имущества убитого по наследству. В этом наиболее четко определяется грань, лежащая между разбоем и корыстным убийством.

III
Составы конкретизированные и обобщенные

Процесс конкретизации составов с большой четкостью выступает в весьма важном законодательном акте довоенного времени – Указе Президиума Верховного Совета СССР 10 июля 1940 г.

Уже Уголовный кодекс 1922 г. предусматривал разнородные, наносящие ущерб социалистическому строительству действия должностных лиц, в особенности должностных лиц хозяйственных учреждений и предприятий.

Это были общие постановления об ответственности за халатное отношение к исполнению служебных обязанностей и бесхозяйственность. Названные постановления перешли и в Уголовный кодекс редакции 1926 г. (ст. 111 и 128 УК РСФСР). Тем самым ряд преступных действий должностного лица (внутризаводской брак, выпуск недоброкачественной продукции, необеспечение предприятия сырьем и т. д.) охватывался указанными общими нормами. Так, если выпуск недоброкачественной продукции совершался по неосторожности должностного лица, эти действия могли быть квалифицированы по ст. 128 УК РСФСР; если выпуск недоброкачественной продукции совершался умышленно (без контрреволюционного умысла), он подпадал под действие ст. 109 УК РСФСР, предусматривающей злоупотребление властью. Таким образом, Указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 июля 1940 г. об уголовной ответственности за выпуск недоброкачественной продукции не образует нового понятия преступного: эти действия и до указов могли и должны были влечь за собой уголовную ответственность по Уголовному кодексу.

Однако новое, внесенное указом, заключается в ином. Указ рядом с названными выше составами (ст. 109, 111, 128, 129 УК РСФСР) выдвигает специальные, более конкретизированные составы, охватывающие не злоупотребление властью, бесхозяйственность и расхищение путем сделок «вообще», а вполне конкретный вид этих злоупотреблений – выпуск недоброкачественной продукции.

Эта тенденция к конкретизации составов нашла свое выражение и в ряде других законодательных актов.

Параллельно с отмеченным процессом конкретизации составов должен быть отмечен и процесс противоположного характера, процесс поглощения некоторых специальных составов составами более общего значения. Этот второй процесс нашел свое наиболее четкое и значительное выражение в Указе Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

Особенная часть Уголовного кодекса, как известно, содержит ряд норм, предусматривающих специальные виды посягательств на социалистическую собственность: ст. 116 (растрата), ч. 2 ст. 169 (мошенничество, причинившее ущерб государственному или общественному имуществу), ст. 109 (в случаях корыстного злоупотребления властью), пункты «г», «д», «е» ст. 162 (хищение социалистической собственности) УК РСФСР. С изданием Указа от 4 июня 1947 г. названные статьи не были отменены; они, следовательно, сохраняют силу в качестве норм УК. Но они вместе с тем потеряли свое самостоятельное значение, ибо они оказались поглощенными нормами Указа от 4 июня 1947 г. Отражая это положение, Пленум Верховного Суда СССР указал, что в связи с изданием указов от 4 июня 1947 г. «не подлежат применению закон от 7 августа 1932 г., ст. 1 Указа от 10 августа 1940 г. об уголовной ответственности за мелкие кражи на производстве и хулиганство, а также статьи 593а (хищение оружия), 116 (растрата), 162 (кража), 165 (грабеж), 166 (похищение лошадей или крупного скота), 166-а (хищение огнестрельного оружия, не подпадающее под признаки ст. 593а), 167 (разбой), ч. 2 ст. 169 (мошенничество, причинившее ущерб государству)».

В отдельных своих определениях Верховный Суд СССР высказывается за фактическое поглощение Указом от 4 июня 1947 г. не только названных в приведенном выше постановлении статей. Так, в определении 1 февраля 1949 г. по делу С. Железнодорожная коллегия Верховного Суда СССР указала: «Подделка штрафных квитанций являлась способом присвоения С. денег, и в данном конкретном случае преступные действия С. охватываются ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 г. “Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества”, поэтому обвинение С. по ч. 1 ст. 108 УК УССР (ст. 120 УК РСФСР) подлежит исключению из приговора»[143].

Такова же была точка зрения Верховного Суда СССР и в другом случае, когда подсудимому вменялась в вину подделка железнодорожных билетов. Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 16 декабря 1949 г. по делу К. и других указывает: М., билетный кассир, в июле-сентябре 1948 г. приняла от контролеров для повторной реализации 82 использованных проездных железнодорожных билета с поддельными датами выдачи и номеров поезда, часть из них продала и вырученные за них деньги присвоила совместно с контролерами. Определением Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР преступление М. и других было квалифицировано по ч. 3 ст. 59⁸ УК РСФСР как подделка железнодорожных билетов. Пленум Верховного Суда счел эту квалификацию неправильной и нашел в действиях виновных хищение государственного имущества, предусмотренное Указом от 4 июня 1947 г. без всякого сочетания с ч. 3 ст. 59⁸. Последняя статья, таким образом, также на деле оказалась поглощенной Указом от 4 июня 1947 г.

Такого рода расширение принципа поглощения вызывает некоторые сомнения. Конечно, должностной подлог по сравнению с хищением социалистической собственности – преступление менее общественно опасное. Однако подлог, как подробнее было развито выше, законом особо предусмотрен как способ преступного завладения чужим имуществом, и квалификация должна отражать, имело ли место прямое изъятие государственных или общественных ценностей или же изъятие, осуществленное при помощи подлога документов.

Рядом с описанным выше порядком поглощения ряда специальных норм, имеющим исключительное политическое значение, Указом от 4 июня 1947 г. следует отметить в судебной практике весьма нередкие случаи не правового, а фактического поглощения составами, охватывающими более тяжкие преступления, составов сравнительно малозначительных. Таких примеров судебная практика знает немало. Обратимся к следующему примеру.

А. совершает разбойное нападение на дом И. При этом А. взламывает дверь, ведущую в жилище И. Действия А. будут с полным основанием квалифицированы как разбой (Указ от 4 июня 1947 г.) и только как разбой; дополнительно за умышленное повреждение чужого имущества (взлом двери – ст. 175 УК РСФСР) А. отвечать не будет, ибо вина и наказание за совершенные А. действия в полной мере могут быть определены в пределах ответственности за разбой, по сравнению с которым повреждение чужого имущества – малозначительное преступление.

Или другой пример: А. наносит словесное оскорбление В. и затем тут же причиняет ему тяжкое телесное повреждение. По основаниям, приведенным выше, А. будет отвечать по ст. 142 УК РСФСР за умышленное тяжкое телесное повреждение. Словесное оскорбление окажется фактически поглощенным более тяжким преступлением. Идти иным путем значило бы терять правильную судебную перспективу при оценке преступных деяний и без нужды загромождать оценку реальных жизненных явлений обилием статей.

Само собой разумеется, что отмеченный процесс фактического поглощения составов может иметь место исключительно в случаях указанного типа, то есть в случаях, когда совершается тяжкое преступление и в связи с ним другое, с ним связанное, сравнительно явно малозначительное. В иных случаях, когда совершаются два или более преступных деяния, хотя бы и близкого значения, нет, разумеется, надобности измерять значение каждого из составов на предмет поглощения менее общественно опасного состава составом более общественно опасным.

В особенности следует избегать подобного упрощенчества при квалификации должностных преступлений. Так, если должностное лицо злоупотребило властью, незаконно отпустив дефицитный товар, и за свои преступные действия получило взятку, оно подлежит ответственности по совокупности за злоупотребление властью (ст. 109 УК РСФСР) и за получение взятки (ст. 117 УК РСФСР), хотя санкция ст. 109 УК РСФСР дает достаточный простор для наказания виновного: равным образом, если заведующий магазином незаконно отпускал товары для спекуляции, в которой сам был заинтересован, то он подлежит ответственности по ст. 109, 17 и 107 УК РСФСР.

Так и определение Верховного Суда СССР от 10 января 1941 г. по делу С. указывает:

«С. признан виновным в том, что он, работая заведующим киоском артели “Интрикотаж”, систематически снабжал крупными партиями промтоваров спекулянтов Ш. и Д., которые оплачивали ему стоимость этих товаров по повышенным ценам и сами, в свою очередь, перепродавали эти товары на рынке по еще более высоким ценам.

Верховный Суд СССР переквалифицировал действия С. со ст. ст. 20 и 127 УК УССР на ст. 97 УК УССР на том основании, что он усмотрел в действиях С. должностное преступление – злоупотребление служебным положением. Между тем в действиях С. имеется совокупность двух преступлений: с одной стороны, должностного преступления, с другой – соучастия в систематической спекуляции. Поэтому действия С. должны быть квалифицированы по ст. 97 и 20-127 УК УССР».

IV
Составы с изменившимся содержанием

Некоторые уголовно-правовые нормы, не меняясь или мало меняясь в своем словесном выражении, получают в судебной практике новое значение: это – нормы, приспособленные к происшедшим в общественной жизни изменениям. Содержание соответствующих составов поэтому изменилось.

Указанное явление может быть отмечено в ряде случаев. Прежде всего заслуживает внимания ст. 59² УК РСФСР, предусматривающая массовые беспорядки, «сопровождавшиеся погромами, разрушением железнодорожных путей или иных средств сообщения и связи, убийствами, поджогами и другими подобными действиями». Морально-политическое единство советского народа исключает возможность возникновения такого рода беспорядков в Советской стране. Тем не менее ст. 59² УК РСФСР не исчезла из уголовных кодексов; более того, она не исчезла и из практики судов; однако круг явлений, охватываемых ст. 59² УК РСФСР, существенно изменился: ст. 59² УК РСФСР стала применяться по делам, имеющим совершенно иной социальный и политический смысл, – по делам о самосудах. Так, постановление 45-го Пленума Верховного Суда СССР в общей форме указывает: «Самосуды, учиненные массой лиц, должны квалифицироваться как массовые беспорядки по ст. 592 УК РСФСР и соответствующим статьям других союзных республик». Самосуды, конечно, в известном смысле представляют собой «массовые беспорядки»; однако это не вполне те особо опасные массовые беспорядки, «сопровождавшиеся пожарами, разрушениями железнодорожных путей или иных средств сообщения и связи, убийствами, поджогами», о которых говорит ст. 59² УК РСФСР и которые из советской действительности давно исчезли.

Далее, весьма поучительна эволюция понятия спекуляции, частично приведшая к изменению ее состава, но полностью в этих изменениях еще не отраженная.

Первый Декрет о борьбе со спекуляцией был издан 15 ноября 1917 г. Изданный несколько позднее, 22 июля 1918 г., Декрет «О спекуляции» относил к спекуляции сбыт, скупку и хранение с целью сбыта монополизированных или нормированных продуктов питания по ценам выше твердых и других, кроме продуктов питания, монополизированных и нормированных предметов массового потребления, и ряд других преступлений, приравненных к спекуляции (злоупотребления продовольственными карточками и пр.).

Отмена после окончания гражданской войны продразверстки и разрешение Декретом 24 мая 1921 г. свободного обмена, покупки и продажи оставшихся у населения после выполнения натурального налога продуктов сельского хозяйства повлекли за собой изменение понятия «спекуляция».

В соответствии с изменившейся обстановкой Уголовный кодекс РСФСР 1922 г. дал новое определение спекуляции: спекуляцией признавалось «искусственное повышение цен на товары путем сговора или стачки торговцев между собой или злостного невыпуска товаров на рынок» (ст. 137). Близко к этой редакции и Уголовный кодекс 1926 г. определял спекуляцию как злостное повышение цен на товары путем скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок. Таким образом, в период, когда частная торговля в известных пределах законом допускалась, спекуляцией охватывались лишь некоторые запретные формы торговой деятельности (искусственное, злостное повышение цен и т. п.).

Ликвидация эксплуататорских классов по-новому поставила вопрос о спекуляции.

Постановление ЦИК и СНК СССР от 20 мая 1932 г. предписало: «Не допускать открытия магазинов и лавок частными торговцами и всячески искоренять перекупщиков и спекулянтов, пытающихся нажиться за счет рабочих и крестьян». Тем же законом колхозникам и единоличникам разрешено было производить торговлю по ценам, складывающимся на рынке, а колхозным объединениям – по среднекоммерческим ценам в государственной торговле.

Изменив всю систему советской торговли, закон 20 мая 1932 г. внес тем самым глубокие изменения в самое понятие «спекуляция».

С момента издания закона 20 мая 1932 г. всякого рода законом воспрещенная частная торговля (независимо от тех или иных ее методов – скупки товаров и т. д.) должна рассматриваться как спекуляция.

Таким образом, как будто единое понятие «спекуляция» в своем содержании от первого Декрета 22 июля 1918 г. до закона 22 августа 1932 г. существенно изменилось: в 1918 г. понятием «спекуляция» охватывались случаи скупки и продажи по повышенным ценам монополизированных и нормированных продуктов; в 1922 г. – случаи искусственного повышения цен на товары; в 1926 г. – случаи злостного повышения цен; в 1932 г. – все формы воспрещенной законом частной торговли. Таким образом, порой реальное содержание составов законодателем меняется в соответствии с изменившейся обстановкой.

Глава одиннадцатая
Состав преступления и проблемы общей части

Недостаточная разработанность общего учения о составе преступления являлась и является одной из причин недостаточно четкого освещения ряда основных проблем общей части уголовного права– проблем аналогии, покушения и др. Отсюда естественна и важна попытка осветить эти проблемы на основе развитого выше общего учения о составе преступления.

I
Состав преступления и диспозиция

Конструкция норм Особенной части Уголовного кодекса в учебниках советского уголовного права рисуется обычно следующим образом: каждая норма состоит из двух частей – диспозиции, определяющей состав преступления, и санкции, определяющей соответственное ему наказание. В действительности конструкция норм разнообразнее и сложнее.

По общему правилу диспозиция в действующих республиканских кодексах является, так сказать, «жилплощадью» каждого состава: здесь, в диспозиции, размещаются все те элементы, из которых слагается состав конкретного преступного деяния. Это общее положение требует, однако, существенных оговорок.

Во-первых, имеется ряд диспозиций, на площади которых находят место не один, а два и более составов. Так, например, диспозиция ст. 111 УК РСФСР охватывает два состава: бездействие власти и халатность, диспозиция ст. 139 УК РСФСР – два состава: убийство с превышением пределов необходимой обороны и неосторожное убийство.

Во-вторых, возможны случаи, когда диспозиция хотя и предусматривает всего один состав, но состав этот не занимает всей ее «площади»; состав не заполняет диспозиции; в диспозиции оказываются помещенными не только элементы состава, но и иные, характеризующие данное преступление признаки. Так, содержащееся в диспозиции ст. 128-а УК РСФСР указание, что выпуск недоброкачественной продукции равносилен вредительству, не может быть признан элементом состава ст. 128-а УК РСФСР, а является общеполитической характеристикой этого преступления. Равным образом и другого рода указание, например, указание на условия наказуемости, содержащееся в диспозиции ст. 131 УК РСФСР, предусматривающей злонамеренное неисполнение договоров («если при рассмотрении дела в порядке гражданского судопроизводства обнаружен злонамеренный характер»), не может быть отнесено к элементам состава ст. 131 УК РСФСР, а является лишь условием наказуемости злостного неисполнения договоров. Именно потому, что условия наказуемости не являются элементами состава, они легко могут быть из диспозиции перенесены в санкцию. Так, ст. 74 УК РСФСР 1926 г., каравшая менее опасное хулиганство лишением свободы на срок до трех месяцев, содержала указание на условия наказуемости не в диспозиции, а в санкции: «если до возбуждения уголовного преследования на совершившего указанные действия не было наложено административного взыскания».

Рядом с отмеченными случаями, когда диспозиция шире состава, весьма многочисленны случаи противоположного значения, когда диспозиция всех элементов состава не вмещает, когда диспозиция, следовательно, уже состава. Так, весьма часто диспозиция не содержит, как подробнее указано было выше, указаний на объект преступления, хотя, бесспорно, состав преступления без элемента, характеризующего объект посягательства, – немыслим. Равным образом весьма часто отсутствуют в диспозиции указания определенного последствия. Даже в тех случаях, где последствие является общепризнанным элементом состава данного преступления (в так называемых «материальных» преступлениях), оно не всегда прямо выражено в диспозиции. Нет в диспозиции обычно указаний на причинную связь как элемент состава, объективно связывающий действие с его результатом. Даже о форме вины как элементе состава диспозиция, как подробно было развито выше, не всегда упоминает. Так, ст. 59⁸ УК РСФСР не говорит об умышленной подделке денег и т. д. Во всех этих случаях не отраженные в диспозиции элементы состава должны быть восполнены путем правильного истолкования мысли и слов закона (так, самые понятия «похищение», «подделка» содержат указание на умысел и т. д.).

Наконец, в некоторых случаях отдельные элементы состава (обычно элементы, характеризующие большую или меньшую общественную опасность данного преступления) оказываются перенесенными в санкцию.

Так, санкция ст. 59⁹ повышает наказание за контрабанду до расстрела «при особо отягчающих обстоятельствах». Совершенно очевидно, что здесь речь идет о контрабанде, совершенной при особо отягчающих обстоятельствах, то есть по существу о признаках, повышающих общественную опасность преступного действия[144]. В ст. 593в УК РСФСР закон выделяет более опасный род преступления в особую, третью часть – нарушение дисциплины на транспорте, носящее «явно злостный характер».

Таким образом, было бы глубоким заблуждением всегда и для всех случаев рассматривать диспозицию как единственный источник распознавания состава или как источник распознавания одного-единственного состава, – порой нужна тщательная аналитическая работа, чтобы из текста диспозиции построить предусмотренный советским законом состав преступления.

II
Состав преступления и аналогия

Вопрос об аналогии является спорным в теории социалистического уголовного права. Он вызывает значительные трудности и на практике. К сожалению, дискуссия об аналогии и ее значении в системе советского уголовного права ведется вне связи с общим учением о составе преступления. В этом – источник многих теоретических заблуждений и нередких судебных ошибок.

Основная теоретическая проблема, связанная с решением вопроса об аналогии, заключается в следующем.

Общественно опасное действие, которое уголовным законом прямо не предусмотрено и к которому поэтому уголовный закон должен быть применен по аналогии, не может содержать всех элементов состава описанного в законе преступления. Если бы общественно опасное действие содержало все эти элементы, отпала бы всякая нужда в аналогии: при наличии всех элементов следовало бы применить статью, непосредственно предусматривающую соответственный состав преступления. Именно таков смысл ограничительного условия, указанного в законе: аналогия допустима лишь в том случае, «если то или иное общественно опасное действие прямо не предусмотрено настоящим кодексом» (ст. 16 УК РСФСР). Отсюда необходимо сделать следующий общий вывод: в действии, к которому уголовно-правовая норма должна быть применена по аналогии, всегда отсутствует один из элементов, необходимых для наличия состава предусмотренного законом преступления. Именно этот отсутствующий элемент состава восполняется при помощи аналогии.

Последовательно возникает другой, весьма существенный вопрос: отсутствие ли любого из элементов состава может быть восполнено путем аналогии или, напротив, только отсутствие определенного круга и значения элементов? На этот вопрос должен быть дан совершенно определенный ответ: ст. 16 УК РСФСР не является тем магическим средством, при помощи которого может быть восполнен любой из элементов состава, предусмотренный уголовным законом. Действительно, если бы аналогия была способна восполнять любые отсутствующие в данном общественно опасном действии элементы состава, то по существу вся проблема состава преступления – и в ее теоретическом, и в ее практическом значениях – потеряла бы смысл: любое действие можно было бы при помощи аналогии квалифицировать по любой статье. Так, можно было бы судить за должностное преступление по ст. 58⁷ УК РСФСР, восполнив недостающий контрреволюционный умысел ссылкой на аналогию – ст. 16 УК РСФСР; или судить по ст. 136 УК РСФСР за оконченное убийство, нанесшее тяжкое телесное повреждение, восполнив при помощи той же ст. 16 УК РСФСР отсутствующее последствие – наступление смерти и т. д.

Отсюда необходимо сделать другой общий вывод: при помощи аналогии может быть восполнен не любой элемент состава (и тем более – группа таких элементов), а лишь некоторые элементы состава, элементы определенного рода. Единственный правильный путь к разрешению проблемы аналогии и заключается в том, чтобы установить, какие же именно элементы состава могут быть восполнены при помощи аналогии. В этом существо вопроса.

Для того чтобы его решение было верным и рациональным, необходимо рассмотреть его применительно к каждой из четырех групп элементов состава, характеризующих каждое преступление. Обратимся к первой группе – к элементам, характеризующим субъекта преступления. Могут ли эти элементы восполняться при помощи аналогии?

1. Аналогия и элементы состава, характеризующие субъекта преступления

В системе социалистического уголовного права субъектом некоторых преступлений является ограниченный, точно в законе указанный круг лиц. Таковы должностные преступления, воинские; таковы многочисленные отдельные составы, рассеянные по УК РСФСР (ст. 593в – субъект – работник транспорта, ст. 95 – субъект – свидетель, переводчик или эксперт, ст. 128 – субъект – лицо, стоящее во главе предприятия или учреждения, и другие). Во всех этих случаях прямая цель закона заключается в ограничении круга ответственных лиц. Поэтому пользоваться аналогией для восполнения элементов состава, характеризующих специальный круг субъектов, значило бы вступить в противоречие с ясно выраженной волей законодателя.

Верховный Суд СССР неоднократно указывал на возможность применения составов со специальным субъектом лишь в тех случаях, когда именно этот субъект является виновником преступления. Так, еще определением Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР от 16 октября 1939 г. признано: «Преступная халатность, допущенная обвиняемым, не являющимся должностным лицом, не может квалифицироваться как должностное преступление по статье УК о халатности, по которой могут нести ответственность в уголовном порядке только должностные лица». В другом определении, от 22 августа 1939 г., Уголовно-судебная коллегия еще с большей четкостью отметила значение специального субъекта для наличия состава преступления: «Должностное лицо, не являющееся руководителем центрального аппарата управления или таких же хозяйственных государственных аппаратов производства, торговли, кредита и транспорта, не может отвечать за свои преступления по должности по статье УК, предусматривающей квалифицированный вид должностных преступлений (ч. 1 ст. 112 УК РСФСР)»[145].

При этом Верховный Суд видит дефект квалификации в приведенных делах не в отсутствии ссылки на аналогию, а в игнорировании значения требуемого законом специального субъекта.

Общий принцип невозможности применения аналогии для замены специального субъекта, указанного в законе, четко выражен и в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 6 января 1944 г. по делу Ц.:

«…вместе с тем коллегия неосновательно квалифицировала действия Ц. по ст. ст. 16-121 УК РСФСР, имея в виду допущенное Ц. разглашение не подлежащих оглашению сведений. Статья 121 предусматривает указанные в ней действия, совершенные должностным лицом; поскольку, таким образом, сам закон ограничивает круг лиц, на которых он распространяется, является неправильным распространение его по аналогии на лиц, прямо не указанных в законе». Бесспорен общий вывод, сделанный из этого постановления: «Уголовный закон, ограничивающий круг лиц, на которых он распространяется, не может быть применен по аналогии к лицам, прямо в законе не указанным»[146].

С большой последовательностью и четкостью эти положения развиты в постановлении Пленума от 29 ноября 1946 г. по делу Т.[147]

«Согласно ст. 7 УК УССР, ст. 16 УК РСФСР и соответствующим статьям уголовных кодексов других союзных республик, в тех случаях, когда то или иное общественно опасное деяние прямо не предусмотрено Уголовным кодексом, должна применяться по аналогии статья Кодекса, предусматривающая ответственность за наиболее сходное по роду преступление. Это требование закона, однако, предполагает, что в применяемой по аналогии статье Уголовного кодекса не содержится специальных указаний, прямо ограничивающих круг ее применения. В последнем случае применение статьи Уголовного кодекса к деяниям, которые наряду со сходными с данной статьей элементами состава содержат элементы, специально исключенные этой статьей из сферы ее применения, представляет собой уже не применение аналогии, а неправильное применение закона вопреки ограничению, указанному в самом законе. В связи с этим недопустима аналогия по субъекту преступления, поскольку закон, устанавливая специального субъекта, тем самым исключает из сферы своего применения всех иных лиц, лишенных свойств данного специального субъекта. Поэтому следует признать, что и статья Уголовного кодекса, предусматривающая уголовную ответственность за получение взятки должностным лицом, устанавливая, таким образом, в качестве специального субъекта должностное лицо и исключая тем самым из-под действия этой статьи всех иных лиц, не может быть путем аналогии применена к должностным лицам. Ввиду изложенного Военная железнодорожная коллегия отвергла в действиях кочегара Т., не являющегося должностным лицом, наличие ст. 7 и 105 УК УССР, то есть получение взятки по аналогии».

Таким образом, элементы, характеризующие субъекта преступления, не могут видоизменяться или восполняться при помощи аналогии. Использовать аналогию для этой цели – значит допустить явную ошибку и нарушение социалистической законности.

Обратимся к рассмотрению вопроса о возможности применения аналогии ко второй группе элементов – элементов, характеризующих субъективную сторону преступления.

2. Аналогия и элементы состава, характеризующие субъективную сторону преступления

К элементам состава, характеризующим субъективную сторону, относятся, прежде всего, формы вины – умысел и неосторожность. Согласно ст. 10 УК РСФСР для уголовной ответственности необходимо наличие умысла или неосторожности. Отсюда прежде всего необходимо сделать вывод, что нельзя путем ссылки на ст. 16 УК РСФСР применять статью Особенной части к случаям, в которых отсутствуют требуемые законом умысел или неосторожность, например, судить по ст. 16 и 139 УК РСФСР лицо, причинившее другому смерть не по умыслу или неосторожности, а вследствие несчастного случая. Это означало бы окольным путем, вопреки закону вводить в практику не допускаемое социалистическим уголовным правом объективное вменение. Но это лишь первый вывод. За ним последовательно необходимо сделать и другой вывод. Там, где закон выдвигает специальное требование данной формы вины (или умысла, или неосторожности), недопустимо при помощи аналогии произвольно отказываться от этого специально выдвинутого законодателем критерия; так, если ст. 79 и 175 УК РСФСР предусматривают умышленное уничтожение имущества, то прямым нарушением ясно выраженной воли законодателя явилось бы применение ст. 79 или 175 УК РСФСР к случаям неосторожного повреждения чужого имущества; от ссылки на ст. 16 УК РСФСР это нарушение ни в какой степени не станет более обоснованным и оправданным.

Совершенно правильно определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 22 марта 1939 г. указывает: «К. Л., будучи в нетрезвом состоянии и находясь в доме К. М., неосторожно обращалась с огнем, в результате чего возник пожар, уничтоживший имущество К. М.».

По делу не установлено умышленное истребление или повреждение имущества со стороны осужденной К. А. Так как ст. 175 предусматривает только умышленные действия, областной суд, рассматривая дело в кассационном порядке, нашел необходимым применять ст. 175 УК по аналогии. Аналогия применена по данному делу неправильно. Она применяется, если то или иное общественно опасное действие прямо не предусмотрено Кодексом; в этих случаях применяется статья Кодекса, наиболее сходная по своему содержанию с инкриминируемым действием. В данном же случае ст. 175 применена по аналогии к действию, не только не сходному по своему содержанию с содержанием этой статьи, но прямо противоположному последней: ст. 175 специально оговаривает «умышленный поджог», а К. А. совершила поджог «по неосторожности».

Отсюда следовало сделать другой вывод, а именно, что в действиях К. А. вообще нет состава преступления, а причиненный ею ущерб мог быть взыскан только в гражданском порядке. Поэтому Уголовно-судебная коллегия по уголовным делам вынесла следующее определение: «Применение ст. 175 предполагает преступный умысел, что в данном случае отсутствует. Поэтому Судебная коллегия Верховного Суда СССР за отсутствием состава преступления в действиях осужденной определяет: приговор народного суда 1-го участка Малмыжского района и определение кассационной коллегии областного суда отменить и дело в отношении К. А. производством прекратить»[148].

И в более позднем определении от 7 июля 1939 г. по делу В. Судебная коллегия указала: «Неосторожное обращение с огнем нельзя было квалифицировать по аналогии со ст. 175 УК, предусматривающей ответственность за умышленные действия».

С особой четкостью в общей форме в связи с определением Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР от 25 июня 1949 г. по делу К. это положение выражено в следующем тезисе:

«Неосторожные действия не могут квалифицироваться по аналогии по статье УК, предусматривающей ответственность за умышленное преступление. Аналогия применяется только в том случае, если данное действие прямо не предусмотрено Уголовным кодексом или иным уголовным законом».

Как подробнее было развито выше, элементы состава, характеризующие субъективную сторону, не исчерпываются умыслом и неосторожностью: к ним относятся и содержащиеся в некоторых нормах указания на определенную цель. Там, где закон выдвигает в качестве элемента состава определенную цель, нельзя путем аналогии применять соответствующую норму в случаях, где этот элемент состава отсутствует: так, если в качестве элемента состава, характеризующего субъективную сторону, ст. 107 УК РСФСР предусматривает признак «с целью наживы», то нельзя применять ст. 107 УК РСФСР одинаково – как при помощи аналогии, так и без помощи аналогии – в случаях, где имеется скупка и продажа товаров, но где «цель наживы» отсутствует.

С полным основанием поэтому Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 20 сентября 1939 г. по другому делу, связанному с обвинением по ст. 59³⁶ УК РСФСР (разрушение или повреждение железнодорожных или иных путей сообщения «с целью вызвать крушение»), указал: «…ст. 59³⁶ УК РСФСР и соответствующие статьи уголовных кодексов других союзных республик применяются в отношении лиц, совершивших действия, указанные в этой статье, только в том случае, когда по делу установлено, что эти действия совершены с целью вызвать крушение»[149].

Значение цели как элемента состава преступления и недопустимость восполнения отсутствия цели при помощи аналогии были исчерпывающе и четко развиты в более позднем постановлении – постановлении от 23 марта 1942 г. по делу К. и других:

«Материалами по настоящему делу установлено, что осужденные… находясь в нетрезвом состоянии и проходя 22 июня 1941 г. по дачному поселку, перерезали из хулиганских побуждений телефонный провод.

Суд неправильно квалифицировал действия осужденных по ст. 16–59³⁶ УК РСФСР. Статья 59³⁶ УК РСФСР предусматривает разрушение или повреждение железнодорожных или иных путей сообщения, сооружений на них, предостерегательных знаков, подвижного состава и судов с целью вызвать крушение поезда или судна. В данном конкретном случае ни объект преступления, ни цель последнего не подходят под признаки указанной статьи Уголовного кодекса. Не может быть применена в данном случае эта статья Уголовного кодекса и по аналогии, так как согласно ст. 16 УК РСФСР аналогия применяется только в том случае, когда то или иное преступление прямо не предусмотрено Уголовным кодексом. Между тем в данном случае, если бы даже по делу и не было установлено, что осужденные действовали из хулиганских побуждений, действия осужденных, выразившиеся в умышленном повреждении государственного имущества, в результате которого последовала приостановка производства, прямо предусмотрены ч. 2 ст. 79 УК РСФСР. Поскольку в данном случае установлено, что осужденные действовали из хулиганских побуждений, действия их надлежало квалифицировать, учитывая злостность этих действий, по ч. 2 ст. 74 УК РСФСР»[150].

Приведенные соображения и материалы судебной практики дают основание для общего вывода о пределах применения аналогии, пределах, лежащих в самом составе преступления: нельзя путем аналогии восполнять или изменять элементы состава, характеризующие субъективную сторону, умысел, если закон говорит об умысле, – неосторожность, если закон предусматривает неосторожность, или – конкретную цель, если эта цель указана в законе. Таким образом, для того, чтобы статья Особенной части могла быть применена по аналогии к общественно опасному действию, в законе прямо не предусмотренному, необходимо наличие именно того субъекта и именно той субъективной стороны, которые указаны в статье, применяемой по аналогии.

С другой стороны, как подробно было указано выше, какие-то элементы предусмотренного законом состава должны отсутствовать в данном общественно опасном действии при применении аналогии; отсюда непосредственно следует, что этими недостающими признаками могут служить лишь элементы, характеризующие объект и объективную сторону преступления. Обратимся к рассмотрению этих элементов состава.

3. Аналогия и элементы состава, характеризующие объект преступления

Возможно ли расхождение в объекте посягательства между составом, предусмотренным в законе, и тем общественно опасным действием, к которому закон применяется по аналогии? При разрешении этого вопроса необходимо учесть следующее: ст. 16 УК РСФСР предписывает применять по аналогии статью, предусматривающую «наиболее сходные по роду преступления». Родовое же сходство преступления находит свое выражение, прежде всего, именно в однородности объекта посягательства: так, к одному роду необходимо отнести преступления, посягающие на основы советского строя; к другому роду – преступления, посягающие на жизнь, здоровье, свободу и честь граждан, к третьему роду – имущественные посягательства и т. д. Отсюда непосредственно следует, что для применения аналогии объект посягательства предусмотренного в законе преступления должен быть однородным с объектом общественно опасного действия, ответственность за которое определяется по аналогии: иначе не было бы выполнено требование ст. 16 УК РСФСР о применении статей Кодекса, «которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления». Поэтому нельзя, например, по аналогии применять статью, предусматривающую посягательства против жизни, к общественно опасным действиям, посягающим на имущество.

Поскольку социалистическая собственность составляет (вместе с социалистической системой хозяйства) экономическую основу Советского государства, защита которой поставлена в особые условия, нельзя признать однородными по объекту посягательства на личную собственность и посягательства на социалистическую собственность. Нельзя поэтому по аналогии применять нормы, ограждающие социалистическую собственность, к посягательствам на личную собственность или, наоборот, нормы, предусматривающие посягательства на личную собственность, к преступлениям против социалистической собственности.

Неправильны поэтому ранее известные судебной практике случаи применения ч. 3 ст. 175 УК РСФСР по аналогии в делах по уничтожению социалистического имущества.

Тождество объектов должно иметь место и в тех случаях, когда речь идет не об общем родовом объекте, а об объекте, специально предусмотренном законом в качестве элемента состава. Это положение можно иллюстрировать практикой применения ранее (до Указа от 4 июня 1947 г.) действовавшей ст. 166 УК РСФСР. Статья 166 УК РСФСР предусматривает «похищение лошадей или другого крупного скота». Поскольку закон здесь специально выделяет предметы хищения – «лошади и крупный рогатый скот», явилось бы отступлением от этого точного указания закона применение ст. 166 УК РСФСР к иным случаям, например, к случаям хищения мелкого скота. Поэтому постановление 50-го Пленума Верховного Суда СССР 1935 года, указавшее, что «кражу молодняка крупного рогатого скота и мелкого скота надлежит квалифицировать по ст. ст. 16 и 166 УК», являлось неправильным. С полным основанием Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР позднее (в определении от 10 мая 1939 г. по делу Ю. и С.) стала на иную точку зрения.

Ю. и С. совершили кражу овцы с ягненком и поросенка. Это преступление было квалифицировано по ст. 6 и п. «б» ст. 242 УК Белорусской ССР (ст. 16 и 166 УК РСФСР). Судебная коллегия нашла: «Преступление Ю. и С. квалифицировано неправильно по аналогии по п. «б» ст. 242, предусматривающей кражу крупного, а не мелкого скота, которая имела место в данном случае».

Таким образом, необходимо установить следующее: по субъекту, субъективной стороне и объекту – общественно опасное действие, прямо в законе не предусмотренное, должно совпадать с действием, предусмотренным статьей Особенной части, применяемой по аналогии.

Отсюда кажется ясным, что различия в составах общественно опасного действия в преступлении, предусмотренном нормой Уголовного кодекса, применяемой по аналогии, могут заключаться лишь в элементах состава оставшейся четвертой категории, то есть в элементах, характеризующих объективную сторону преступления.

4. Аналогия и элементы состава, характеризующие объективную сторону преступления

Среди элементов состава, характеризующих объективную сторону, центральным является само действие (бездействие), образующее состав. Именно здесь может и должен возникать вопрос о применении аналогии: при однородности субъекта, субъективной стороны и объекта посягательства общественно опасное действие обычно не совпадает с тем, которое описано в статье Особенной части, применяемой по аналогии; верность этого положения может быть показана на ряде примеров.

Прежде всего возможны случаи, когда совершенное общественно опасное действие может рассматриваться как вид того родового определения действия, которое дано в законе. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 28 декабря 1934 г. было правильно указано, что злостное нарушение правил внешнего и внутреннего карантина растений частными лицами «в тех республиках, где это преступление не предусмотрено действующими уголовными кодексами, квалифицировать по ст. ст. 16–75 УК РСФСР и соответствующим статьям Уголовного кодекса других союзных республик, так как это преступление влечет за собой истребление или повреждение государственных или общественных лесов и сельскохозяйственных растений»[151].

Равным образом аналогия может быть применена в тех случаях, когда закон называет (не в порядке исчерпывающего перечня) несколько видов одного и того же родового действия и встает вопрос об аналогичном виде. Показательна в этом отношении ст. 593в УК РСФСР.

Статья 593в УК РСФСР карает нарушение работником транспорта трудовой дисциплины, если это нарушение повлекло или могло повлечь за собой тяжкие последствия. При этом ст. 593в упоминает о поездах и судах, то есть о двух видах транспорта – железнодорожном и водном. Однако порой нарушение дисциплины работником транспорта на автотранспорте принимает характер серьезной путевой аварии нередко с человеческими жертвами. В этих случаях надлежит признать правильным применение ст. 593в УК РСФСР по аналогии. Правильно поэтому постановление Пленума Верховного Суда СССР от 25 февраля 1933 г. разъяснило: «В исключительных случаях, когда нарушение работниками автотранспорта и городских железных дорог трудовой дисциплины повлекло за собой массовые человеческие жертвы, гибель ценного государственного имущества или другие исключительно важные последствия, может быть по аналогии применена ч. 1 ст. 593в УК РСФСР или соответствующие статьи Уголовного кодекса других союзных республик, а при наличии явной злостности действия лиц, совершивших эти преступления, ч. 2 той же статьи»[152].

Помимо действия, к объективной стороне состава относятся время и способ совершения преступления. Вопрос о возможности применения аналогии при отсутствии в общественно опасном действии какого-либо из названных элементов должен быть решен отрицательно: эти элементы особо выделены в качестве специальных признаков, характеризующих определенную группу преступлений. Так, не может быть применена ч. 2 ст. 58¹¹ УК РСФСР (контрреволюционная агитация) по аналогии при отсутствии указанных в этой части признаков – массовых волнений, использования религиозных или национальных предрассудков, военной обстановки или местности, объявленной на военном положении.

Таким образом, анализ возможности применения аналогии к отдельным группам элементов, определяющих состав преступления, приводит к следующему выводу: при помощи аналогии не могут быть восполнены или видоизменены элементы состава, характеризующие субъекта преступления, субъективную сторону и объект. Напротив, аналогия может применяться для восполнения пробелов, касающихся элементов, характеризующих объективную сторону преступления. Позволительно утверждать, что учет этого общего вывода обеспечил бы более правильное применение ст. 16 УК РСФСР – закона об аналогии. Более правильное, отвечающее закону, пользование аналогией облегчит решение общего вопроса о значении этого института в системе социалистического уголовного права.

III
Состав преступления и распространительное толкование

Учение о составе преступления открывает возможность более точного выяснения существа распространительного толкования закона, которое и теорией, и судебной практикой не всегда четко понимается. Нередко распространительное толкование смешивается с аналогией. На деле – это понятия глубоко различные.

Аналогия имеет целью восполнить мысль законодателя. Задача толкования иная: толкование имеет целью вскрыть подлинную мысль законодателя, иногда неясно выраженную. В соответствии с этим к помощи аналогии прибегают тогда, когда в рассматриваемом действии отсутствует один из элементов, описанных в законе, к распространительному толкованию, напротив, – когда в рассматриваемом деянии имеются все элементы состава, предусмотренные законом. Распространительное толкование тем самым выражается лишь в более широком (распространительном) понимании одного из элементов состава[153]. Эластичность некоторых элементов состава, то расширяющихся, то сокращающихся (при ограничительном толковании) в своем объеме, объясняется тем, что законодатель нередко, описывая элементы состава, вынужден пользоваться терминами и понятиями, носящими довольно общий характер. Так, ст. 107 УК РСФСР предусматривает в качестве элемента состава спекуляции «предметы широкого потребления». Это понятие – предметы широкого потребления – охватывает, в первую очередь, конечно, мыло, соль и т. д.; но и далее, не вводя нового элемента, следовательно, не обращаясь к аналогии, а лишь распространяя объем этого элемента состава («предметы широкого потребления»), можно отнести сюда и одеколон, и шерсть, и меха, и т. д. Практика, не учитывая этой грани, лежащей между аналогией и распространительным толкованием, иногда прибегает к помощи ст. 16 УК РСФСР (аналогия) без достаточных оснований.

IV
Состав преступления и соучастие

Учение о соучастии – одно из весьма сложных в теории уголовного права. Здесь возникает ряд общих и специальных проблем о причинной связи, виновности отдельных соучастников, их ответственности. Многие из этих проблем получают надлежащее разрешение на основе развитого выше общего учения о составе преступления. Остановимся, прежде всего, на общем понятии соучастия.

Соучастие не меняет оснований уголовной ответственности. Как индивидуально действующее лицо, так и лица, действующие по соучастию, отвечают лишь в том случае, если в их действиях содержатся все элементы состава соответствующего преступления, в частности, такого рода необходимые элементы состава, как причинная связь и вина.

Поучительно в этом отношении определение Уголовно-судебной коллегии Верховного Суда СССР от 13 июля 1949 г. по делу А.

А. признан виновным в том, что он вместе с осужденным за это же преступление (по другому делу) С., пася в горах скот, совершил кражу колхозной овцы.

Приговор народного суда и определение Верховного Суда Дагестанской АССР подлежат отмене с прекращением дела производством по следующим основаниям: суд не добыл никаких доказательств о причастности А. к хищению овцы. Свидетель, на которого ссылается суд в приговоре, показал, что он знает только то, что А. в его присутствии признавался в том, что С. похитил овцу, а он, А., после ел мясо этой овцы.

Других данных о том, что А. принимал участие в хищении овцы, в деле нет. Таким образом, один факт, что А. по приглашению С. ел мясо от похищенной овцы, не дает оснований для признания А. виновным в соучастии в хищении овцы.

Поэтому Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР приговор народного суда Тляратинского района и определение Верховного Суда Дагестанской АССР в отношении А. отменила и дело производством прекратила.

Равным образом нет соучастия, если лицо, хотя объективно и содействовало причинению преступного результата, но содействовало невиновно. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 30 сентября 1949 г. по делу М. указано:

«М. признан виновным в том, что по сговору с Л., также осужденным по настоящему делу, он похитил из вагона один бидон краски весом в 90 кг.

Из дела видно, что М., не признавая себя виновным, показал, что, находясь на работе по ликвидации последствий аварии, по приказанию мастера Л. и вместе с ним перенес бидон краски с места аварии в вагон восстановительного поезда. При этом М. объяснил, что, выполняя приказания Л., у которого он находился в подчинении, он полагал, как ему об этом заявил Л., что краска будет использована для нужд восстановительного поезда.

Л. подтвердил показания М. Кроме того, свидетели 3. и С. показали, что бидон с краской действительно был перенесен в вагон восстановительного поезда и уже впоследствии по распоряжению Л. был рабочими восстановительного поезда зарыт в землю. Из дела видно, что после перенесения бидона в вагон восстановительного поезда М. никакого отношения к этому бидону уже не имел».

При указанных обстоятельствах, когда М. оказывал содействие совершению преступления, не сознавая своей помощи преступным действиям, соучастия нет. Это положение четко выражено в общем принципе, выделенном по настоящему делу.

«Обвинение в соучастии является необоснованным, если по делу установлено, что обвиняемый, объективно способствующий преступлению исполнителя, не был осведомлен о преступном намерении последнего».

Элементы состава – вина и причинная связь с преступным результатом – должны быть, в числе прочих элементов состава, на стороне каждого из соучастников. Это положение вызвать сомнений не может. Сложнее вопрос о субъективной связи соучастников между собой.

Основная проблема здесь заключается в следующем: необходимо ли для понятия соучастия наличие такого рода связи между соучастниками, и если эта связь необходима, то в чем она выражается?

Некоторые криминалисты решают эту проблему по одному количественному признаку: они выдвигают положение, что для наличия соучастия вообще нет необходимости в существовании особой связи между действующими лицами, соучастниками преступления. Они полагают, что соучастие существует всегда и всюду там, где несколько лиц совершают одно и то же преступление, где, следовательно, имеется хотя бы механическое объединение действий нескольких лиц, добивающихся одной цели.

Такую неправильную точку зрения проводил учебник общей части советского уголовного права издания 1938 г.: «…соучастие для советского уголовного права есть умышленное участие двух или нескольких лиц в совершении умышленного преступления»[154]. В этом определении совершенно отсутствует указание на необходимость определения субъективной связи между соучастниками.

Такое понимание лишает соучастие его характерной особенности как особой формы ответственности и вместе с тем превращает соучастие из некоторого органического единства в простую совокупность нескольких лиц, виновных в совершении одного преступления, подобно тому, как существует совокупность нескольких преступлений, совершенных одним лицом. Такое понимание соучастия по существу находится в противоречии с принципами социалистического уголовного права и неизбежно создает непреодолимые трудности на практике.

Учебник общей части уголовного права издания 1952 г. восполняет в известной мере этот существенный пробел: «…соучастие по советскому уголовному праву, – указывает учебник, – есть совместное умышленное участие двух или более лиц в совершении умышленного преступления»[155]. Однако указание на совместное участие еще не решает вопроса: и этим определением охватываются случаи, которые соучастия в понимании советского уголовного права не образуют.

Так, если А., намереваясь совершить хищение из амбара, сломал замок, но добровольно отказался от хищения и ушел, а Б., проходивший мимо и увидевший открытые двери амбара, вошел и похитил государственное имущество, то они оба, хотя и действовали умышленно, то есть в известном смысле «совместно», однако соучастниками они признаны быть не могут. Иное решение вопроса – признание А. соучастником при отсутствии субъективной его связи с Б. – явилось бы глубоким нарушением основного принципа социалистического правосудия: ответственности лишь за виновно причиненный результат.

Таким образом, отказ в требовании определенной субъективной связи между соучастниками неизбежно приводит к построению уголовной ответственности на одном объективном стечении разрозненных действий нескольких лиц, то есть к объективному вменению наступившего результата. Следовательно, здесь при конструкции соучастия на деле игнорируется принцип виновности, хотя при определении соучастия учебник уголовного права дважды упоминает о вине (умысле).

В результате соучастие строится и здесь не как особая форма деятельности и ответственности, а как особое основание ответственности, видоизменяющее общепризнанные принципы уголовной ответственности в социалистическом праве.

Если в устранении субъективного признака соучастия находит выражение явная недооценка значения субъективной связи между действующими лицами и тем самым игнорирование субъективного основания уголовной ответственности, то в понимании других теоретиков может быть отмечена другая, противоположная ошибка – переоценка значения субъективной связи как элемента соучастия. Эта вторая точка зрения является наиболее распространенной в литературе и выражается в требовании для наличия соучастия соглашения, обычно предварительного сговора между соучастниками. Многие русские криминалисты разделяли этот взгляд.

Так, в дореволюционной литературе проф. Таганцев утверждал[156]: «Соглашение составляет коренное условие соучастия. Пока оно не доказано по отношению к каждому из лиц, привлекаемых к совместной ответственности, до тех пор немыслимо говорить о соучастии как специальном типе виновности». Такое понимание соучастия нашло отражение и значительно позднее – в советской литературе. Так, тов. Лаптев в статье «Соучастие по советскому уголовному праву» писал, что «соучастие по советскому уголовному праву можно определить, как участие нескольких лиц, основанное на соглашении в совершении одного или нескольких преступлений»[157].

Нельзя, конечно, отрицать того, что предварительное соглашение весьма часто, можно сказать, в огромном большинстве случаев связывает соучастников. Но это частое фактическое сочетание предварительного соглашения и соучастия не может быть возведено в правовой принцип: соучастие мыслимо и без предварительного соглашения соучастников и даже без всякого между ними соглашения.

При этом ошибка, в которую впадают сторонники соглашения как существенного признака соучастия, столь же глубока, как и ошибка теоретиков, не требующих никакой связи между соучастниками.

Действительно, выше было отмечено, что отказ от требования субъективной связи между соучастниками на деле приводит к отказу от вины для обоснования уголовной ответственности и тем самым к объективному вменению. Требование соглашения между соучастниками, напротив, приводит к другой крайности и чрезмерному субъективизму – к требованию не только умышленного причинения преступного результата, но еще и дополнительного субъективного условия, – соглашения между соучастниками. И здесь, следовательно, соучастие строится как особое основание ответственности; при соучастии с субъективной стороны недостаточно общего признака – наличия вины, а необходимо сверх того соглашение. Это положение и теоретически, и практически неверно.

Действительно, если соучастие существует лишь там, где лица действуют по соглашению, то отсюда непосредственно следует, что каждый из соучастников должен знать о деятельности другого соучастника. Можно ли, однако, утверждать, что подстрекатель и связанный с ним исполнитель знают друг о друге и, следовательно, действуют всегда «по соглашению?» Разумеется, в тех случаях, случаях более элементарных, когда орудием подстрекательства являются подкуп или угроза, оба они – подстрекатель и исполнитель – хорошо знают роль каждого и, таким образом, действуют в полном смысле по предварительному соглашению. Однако вполне возможны, и в жизни часто встречаются, случаи иного рода – случаи, когда нет и не может быть такого распределения ролей, при котором один «по соглашению» берет на себя обязанность подстрекать, а другой – следовать указаниям подстрекателя.

Подстрекатель, более тонкий и поэтому более опасный соучастник, часто маскирует свою преступную роль; в этих случаях исполнитель преступления может и не заметить, что стал жертвой подстрекательства. Практике борьбы с кулацким террором известны случаи, когда кулак, скрывая свою роль подстрекателя, намеками и полунамеками склонял бедняка к совершению террористического акта. Взаимной осведомленности и, следовательно, «соглашения» здесь, разумеется, нет; но можно ли отрицать, что кулак в качестве подстрекателя должен отвечать как соучастник по ст. 17 и 58⁸ УК РСФСР? Как этот вопрос решают авторы, утверждающие, что «соучастие по советскому уголовному праву можно определить как соучастие нескольких лиц, основанное на соглашении в совершении одного или нескольких преступлений»?

Было бы ошибкой думать, что только подстрекатель может действовать без соглашения с исполнителем; в таком положении может оказаться и пособник. Для иллюстрации этого положения можно воспользоваться следующим примером. А., зная, что В. задумал убить Б., и, будучи сам заинтересован в этом убийстве, сознательно «забывает» свой револьвер у В. Последний пользуется этим оружием и убивает Б. В этом случае В. – исполнитель – не знает о пособничестве А., но пособник А. вполне учитывает роль исполнителя В. На стороне В., следовательно, имеются объективный и субъективный элементы ответственности за тот же преступный результат – за убийство Б., а, следовательно, А. – соучастник убийства, хотя предварительного соглашения в данном случае нет.

В положении неведения могут оказаться друг в отношении друга не только пособник и исполнитель, но и пособник, и подстрекатель. Так, А. подстрекает Б. совершить поджог колхозного гумна. Поджигателю Б. приносит керосин для поджога В., который о подстрекательстве со стороны А. не знал, как не знал и А., что В. окажет помощь в совершении поджога; и в этом случае действия подстрекателя и пособника являются действиями, направленными к причинению преступного результата. Вместе с тем они оба действуют виновно (умышленно), желая наступления этого результата – поджога – и зная о причинении этого результата исполнителем. Следовательно, имеются оба основания – объективное и субъективное – для вменения им преступного результата. Все трое – А., Б. и В. – отвечают за один и тот же преступный результат – поджог гумна. Они, следовательно, соучастники, хотя и не действовали все трое «по предварительному соглашению».

Таким образом, необходимо прийти к выводу, что соучастие вполне мыслимо и в тех случаях, когда отсутствует взаимная осведомленность каждого из соучастников о присоединившейся деятельности другого соучастника.

Необходимо лишь иметь в виду, что отсутствие взаимной осведомленности не исключает соучастия лишь в том случае, когда не знающим об участии другого присоединившегося лица (подстрекателя или пособника) является исполнитель: он, исполнитель, может не знать, что явился жертвой преступного подстрекательства или что орудие преступления дано ему пособником. Наоборот, соучастия нет и не может быть, если исполнитель знает о помощи других лиц, но другие помогающие исполнителю лица о его планах не знают. Так, А., одолживший револьвер Б. и не знавший, что Б. взял револьвер для убийства, естественно, не может рассматриваться как пособник убийцы. Следовательно, в приведенном выше примере с двумя ворами соучастие будет, если А., зная о намерении Б. совершить кражу из амбара, заранее, хотя и без ведома Б., прорубит для него дыру в стене амбара, – налицо соучастие; и, напротив, соучастия нет, если исполнитель Б., заметив, что А., пытаясь украсть, прорубил дыру в стене амбара и ушел, воспользуется этой подготовленной работой и совершит кражу.

Этот вывод совершенно неизбежен; он покоится на общем учении о составе преступления как основании уголовной ответственности: пособники или подстрекатели, не знающие об исполнителе и не знающие, следовательно, кому и в каком преступлении они помогают, естественно, за это преступление за отсутствием на их стороне вины отвечать не могут.

Такова и судебная практика. Так, в связи с определением Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР от 26 декабря 1951 г. был выдвинут следующий общий принцип: «Пособничество предполагает осведомленность пособника о преступном характере действий или намерений исполнителя преступления и умышленное оказание содействия в совершении преступления, либо его сокрытии».

В связи с этим можно установить следующие положения. Соучастие не вносит изменений в общепризнанные основания уголовной ответственности, оно не создает нового вида солидарной ответственности: как при индивидуальной деятельности, так и при деятельности по соучастию уголовная ответственность предполагает наличие двух и всегда одинаково необходимых элементов состава – вины и причинной связи. Соучастие образует лишь особую форму ответственности, так как оно представляет собой особо опасную форму деятельности – деятельности нескольких лиц, совершивших одно и то же преступление. Соучастие, таким образом, может быть в общей форме определено как совместное участие нескольких лиц в совершении одного и того же преступления, участие, при котором каждое из действующих лиц должно быть причинно и виновно связано с преступным результатом.

Соучастие не есть простое совпадение деятельности нескольких лиц. Соучастие вместе с тем не есть деятельность нескольких лиц, всегда и обязательно основанная на предварительном соглашении. Между соучастниками необходима субъективная связь. Соучастие поэтому должно быть точнее определено как такого рода совместное совершение несколькими лицами одного и того же преступления, при котором, по крайней мере, организатор, подстрекатель и пособник знают о деятельности исполнителя. Где нет этой минимальной субъективной связи между участниками, там нет соучастия. Где эта субъективная связь принимает более интенсивные формы, там она служит основанием к различению отдельных видов соучастия. Верховный Суд СССР неизменно проводит четкое различие между объективным содействием исполнению преступления и соучастием в этом преступлении. Так, и в определении Военно-транспортной коллегии Верховного Суда СССР от 12 января 1949 г. указано:

Ч. признан виновным в том, что он, работая уполномоченным и кладовщиком орса, 21 июля 1948 г. во время выгрузки муки из баржи дал распоряжение грузчице П. вынести один мешок муки в тот штабель, который уже им был принят от шкипера баржи, а впоследствии этот мешок муки он направил в магазин для реализации за наличный расчет. Кроме того, Ч. вывез из склада один мешок муки в пекарню, имея намерение похитить эту муку, но был задержан.

П. вменено в вину, что она при выгрузке муки из баржи похитила один мешок и вынесла на берег.

Приговор суда в отношении П. и Ч. подлежит отмене по следующим основаниям.

Как видно из материалов дела, П. во время выгрузки баржи по распоряжению уполномоченного орса Ч. вынесла один мешок муки и положила, по указанию того же Ч., в штабель, который уже был принят Ч. Действия П. суд неосновательно квалифицировал как хищение, поскольку она, являясь грузчицей и находясь в подчинении Ч., выполнила лишь распоряжение непосредственного начальника, не преследуя при этом цели хищения. То обстоятельство, что П. не имела цели хищения, подтверждается и тем, что она в дальнейшем не предпринимала никаких мер по использованию этого мешка муки. О том, что П. имела сговор с Ч. о хищении муки, в деле нет никаких доказательств. При таких обстоятельствах дела у суда не было никаких оснований выносить в отношении П. обвинительный приговор. И в более позднем определении от 7 марта 1955 г. по делу П. Судебная коллегия Верховного Суда СССР указала:

Приговором по настоящему делу были осуждены К., О., В. и М. по обвинению в том, что они, организовавшись в бандитскую группу, ворвались в дом Б. и ограбили его квартиру, забрав вещи и деньги. Б. были нанесены ранения железной палкой по голове, а также финским ножом в левый бок и спину.

П. признан судом виновным в том, что он этой группе лиц указал дом Б. как объект для ограбления и дал им железную палку, с помощью которой грабители взломали дверь в доме Б. и причинили ему ранения.

По делу, бесспорно, установлено, что П. указал грабителям дом Б. и дал им железную палку. Однако по делу не доказано, что П. знал о существовании бандитской группы, и то, что эта группа готовится ограбить зубного врача Б.

На этом основании дело в отношении П. было прекращено.

Возникает общий вопрос об ответственности соучастников при условии незнания ими отдельных обстоятельств совершенного преступления.

Воспользуемся следующим примером.

Иванов и Петров договорились украсть белье, висящее на чердаке. По уговору Иванов должен был полезть за бельем на чердак, Петров – ждать с тележкой за углом. Когда Иванов влез на чердак, он белья не нашел, но увидел шубу, висевшую на веревке. Иванов взял шубу и понес в переулок, где его ждал Петров. Можно ли аргументировать освобождение Петрова от ответственности ссылкой на то, что он о шубе не знал и о ее краже не договаривался? Ответ здесь может быть лишь один: так как Петров не знал о таком обстоятельстве (шуба, а не белье), которое не образует элемента состава кражи, то такое незнание не исключает умысла и, следовательно, ответственности Петрова за соучастие в краже шубы.

В случаях ответственности по соучастию, где незнание различных фактических обстоятельств пособником или подстрекателем – обычное явление, выделение признаков, образующих элементы состава, особенно важно. Так, подстрекатель к убийству может и не знать и весьма часто и не знает, когда, в каком месте исполнитель убьет жертву; однако на стороне подстрекателя, бесспорно, умысел – умышленное причинение смерти, ибо не известные ему обстоятельства – время и место убийства – не являются элементами состава убийства.

Конечно, совершенно иное положение, если неведение соучастника касается обстоятельств, образующих элементы состава преступления. Так, если Иванов склонял Петрова к хищению личной собственности, а Петров совершил кражу социалистической собственности, то Иванов может нести ответственность за подстрекательство к краже личной собственности.

Это положение – ответственность каждого соучастника по всем элементам состава, охваченным его умыслом, – относится в одинаковой мере как к элементам состава, характеризующим преступное действие и его последствия, так и к элементам, характеризующим субъекта преступления.

Учебник уголовного права развивает иную позицию. «Что касается обстоятельств, относящихся к личности самого исполнителя, – указывается в учебнике уголовного права, – то вопрос о вменении их в уголовную ответственность соучастникам должен разрешаться не всегда одинаково. В тех случаях, когда обстоятельства, относящиеся к личности самого исполнителя, все же характеризуют большую или меньшую степень социальной опасности совершенного им преступления, они подлежат вменению в уголовную ответственность и остальным соучастникам, поскольку они охватывались их предвидением… Но те личные обстоятельства, которые характеризуют лишь исключительно степень социальной опасности данного конкретного преступника и которые совершенно не влияют на характер и содержание совершенного деяния, не могут быть вменены в уголовную ответственность остальным соучастникам»[158].

В качестве примера первого рода, когда на соучастников не распространяется ответственность по элементам состава, характеризующим личность исполнителя, хотя бы соучастники сознавали этот элемент, приводится соучастие гражданского лица в убийстве, совершенном военнослужащим; по учебнику, гражданское лицо должно в этих случаях отвечать не по ст. 17 и ч. 2 ст. 136, а по ст. 17 и ч. 1 ст. 136 УК РСФСР.

В качестве примера противоположного характера, когда на соучастника распространяется ответственность по всем им сознаваемым элементам состава, хотя бы и относящимся к личности исполнителя, приводится соучастие в корыстном убийстве лица, не преследовавшего корыстных целей. Это весьма расплывчатое и искусственное разграничение, основанное на механическом делении обстоятельств на субъективные и объективные, глубоко ошибочно.

Не может быть различных принципов установления ответственности соучастников в отношении одинаково сознаваемых ими элементов состава. Поэтому, идет ли речь об объективных обстоятельствах (хищение в крупных размерах) или обстоятельствах субъективных (военнослужащий), ответ один: если соучастник сознавал отягчающий элемент состава, он отвечает, если не сознавал – не отвечает. Стать на иной путь – значит подорвать общие основания ответственности соучастников, ибо оказалось бы, что соучастник находится в привилегированном положении: индивидуально действующее лицо отвечает за все элементы состава, охваченные его умыслом, а соучастник – за некоторые, «индивидуальные», не отвечает.

Такое разграничение и по существу порочно. Пособник убийству, совершаемому заведомо военнослужащим, являющемуся по закону более общественно опасным, должен, естественно, караться как пособник этому особо опасному виду убийства.

Общий принцип, определяющий ответственность за так называемые отягчающие или смягчающие обстоятельства, заключается, таким образом, в следующем: поскольку умысел каждого соучастника (как и умысел индивидуального виновника) должен охватывать все те фактические обстоятельства, которые являются элементами состава, то отсюда непосредственно следует, что отдельный соучастник не несет ответственности лишь за те отягчающие обстоятельства, которых он не знал.

Как известно, Указ от 4 июня 1947 г. карает недоносительство лишь о более общественно опасном хищении (хищении повторном, группой или в крупных размерах). Является, следовательно, весьма существенным установление того факта, что лицо знало о совершении именно более общественно опасного, а не простого хищения. Верховный Суд СССР с полным основанием не усматривает наказуемости недоносительства, если этот факт не установлен. Так, в определении Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР от 17 января 1949 г. по делу И. указано: И. признана виновной в недоносительстве о хищении П. грузов, за что и осуждена по ст. 5 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

В отношении И. приговор подлежит отмене. Материалами дела не доказано, что ей было достоверно известно о групповом хищении грузов или крупном размере похищенного П. груза, что давало бы основание для привлечения И. к ответственности за недоносительство. В силу изложенного коллегия приговор в отношении И. отменила, и дело о ней производством прекратила.

Общий принцип, выдвинутый по настоящему делу, правильно устанавливает, что «недоносительство о хищении государственного или общественного имущества карается в уголовном порядке только в том случае, если обвиняемый был осведомлен о квалифицирующих признаках хищения, которые указаны в ст. ст. 2 и 4 Указа от 4 июня 1947 г.».

Таким образом, как соучастник, так и недоноситель может нести ответственность по тем отягчающим признакам, которые охвачены его умыслом.

Роль каждого из соучастников в совершении преступления, как известно, различна: один стреляет, другой стоит на страже, третий ждет в лесу. Различными могут быть и социальные облики соучастников, и мотивы совершения преступлений, и многие другие признаки. Эти различия, однако, ни в коей мере не исключают некоторого единства, которое связывает соучастников и делает необходимым самый институт соучастия. Это единство выражается в том, что все соучастники, как бы ни были своеобразны объективные и субъективные черты участия каждого из них в совершении преступления, всегда отвечают за одно и то же преступление: А., стоявший на страже, Б., добывший орудие, В., ждавший с машиной в лесу, и Г., непосредственно совершивший убийство, – все отвечают за совершенное убийство.

В качестве основного и общего тезиса, характеризующего соучастие, это положение не может вызвать сомнений, но самое понятие «одно и то же преступление» требует уточнения, основанного на развитом выше общем учении о составе преступления. Особенно существенно в данном случае иметь в виду проведенную выше классификацию составов по их общественной опасности: составы основные и составы менее или более общественно опасные.

Существо вопроса заключается в том, что то единство, которое предполагается понятием соучастия, не есть единство составов. Поэтому один соучастник может отвечать за основной состав, другой – за более или менее опасный состав и, следовательно, по другой статье Уголовного кодекса, ни в коей мере не колебля общего положения об ответственности соучастников за одно и то же преступление. Так, если лицо, систематически и в крупных размерах расхищающее государственное имущество, перевозит его с помощью шофера, который знает, что отвозит похищенное имущество, но об остальных хищениях не осведомлен, то основной расхититель должен отвечать по ст. 2 Указа от 4 июня 1947 г., а шофер – по ст. 17 УК РСФСР и ст. 1 того же Указа.

Таким образом, вполне реально положение, когда ответственность соучастников определяется по различным статьям Уголовного кодекса; однако принципы ответственности по соучастию этим ни в какой мере не колеблются. В этом случае соучастники отвечают за одно и то же преступление – хищение социалистической собственности – только по статьям, предусматривающим составы различной общественной опасности.

Следовательно, не в формальном признаке единства карательной нормы выражается единая ответственность соучастников за одно и то же преступление. Эта ответственность выражается в материальной однородности преступления, за которое отвечает каждый из соучастников, – материальной однородности, а не в тождестве составов.

В этом еще раз находит подтверждение то, что понятия преступления и состава преступления не тождественны.

Самый факт участия нескольких лиц в хищении социалистической собственности не дает достаточных оснований для квалификации их преступных действий как хищения группой. Так, в определении Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР от 17 декабря 1949 г. по делу Л. и др. указано:

«Л., К. и С. признаны виновными в том, что они по сговору между собой похитили из колхозного сарая 43 кг табаку, который при обыске у них был обнаружен и возвращен колхозу.

Из материалов дела видно, что никакого предварительного сговора между осужденными в совершении хищения табака не было. Вечером Л., К. и С. возвращались из клуба и, проходя мимо сарая, где сушился колхозный табак, зашли в этот сарай с тем, чтобы попросить у сторожа покурить. Сторожа в сарае не оказалось, а сарай, как всегда, был открыт, и каждый из осужденных набрал по нескольку ниток табаку; похищенный табак каждым из них был унесен к себе домой. Каждый из осужденных действовал самостоятельно и независимо друг от друга, и поэтому у них оказалось обнаруженным разное количество табаку.

При этих условиях преступления поименованных лиц надлежало квалифицировать по ст. 3 названного Указа от 4 июня 1947 г., а не по ст. 4 того же Указа».

Самостоятельного рассмотрения заслуживает вопрос о соучастии гражданских лиц в воинских преступлениях, частных лиц – в должностных преступлениях и др.

Вопрос о соучастии в воинских преступлениях прямо разрешен в законе: согласно примечанию 2 к ст. 193 УК РСФСР «соучастие в воинских преступлениях лиц, не упомянутых в настоящей статье (т. е. не военнослужащих и не военнообязанных), влечет за собой ответственность по соответствующим статьям настоящей главы».

Вопрос об ответственности частных лиц за соучастие в должностных преступлениях несколько сложен. В буржуазной литературе настойчиво проводится различие между так называемыми «чистыми» должностными преступлениями и так называемыми «смешанными» должностными преступлениями. К первым обычно относят злоупотребление властью, превышение власти и бездействие власти; ко вторым – должностной подлог и должностную растрату. В соответствии с этим различением буржуазная теория выдвигала тезис, что в так называемых «чистых» должностных преступлениях частные лица соучаствовать не могут; они могут отвечать лишь за соучастие в так называемых смешанных деликтах, в которых элементы должностных нарушений сочетаются с общеуголовными элементами[159]. Эта точка зрения издавна проводилась судами царской России. «Мнение» Государственного совета по делу Я. и К. от 4 ноября 1873 г. выражалось в следующем: «Преступления по должности или по службе, как то показывает и самое их название, принадлежат к разряду преступлений, особенно в том смысле, что они могут быть совершаемы только служебными или должностными лицами, в противоположность преступлениям общим, виновником в учинении которых может быть каждый гражданин государства. Посему в общем правиле, участие частного лица в должностном преступлении не может иметь места. Но это правило не есть правило безусловное, а допускает исключения, вызываемые самим предметом служебных преступлений или родом тех прав и обязанностей, которые они нарушают. Внимательное рассмотрение раздела Уложения о наказаниях показывает, что преступления и проступки по службе государственной и общественной распадаются на две главные группы: 1) на преступления и проступки, заключающиеся в нарушении исключительно одних лишь служебных обязанностей, той или другой должностью на лицо возложенных, и 2) на преступления и проступки, учинение которых заключает в себе, сверх нарушения обязанностей службы, еще и обыкновенное, общее преступление, преследуемое само по себе, независимо от того, будет ли оно совершено должностным лицом или же частным лицом».

В системе социалистического уголовного права вопрос об ответственности частных лиц за соучастие в должностных преступлениях сомнений вызвать не может. В социалистическом государстве должностные лица неразрывно связаны с народными массами. В социалистическом государстве каждый гражданин заинтересован в закономерной работе государственного аппарата, и каждый гражданин может и должен отвечать, если он является соучастником должностного преступления.

Более того, само различение «смешанных» и «чистых» должностных преступлений таит в себе опасность создания какого-то особого привилегированного положения для должностных лиц, виновных в совершении общеуголовных преступлений. Социалистическое уголовное право подобную систему должностных привилегий отвергает.

В этом плане весьма поучительно выступление В. И. Ленина в 1892 г. в Самарском окружном суде по делу о железнодорожной аварии на станции Безенчуг Оренбургской железной дороги[160]. Согласно обвинительному акту по делу, на этой станции произошло столкновение пяти пустых вагонов, двигавшихся по рельсам вследствие поднявшегося ветра, с ручным вагончиком, на котором ехал ремонтный рабочий. В результате столкновения был убит сын этого рабочего. К ответственности были привлечены начальник станции Языков и рабочий Кузнецов. Выступая в качестве защитника Языкова, В. И. Ленин не ставил вопроса об ответственности за служебное упущение – «нерадение по службе» (халатность), выразившееся в недостаточном контроле за работами на станции, а, напротив, считал правильной квалификацию действий начальника станции Языкова по общеуголовной норме – ст. 1085 Уложения о наказаниях, предусматривавшей ответственность за недостаточный надзор, повлекший за собой несчастия с людьми.

Необходимо, однако, учесть, что соучастие в должностных преступлениях представляет собой все же некоторые особенности, которых нельзя игнорировать. Существо вопроса заключается в том, что частное лицо может быть организатором, подстрекателем или пособником, но исполнителями должностных преступлений могут быть только должностные лица. Эта особенность вызывается тем, что в реальной действительности, в повседневной жизни лишь должностные лица являются исполнителями служебных функций: они отдают распоряжения, подписывают документы и т. д., поэтому только они фактически и могут совершать должностные преступления.

Таким образом, единственные совершители должностных действий – должностные лица, естественно, являются и единственными исполнителями должностных преступлений.

Следовательно, необходимо прийти к выводу, всецело усвоенному судебной практикой, что частные лица могут отвечать за соучастие в должностных преступлениях в качестве организаторов, подстрекателей или пособников этих преступлений.

Отсюда последователен и другой вывод: должностное лицо может быть соучастником преступления, совершенного частным лицом. Эти случаи нередки в жизни и судебной практике в связи с привлечением к ответственности по ст. 107 УК РСФСР за спекуляцию. В ст. 107 УК РСФСР, как известно, введен элемент состава, ограничивающий круг лиц, могущих нести ответственность за спекуляцию: закон говорит о «частных лицах». Однако должностное лицо может отвечать по ст. 17 и 107 УК РСФСР, если оно явилось соучастником спекуляции, совершенной частным лицом.

Так, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 18 февраля 1949 г. по делу К. и др. указывает:

«Коллегия не опровергла обвинения их в том, что они своими действиями способствовали спекулятивной деятельности К. При этих условиях должностное положение осужденных не устраняет их ответственности за соучастие в спекуляции, подлежащее квалификации по ст. 17-107 УК РСФСР».

Возможность ответственности за соучастие не исключается и в тех случаях, когда в законе указаны конкретные субъекты преступления. Статья 95 УК РСФСР устанавливает уголовную ответственность за ложное показание свидетеля, эксперта или переводчика. Здесь, таким образом, дан конкретный перечень лиц, ответственных за ложные показания. Однако кажется бесспорным, что лицо, склонившее свидетеля к ложному показанию, должно также нести уголовную ответственность по ст. 17 и 95 УК РСФСР. Вопрос этот приобретает особое значение в связи с применением ст. 128-а УК РСФСР об ответственности за выпуск недоброкачественной продукции.

Как известно, ст. 128-а УК РСФСР предусматривает уголовную ответственность за выпуск недоброкачественной продукции «директоров, главных инженеров и начальников отделов технического контроля». Однако и здесь это указание конкретных субъектов не исключает возможности ответственности по соучастию. Так, если начальник цеха разными способами и средствами способствует главному инженеру или директору завода в выпуске недоброкачественной продукции, он должен отвечать как соучастник по ст. 17 и 128-а УК РСФСР, ибо оба совершили одно и то же преступление – выпуск недоброкачественной продукции.

* * *

Самостоятельного рассмотрения заслуживает вопрос о так называемом эксцессе исполнителя, то есть об ответственности соучастников за действия исполнителя, выходящие за пределы намеченного преступления (например, убийство исполнителем кражи А. хозяина квартиры при сговоре А., Б. и С. совершить кражу). Самое понятие «эксцесс» указывает, что речь идет о действиях, лежащих вне умысла соучастников. Но если, как подробно было развито выше, отдельные элементы состава, не охваченные умыслом соучастника, не могут быть вменены ему в вину, то тем более не может соучастник отвечать за действия исполнителя, образующие самостоятельный состав преступления (убийство – в приведенном примере с кражей).

Закон и судебная практика знают своеобразные случаи, когда ответственность виновных лиц, соучаствующих в совершении одного преступления, как бы раскалывается по двум центрам, образующим несколько самостоятельных составов.

Близкие случаи могут иметь место по делам о взяточничестве, по которым, как известно, имеются два состава: дача взятки и получение взятки. Посредничество во взяточничестве закон (ст. 118 УК РСФСР) приравнивает к даче взятки. Таким образом, на основании ст. 118 УК РСФСР посредник, связывающий взяткодателя и взяткополучателя, отвечает как взяткодатель. Но ведь вполне возможно соучастие во взяточничестве и не в форме посредничества. Совершенно очевидно, что ответственность весьма различна в зависимости от того, будет ли лицо признано соучастником взяткополучателя или взяткодателя, так как наказания по ст. 117 и 118 УК РСФСР весьма различны. Решать этот вопрос можно также лишь на основании конкретных обстоятельств дела в зависимости от того, к кому фактически тяготел соучастник. Так, если Иванов подстрекал Петрова к даче взятки, он отвечает по ст. 17 и 118 УК РСФСР. Если тот же Иванов подстрекал Семенова к получению взятки, он отвечает по ст. 17 и 117 УК РСФСР.

Выше было отмечено, что материальное определение преступления как общественно опасного действия служит основой для конструкции всех институтов и понятий социалистического уголовного права. Верность этого положения находит полное подтверждение и при установлении ответственности соучастников.

Как известно, закон (ст. 17 УК РСФСР) различает среди соучастников исполнителей, пособников, подстрекателей.

Советский закон и советская судебная практика устанавливают ответственность соучастников за одно и то же преступление на реальном учете общественной опасности каждого из соучастников и совершенных ими преступных действий[161]. В этом отношении особенно поучительно постановление Пленума Верховного Суда СССР от 25 ноября 1949 г. по делу В. и Т.

Приговором и материалами дела установлено, что Ш. организовал у себя на квартире воровской притон, куда доставлялись похищенные В. и Т. вещи, которые реализовались Ш. непосредственно или при его активном содействии. Установив указанные обстоятельства в соответствии с материалами дела, суд при квалификации действий осужденных и назначении им наказания неправильно оценил роль и степень вины каждого осужденного. В результате извращения перспективы по делу В. и Т., которым в период совершения преступления было только по 15 лет, оказались основными виновниками по делу, а Ш., организовавший воровской притон, фигурирует в качестве соучастника и действия его квалифицированы по ст. 2 упомянутого Указа через ст. 17 УК РСФСР, хотя по обстоятельствам дела, установленным самим же судом, Ш. являлся организатором преступлений, а не пособником.

Такая неправильная установка повлекла за собой и назначение наказания с нарушением п. «в» ст. 45 УК РСФСР, так как вопреки социалистическому правосознанию и без учета общественной опасности преступления и личности преступников организатор Ш. был осужден к меньшему сроку заключения по сравнению с 15-летними В. и Т., к которым суд необоснованно счел необходимым применить высший предел наказания, установленный ст. 2 Указа от 4 июня 1947 г. «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

Таким образом, Пленум решительно отверг тенденцию всегда и безусловно карать исполнителей строже других соучастников. Лишь степень общественной опасности каждого из соучастников и совершенных им преступлений может служить критерием ответственности.

V
Состав преступления, приготовление и покушение

1

Состав преступления, как подробно было развито выше, есть совокупность описанных в законе элементов преступного деяния. Отсутствие хотя бы одного из указанных в законе элементов состава влечет за собой отсутствие состава в целом и, следовательно, устранение уголовной ответственности. Особенность покушения заключается в том, что здесь отсутствие одного из элементов состава, вопреки общему принципу, не устраняет уголовной ответственности за совершенное действие, а создает особое положение ответственности за неоконченное преступление. Когда именно и при каких условиях возникает это положение?

Прежде всего необходимо отметить, что отнюдь не отсутствие любого из элементов состава дает основание для ответственности за покушение. Так, например, совершенно очевидно, что не может быть и речи об ответственности за покушение на кражу, если у субъекта не было умысла красть, или ответственности за покушение на спекуляцию, если отсутствует элемент состава преступления – цель наживы, и т. п. Тем самым определяется основной вопрос, решение которого необходимо для правильного понимания покушения: в каких случаях отсутствие элемента состава исключает полностью состав преступления и вместе с ним уголовную ответственность и в каких случаях, напротив, отсутствие элемента состава не исключает уголовной ответственности, а приводит к ответственности за покушение? Где грань между этими двумя рядами явлений?

Как подробно было развито выше, элементы состава, характеризующие преступление, распределяются по следующим четырем основным группам: субъект, субъективная сторона, объект, объективная сторона преступления. Совершенно очевидно, что отсутствие элементов состава, характеризующих субъекта, может вести только к отсутствию состава. Так, там, где нет требуемого законом субъекта, не может быть и речи о составе должностного преступления, следовательно, – об ответственности за должностное преступление. Равным образом не может быть речи о составе преступления там, где отсутствует умысел или неосторожность: без вины нет преступления. Поскольку покушение, как и приготовление, обязательно предполагает наличие умысла, отсутствие умышленной вины всегда исключает возможность самой постановки вопроса ответственности за покушение.

Таким образом, элемент состава, который может отсутствовать при наличии покушения, не может относиться к признакам, характеризующим субъекта или субъективную сторону.

Бесспорно, наличие или отсутствие предусмотренного законом объекта играет определенную роль при конструкции покушения: достаточно вспомнить случаи так называемого покушения на негодный объект. Однако это не переводит проблему покушения в область объекта; действительно, в случае покушения на негодный объект возникает совершенно особая ситуация: здесь, как и при покушении с негодными средствами, имеют место случаи так называемой ошибки в факте в сочетании со случаями покушения. Таким образом, в случаях покушения на негодный объект проблема покушения лишь осложняется присоединением нового обстоятельства – наличия негодного объекта, не меняя и не снижая вопроса о том, в чем заключается покушение. Следовательно, и здесь, при покушении на негодный объект, остается основной требующий ответа вопрос: отсутствие какого именно элемента состава преступления создает ответственность за покушение. Поскольку этот элемент не относится к трем первым группам (субъект, субъективная сторона, объект), то отсюда непосредственно следует, что в случаях покушения отсутствует элемент, относящийся к четвертой группе элементов – группе элементов, характеризующих объективную сторону состава. Конкретно этим отсутствующим элементом должно быть признано последствие.

Покушение на преступление мы имеем в тех случаях, когда имеются все элементы состава преступления, за исключением одного– последствия. Тем самым четко обрисовывается грань, отделяющая случаи покушения от случаев «пробела в составе», исключающих уголовную ответственность: при «пробеле в составе» отсутствует любой (или любые) элементы состава, за исключением последствия; при покушении, напротив, отсутствует именно последствие, и имеются все другие, предусмотренные законом элементы состава.

В специальном случае – покушении на негодный объект, – помимо последствия на деле, но не в умысле действующего лица, дополнительно отсутствует требуемый данным составом объект преступления.

Так, если А. с целью убить стреляет в Б., который умер до того, как был сделан выстрел, то здесь налицо покушение, потому что нет смерти Б. как последствия выстрела А., но при этом – покушение на негодный объект, так как в момент выстрела не было живого человека, единственно мыслимого объекта.

Аналогично в случаях так называемого покушения с негодными средствами: здесь, как при всяком покушении, отсутствует элемент состава – последствие и, кроме того, средство, способное привести к этому последствию. Именно эти дополнительные обстоятельства – отсутствие годного объекта или годного средства, не меняя ни в какой мере общей природы покушения, служат основанием для выделения этих случаев покушения, с негодными средствами и покушения на негодный объект, в особую категорию.

Таким образом, непоколебимым остается следующее сформулированное выше положение: покушение на преступление имеет место лишь там, где из всех элементов, необходимых для наличия состава преступления, отсутствует один – последствие преступного действия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Печатается по: Трайнин А. Н. Общее учение о составе преступления. М.: Госюриздат, 1957. С. 61–307.

Вернуться

2

А. Пионтковский, Укрепление социалистической законности и основные вопросы учения о составе преступления. В вышедшей в 1955 г. работе «Понятие преступления в советском уголовном праве», Госюриздат, 1955, проф. А. А. Герцензон правильно пишет: «Проф. А. А. Пионтковский в упомянутой статье рассматривает понятие преступления, содержащееся в ст. 6 УК РСФСР, лишь как общую политическую характеристику преступления по советскому уголовному праву, а понятие состава преступления – как правовую характеристику преступления. С таким разграничением этих понятий нельзя согласиться. Статья 6 УК РСФСР содержит не только политическую, но и юридическую характеристику преступления, ибо общественная опасность – это не только политическая, но и юридическая характеристика преступления. Все институты общей и особенной части советского уголовного законодательства основаны, в конечном счете, на критерии общественной опасности. С другой стороны, общее понятие состава преступления не может быть сведено лишь к юридической характеристике, а всегда содержит и характеристику политическую» (стр. 47).

Вернуться

3

СУ РСФСР 1917 г., № 3, ст. 33.

Вернуться

4

См. постановление СТО 15 апреля 1921 г. (СУ РСФСР 1921 г. № 34, ст. 184).

Вернуться

5

«Правда», 13 марта 1951 г.

Вернуться

6

Так и Lekschas правильно отмечает: «В уголовном праве необходимо проводить различие между составом преступления и преступлением». (“Die Kausalitat bei der verbrecherischen Handlung”, 1952, S. 49).

Вернуться

7

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1944 год», Юриздат, 1948, стр. 36. – В статье «Некоторые вопросы учения о составе преступления в советском уголовном праве» (Киев, Юридический сборник 1950 г., № 4) автор, М. С. Брайнин, соглашается с тем, что вменяемость и возраст не являются элементами состава преступления. К сожалению, собственные воззрения автора неясны. Так, М. С. Брайнин признает: «Возраст и вменяемость сами по себе не являются элементами состава преступления», – казалось бы, позиция ясная. Однако автор добавляет тут же: «…но они являются необходимыми условиями субъекта преступления». Далее эти «условия субъекта» оказываются какими-то «несамостоятельными» элементами состава (стр. 54).

Вернуться

8

Так, T. В. Церетели и В. Г. Макашвили в статье «Состав преступления как основание уголовной ответственности» пишут: «Признание общественной опасности и противоправности признаками состава, стоящими в одном ряду с другими его признаками… могло бы привести к неправильному выводу, что следует в каждом отдельном случае особо доказывать наличие этих признаков… Такая конструкция, – правильно отмечают авторы, – …не соответствует значению состава преступления и отнюдь не может способствовать укреплению социалистической законности» («Советское государство и право», 1954 г., № 5, стр. 71).

Вернуться

9

Об исключительных случаях отпадения общественной опасности действия или субъекта, несмотря на наличие всех элементов состава, см. ниже – «Состав преступления, примечание к ст. 6 и статья 8 УК» (стр. 318 и сл.).

Вернуться

10

В. М. Чхиквадзе, Понятие и значение состава преступления («Советское государство и право», 1955 г., № 4, стр. 59).

Вернуться

11

“Die Schuld als subjective Seite der verbrecherischen Handlung”, 1955, S. 7.

Вернуться

12

“Zum Aufbau der Verbrechenslehre unserer demokratischen Strafrechtswissenschaft”, 1952, S. 14.

Вернуться

13

Здесь термин «покушение», конечно, неточен: покушение – понятие с точным уголовно-правовым содержанием: самоубийство – не преступление, и на него не может быть покушения; здесь следовало бы говорить о попытке к самоубийству.

Вернуться

14

Как это устанавливало, например, дореволюционное законодательство, различая кражу на сумму до 300 руб., подсудную мировому суду, и кражу на сумму выше 300 руб., подсудную окружному суду с участием присяжных заседателей.

Вернуться

15

Равным образом и в определении по делу С. и Ю. 1955 года Судебная коллегия отвергла наличие мелкого хищения в действиях билетного кассира Ю. и контролера С., присвоивших путем использования своего служебного положения 416 р. 25 к. и покушавшихся присвоить еще 638 р. 25 к.

Вернуться

16

Глубоко правильно указывает проф. Н. Н. Полянский в вышедшей недавно монографии. «Только проникнутая социалистическим правосознанием деятельность судьи будет по праву называться социалистическим правосудием» («Вопросы теории советского уголовного процесса», изд. МГУ, 1956, стр. 176).

Вернуться

17

Архив народного суда 2-го участка Шахтинского района г. Караганды за 1952 г. (цитировано по диссертации Сергиевского «Уголовная ответственность за нарушение техники безопасности в угольной промышленности», 1956, стр. 98).

Вернуться

18

«Уголовное право. Общая часть». Юриздат, 1948, стр. 284.

Вернуться

19

Так и болгарский профессор Долапчиев различает «абстрактные» составы, «объективные» и «субъективные» составы («Наказательно право», 1945, стр. 55).

Вернуться

20

Проф. А. Ф. Кистяковский, Элементарный учебник общего уголовного права, 1875, стр. 59–60; Н. С. Таганцев, Уголовное право. Общая часть, вып. II, 1888, стр. 382; Л. Г. Белогриц-Котляревский, Учебник русского уголовного права. Общая часть, 1903, стр. 105; И. И. Пусторослев, Русское уголовное право, 1912, стр. 193.

«Учебник уголовного права» проф. Немировского, изданный в 1919 году, также различает «общий и особенный» составы преступлений и, кроме того, «объективный и субъективный составы» (стр. 68).

Вернуться

21

Весьма своеобразное решение вопроса об «усеченных» составах стремится дать проф Н. Д. Дурманов в вышедшей в 1955 г. работе «Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву». Действительно, проф. Н. Д. Дурманов признает, что «термин усеченные составы весьма неточен». Поэтому «вместо усеченных составов лучше говорить о составах, в которых момент окончания преступления перенесен на более раннюю стадию, когда виновный еще не закончил действий, выражающихся в посягательстве на объект» (стр. 43). Говоря о том, что такого рода составом является бандитизм, автор полагает, что организация банды и вступление в банду по существу является только приготовлением к нападениям» (стр. 44). Здесь уголовно-правовое понятие – приготовления, как определенная законом стадия совершения преступления, смешано с приготовительными действиями в обычном житейском смысле. В результате такого мнения оказывается, что в то время, как закон (ст. 59³ УК РСФСР) рассматривает организацию банды и вступление в банду как оконченное преступление, проф. Н. Д. Дурманов считает их «по существу приготовлением». В действительности ни терминологически, ни по существу усеченных составов не существует.

Вернуться

22

В плане настоящей работы мы не касаемся вопросов системы Общей и Особенной частей, требующих специального исследования.

Вернуться

23

В известной мере, – так как отнюдь не вся система Особенной части построена по степени общественной опасности. Так, воинские преступления, занимающие в действующем Уголовном кодексе последнее место, конечно, не являются менее общественно опасными, чем, например, преступления против порядка управления или должностные преступления. Но посягательствам на Советское государство, конечно, отводится первое место ввиду особой опасности этих преступлений.

Вернуться

24

В данном случае целесообразно пользоваться термином «основной». «Простой» состав непосредственно характеризует его конструкцию (см. ниже стр. 105).

Вернуться

25

Нельзя в этих случаях говорить о едином составе, распадающемся на три вида: здесь три состава, поскольку различны элементы состава, характеризующие составы, – основной, более опасный и менее опасный. Едино здесь преступление – убийство, телесные повреждения и т. д. И здесь выступает различие между понятиями «состав» и «преступление»: преступление одно – убийство, но оно предусмотрено в форме нескольких составов (ст. 136. 137, 138 и 139 УК РСФСР). Это положение имеет весьма существенное значение при разрешении проблемы соучастия (см. ниже, стр. 275).

Вернуться

26

Именно потому соответствующие диспозиции закона и носят название бланкетных, что элементы состава в них описаны бланкетно.

Вернуться

27

Согласно ст. 166 Таможенного кодекса СССР квалифицированной контрабандой является:

«а) перемещение грузов помимо таможенных учреждений с помощью специально для этой цели предназначенных перевозочных средств;

б) сокрытие контрабандных грузов в помещениях, особо для их сокрытия приспособленных;

в) контрабанда, связанная с подделкой таможенных документов или прикрытием груза документами, относящимися к другому грузу;

г) участие в организации, специально занимающейся контрабандой;

д) совершение контрабанды вооруженными лицами;

е) совершение контрабанды должностным лицом, непосредственно связанным с таможенным лицом, имевшим возможность использовать для целей контрабанды свое служебное положение;

ж) контрабанда, совершенная более двух раз в течение трех лет, а также хранение, перевозка или торговля заведомо контрабандными грузами в виде промысла;

з) контрабанда взрывчатых веществ и оружия, воинского снаряжения, воздушных судов, телеграфного и радиотелеграфного имущества и вывоз аннулированных ценных бумаг;

и) занятие в виде промысла незаконным вывозом и ввозом, пересылкой и переводом за границу и из-за границы валютных и фондовых ценностей».

Это целая серия преступных действий, объединенных одним понятием – квалифицированная контрабанда.

Вернуться

28

О специальных субъектах см. ниже, стр. 190.

Вернуться

29

Само собой понятно, что сочетание двух форм вины мыслимо лишь в сложных составах описанного типа: этим они и сложны. В других случаях формой вины может быть или умысел, или неосторожность: мешанина из умысла и неосторожности недопустима. С полным основанием поэтому Судебная коллегия Верховного Суда СССР в определении от 10 октября 1945 г. по делу А. нашла: «А. признан виновным в том, что он, работая заведующим фермой колхоза, халатно относился к своим обязанностям и вследствие этого допустил недостачу 102 кг масла и двух голов крупного рогатого скота». В приговоре народного суда указано: «Из числящихся за ним 102 кг масла по устному распоряжению отпустил 70 кг бывшему председателю сельсовета В., а 32 кг масла присвоил, что и сам подтвердил. Таким образом, колхозу причинил ущерб в денежном выражении в сумме 42 577 руб. Однако в действиях А. не было присвоения, а он проявил бесхозяйственность». Таким образом, приговор народного суда содержит в себе противоречия. С одной стороны, указывается на присвоение А. масла и незаконную выдачу масла председателю сельсовета, а, с другой стороны, в приговоре утверждается, что недостача масла произошла вследствие халатности обвиняемого, причем не указано, в чем же именно выразилась эта халатность.

Вернуться

30

Умышленного причинения ущерба здесь быть не может: умышленное причинение крушения образует состав диверсий или умышленного нарушения или повреждения железнодорожных и иных путей сообщения» и т. д. (ст. 5936 УК РСФСР).

Вернуться

31

Нельзя согласиться с утверждением проф. Н. Д. Дурманова, что «при нанесении тяжких телесных повреждений, причинивших смерть, деяние в целом должно считаться умышленным» («Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву», Госюриздат, 1955. стр. 121).

Вернуться

32

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 283.

Вернуться

33

Так, в «Элементарном учебнике общего уголовного права» проф. Кистяковского, изданном три четверти века тому назад, мы находим те же четыре основных элемента: «Существенно необходимые элементы, из которых слагается состав преступления как родовое понятие, – писал проф. Кистяковский в 1875 г., – следующие: а) субъект преступления, или совершитель преступления, б) объект, или предмет, над которым совершается преступление, в) отношение воли субъекта к преступному действию, или выраженная его деятельность (т. е. субъективная сторона. – А. Т.), самое действие и его следствие, или внешняя деятельность субъекта и ее результаты (т. е. объективная сторона. – А. Т.)». Все, что изменили авторы указанного учебника уголовного права в четырехчленном делении Кистяковского, – это расстановку членов: в советском учебнике на первое место выдвинуты объект и объективная сторона.

Вернуться

34

В статье доцента Брайнина «Некоторые вопросы учения о составе преступления в советском уголовном праве» (Киевский университет, «Юридический сборник», 1950 г., № 4, стр. 53) верно отмечается, что «объект не является элементом состава преступления». Однако, далее, объект оказывается в трактовке автора каким-то загадочным «компонентом» состава.

Вернуться

35

«Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 167.

Вернуться

36

Видный криминалист Германской Демократической Республики Лекшас правильно различает объект преступлений, объективную сторону преступления, субъекта преступления и субъективную сторону преступления («Zum Aufbau der Verdrechenslehre…», 1952, S. 25). Следует отметить, что в изданном в 1955 г. «Курсе особенной части советского уголовного права» А. А. Пионтковского и В. Д. Меньшагина ошибка, допущенная учебниками общей части, существенно исправлена. Отказавшись от смешения понятий преступления и состава преступления, автор соответственного раздела проф. А. А. Пионтковский пишет: «При анализе каждого состава преступления необходимо выяснение: а) объекта преступления, б) объективной стороны преступления, в) субъективной стороны преступления и г) субъекта преступления» (стр. 40). Однако, отдавая дань прежней путанице, автор тут же в явном противоречии с собственным утверждением добавляет: «Уяснение содержания этих признаков отдельных составов (курсив мой. – А. Т.) преступлений должно быть дано в связи с уяснением характера общественной опасности того или иного преступления и социально-политических задач борьбы с этими преступлениями, в связи с уяснением служебной роли соответствующих норм социалистического уголовного права».

Вернуться

37

М. М. Исаев, Б. С. Утевский, М. М. Гродзинский, Законодательство по уголовному праву и процессу в период войны, Юриздат, 1943, стр. 5.

Вернуться

38

Н. И. Загородников, Значение объекта преступления при определении меры наказания по советскому уголовному праву («Труды Военно-юридической академии», 1949, вып. X, стр. 8). Так и Лекшас: «Где нет объекта преступления, там не может быть преступления» (“Zura Aufbau der Verbrechenslehre unserer Demokratischen strafrechts wissenschaft”, 1952, S. 77).

Вернуться

39

Так, и ст. 5 «Руководящих начал» 1919 года устанавливала, что «преступление есть нарушение порядка общественных отношений, охраняемого уголовным законом».

Вернуться

40

См. «Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1939, стр. 165; «Советское уголовное право», учебник для юридических школ, Юриздат, 1940, стр. 48; Я А. Герцензон, Уголовное право. Общая часть, ВЮА, 1948. стр. 287.

Вернуться

41

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 291.

Вернуться

42

См. «Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 175.

Вернуться

43

«Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 176.

Вернуться

44

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. I, стр. 249.

Вернуться

45

Поэтому с полным основанием Густав Ян в статье «Некоторые вопросы состава диверсии и саботажа» (Журнал “Staat und Recht”, 1956 г., февраль, стр. 81) видит отличие хозяйственных преступлений от диверсии и саботажа в том, что хозяйственные преступления не посягают непосредственно на основы социалистического строительства.

Вернуться

46

Б. С. Никифоров, Об объекте преступления, «Советское государство и право», 1948 г., № 9.

Вернуться

47

Интересное положение выдвигает Б. С. Никифоров, рассматривающий в качестве объекта хищения социалистической и личной собственности порядок распределения материальных благ в социалистическом государстве: «Если принадлежность имущества к той или другой форме собственности в СССР определяет различную политическую характеристику посягательства на это имущество (хищение государственного, общественного или личного имущества), то характер этих преступлений как посягательства на порядок распределения материальных благ позволяет рассматривать их в качестве однородных преступлений (хищение имущества, не принадлежащего виновному). Нельзя при этом, однако, упускать из виду глубокой грани, лежащей между социалистической собственностью как одной из экономических основ социалистического государства и личной собственностью граждан» (Б. С. Никифоров, Борьба с мошенническими посягательствами на социалистическую и личную собственность по советскому уголовному нраву, Институт права Академии наук СССР, 1952, стр. 4–5).

Вернуться

48

Конечно, если лицо с умыслом убить наносит тяжкое телесное повреждение, оно отвечает за покушение на убийство.

Вернуться

49

Исключение в этом отношении образуют контрреволюционные преступления: любое действие (бездействие) при любых условиях становится контрреволюционным преступлением, если оно совершается с контрреволюционным умыслом.

Вернуться

50

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 1, стр. 120.

Вернуться

51

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда, 1925 год», вып. 1, стр. 154.

Вернуться

52

Из этого исходит и уголовное законодательство стран народной демократии. Так, ст. 2 болгарского Уголовного кодекса 1951 г. определяет преступление как «всякое общественно опасное деяние (действие или бездействие), совершенное виновно и объявленное законом наказуемым».

Вернуться

53

Правильно указывает Лекшас: «Марксизм признает единство объективного и субъективного в действии, не отрицая их противоположности. Марксистское понятие действия есть диалектическое единство» (“Zum Aufbau der Verbrechenslehre…”, 1952, S. 13).

Вернуться

54

Этот момент приобретает решающее значение при разграничении приготовления и покушения (см. ниже «Состав преступления, приготовление и покушение», стр. 295).

Вернуться

55

«Судебная практика Верховного Суда СССР», 1945, вып. VII.

Вернуться

56

Достаточно отметить следующий факт: учебник общей части советского уголовного права (издание 1952 г.) выделяет особо действие и причинную связь, но в нем совершенно отсутствует анализ понятия последствий преступления; тем самым остается невыясненным, с чем же причинная связь связывает действие, что оно причиняет.

Вернуться

57

Это различение проводится и многими буржуазными авторами. «По характеру своего состава преступления делятся на материальные и формальные. Состав формальных преступлений предполагает лишь совершение или несовершение субъектом указанных в законе действий… Состав материальных преступлений предполагает наступление определенного внешнего результата, в причинении которого они и заключаются». (Познышев, Основные начала науки уголовного права, 1912, стр. 134); Видаль, Cours, 1928, стр. 130; Белинг, Die Lehre Verbrehen, 1906, стр. 203–204 и другие.

Вернуться

58

См. «Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1943, стр. 116–117. —Те же положения повторяются и в четвертом издании учебника 1948 г. и в издании 1952 г. (стр. 184–185).

Вернуться

59

Проф. Н. Д. Дурманов утверждает, что «при конструкции составов преступлений без включения в них последствий состав преступления будет налицо и тогда, когда ни малейшего ущерба объекту не причинено (курсив мой. – А. Т.)». Однако допустить, что закон карает действия, не причиняющие «ни малейшего ущерба» объекту, значит допустить назначение законодателем наказания за безвредные действия («Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву», Госюриздат, 1955, стр. 40).

Вернуться

60

«Уголовное право. Особенная часть», Юриздат, 1939, стр. 240. – В издании 1952 г. авторы учебника не ссылаются на оскорбление как образец «формального» преступления.

Вернуться

61

Н. Д. Дурманов. Понятие преступления, М.; Л., 1948, стр. 57.

Вернуться

62

Здесь поэтому возникает особая ситуация – покушение на негодный объект.

Вернуться

63

См. «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1941 год», Юриздат, 1948.

Интересна в этом отношении ч. 2 ст. 1 Уголовного кодекса Румынской Народной Республики: «Общественно опасным считается всякое действие или бездействие, нарушающее экономическое, общественное или политическое устройство Румынской Народной Республики, или угрожающее безопасности, или нарушающее правопорядок, установленный народом, возглавляемым рабочим классом».

Вернуться

64

Прага, 1951, стр. 72–73.

Отвергается различение «формальных» и «материальных» преступлений и в румынской литературе (см. статью Данча «Причинная связь в уголовном праве», “Justitia Nouva”, 1954, № 6).

Вернуться

65

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 303.

Вернуться

66

Там же.

Вернуться

67

Противопоставление необходимого и случайного причинения как основание для решения вопросов о причинной связи в социалистическом уголовном праве подверглось основательной критике в статье В. Н. Кудрявцева «К вопросу о причинной связи в уголовном праве» («Советское государство и право», 1950 г., № 1). В учебнике общей части (изд. 1952 г.) автор не пытается прямо отождествлять casus в смысле уголовного права со случайным в смысле материалистической диалектики. К сожалению, точка зрения автора остается по этому вопросу невыявленной ввиду неопределенности изложения его взглядов.

Вернуться

68

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 302.

Вернуться

69

См. подробную критику критерия реальной возможности в статье Т. Л. Сергеевой «Вопросы причинной связи в судебной практике по уголовным делам» («Советское государство и право», 1950 г., № 3).

Вернуться

70

Ф. Энгельс, Диалектика природы, Госполитиздат, 1946. стр. 176.

Вернуться

71

«Вопросы уголовного права», Юриздат, 1945, № 1, стр. 54.

Вернуться

72

Нет необходимости возвращаться к критике адекватной теории причинности: эта критика давно дана советскими криминалистами. Критике подвергалась и теория необходимых условий; однако здесь были допущены ошибки, которые эту критику ослабляли.

Вернуться

73

Об этом говорит и проф. Н. Д. Дурманов: «…не может быть принято определение причинности как простой неизменной последовательности явлений. Причиной оказывается явление, объективно порождающее другое явление, изменяющее или уничтожающее его» («Вопросы уголовного права», Юриздат, 1945 г. № 1, стр. 47).

Вернуться

74

Т. В. Церетели, Причинная связь в уголовном праве, автореферат докторской диссертации, 1949, стр. 8.

Вернуться

75

Так и учебник общей части уголовного права Яна Филлиповского, Яна Толара и Адама Доленского (Прага, 1951 г.) указывает: «Конечно, о причинной связи в понимании Уголовного кодекса (как основания уголовной ответственности) мы будем говорить лишь в том случае, если действие лица, совершившего преступление, было одним из условий, без наличия которого не произошло бы причинения вреда или создания угрозы (способом, предусмотренным законом)» (стр. 52).

Вернуться

76

Н. Д. Дурманов, Общие основания учения о причинной связи в уголовном праве («Вопросы уголовного права», Юриздат, 1945 г., № 1, стр. 46).

Вернуться

77

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 22.

Вернуться

78

В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 143.

Вернуться

79

Правильно отмечает Лекшас: «Все трое расчленяют исследование соответственно своим задачам» (“Die Kausalitat”, S. 38).

Вернуться

80

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 504.

Вернуться

81

Правильно отмечая значение степени вины, проф. Б. С. Утевский ошибается, утверждая, что «умысел как элемент состава данного конкретного преступления, как психическое отношение лица к совершенному им деянию в форме предвидения конкретных последствий и желания их наступления, не поддается различию с точки зрения его степени» (Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, Юриздат, 1948, стр. 94).

На деле и умысел, и неосторожность могут быть разной степени.

Вернуться

82

См. «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1944 год», Юриздат, 1948, стр. 139.

Вернуться

83

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 307.

Вернуться

84

М. С. Брайнин, Некоторые вопросы о составе преступления в советском уголовном праве («Юридический сборник», 1950 г., № 4, Киев, стр. 68).

Вернуться

85

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1949, стр. 307. – Проф. М. Д. Шаргородский в работе «Вопросы общей части уголовного права (законодательство и судебная практика)», Ленинград, 1955, также является сторонником положения, что преступления следует различать материальные и формальные и что лишь по первым необходимым элементом состава является причинная связь. Проф. М. Д. Шаргородский в своей работе приводит много интересных постановлений и определений Верховного Суда по вопросам причинной связи. Однако ни в одном из приведенных автором дел Верховный Суд СССР не говорит о «формальных» и «материальных» преступлениях.

Вернуться

86

Те же положения повторяются в учебнике общей части (изд. 1952 г.). «Вопрос о причинной связи, – указывается в учебнике, – возникает лишь при так называемых «материальных преступлениях» («Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 185).

Вернуться

87

К. Маркс и Ф. Энгельс, Избранные произведения, 1952, т. I, стр. 590.

Вернуться

88

«При бездействии причинная связь отсутствует, и нужно решить вопрос не о том, когда бездействие является причиной наступившего результата, а только о том, когда человек отвечает за бездействие». Проф. М. Д. Шаргородский поэтому полагает, что при общественно опасных случаях бездействия следует «привлекать за причинение, хотя причинной связи нет» («Ученые труды Всесоюзного института юридических наук», вып. X, 1947, стр. 185–186).

Вернуться

89

Аналогично в связи с постановлением Пленума Верховного Суда СССР от 22 мая 1941 г. по делу С. и П. выдвинуто общее положение: «Вопрос о виновности должен разрешаться не только на основании установления самого преступного результата, но и на основании установления причинной связи между преступными действиями или бездействием обвиняемого и наступившим преступным результатом». То же положение дано и в определении по делу Л. от 30 марта 1950 г.

Вернуться

90

С полной определенностью против различения «формальных» и «материальных» преступлений выступили чешские криминалисты Филлиповский, Кепак и Тибитанцл. Они пишут: «Каждое преступление имеет последствие, которым нарушается или подвергается угрозе объект преступления. Разделение на формальные и материальные деликты не отражается благоприятно и в практике, и мы считаем, что подобное разделение не является удобным и не соответствует учению об объекте преступления. Ибо деяние, которое не дает следствия по отношению к объекту, не представляет собой общественной опасности. Мы считаем поэтому, что разделение преступлений на материальные и формальные, которые нашло применение в буржуазной науке, нецелесообразно для социалистического права и не соответствует ему» («Правник», 1955 г., № 9).

Вернуться

91

Поэтому неточно утверждение проф. А. А. Герцензона, что в предмете преступления «объект находит свое конкретное и непосредственное выражение» («Уголовное право. Общая часть». ВЮА, 1948, стр. 291).

Вернуться

92

Тем самым, ясно, что вымогательство как элемент состава взяточничества не может совпадать с вымогательством как самостоятельным составом, предусмотренным ст. 174 УК РСФСР.

Вернуться

93

См. «Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924–1951 гг.», Госюриздат, 1952, стр. 25.

Вернуться

94

В этих случаях элемент состава описывается не одним или несколькими словами («неоднократно», «в военное время» и т. п.), а целой фразой, содержащей разные признаки и образующей в то же время единый элемент, характеризующий объективную сторону соответственного преступления.

Вернуться

95

См. «Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР», Госюриздат, 1952, стр. 13.

Вернуться

96

Повторность – элемент состава, в известном смысле характеризующий субъекта преступления. Это одна из иллюстраций того, что порой грань между объективными и субъективными элементами весьма условна.

Вернуться

97

«При разрешении вопроса о повторности хищения, – указывало постановление от 6 мая 1952 г., – суды должны учитывать, что последующее хищение государственного или общественного имущества должно квалифицироваться как повторное, независимо от того, предшествовало ли ему хищение государственного, общественного или личного имущества».

Вернуться

98

«Вопросы системы общей и особенной частей социалистического уголовного права» («Советское государство и право», 1950 г., № 10).

Вернуться

99

В уголовно-правовой литературе, в устных выступлениях в течение нескольких лет велась весьма оживленная и достаточно бесплодная дискуссия вокруг вины («две вины», оценочная теория вины и т. п.), основанная на смешении терминов. Решительно нет нужды вновь возвращаться к этим дискуссиям, для характеристики «плодотворности» которых достаточно привести следующее глубоко путанное определение вины, данное в итоге дискуссий в учебнике общей части (изд. 1952 г.). «Вина, по советскому уголовному праву, есть умысел или неосторожность лица, выраженные в совершенном им деянии, опасном для советского строя или социалистического правопорядка и тем самым осуждаемом советским уголовным законом и коммунистической нравственностью» (стр. 216). Правильно указали рецензенты учебника: «В этом весьма пространном определении вина наделена целым рядом черт, характеризующих ее отнюдь не только как элемент состава, т. е. как родовое понятие умысла и неосторожности: вина, согласно приведенному определению, включает в себя и действие, и последствие» («Вестник Московского университета», 1953 г., № 1, стр. 138). Сливает вину с деянием и чешский криминалист Карел Тибитанцл, считающий, что «вина является общественно опасным деянием, выразившимся в психическом, т. е. умышленном или неосторожном, отношении лица, совершившего деяние, к нарушению объекта» («Правник», 1956 г., № 2).

Вернуться

100

«Советское право в период Великой Отечественной войны», ч. II, Юриздат, 1948, стр. 26.

Вернуться

101

См. «Вопросы вины и виновности в практике Верховного Суда СССР по уголовным делам», Институт права АН СССР, 1950.

Вернуться

102

См. «Вопросы общей части уголовного права», Ленинград, 1955, стр. 54.

Вернуться

103

Болгарский юрист С. Кенчев в статье «К вопросу о вине в социалистическом уголовном праве» приводит решение Верховного Суда от 16 мая 1954 г., в котором указано:

«Одним из важнейших и решающих обстоятельств при определении степени вины является размер украденного, присвоенного или растраченного имущества». Здесь, конечно, термин «вина» также употребляется не в смысле родового понятия умысла и неосторожности.

Вернуться

104

«Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 216.

Вернуться

105

Т. С. Рашковская в статье, напечатанной в журнале «Советское государство и право», 1955 г., № 6, ставит вопрос о «степенях вины». Но и в этой статье недостаточно проведена грань между различными значениями слова «вина». Так, на стр. 69 автор пишет: «Степень вины уменьшается или увеличивается в зависимости от особенностей личности виновного, поскольку эти особенности нашли свое выражение в совершенном деянии». Совершенно ясно, что в данном случае автор говорит не о вине как родовом понятии умысла и неосторожности.

Вернуться

106

Поэтому ошибается проф. Н. Д. Дурманов, утверждая, что «умысел виновного, как известно, может простираться далеко за пределы состава» («Стадии совершения преступления по советскому уголовному праву», Госюриздат, 1955, стр. 113).

Вернуться

107

Правильно поэтому указывал В. Я. Лившиц в статье «К вопросу о понятии эвентуального умысла» («Советское государство и право», 1947 г., № 7): «Предвидя причиняемый результат и не рассчитывая его предотвратить, субъект волимо причиняет этот результат» (стр. 41).

Вернуться

108

См. «Судебная практика Верховного Суда СССР», 1946 г., вып. III.

Вернуться

109

В работе «Вина в советском уголовном праве» (Юриздат, 1947) проф. Б. С. Утевский говорит об умысле и неосторожности как «субъективной стороне состава преступления». Так и учебник общей части уголовного права (изд. 1952 г.) говорит о вине как субъективной стороне состава преступления («Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 214).

Эта формулировка – не точна. Умыслом и неосторожностью не исчерпывается субъективная сторона преступления: она включает также во многих случаях и другие элементы, например, мотив или цель.

Вернуться

110

Т. Л. Сергеева, К вопросу об определении преступной небрежности («Советское государство и право» 1947 г., № 1, стр. 21).

Вернуться

111

«Судебная практика Верховного Суда СССР», 1946 г., вып. I.

Вернуться

112

Там же, вып. III.

Вернуться

113

Там же, вып. V.

Вернуться

114

Весьма сложно и мало ясно чешский юрист Карел Тибитанцл пишет: «Умысел и неосторожность в смысле § 3 Уголовного кодекса являются не формами виновности, а определенным выражением ее существования как сложного процесса лица, совершившего преступление, и его действия, принимая во внимание нарушение или угрозу нарушения охраняемых законом общественных отношений» («Правник», 1954 г., № 7).

Вернуться

115

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. I, стр. 224.

Вернуться

116

Проф. А. А. Герцензон (Уголовное право. Общая часть, изд. Военно-юридической академии, 1948, стр. 333) неточно говорит, что умысел охватывает «сознание основных элементов состава совершаемого преступления». Все элементы состава «основные»; речь должна идти об элементах состава, характеризующих объект и объективную сторону.

Вернуться

117

Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, Госюриздат, 1950, стр. 201.

Вернуться

118

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1943 год», Юриздат, 1948, стр. 133–134.

Вернуться

119

Б. С. Утевский, Вина в советском уголовном праве, Юриздат, 1947, стр. 196; проф. А. А. Гэрцензон, Уголовное право, ВЮА, 1948, стр. 293.

Вернуться

120

См. «Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 341–342.

Вернуться

121

«Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 230.

Ошибочно утверждение учебника, что «такое решение вопроса диктуется интересами государственного управления». Отступление судебной практики от закона способно лишь подрывать социалистическую законность и, следовательно, лишь нанести ущерб государственным интересам.

Вернуться

122

Лекшас полагает: «Мотивы определяют контрреволюционную цель преступления как при умышленном, так и неосторожном преступлении» (“Die Schuld als subjektive Seite der verbrecherischen Handlung”, 1955, S. 10), однако вряд ли можно говорить о цели в сочетании с неосторожным преступлением. Автор очевидно имеет в виду цель не преступления, а действия, приведшего к совершению неосторожного преступления.

Вернуться

123

«В связи с указанным – считать утратившими силу все разъяснения и постановления судебных органов, противоречащие настоящему указанию, и, в частности, разъяснение 18-го Пленума Верховного Суда СССР от 2 января 1928 г. «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении» («Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР», Госюриздат, 1952, стр. 7).

Вернуться

124

Правильно поэтому отмечает Custaw Jahn в журнале “Staat und Recht” 1956, февраль, стр. 83: «Диверсионный акт совершает тот, кто совершает действие, имеющее цель разрушить или подорвать строительство социализма в Германской Демократической Республике».

Вернуться

125

См. «Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1941 год», Юриздат, 1947, стр. 194.

Вернуться

126

«Судебная практика Верховного Суда СССР», 1945 г., вып. VIII. – Аналогично определение Железнодорожной коллегии Верховного Суда СССР от 8 июня 1949 г.

Вернуться

127

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1942 год», Юриздат, 1947.

Вернуться

128

См. определение Судебной коллегии по уголовным делам от 5 января 1955 г.

Вернуться

129

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1942 год», Юриздат, 1947.

Вернуться

130

В более позднем определении (от 23 февраля 1949 г. по делу Е.) Судебная коллегия по уголовным делам нашла, что «самовольное изъятие чужого имущества с целью осуществления действительного или предполагаемого права на это имущество должно квалифицироваться как самоуправство».

Аналогично и в определении от 27 июня 1949 г. (по делу Г. и др.) Верховный Суд СССР, не усмотрев в действиях подсудимого цели завладеть чужим имуществом, квалифицировал эти действия как самоуправство.

Вернуться

131

В. И. Ленин, Соч., т. 33, стр. 266.

Вернуться

132

Там же, т. 35, стр. 457.

Вернуться

133

«Судебная практика Верховного Суда СССР», 1946 г., вып. IV.

Вернуться

134

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1943 год», Юриздат, 1948, стр. 133.

Вернуться

135

Следует с удовлетворением отметить, что этот принцип находит признание и в уголовно-правовой литературе стран народной демократии (см., например, д-р Иван Ненов, доцент Софийского университета, Наказательный закон, 1949, стр. 9).

Вернуться

136

Так, в статье «Некоторые вопросы вины и причинной связи в практике Чехословацких судов» («Правник», 1956 г., № 2, стр. 125–139) чехословацкий криминалист Карел Тибитанцл пишет: «С точки зрения причинности нельзя в деянии разделять психическое и физическое и фиксировать причинную связь только как изолированную так называемую «объектную сторону деяния». Правильнее, далее, автор говорит: «…уголовно-правовое деяние является единством моментов психических и физических».

Вернуться

137

Поэтому неправильно утверждение чехословацкого криминалиста д-ра Владимира Сольнаржа, что вина «есть обусловленная волей причинная связь между лицом, совершившим преступление, и нарушенным интересом господствующего класса («Правник», 1954 г., № 9-10).

Вернуться

138

«Судебная практика Верховного Суда СССР», 1943 г., вып. IV.

Вернуться

139

Там же, 1946 г., № 1.

Вернуться

140

Там же, стр. 11.

Вернуться

141

Проф. М. Д. Шаргородский, касаясь дела С., пытался использовать в этом деле категорию случайного и необходимого причинения в марксистском смысле. Автор пишет: «В данном случае (в деле С. – А. Т.) обращает на себя внимание то, что при наличии причинной связи результат должен быть признан объективно случайным, причем нет необходимости даже в отсылке к субъективной стороне состава, ибо, как мы полагаем, для исключения уголовной ответственности достаточно признания наличия объективной случайности». Здесь явная логическая ошибка. Действительно, не может вызвать сомнений, что при доказанной неосторожности С. она отвечала бы за смерть ребенка и, следовательно, причинение было бы бесспорным: следовательно, состояние психики С. превратило бы «объективную» случайность, исключающую уголовную ответственность, в наказуемое причинение. С. не подлежит ответственности, как верно отмечено Верховным Судом СССР, хотя она, вне всяких сомнений, причинила смерть ребенку, но она действовала без умысла и неосторожности и именно поэтому не несет уголовной ответственности. Если же не С. причинила смерть ребенку, неустранимо встает вопрос, кто же или что же эту смерть причинило. Или, может быть, ребенок покончил самоубийством? Нельзя смешивать «объективную случайность» с уголовно-правовым «казусом» (см. М. Д. Шаргородский, Вопросы общей части уголовного права, Ленинград, 1955, стр. 82).

Вернуться

142

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1941 год», Юриздат, 1947, стр. 89. – Аналогичное определение Судебной коллегии Верховного Суда СССР от 8 января 1949 г. по делу Б. подтвердило общий принцип: «Получение взятки, предусмотренное специальной статьей Уголовного кодекса, не должно квалифицироваться по статье, предусматривающей злоупотребление служебным положением».

Вернуться

143

Поучительно отметить, что при сочетании подлога и злоупотребления властью Верховный Суд СССР считает правильной квалификацию по ст. 109 и 120 УК (постановление Пленума Верховного Суда СССР от 16 декабря 1949 г. по делу О.).

Вернуться

144

Необходимо иметь в виду, что указание закона на контрабанду «при особо отягчающих обстоятельствах» означает указание на более общественно опасный вид контрабанды. В этом отношении смысл ст. 599 УК РСФСР совершенно бесспорен. То обстоятельство, что закон не описывает конкретно признаков (объективных или субъективных) более опасной контрабанды, а предоставляет решение этого вопроса суду, не меняет правовой природы вводимого законом признака «при особо отягчающих обстоятельствах» как одного из элементов состава квалифицированной контрабанды.

Вернуться

145

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР», второе полугодие 1939 г.

Вернуться

146

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1944 год», Юриздат, 1948, стр. 34.

Вернуться

147

«Сборник действующих постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924–1951 гг.», Госюриздат, 1952, стр. 29.

Вернуться

148

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР за 1938 год», первое полугодие 1939 г., стр. 125.

Вернуться

149

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР», второе полугодие 1939 года.

Вернуться

150

«Сборник постановлений Пленума и определений коллегий Верховного Суда СССР, 1942 год», Юриздат, 1947, стр. 37.

Вернуться

151

«Сборник действующих постановлений Пленума и директивных писем Верховного Суда СССР. 1924–1944 гг.», Юриздат, 1946, стр. 54.

Вернуться

152

Там же, стр. 41.

На практике, к сожалению, суды обычно применяют к случаям аварий на автотранспорте, явившихся результатом нарушения трудовой дисциплины шофером, ст. 593в УК РСФСР без ссылки на аналогию (ст. 16 УК РСФСР).

Вернуться

153

Правильно поэтому писал проф. М. М. Гродзинский: «Указания советского законодательства являются совершенно определенными, точными; а именно, предусматривая не только неполноту, но и отсутствие закона, советский закон тем самым четко разграничивает распространительное толкование уголовно-процессуальных норм, с одной стороны, и применение этих норм по аналогии – с другой.

Распространительное толкование имеет место там, где законодатель предусмотрел данное процессуальное отношение, но не охватит всех его моментов, дал неполную, не исчерпывающую формулировку своих положений, относящихся к данному вопросу («Аналогия в советском уголовно-процессуальном праве», 1948, стр. 5).

Вернуться

154

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1938, стр. 314.

Вернуться

155

«Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 290. Учебник еще добавляет: «…представляющее тем самым повышенную общественную опасность для основ советского строя или социалистического правопорядка», однако это указание в определение понятия соучастия включаться не должно.

Вернуться

156

«Курс русского уголовного права. Общая часть», т. I, 1880, стр. 5.

Вернуться

157

«Советская юстиция», 1938 г., № 23–24, стр. 13.

Вернуться

158

«Уголовное право. Общая часть», Юриздат, 1948, стр. 421. – Близко к этому, хотя и менее отчетливо, – учебник «Советское уголовное право. Общая часть», Госюриздат, 1952, стр. 304–305.

Вернуться

159

См., например, Ширяев, Взяточничество и лиходательство, стр. 25.

Эта точка зрения проскальзывала и в советской литературе, см., например, Попов, Соучастие частных лиц в должностных преступлениях («Еженедельник советской юстиции», 1924 г., № 31), отчасти Немировский, Советское уголовное право, М., 1926, стр. 156.

Вернуться

160

См. А. Трайнин, М. Шифман, Страницы из биографии В. И. Ленина («Советское государство и право», 1956 г., № 3).

Вернуться

161

Буржуазное законодательство стремится уголовную ответственность соучастников поставить в прямую зависимость от их формальной роли – исполнителя, пособника, подстрекателя, – при этом неизменно повышая ответственность исполнителя по сравнению с другими соучастниками.

Вернуться