Андрей Звонков
Пока едет скорая: рассказы, которые могут спасти вашу жизнь

ПОСВЯЩАЮ МОИМ КОЛЛЕГАМ И ДРУЗЬЯМ:

Владимиру Михайловичу Кудряшову,

Алексею Чижову, Владимиру Лютровнику,

Михаилу Тетерину, Тане Вольновой, Елене Харламовой,

Олегу Фукину, Ольге Котовой,

Светлане Гайковой, Виктории Черушевой,

Володе Шевченко, Виктору Комалухину,

Володе Лысикову и Вилене Гуровой.

УШЕДШИМ ИЗ ЖИЗНИ ВРАЧАМ И ФЕЛЬДШЕРАМ:

Льву Осташевскому, Владимиру Петрухину,

Павлу Горячеву, Александру Войцеховскому,

Игорю Мокроусову, Маргарите Залдастановой,

Евгению Сабелю, Вячеславу Бецису,

Сергею Абрамову, Вите Червякову,

Володе Лёвину – и всем, кто оставил

добрый след в сердце…

ОСОБАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

Тамаре Виркунен и Ольге Копыловой,

буквально заставившим меня взяться

за этот сборник, а также всем,

кто помогал мне при работе над книгой:

Марине Кононенко и Светлане Левиной,

Ксении Шестаковой и Алле Рудак

и Руслану Маркевичу,

оказавшему неоценимую помощь

именно в подготовке второго издания.

Предисловие к 1-му изданию

Врачи нередко становятся литераторами – близость этих профессий безусловна. А уж в русской словесности врач-писатель – это едва ли не традиция. Сразу же возникают в памяти многие славные имена: доктор Даль, доктор Чехов, Вересаев, Елпатьевский. Список этот можно легко умножить.

Как мы видим, у Андрея Звонкова много весьма достойных предшественников, и Звонкову есть на кого равняться. Такие коллеги и вдохновляют, и одновременно обязывают. Есть, однако, существенное отличие любой истории, изложенной автором, от привычной для нас формы рассказа. Истории эти, помимо сюжета, имеют прямое назначение – помочь и врачу, и пациенту принять в драматической ситуации быстрое и точное решение.

Поэтому книга Андрея Звонкова не только поможет с большим интересом провести наше свободное время, но и, несомненно, окажется важной и чрезвычайно полезной советчицей – в этом ее неоспоримое и благородное достоинство.

Желаю всем сердцем нашему автору, чтобы обе сферы его повседневной деятельности естественно и органично обогащали друг друга.

Надеюсь, читатели его книги присоединятся к этим словам.

Леонид Зорин, русский писатель, драматург, сценарист, автор пьес: «Покровские ворота», «Варшавская мелодия» и многих других произведений

Май 2015 года

От автора. Проблема?[1]

Вы спросите – какая проблема? В чем проблема? Многих это слово пугает. Никому не хочется проблем.

Я больше десяти лет проработал на скорой помощи.

Конечно, случались ситуации, когда мы не успевали и люди погибали. Иногда это было уже предопределено, иногда решающим оказывалось время прибытия. И действительно, минут на пять бы пораньше – и кто знает, может, у пострадавшего или больного был бы шанс выжить. А ведь частенько бывало и так, что человек нуждался в помощи, и рядом было немало людей, способных ее оказать, и сама по себе она ничего сложного не представляла, но никто не знал, что делать и чем помочь. И в результате – печальный итог.

Если не винили нас в опоздании, то чаще всего родственники больных или очевидцы задавались вопросом: «Откуда мы могли знать, что делать? Ах, если бы мы знали, как можно помочь!»[2]

Обсуждая подобные ситуации с коллегами, всякий раз мы сходились на том, что, конечно, необходимо научить людей грамотно оказывать элементарную помощь при несчастном случае. Но как это сделать? Насильно ведь не заставишь.

Собственно, проблема в том, чтобы, увидев беду, принять решение и приступить к спасению человека, не испугаться. Ибо на страх и растерянность времени нет.

Очевидно, что если у попавшего в трудную ситуацию и есть шанс выжить, то он только в руках свидетелей или участников происшествия: родных, друзей или случайных прохожих.

Однажды меня попросили: «Научите, расскажите и объясните, что можно сделать до приезда скорой помощи?

Ведь есть же какие-то несложные приемы и правила оказания помощи?» Действительно. В некоторых ситуациях помочь несложно, нужно только знать как.

Существует немало стандартов и алгоритмов, учебников, методичек для спасателей и инструкций по спасению.

Но, как показывает статистика, проблемы это не решает.

Потому что нужно, чтобы как минимум каждый второй гражданин, взрослый или находящийся в сознательном возрасте, знал приемы оказания помощи, понимал серьезность ситуации и умел спасать хотя бы теоретически. А главное – хотел помочь! Но пока в школе этому, к сожалению, не учат[3].

Поэтому думаю, что очередной учебник из серии «Помоги себе сам» – плохая идея. Такие книги мало кто читает, а уж запоминает прочитанное еще меньшее число людей.

Не хватает эмоций, ощущения реальности. Ведь чем сильнее переживания, которые вызывает получаемая информация, тем лучше она запоминается[4].

Так я решил написать художественную книгу. Сборник рассказов, где главным героем будет выпускник или выпускница медицинского училища – будущий фельдшер скорой помощи. Вроде бы уже медик, но еще не профессионал. Вроде бы что-то знает, но еще ничего толком не умеет применять на практике. Таким был и я, и мои одноклассники из медицинского училища в далеком 1979 году. Не возьмусь судить обо всех выпускниках, попадающих на скорую, но я и мои друзья оказались заворожены такой работой. Ничего другого нам было не нужно. Многие мои коллеги не смогли перебороть эту страсть до сих пор.

Сейчас вы держите в руках эту книгу. Хотите, читайте ее как художественную, хотите, изучайте как пособие.

Для поклонников медицинских историй тут – несколько месяцев из практики девушки Тани, а для тех, кто хочет знать, как спасать, – руководство по неотложной доврачебной помощи. То есть некоторые ответы на главный вопрос: «Что делать до приезда скорой помощи?»

В рассказах два основных, можно сказать, главных героя: стажер, студентка медицинского училища, или, как сейчас называют на иностранный манер, колледжа, Таня Савина и фельдшер скорой помощи Александр Ерофеев.

Кроме них, в историях, конечно, участвуют водители, больные, их родственники, случайные свидетели, сотрудники скорой помощи и родные Тани.

Предисловие ко 2-му изданию

Рассказам про Таню Савину и Александра Ерофеева (Степанова) больше десяти лет. Рассказ «Когда доктор сыт» был написан в начале 2000-х, впервые некоторые из новелл начали публиковаться с 2007 года в журналах. Всего их вышло около десяти, еще пятнадцать я написал уже специально, когда готовил сборник для «Эксмо» к 2015 году.

Через год после выхода книги «Пока едет скорая» мне предложили написать продолжение. Я в это время уже ушел из спортивной медицины по семейным обстоятельствам и работал в бригаде неотложной помощи – структуре, параллельной скорой, в задачи которой входило оттянуть на себя вызовы к хроническим пациентам. У меня бывали студенты-стажеры из колледжей и институтов, мы ездили к «бедулькам»[5], на поводы «температура» и «болит горло», на больные спины. И я был неприятно поражен, что современным студентам очень скверно преподают такой предмет, как пропедевтика – то есть правила физического осмотра больного, выслушивание, ощупывание и выстукивание, или, как мы называли, «ГПУ от глаз, палец, ухо». Что у всех, с кем мне пришлось иметь дело, практически отсутствовало то, что называется «клиническим мышлением».

Несколько таких стажеров, после дня работы на вызовах вполне искренне сказали «спасибо», прибавив, что за несколько часов они смогли узнать больше, чем за четыре года обучения в институте.

Поэтому, когда сам уже понял, что здоровье не позволяет дальше кататься на неотложке, я пошел преподавать в медицинский колледж, аккурат в год ковидной пандемии. И конечно, сам попал «под раздачу», где-то подхватив эту инфекцию.

Студенты мои, узнав, что я еще и книжки пишу, обрадовались. Мы год занимались, к сожалению, большую часть времени дистанционно, были лишены практики, возможности работать с реальными пациентами, но многие из них подрабатывали в «Красной зоне», так что практики получили даже больше, чем мог бы им дать я.

Поэтому продолжение «Пока едет скорая», посвящено в большей степени неотложной помощи и хроническим пациентам, а также оптимизации здравоохранения, в жернова которой я как раз и попал, когда наблюдал, как закрывают больницы, сокращают ставки врачей-специалистов и вообще сдвигают все в сторону коммерческой медицины, оставляя на долю бесплатной, социальной, самый минимум миниморум[6] помощи. То есть я увидел, как выполняется завет Е. Гайдара, звучащий примерно так: «Ничего страшного, если в период перехода к рыночной экономике часть населения вымрет»[7]. Добавлю, что лично слышал эту фразу в его выступлении на каком-то форуме в 90-е годы, транслируемом по телевизору.

Поэтому никак не мог не отразить эту тему в книге.

Есть еще один важный нюанс: когда я писал первую книгу, то не думал, что когда-нибудь стану работать над продолжением, потому, выбирая случаи из практики моих героев, отобрал наиболее важные и яркие, освещающие порядка тридцати важных тем. И когда редактор озадачил меня предложением написать продолжение, я пребывал в некоторой растерянности. А о чем еще можно рассказать? Какие неохваченные случаи взять? Ответ мне подсказала моя тогдашняя работа – неотложка. Обилие хронических больных, периодические глупости, вроде компресса к ступням с концентратом хлоргексидина, приведшего к химическому ожогу с некрозом кожи. Это жуткое зрелище – наблюдать пожилую женщину, передвигающуюся по квартире на коленях, к которым прибинтованы небольшие подушечки, и покрытые гноем ступни. Или, как их называла сама больная женщина, «лапы ног». Вся моя помощь заключалась в том, чтобы убедить отдел госпитализации скорой в необходимости отправить больную в гнойную хирургию на две недели. Или любительницу чистить уши ватными палочками, заталкивая ушную серу как можно дальше в ухо и трамбуя у самой барабанной перепонки. Пришлось промыть ей уши, потому что самостоятельно дойти до поликлиники она не могла. И еще много схожих эпизодов. Неотложная помощь? Однозначно. Нужен ли был именно врач? Сомневаюсь.

За прошедшее десятилетие многое изменилось в медицинской помощи, наука здорово рванула вперед, появились новые методики, сократились койко-дни, изменились подходы к лечению многих болезней, появились новые более эффективные препараты и усовершенствовались стандарты.

Базовая книга и ее «дочка» стали нуждаться в переработке.

Мало того, учитывая, что различные проблемы в первых двух книгах расположились как-то хаотично, как это бывает в жизни и в работе скорой, я взялся за «внучку» – третью книгу, о том же самом, но уже расположив все заболевания и происшествия по схеме, подобной справочнику – травмы, отравления, заболевания по системам.

Для реализации такого проекта я взял более решительную героиню – сестру Тани Вику, которая окончила школу и поступила на факультет журналистики. Прошлые герои – Таня и Саша – выступили для нее в роли добровольных консультантов по шпионскому делу, ибо Вика решила преодолеть приказы Минздрава и Департамента здравоохранения «о запрете любых контактов медиков со средствами массовой информации под страхом увольнения от 2011 года». На основании этих приказов местные медицинские чиновники ужесточили меры по борьбе с различными правдорубами за права медиков под предлогом «сохранения врачебной тайны».

Впрочем, в третьей книге планируется рассказать не о том, как угнетают российских медиков злые чиновники, а все про то же: как помочь пострадавшему или заболевшему человеку, пока едет бригада скорой. Теперь там будут приключения Вики на подстанции скорой[8], ее записи под названием «Медпомощь для чайников», комментарии специалиста и все те же алгоритмы для тех, кто настолько далек от медицины, что нуждается в предельно простых инструкциях.

Спросите, зачем столько раз говорить об одном и том же?

Отвечу: первая заповедь любого студента – repetitio est mater studiorum (повторение – мать учения). А эти книги я отношу к новой формации живых учебников, построенных на ситуационных задачах. Ибо главный вопрос любого ученика, приступающего к предмету или теме: «Зачем мне все это нужно?»

Вот истории, в их художественном виде, и отвечают популярно и доступно на этот главный вопрос. А нужно это всего лишь для спасения жизни и здоровья окружающих нас людей. Я очень надеюсь, что живые, привязанные к жизни учебники, написанные по схеме: ситуация, обсуждение, алгоритм решения – появятся и по иным предметам, включая школьную программу, просто в них добавят контрольные вопросы для самопроверки.

Конечно, это не просто – собрать команду профессионалов в предметах и писателей-беллетристов, для создания интересных, веселых или остросюжетных учебников, прочитав которые учащийся и получит ответы на главный вопрос (зачем ему это нужно?), и поймет, как решать ту или иную задачу.

А если это будет учебник, например, истории – зачем Карл девятый, король Франции, вручил адмиралу де Колиньи сафьяновый красный портфель или почему не пожалел для его убийства личную аркебузу? Как спасали севший на мель корабль и почему для этого так нужна была высокая антенна для радиостанции на острове Гогланд? Или зачем войско Дмитрия Донского, двигаясь навстречу армии Мамая, сделало странный маневр в сторону?

Мой почтовый адрес в интернете не изменился: lsvetin@yandex.ru, канал в Telegram: t.me/zwonkow_a_l, а в электронном виде и аудиоформате все мои книги, как изданные, так и те, что еще в работе, вы найдете в книжном магазине «Литрес» по ссылке https://www.litres.ru/author/andrey-zvonkov/, или на сайте: https://author.today/.

Часть 1. Практика на скорой

Интро

Прежде чем приступить к описанию и разбору случаев, я обязан немного познакомить читателей с героями книги.

Итак, Татьяна Александровна Савина, старшая дочь в семье инженера-нефтяника А.В. Савина. У Тани есть мама (ее мы так и будем называть) и младшая сестра Вика, которой 12 лет в начале книги и 13 – в конце.

Татьяна – студентка фельдшерского отделения медицинского училища. Ей повезло попасть в фельдшера, потому как со следующего года фельдшерское отделение закрывали за ненадобностью, так что Танин выпуск оказывался последним. После сдачи весенней сессии на третьем курсе всех студентов отправляли на месячную практику. Больницам и поликлиникам фельдшера не требовались, а вот скорая для них была в самый раз. Так что шестьдесят парней и девушек примерно 19–25 лет распределяли по подстанциям мегаполиса.

Татьяна в медицину попала случайно. После окончания ею средней школы родные, посовещавшись и оценив ее математические способности, предложили выбор: педагогика, филология или медицина. Если первые две специальности интереса в семье особенно не вызывали, то насчет третьей мама сказала:

– Я за то, чтобы в семье был свой медик. Нефтяник есть, бездельница тоже, я бухгалтер, пусть Танька идет в медицину.

И Танька пошла.

Училась она всегда старательно, как и все, за что бралась, – выполняла на хорошо и отлично, но вот в душе страсти к медицине за три года не пробудилось. Несмотря на то что учиться оставалось полтора семестра, Татьяна себя настоящим медиком и тем более фельдшером никак не видела.

И все чаще спрашивала себя, а нужно ли ей это? Может быть, бросить, пока не появился диплом и моральная обязанность быть готовой всегда прийти на помощь? Она и на практику поехала, только потому что надо, иначе курс не будет считаться оконченным. А она привыкла всегда доводить начатое дело до конца. Поэтому в душе было неспокойно. С одной стороны – надо, а с другой – а надо ли?

В ответ на обвинение мамы в бездельности Вика стукнула себя кулаком в грудь и заявила, что хочет стать настоящим этологом[9], но раз никто ее не понимает и даже не знает, что это за профессия, то она и объяснять никому этого не станет. Но этология у нее в крови!

Папа не поленился, влез в большой энциклопедический словарь, который стоял на полке в его кабинете, и сказал:

– Тогда понятно, почему ты обожала с детства спать на собачьем коврике или под кроватью, даже носила какое-то время ошейник нашей Синди после ее смерти. Продолжай в том же духе.

В собаку Вика «преобразилась» в пять лет, и ей очень нравилось быть собакой. Пока однажды папа не сказал: «Ну тогда и есть будешь из ее миски, и пить, и гулять с тобой будем утром и вечером в любую погоду. Но никаких мультиков и планшета с играми. У собак свои игры и игрушки. Вот тебе косточка и мячик!» Вика продержалась один день и на ужин пришла уже без ошейника, объявив, что собакой быть, конечно, хорошо, но человеком все-таки интереснее.

Староста группы Татьяны на собрании сообщила, что, если найти общий язык с руководством подстанции и занести кому надо что надо – конфет там, духов или коньяка, – то можно получить подпись в дневнике практики уже через неделю и нет нужны мотаться целый месяц.

Принципиальная и патологически честная Татьяна на это пойти не могла, потому решила ответственно отходить весь месяц – и будь как будет. Она вот такая. И таких, как она, принципиальных студентов, набралось около десятка. Остальные побежали за духами и коньяком.

Александр Ерофеев – фельдшер скорой помощи, работающий на подстанции пятый год. После окончания медучилища он два года отслужил на корабле погранслужбы в Балтийске, потом – еще год по контракту на берегу, а затем, поселившись в мегаполисе, устроился работать на скорую. Лет ему было около двадцати восьми. Натуральный блондин среднего роста с серыми глазами и небольшим шрамом на верхней губе, оставшимся после операции по пластике врожденного расщепления верхней челюсти, в народе называемого «волчьей пастью». Шрам прикрыт усами. Красавцем Александр себя не считал. С женщинами вел себя ровно и был весьма разборчив в отношениях.

В нем чувствовалось воспитание прошлого века. Он обладал прекрасной памятью и был весьма эрудирован, порой выказывая неожиданные знания в разных областях науки.

На подстанции его знали как фаната подводной охоты, ибо в свободное время он периодически уезжал «на рыбалку» и привозил превосходную рыбу, которую дарил друзьям. Те, кому доводилось бывать у него дома, обнаруживали несколько гидрокостюмов для разных сезонов, ласты, акваланги, ружья, гарпуны, трофеи виде засушенных рыбьих голов и фотографий Саши с добычей.

Впрочем, страсть свою Ерофеев никому не навязывал и разговорами о рыбалке в свободные моменты не утомлял. Только если его просили рассказать что-нибудь.

Друзей он не заводил, но любой человек на подстанции мог уверенно сказать, что Саша – его друг. Он охотно обсуждал с коллегами больных после вызова, порой давая объяснения, достойные любого врача-специалиста. На вопрос, откуда он все это знает, отвечал: «Читать люблю, книги – лучшие учителя»!

Вот наступил июль. Первый день практики на скорой.

Когда доктор сыт[10]…

История первая, в которой фельдшер Ерофеев знакомится с практиканткой Савиной, хочет есть и дает маху, а стажерка самостоятельно пытается спасти тяжелого больного.

Июль. Жара. На втором этаже подстанции все окна нараспашку, так что на улице хорошо слышны звонкие объявления бригад, которым пришел вызов. В большом холле на втором этаже все кресла заняты студентками медицинского училища. Они, как цыплята на птичьем дворе, рассыпались небольшими группками по просторному залу, ожидая, пока их распределят по бригадам, и негромко щебетали.

Начиналась летняя месячная практика перед последним курсом на фельдшерском отделении медицинского училища.

Обычно студентов отправляют в больницы. Но тех, кто готовится пойти на скорую, стажируют после третьего курса именно на скорой.

Месяц летом и еще два месяца госпрактики перед выпускными экзаменами. Студенты впервые пришли на подстанцию, и все, что они видят, все, что ждет их, – это новый мир, новый опыт, новые правила.

Страшно? Не то слово. Это не больница, где полно людей, врачей, опытных сестер. Где можно ни за что не отвечать и почти всегда есть кто-то, кто не даст совершить ошибку. А тут… все – сплошная неизвестность.

Девушки старательно прятали этот страх за щебетанием, шутками, напускной бравадой или обсуждали совсем отвлеченные темы.

Кто-то из старых сотрудников, опытных фельдшеров и врачей, не смущаясь, разглядывал стажерок, а кто-то делал вид, что ему вовсе нет дела до них, занимаясь своими обязанностями.

Все мы когда-то были стажерами. Девчонки уже прошли инструктаж у старшего фельдшера и ждали распределения по бригадам.

Фельдшеру Саше Ерофееву в диспетчерской сунули в руки карту вызова и, не дожидаясь вопроса, долго ли ему кататься в компании с водителем, когда тут вон сколько рабочих рук, сказали:

– Стажерок видишь?

– Ну, вижу…

– Вот бери любую, только одну, и проваливай на вызов.

– Можно выбирать или уже распределили?

– Выбирай, как вернетесь на подстанцию, сам впишешь ее в журнал бригад, а сейчас не задерживай выезд!

Врач реанимационной бригады вставил:

– Только хватай, не выбирая, а то глаза сломаешь. Там все такие симпатяжки…

Ерофеев на это ответил:

– Знаешь, когда, по мнению Александра Дюма-отца, наступает старость?

– Нет, – опешил реаниматолог. – Когда же?

– Когда все девушки кажутся красивыми[11].

Диспетчера хохотнули, а доктор смутился – старым ему выглядеть не хотелось.

Саша был не уверен, что афоризм придумал именно Дюма, но в беседе это не главное, важнее уверенно сказать и сослаться на авторитетную личность. Кто будет проверять?

Он вышел в холл и, не особенно надеясь на свою «неотразимую» внешность, громко спросил:

– Так! Кто со мной едет? Три секунды на принятие решения!

Девочки переглянулись, хихикнули, пожали плечами и зашептались.

Ерофеев не дождался ответа, поэтому подошел к ближайшей практикантке, лица которой не видел, и, наклонившись, спросил:

– Привет, ты колоть умеешь?

Та обернулась, распахнув глазищи и почему-то краснея, ответила тихо, но уверенно:

– Да, умею. В попу.

– В ягодицу, в попу клизму ставят, – поправил Ерофеев, – а писать красиво можешь?

– Да. – Она даже показала авторучку.

– Тогда поехали. У нас вызов.

Девушка поднялась и, оправив халат, пошла следом, не говоря больше ни слова.

В машине, перегнувшись через переборку в салон, Ерофеев сказал:

– Знакомимся. Меня зовут Саша, водителя – Сергей Иванович[12].

Стажерка ответила все так же тихо, словно стесняясь:

– Татьяна. Таня.

Для Ерофеева стажеры, в общем-то, что есть, что нет. Все одно – работаешь сам. Просто следишь не только за собой и пациентом, но и за неопытным студентом. И все-таки еще одна пара рук, пусть и неумелых, трусливых, не лишняя. Он понимал, что учить-то надо. Понимал и еще одно: научить можно только того, кто сам хочет научиться. «А эта малявка вроде ничего, – думал он. – Внимательная, послушная, не кобенится и не тупит. Не пытается строить из себя красивую дурочку, вся радость которой – уложить к своим ногам побольше мужиков и вертеть ими. Встречались мне подобные экземпляры, только не на того напали, а эту Таню что попросишь – делает, вопросы задает правильные, по существу дела. Ее и учить приятно. Хорошо, что не прикидывается глупой куклой, не хлопает глазками, не кокетничает, – такие Сашу раздражали. – Вроде нормальная девчонка».

И ведь он не выбирал, ткнул пальцем в ту, что первая на глаза попалась. И, как стало ясно, не ошибся.

На первом же вызове он шепотом сказал, наклонившись к ее уху:

– Вози свой фонендоскоп, а если пользуешься общим, из ящика, всегда протирай спиртом «уши» – наконечники.

Таня кивнула. Но фельдшер этим не удовлетворился:

– Грибок в ушах или фурункул может быть и у медиков. Это элементарная гигиена.

– Я поняла. У меня есть, – она опять покраснела, – остался в сумке на подстанции.

С девяти утра они хорошо поработали. Время летело незаметно. Что значит «хорошо»? Катались с вызова на вызов, лечили, спасали. И хотя большинство обращений были непрофильные – «неотложечные»[13], это не раздражало «старого скоропомощника». Может, из-за погоды, а может, из-за знакомства. Выяснилось, что Таня колоть-то умеет, но вот опыта маловато, медленно набирает лекарство в шприц, долго ищет место для укола. Осторожничает.

Больных побаивается. А ведь они очень хорошо чувствуют неуверенность медика. Вот и внутривенно еще ни разу не делала. Ерофеев внушал ей, что вся сила фельдшера – в руках. То есть в умении работать руками и точном знании инструкции. И без тренировки ее не прибудет. Показывал ей, как, зажав между пальцами левой руки, сразу нести к больному три, а то и четыре набранных шприца.

После полудня они отвезли женщину в больницу. Выехав оттуда, Ерофеев не стал звонить диспетчеру и решил:

– Я есть хочу. Тут рядом есть шаурмячная, ты будешь?

Татьяна помотала головой.

– Нет, я с собой взяла.

Ерофеев повернулся к водителю:

– Тебе взять?

– Я такое не ем, – решительно отказался и водитель, – мне жена готовит. Я как домашняя собака, принимаю пищу только из ее рук.

Таня хихикнула. Водитель крупной головой, отвисшими щеками и нижними веками действительно был похож на старого сенбернара.

Ерофеев запрыгнул в кабину с шаурмой и горячим кофе.

– Ну, как хотите, а я сейчас поем и, пока вы на подстанции будете греть свои лотки, полежу минут …дцать…

Тане было интересно решительно все. Машина, ящик, вызовы, новые люди, постоянное движение, смена впечатлений. И то, как Саша разговаривает с пациентами и родственниками. Глядя на него, она бы не подумала, что он не врач. Спокойствие и уверенность. Осматривает, ставит диагноз. Назначает лечение. Он помнит наизусть все стандарты. А ей нравится учиться. А тут уже и настоящая работа.

Движение. Скорость. Люди. Она не замечала усталости, не понимала раздражения, которое иногда испытывал фельдшер, если давали вызов, который он называл «бестолковым», то есть непрофильный для скорой.

Разобравшись с шаурмой и позвонив диспетчеру, Ерофеев озвучил распоряжение бригаде:

– На подстанцию. «Обедать»!

Таня в кухне делилась с подругами событиями первого рабочего дня. Они все уже успели покататься, поработать на вызовах и наперебой рассказывали, кто что видел и чему сумел научиться.

Водитель разогревал свои лотки, а Таня съела творожок и выпила чашку чая.

Все это время Ерофеев лежал на кушетке, прикрыв глаза, и переваривал шаурму.

Ровно через двадцать минут диспетчер объявила их бригаде вызов. Ерофеев разглядывал карточку: «Мужчина, восемьдесят восемь лет, плохо с сердцем». Свободных врачебных бригад не было, поэтому диспетчеры дали ему «врачебный повод» с непременной присказкой: «Если что – вызовешь на себя».

В машине Ерофеев пощупал живот. Там начиналась революция. Кишечник не согласился принимать шаурму – «революция, о которой предупреждали большевики, – свершилась!»[14]. Он отравился!

Саша обернулся через окошко в салон. По кишечнику пролетали «электрические разряды», вызывая весьма болезненные ощущения. Поздно было корить себя, но и признавать свою дурость было стыдно.

Нужно принимать меры.

Боль в животе в очередной раз прихватила Ерофеева уже на лестнице. Он скорчился и присел у перил. Таня, видя его муки, тревожно спросила:

– Что случилось?!

Пришлось признаться:

– Шаурма, будь она неладна. Не повезло. Всегда брал, не было проблем, а сегодня вот – отравился. – Он скрипел зубами от боли в кишках, тошноты кружилась голова и выступал пот на лбу.

– Что же делать? – заметалась Таня по лестничной площадке, пока Ерофеев сидел на корточках, не находя сил разогнуться, и держался за поручень.

– Ни-че-го, – простонал Саша. – Идем на вызов. Сейчас я встану.

Он действительно преодолел муки и спазмы, на дрожащих ногах направился к квартире, но чем ближе подходил, тем сильнее его тошнило и тянуло «на горшок».

Дверь им открыла пожилая женщина. Ерофеев поставил ящик в прихожей и рванул к туалету, на ходу только и успев сказать Тане:

– Больного осмотри, давление померь – в общем, занимайся! Я сейчас приду и помогу.

Он упал на колени перед унитазом, его вырвало, потом он кое-как устроился верхом и, привалившись плечом к стенке туалета, прикрыл глаза, в ушах шумело. И через этот шум он услышал робкий стук и Танин громкий шепот:

– Саша, там у больного давление двести пятьдесят на сто тридцать. Он хрипит и весь синий-синий… Одышка у него!

Ответом сначала был стон, затем слабое:

– В легких что?

– Хрипы, кажется, влажные. – Голос у Тани дрожал. – Это отек легких, да?

– Видимо, да. Купируй!

– Как? Я не умею!

Пауза. Потом Ерофеев, собравшись, стал инструктировать через дверь туалета:

– Значит, так. Посади его. Открой окно, дай граммов десять водки. Но не больше. Есть у них водка? И сделай внутривенно три ампулы лазикса, можешь не разводить.

– Я же не умею еще внутривенно.

Слезы у Тани готовы были вырваться наружу, так стало ей страшно.

– Ладно, я сейчас выйду, сам сделаю. Ноги его в таз с горячей водой опусти и наложи венозные жгуты на бедра. Только не очень туго.

Судя по голосу, Ерофееву было нелегко все это проговорить. Он надеялся, что практикантка выполнит все, как он сказал, не задумываясь.

Таня убежала. Через пять минут она прибежала обратно.

Ерофеев все еще сидел, скорчившись, и его опять сильно тошнило.

– Водки у них нет. Все остальное я сделала. А жгуты из чего? У нас только один для внутривенных, он на ногу не налезает.

– Проклятие!

В это короткое слово Ерофеев вложил и отношение к словам стажерки, и то, что туалетная бумага рвалась не по дырочкам, а тонкой ленточкой по краю. Он сложил оторванную полоску бумаги в пачку и в отчаянии крепко приложился лбом о дверь.

– Значит, так! Слушай внимательно. Возьми из флакона со спиртом два миллилитра, разведи обычной водой в два раза и выплесни деду в рот, а жгут сделай из колготок или чулок. Если у них нет, сними свои, разрежь пополам и перетяни ему бедра, только не слишком сильно, просто крепко.

Чуть помолчал.

– И все-таки набери мочегонное – лазикс, три ампулы. Я уже иду.

Новый спазм, взрыв и бурчание сообщили, что он поторопился с этим заявлением.

Таня покраснела. Вот еще, свои! Колготки она, конечно, покупала не суперкрутые, но и не дешевенькие! Жалко.

Жена больного нашла капроновые чулки.

Спирт Таня налила в рот страждущего из ложки, после чего, как их учили на терапии, прослушала легкие со спины: булькающих хрипов стало намного меньше. Сине-фиолетовые губы деда начали розоветь. От тазика с горячей водой поднимался пар.

Больной, дыша ртом, исторгал спиртовой перегар.

Таня подумала и решила снова посоветоваться с Сашей, но идти никуда не понадобилось. В дверном проеме, прижавшись к косяку, стоял бледно-зеленый Ерофеев.

– Ну, как он? – спросил фельдшер, увидев, что Таня снова измеряет давление.

– Уже сто восемьдесят на сто. Хрипов меньше. Одышка проходит. Я ему еще дала таблетку клонидина[15]. Он у него есть.

– А мочегонное ввела?

Ерофеев, зеленея лицом, снова повернулся в сторону туалета.

– Нет еще. Ты ж сказал, что сам сделаешь.

– Набери в шприц, я сейчас.

– Я уже давно набрала.

– Ну и сделай, куда хочешь: в мышцу или хоть в рот вылей. Или подожди минутку, я сейчас приду и сделаю в вену.

Дедушка, глядя в спину Ерофеева, прошамкал:

– Доктор, а вы что же? Что с вами?

У Саши снова закружилась голова, тошнота не проходила. Он проклинал свою торопливую идею с шаурмой. Желудок он уже промыл. Но отравление продолжалось. Особенно стыдно было, что абсолютно неподготовленную и трусливую стажерку пришлось «бросить в бой».

– Крепись, дед! На студентах вся медицина держится. Кому еще работать, как не им?

Снова хлопнула дверь туалета.

Выйдя наконец, Ерофеев тщательно вымыл руки и позвонил диспетчеру, вызвал спецбригаду на отек легких.

Реаниматологи приехали через полчаса. Больной дедушка уже нормально дышал, губы его порозовели, в трехлитровой банке было до половины желтой мочи, а Ерофеев уже в пятый раз заседал в туалете.

В лекарственном арсенале пенсионеров он обнаружил таблетки левомицетина и, даже не посмотрев на срок годности, проглотил пару.

Таня героически справилась с критической ситуацией под его руководством. Они вернулись в машину, и уже там Ерофеев отвечал на вопросы: «Зачем спирт? Почему жгуты на бедра? И зачем ноги в горячую воду?»

Он методично и терпеливо объяснял:

– Спирт уменьшает поверхностное натяжение и гасит пену в легких, улучшая газообмен. Ноги в горячей воде отбирают на себя много крови, потому что сосуды расширяются, а венозные жгуты на бедрах позволяют ее удержать в ногах и затруднить приток к сердцу и легким. Мочегонные, естественно, сгоняют мочу, а клофелин, который ты «догадалась» сунуть дедушке под язык, снизил давление. Доступно?

– Вполне, – ответила Таня.

Ей понравилась легкость ерофеевских объяснений.

После вызова их отправили на подстанцию.

Пищевое отравление у фельдшера не проходило. Боли, спазмы, озноб – все развивалось как по учебнику, но уходить с дежурства Саша не хотел. Было стыдно и обидно – так проколоться с этой шаурмой! Корил себя, что понадеялся на фастфуд, но взять с собой еду на дежурство он не успевал.

Левомицетин за пять часов сработал, у коллег на подстанции нашелся лоперамид (имодиум). Понос прекратился.

Уже к ночи Ерофеев, осунувшийся и бледный, почти выздоровел. Когда Таня собиралась домой, он сидел на кухне, пил крепкий несладкий чай и грыз подсоленные белые сухарики.

Таня его жалела, но предложить остаться с ним, чтобы дежурить до утра, не решилась. Кто он ей, а кто она ему?

Комментарий специалиста

Развитие отека легких у пожилого человека на фоне резкого повышения артериального давления – гипертонического криза – предполагает наличие и сердечной недостаточности, точнее, левожелудочковой[16].

Из-за чего возникает избыточное давление в системе малого круга кровообращения (легочного) с выжиманием плазмы в просвет альвеол, преимущественно в нижних отделах легких?

Механизм развития отека легких

Обычно подобные ситуации связаны с нарушением больным диеты: употреблением соленого и жирного (например, селедки и сала). Натрий способствует накоплению воды в русле крови и, как следствие, повышению ее объема, а заодно и возрастанию периферического сопротивления, которое связано с выбросом ренина почками и адреналина надпочечниками. Объем крови нарастает и в артериальном, и в венозном русле, но если правое предсердие качает хорошо, то изношенное левое – слабее, чем нужно. Это приводит к нарастанию давления крови в легких. Вода, содержащая белки плазмы, выходит в просвет альвеол.

При дыхании содержащая белок плазма начинает пениться, еще больше уменьшая доступ воздуха в верхние отделы легких. При этом кроме сердечной развивается и дыхательная недостаточность[17], которая, в свою очередь, приводит уже к общей гипоксии (снижению концентрации кислорода в крови и тканях).

Простые действия, произведенные стажеркой Таней по инструкции опытного фельдшера Ерофеева, привели к следующему: сидячее положение вызвало перераспределение «воды» в легких и освобождение их верхних отделов; открытое окно пусть немного, но увеличило общее содержание кислорода во вдыхаемом воздухе; спирт, введенный в рот, частично всосался в кровь и выделился в выдыхаемый воздух, а частично, смешиваясь с вдыхаемым воздухом, уменьшил поверхностное натяжение пены и осадил ее, увеличивая совокупную площадь эффективного газообмена в легких; ноги, опущенные в таз с горячей водой, активно «набирают» кровь за счет расширения сосудов, а венозные жгуты из колготок препятствуют оттоку крови по венозному руслу, уменьшая, соответственно, ее приток к легким. Снижающий давление клофелин (клонидин) и мочегонный лазикс (фуросемид) окончательно прекратили отек легких.

Однако, учитывая, что первопричиной возникновения отека является не гипертонический криз, а сердечная недостаточность, такой больной нуждается в стационарном[18] обследовании и подборе лекарственной терапии.

Информация для немедиков – участников событий

На что нужно обратить внимание?

1. Возраст (обычно старше среднего – 60 лет и больше).

2.  Ранее перенесенные инфаркты миокарда или частые приступы стенокардии, одышка при физической нагрузке.

3.  Врачи часто называют межклеточную жидкость и плазму «водой».

4.  При наличии такой возможности купите в аптеке кислород на случай, если скорую придется ждать какое-то время.

5.  Продаются баллоны-аэрозоли (8 л) с маской.

6.  Употребление накануне соленой и/или жирной пищи.

7.  Забыл(а) принять лекарства от гипертонии (или принял(а) обычную дозу).

8.  Жалобы на характерные для больного симптомы повышения артериального давления. Одышка в покое без боли в груди (или с болью, но тогда есть основания думать о развитии острого приступа стенокардии или даже инфаркта). Внешняя картина: больному намного хуже, когда он лежит, одышка нарастает, рот открыт, губы и носогубный треугольник синие, также синеют пальцы рук. Давление повышенное (запредельное для больного), пульс учащенный (больше 80), потемнение в глазах (мушки, пятна, головокружение). При дыхании изо рта слышны булькающие звуки или звук лопающейся мыльной пены, напоминающий скрип снега зимой.

Что нужно сделать?

1. Вызвать «скорую», указав в первую очередь на ОДЫШКУ (ЗАДЫХАЕТСЯ!), затем на боли в груди, если есть, и высокое артериальное давление.

2.  Посадить больного, укрепив по бокам подушками.

3.  Открыть окна, усилив приток свежего воздуха, можно поставить вентилятор.

4.  Ввести в рот одну – максимум две столовые ложки водки или другого крепкого алкоголя (не больше 5–10 мл).

5.  Дать лекарства от гипертонии (те, что не принял больной, в двойной дозе; желательно, чтобы они содержали мочегонные средства[19]).

6.  Нагреть воду до максимально терпимой температуры, налить ее в таз и опустить ступни больного в горячую воду.

7.  Наложить на бедра жгуты из капроновых чулок или колготок (не слишком туго). Кожа на ногах должна покраснеть, вены – чуть вздуться.

8.  Дождаться бригады скорой помощи, даже если вам удастся самостоятельно облегчить состояние больного. Нельзя быть на 100 % уверенным, что приступ не вернется через несколько часов.

Без паники, или «с днем рождения!»

История вторая, в которой фельдшер Ерофеев и его стажерка повстречали острый коронарный синдром (ОКС), однако все закончилось благополучно, а Таня получила наглядный урок сердечно-легочной реанимации.

График практики у студентов не совпадал с графиком дежурств работников подстанции, поэтому Тане не всегда удавалось попасть в бригаду к Ерофееву. После того злополучного дежурства, когда Саша руководил стажеркой через туалетную дверь, она вошла в кураж.

Таня перестала бояться пациентов, решительно и смело бралась за шприц и набиралась практического опыта. Что особенно ее радовало – работа понравилась!

Когда их графики наконец совпали, Ерофеев собственноручно вписал Таню к себе в бригаду. Вызовы «подсыпали» по одному, и фельдшер со студенткой то приезжали на подстанцию, то мотались с адреса на адрес.

И вот, когда они уходили с очередного вызова, на лестничной площадке их остановила женщина из соседней квартиры:

– Посмотрите моего мужа! Что-то он неважно себя чувствует.

Ерофеев насторожился:

– А что случилось?

– Он говорит, что сильно заболела грудь, и вспотел!

Ерофеев пошел за женщиной, Таня – за ними. В комнате за столом сидел мужчина, по его мертвенно-бледному лбу градом катился пот.

– А, доктора пришли… – сказал он, закатил глаза и рухнул со стула.

Ерофеев поставил ящик на стол, подскочил к мужчине и перевернул его на спину. Первым делом прижал пальцы к шее, потом ровно уложил тело, сдернул с дивана валик и подсунул его под плечи и шею. Голова больного при этом откинулась, рот приоткрылся. Саша пальцем зацепил и вытащил наружу посиневший язык, крикнул Тане:

– Воздуховод достань, перчатки!

И пока она открывала ящик, он еще раз поискал пульс на сонной артерии. Наложив ладони на грудину, Ерофеев начал коротко и резко нажимать, «хакая» на выдохе. Между «хаками» коротко сказал:

– Бинта кусок оторви!

Таня распаковала пачку бинта и, оторвав с полметра, сложила салфеткой. Ерофеев, досчитав до пятнадцати «качков», наложил на открытый рот мужчины бинт и, зажав ему нос, сильно ртом выдохнул в его рот воздух. Грудная клетка того приподнялась. После второго вдоха Ерофеев тут же начал снова качать грудину[20], но перешел на иной режим.

Тридцать «качков», два вдоха. Между вдохами Саша приказал:

– Зрачки ему посмотри! Потом набери адреналин, туда пять глюконата кальция и десять физа… Потом беги в машину за ЭКП и дефи[21].

Таня наклонилась над мужчиной, раздвинула чуть приоткрытое веко. Зрачки были сужены.

Она сказала:

– Узкие.

Ерофеев на секунду прервался и приложил пальцы к сонной артерии, уловил еле заметную пульсацию.

Проверка пульса по сонной артерии

А может, ему показалось, потому что руки дрожат? Таня бросилась наполнять шприц, а Ерофеев продолжал ритмично нажимать на грудину. Когда разогнулся на секунду, добавил:

– Потом иди принеси аппаратуру и звони диспетчеру, пусть присылают реанимацию. Тут «остановка сердца». – Саша снова сделал два выдоха в мужчину. – Еще из машины принеси мешок с растворами. И потом поможешь подышать, а то я скоро сдамся[22].

Он уже чувствовал начинающееся от гипервентиляции головокружение. Таню как ветром сдуло к телефону. Ерофеев краем уха слушал ее щебет: «Остановка сердца. Нет, не на том вызове, а в соседней квартире» – и подумал, что вот та женщина… Она ведь где-то тут… Сколько минут прошло? Ощущение времени деформировалось. По самым приблизительным подсчетам, от момента потери сознания реально прошло не больше трех минут, но казалось, что полчаса. Ерофеев качал, дышал, думая: «Только бы не сломать ребра и хорошо бы завести сердце». Он насадил иглу на приготовленный Таней шприц и, нащупав на шее яремную вену, ввел иглу, потянул за поршень – в раствор плеснула темная кровь. Саша резко и быстро выдавил лекарство, выдернул иглу, не обращая внимания на капельку крови на шее, сразу же резко ударил двумя кулаками в грудину[23], прижал фонендоскоп к груди, прислушался. Уловил тихие, постепенно набирающие силу удары. Появился слабенький пульс на сонной артерии.

Мужчина сделал вдох, несколько секунд дышал через рыжий резиновый воздуховод, затем выплюнул невкусную штуковину. Он продолжал некоторое время лежать, откинув голову, затем приподнял ее и посмотрел на Ерофеева.

Женщина, как оказалось, стояла в углу и сдерживалась, чтобы не подбежать. Только молча качалась вперед-назад.

Ерофеев начал мерить давление. Низковато – девяносто на пятьдесят. Мужчина сглотнул, потом сипло спросил:

– Что это было-то?

Ерофеев усмехнулся, вытер пот со лба и сказал:

– С днем рождения! Рассказывайте, что видели? Тоннель и яркий свет?

Он подошел к ящику и принялся выкладывать ампулы с преднизолоном, норадреналин, катетер для вены на руке, потом, вспомнив про шею, наклонился и вытер кровь.

Вошла Таня с сумками и брезентовым мешком в руках.

– С каким днем рождения? У меня в октябре, – удивился мужчина. – Вот вас видел… Вы в дверях стояли. А потом ничего не помню.

– Со вторым днем рождения, – пояснил Саша, – а как себя чувствуете сейчас?

– Невероятная слабость во всем теле и грудь болит. – Мужчина положил руку на грудину и потер ушибленное место. – Но не так, как сначала.

Ерофеев повернулся к Тане:

– Дефи не понадобится пока. Я сниму ЭКП, а ты собирай капельницу с физраствором, туда вот три ампулы преднизолона, норадреналин, панангина две и две глюкозы[24]. Ты вызвала бригаду?

Таня кивнула, а Саша вспомнил, что слышал ее разговор с диспетчером, но в голове была каша из того, что происходило и что еще нужно было сделать.

Ерофеев разматывал провода, крепил электроды на руках и ногах больного. Повернулся к мужчине:

– Рубашку расстегните. Давно сердце заболело?

– Полчаса назад. – Мужчина посмотрел на часы, висящие на стене, одной рукой расстегивая пуговицы. – Как-то резко началось. Я ходил в магазин. Когда вернулся – лифт отключился. Ну, я и пошел пешком, и, как на свой этаж поднялся, сначала челюсть заболела и зубы, – он потер подбородок, – потом плечи и локти, а потом грудь. Я жене говорю, вызови скорую, нехорошо мне, а тут сразу вы пришли…

Пока мужчина рассказывал, Ерофеев набрал морфин и, как только поставил в вену катетер, ввел не спеша наркотик.

Судя по рассказу больного, у него развился острый инфаркт, и ситуация могла вновь ухудшиться в любой момент. ЭКГ они снять должны обязательно. Как бы ни сложилась ситуация, ЭКГ – это залог их успеха и правильности действий. Но сперва нужно было исполнить формальности.

Они записали данные больного, запросили наряд, чтобы оформить вызов, пока капал раствор, и ждали бригаду кардиореанимации.

Получили заключение с ЭКП-пульта[25]: «Ритм синусовый, тахикардия – девяносто восемь в минуту, ЭОС – нормально расположена, патологических изменений миокарда нет».

Ерофеев переспросил, описал картину врачу с пульта. Тот настаивал на заключении. Ерофеев спросил фамилию врача, записал в карту и поручил Тане следить за капельницей и больным, а сам расспрашивал женщину:

– А вы-то почему не вызвали скорую?

– Я не стала. Вот увидела вас и решила подождать. – Дама, по-видимому, не могла прийти в себя от всего происходящего и находилась в каком-то ступоре. Саша знал это состояние. Оно вполне могло закончиться очень бурными и неадекватными действиями.

Ерофеев деликатно промолчал на это, а Таня, которая сворачивала провода ЭКГ, удивленно спросила:

– А если б мы задержались у ваших соседей?

Женщина посмотрела на нее, и всем стало понятно – эта мысль ее голову как-то не посетила. До нее никак не могло дойти, что муж только что перенес клиническую смерть. Не у порога был, а там – на той стороне бытия.

И то, что бригада скорой оказалась в соседней квартире, – это совпадение, редкое чудо, которые иногда случаются. Ерофеев сказал уже в машине, на вопрос водителя, что произошло: «Планы Бога в отношении больного резко поменялись, и Он решил дать ему еще один шанс все исправить в жизни».

Они сдали больного бригаде реанимации и поехали на подстанцию. По дороге, как обычно, обсуждали происшедшее.

Ерофеев объяснял:

– У мужчины, судя по описанию его жалоб, начинался инфаркт миокарда. И то, что на ЭКГ он не отразился, совершенно не важно! Вероятно, развился спазм сердечных артерий, когда он потерял сознание, началась фибрилляция, ее поймать по пульсу невозможно, все равно что остановка – кровь практически не качается. Если объем поражения большой, может произойти остановка сердца. Если остановка полная, завести сердце очень трудно. Если фибрилляция – шансов больше, но мы без кардиографа были в тот момент, и этого знать не могли. Поэтому непрямой массаж и искусственное дыхание делать надо обязательно в любом случае. На тридцать «качков» сердца – два вдоха. Если б ты могла мне помочь, мы бы его качали по-другому: не тридцать к двум, а на пять «качков» – один вдох[26]. Такая реанимация более эффективна. Вся эта ситуация, Таня, называется «острый коронарный синдром».

Таня мотала на ус, а Ерофеев, глядя на ее серьезное лицо, добавил:

– Я б качал, а ты дышала рот в рот.

И, увидев непроизвольную гримасу, усмехнулся:

– Это, конечно, не целоваться, но, когда речь идет о жизни человека, брезговать уже не приходится. Возьмешь салфетку, накроешь рот – и вдувай.

Он помолчал. Потом добавил:

– Ты заметила одну деталь?

– Какую? – спросила Таня.

– Я применил то, что в реанимации называется «тройной прием Сафара, или Шафара»: положить на жесткое, откинуть насколько возможно голову, приподнять плечи и вытащить язык, освобождая дыхательные пути. Одна из частых ошибок – то, что качать начинают прямо на кровати, где произошла остановка. Это пустое. Так сердце не сдавить.

Надо обязательно спустить больного на пол.

Таня задумалась.

– Ну а как я его могла бы спустить?

– Взять за одну руку и ногу и просто сбросить на пол, на жесткую поверхность.

– Сбросить?! Он же ушибется!

– А если не сбросишь – умрет! Что лучше? Конечно, у тебя нет времени ни на поиски помощника, ни на аккуратный спуск. Да и хуже, чем есть, ты все равно уже не сделаешь.

– Да уж, хуже некуда. – Таня засмеялась. – А все-таки как здорово, что ты его оживил!

– Конечно, здорово.

Ерофеев снова повернулся назад, к окошку в салоне «Газели»:

– Но его жена меня поразила. Вот люди: при головной боли, температуре высокой и прочем вызывают скорую, не сомневаются, а при тяжелейшем состоянии будут стоять и ждать, вместо того чтобы вызвать бригаду. Но на будущее я тебя прошу, на вызове с родственниками и больными их поведение не обсуждай. Понятно?

Таня кивнула.

Санитарная машина въезжала во двор подстанции. Выходя, Саша подал Тане руку, чем смутил бедную девушку окончательно.

На кухне, наливая по кружкам холодный квас, он сказал:

– По закону парных случаев нас ждет еще один такой же вызов.

Таня удивилась:

– Ты это серьезно?

– Вполне. Хотя мы, кажется, уже второй раз попадаем с тобой в неожиданную ситуацию?

Немного погодя Ерофеев, будто вспомнив, сказал Тане:

– Чисто тактически, знаешь, какую мы главную ошибку не совершили?

Та помотала головой.

– Нет. Какую?

– Понимаешь, главной ошибкой было бы сказать этой даме: «Вызывайте скорую» – и уйти, не посмотрев больного.

– А так можно?

– Нельзя, но такое случается. Точнее, скажу, я знаю людей, которые способны так ответить и поступить. Не будь такой. Любое обращение к работнику скорой, когда он дежурит, приравнивается к вызову скорой, и такое поведение юридически расценивается как отказ от помощи. А к чему привел бы наш уход и подобный ответ, ты понимаешь. Когда ты не на работе, это дело твоей совести. Если ты не в форме, на лбу у тебя не написано, что ты – медик. А на дежурстве это уголовное преступление.

Таня кивнула. Она ощутила серьезность этой ситуации, и холодок пробежал по спине.

Комментарий специалиста

В рассказе описан классический случай острой ишемии миокарда, когда в результате спазма сосудов или тромбоза в сердечной мышце возникает участок, сперва обедненный питанием и кислородом, а вследствие этого и отказывающийся работать. Такая ситуация может привести к остановке сердца или к фибрилляции – мелким неэффективным сокращениям миокарда, приводящим к клинической смерти. Решительные и быстрые действия окружающих – единственный шанс спасти жизнь. При острой ишемии миокарда необходимо сделать сердечно-легочную реанимацию (СЛР). Для начала надо положить больного на твердую поверхность. В данном случае пол – самое лучшее. Затем нужно откинуть максимально далеко голову, так чтобы подбородок, шея и грудина оказались на одной линии – в этом случае откроются дыхательные пути и прикроется пищевод. При отсутствии воздуховода вдувать воздух лучше через нос (если он проходим).

Одновременно с этим нужно проводить непрямой массаж сердца, как это делал фельдшер. Положив основание правой ладони параллельно грудине, между межключичной ямкой и мечевидным отростком (ни в коем случае не слева), левую ладонь – на правую, прямыми руками, наваливаясь всем телом, короткими импульсами надавливать на грудь (при этом сердце сжимается, несмотря на фибрилляцию, обеспечивая достаточный выброс оксигенированной (обогащенной кислородом) крови, чтобы не погиб мозг).

Широкий зрачок указывает на смерть коры головного мозга и, если при СЛР он не сужается – значит, наступила биологическая (необратимая) смерть.

а) Широкий зрачок говорит о смерти головного мозга. б) Для правильного искусственного дыхания необходимо откинуть как можно сильнее голову

Для правильного искусственного дыхания необходимо откинуть голову как можно сильнее. У проводящего ИВЛ (искусственную вентиляцию легких) после пяти-десяти вдохов-выдохов может развиться головокружение вследствие гипервентиляции[27]. Для здорового человека (не страдающего эпилепсией и не перенесшего черепных травм) это не опасно.

Что касается тактики работы бригады «скорой», ЛЮБОЕ обращение к сотруднику бригады с просьбой оказать помощь – это фактически «вызов», а отказ хотя бы осмотреть – это отказ от исполнения своих обязанностей.

Сотрудник скорой помощи должен оценить ситуацию и обязательно связаться с руководством, доложить о пострадавшем или больном, получить наряд на оказание помощи для оформления документов. Медики из-за этого могут быть очень уязвимы для мошенников, бандитов, наркоманов, ибо нет закона, защищающего любого другого работника, кроме сотрудника полиции, при исполнении.

Информация для немедиков – участников событий

На что нужно обратить внимание?

Человек жалуется на внезапно возникшую боль в груди (или, наоборот, на ощущение пустоты). При этом он бледен, у него выступает пот на лице, ему не хватает воздуха и…

На ваших глазах человек внезапно теряет сознание и, хватая воздух ртом, падает на пол. При этом нет никаких судорог. Но он может совершать хаотичные движения руками в течение минуты.

Что нужно делать?

1. На шее определить пульс (есть, нет или не определяется).

2.  Наклониться щекой ко рту пострадавшего и постараться уловить регулярное дыхание. Можно использовать холодный блестящий предмет – на нем появится след дыхания.

3.  Пальцами раздвинуть веки ОБОИХ глаз и определить ширину зрачков (оценить: одинаковые они или нет, широки или до середины диаметра радужки.

Важно обратить внимание на ширину зрачков

4. Разница в диаметре зрачков у пострадавшего может указывать на кровоизлияние в мозг и смерть от него. Реанимация в таком случае имеет смысл больше формальный, потому что спасти в первые минуты может только трепанация и выпускание гематомы из черепа.

5.  Вызвать скорую, указав повод «БЕЗ СОЗНАНИЯ».

6.  Расстегнуть у пострадавшего воротник, освободить грудную клетку от стягивающей одежды.

7.  Если находитесь в помещении, обеспечить приток свежего воздуха.

8.  Пока другие свидетели происшествия вызывают скорую помощь, начать сердечно-легочную реанимацию (СЛР).

9.  Проводить СЛР до приезда бригады скорой помощи, попутно оценивая эффективность по диаметру зрачков. Если смерть наступила прямо при вас или если вы обнаружили человека уже без признаков жизни с разными зрачками – шансов нет. Произошло поражение головного мозга, и реанимация ничего не даст.

Не надо бабушку мочить!

История третья, в которой Таня знакомится с традиционным, но неправильным способом лечения ожога.

Дверь в фельдшерскую распахнулась. Таня, с жаром и в лицах рассказывавшая подругам, как Ерофеев откачивал мужчину, замерла с раскрытым ртом. Саша заглянул в комнату и махнул карточкой:

– Пошли. Потом дорасскажешь.

Таня подхватилась. Семеня рядом, спросила:

– А что нам дали?

– Ожог спины у женщины шестидесяти пяти лет, – ответил Ерофеев.

Уже в машине Таня снова спросила:

– А как можно обжечь спину?

– По-разному… Может, на нее опрокинули кипяток… Да мало ли как?..

Саша повернулся к ней.

– Посмотри в мешке аэрозоль – пантенол.

Таня полезла в брезентовый мешок с косынками, капельницами и растворами, среди стеклянных бутылок нащупала баллончик аэрозоля от ожогов. Потрясла его.

– Тут мало.

– Я знаю, – сказал Ерофеев, – поэтому получил в аптеке свежий.

Он вытащил из кармана точно такой же баллончик.

Дверь им открыл молодой мужчина, из-за его спины выглядывал мальчик лет пяти.

– Где пострадавшая?

– На кухне. Пойдемте!

Когда фельдшеры вошли в кухню, их взорам предстала удивительная картина: голая пожилая женщина стоит на четвереньках; красная, местами покрытая водянистыми пузырями спина ее полита какой-то жидкостью. Лужицы этой же жидкости виднелись на полу. Женщина, постанывая, сквозь зубы процедила:

– Ваньку убери!

Мужчина развернул мальчика и, легонько шлепнув, сказал:

– Иди в комнату, поиграй.

– А мы еще будем на бабушку писать? – спросил вдруг мальчик.

Таня, не удержавшись, прыснула в кулачок, Ерофеев и бровью не повел. Поставив ящик на кухонный стол, он повернулся к мужчине и спросил:

– Расскажите, что случилось?

Мужчина оглянулся на женщину, стоящую на карачках, и ответил:

– Да вот теща голову помыла и решила волосы над газом посушить…

– Я всегда так делаю… – прокряхтела теща. – Сколько в этой квартире живем, столько я и сушу голову над газом. И никогда ничего…

Ерофеев присмотрелся: со спины и затылка волосы у женщины и в самом деле были сильно подгоревшие. Но спина не могла же обгореть от волос? Зять понял его недоумение и пояснил:

– Ночная рубашка на спине загорелась. Мы были с Ванькой в комнате, играли, теща пошла сушиться. И вдруг крик: «Горю!» Я на кухню, а она уже горящую ночнушку с себя стащила и плюх на колени.

– А почему она мокрая? – спросила Таня, уже догадываясь об ответе, вспомнив странный вопрос мальчика.

Зять покраснел.

– Мы ее полечили по-домашнему – первое, честно говоря, что в голову пришло.

Ерофеев без усмешки распорядился:

– Давайте тряпку, вытрите здесь все, найдите хлопчатобумажную пеленку или простынку, принесите ковш теплой воды, столовую ложку пищевой соды.

Теща из партера начала было давать руководящие указания, но Ерофеев ее прервал:

– Помолчите, мы все сделаем так, как надо.

Содовым раствором он ополоснул обожженную спину.

Водянистые пузыри уже лопнули. А под ними открылась багровая поверхность.

Саша Тане приказал:

– Покрывай ожоги пантенолом.

И когда вся красно-розовая кожа скрылась под желто-белой пеной, он накрыл спину принесенной пеленкой и сказал, обращаясь к женщине:

– Вставайте!

На груди и животе он скрепил пеленку заранее приготовленными булавками. Обернувшись к Тане, Ерофеев спросил:

– Какая площадь ожога? Какая степень?

Та, замявшись, ответила:

– Степень… кажется… вторая, потому что… только пузыри. Отошел верхний слой. А площадь… – Она сложила ладошку и стала считать на спине у пострадавшей. – Одна ладонь – один процент.

– Все правильно, – сказал Ерофеев, – только один процент – это не твоя ладонь, а ее. Ну, так сколько процентов?

Таня посмотрела на мозолистую узловатую рабоче-крестьянскую ладонь женщины, мысленно приложила ее к спине и прикинула:

– Около девяти процентов!

Пострадавшая женщина зашипела:

– Кожу тянет! Все горит!

Ерофеев достал шприц, набрал обезболивающее, протянул Тане:

– Делай внутримышечно. – Повернувшись к зятю, сказал: – Вашу тещу надо везти в больницу.

Женщина стала подвывать – обезболивающее еще не подействовало.

– Я не хочу в больницу! – рыдающим голосом сказала она. – Я лучше дома как-нибудь управлюсь…

– Не надо «как-нибудь», – парировал Ерофеев. – От «как-нибудь» потом много проблем. Надо как правильно. Площадь ожога большая, наверняка присоединится инфекция. Первые дни вам будет очень плохо. Ни в поликлинике, ни дома нормально лечиться у вас не выйдет. Надо ежедневно обрабатывать и перевязывать ожоговую поверхность. И лежать вам придется пару недель на животе.

Он обратился к стажерке:

– Запроси место!

Рядом с домом ожогового отделения не нашлось, пришлось везти в больницу в Измайлово. На обратном пути Таня допытывалась у Ерофеева:

– А зачем развел соду?

– А зачем мочу? – парировал Ерофеев, но не агрессивно, а скорее саркастически.

– Ну, я не знаю, – пожала плечиками Таня, – у нас дома мама обычно смазывала ожоги подсолнечным маслом или сметаной… Если солнечные, то кефиром. Мне приходилось слышать, что неплохо и мочой… Вроде бы народный способ.

– Ну, вот сегодня мы полюбовались на этот народный способ. Во всяком деле надо знать меру. Девять процентов ожога второй степени – это много. От большого ума иногда начинают прокалывать пузыри. Ты вот подумай: повреждены клетки кожи, фактически ожог – это открытая рана. Хочешь не хочешь, а инфекция присоединится, да и продукты разрушенных клеток начнут всасываться через кожу в кровь. А это к чему приводит?

– К интоксикации, – протянула задумчиво Таня.

– Вот именно!

– Ну, а все-таки, зачем ты обмыл спину раствором соды?

– Жидкость, которая в пузырях, имеет кислую реакцию, а сода ее немного гасит и уменьшает боль. Но самое главное для бабушки сейчас – это капельницы и обезболивающие, да антисептики вроде раствора фурацилина. Дня через три-четыре спина начнет заживать и будет не столько болеть, сколько безумно чесаться. Тогда можно, и даже нужно, использовать мази с кортикостероидными гормонами.

– А если ожог еще больше?

– Само собой, госпитализация, – и чем больше и глубже ожог, тем тяжелей протекает отравление продуктами распада тканей. При этом поражаются почки, а при очень больших ожогах быстро развивается острая почечная недостаточность. Вот ты мне лучше скажи: а что делать при больших ожогах? Чем и как помочь?

Таня задумалась, потом стала загибать пальцы:

– Ну, поверхность, так же как и сейчас, обработать пантенолом, накрыть противоожоговой простынкой, отражающей тепло, сделать обезболивающее. – Ерофеев, повернувшись всем телом к салону «Газели», внимательно смотрел на стажерку. – Ну… капельницу поставить.

– Чем обезболить и какую капельницу? – тут же спросил Ерофеев.

– Обезболить тем же кеторолом, кетоналом или баралгином, а капельницу – с чем угодно, хоть с физраствором или рингером!

Если нет мази с НПВС[28], можно взять таблетки кетопрофена, растолочь, развести в воде и этим раствором обрабатывать ожог.

– Правильно, только ни кеторол, ни баралгин тут сильно не помогут. При больших ожогах, от десяти – пятнадцати до пятидесяти процентов, даже второй степени, ты должна вводить наркотики. У человека наверняка разовьется болевой шок. Твоя задача – уберечь больного от него. Кстати, кетопрофен – твоя идея или где-то подсмотрела? Поэтому коли морфин или другой наркотик. Да, кстати, в Китае широко используют для лечения ожогов опиумные повязки – пропитывают ветошь настоем маковых головок, наверное. Усекла?

– Усекла, – сказала Таня. – Есть жидкость для полоскания зубов – ОКИ. Там – кетопрофен. Вот я и подумала, что если он снимает местную зубную боль, то, возможно, и от этой боли поможет. А если у меня нет морфина? Вообще ничего нет. Например, я не на работе, а дома. Кто-нибудь из соседей получил сильный ожог. Скорую я вызову, но пока они приедут, шок уже может развиться! Так?

– Так. – Ерофеев улыбнулся. Ему нравилось, что девчонка не просто зазубривает, а думает и ищет нестандартные пути решения проблем. – Но и в этом случае на пострадавшего сразу мочиться не нужно. Если ожог маленький, до одного процента, можно развести анальгин в ампулах обычной водой и сделать примочки – он довольно неплохо обезболивает местно. Если есть новокаин, можно добавить его, можно, как ты сказала, принять внутрь баралгин, диклонат, ортофен или кетопрофен – действительно очень хорошо обезболивают на несколько часов. Если же ожог очень большой, надо прежде всего дать выпить обезболивающее, а лучше все-таки уколоть того же баралгина или кеторола, но при этом допускается добавить успокаивающие типа реланиума, седуксена, можно валерианку или корвалол. И как можно больше пить, лучше минералку «Ессентуки-4», несколько литров. Это даст шанс уберечь почки. Если ж вообще нет ничего, кроме водки, можно дать полстакана на худой конец. Это убережет пострадавшего от шока. Только надо понимать, что к нему, пьяному, будут относиться соответственно и придется объяснять и доказывать, что он получил ожог еще в трезвом виде.

– А если не поверят?

– Могут и не поверить. Ты убеди! – Ерофеев принял позу Наполеона. «Газель» вкатывалась на территорию подстанции. – Но вообще это имеет значение только для больничного листа. Если дело идет о жизни и здоровье человека – на больничный можно и наплевать. У нас бумажка имеет силу. Напиши заявление, что дала полстакана водки после свершившегося ожога с целью профилактики шока. В истории болезни это может послужить основанием, чтобы не наказывать человека добавкой к диагнозу ожога «алкогольное опьянение».

– Новый пантенол выписать? – спросила Таня.

– Выпиши. Не пропадет.

Комментарий специалиста

Ситуация, в которую попала бригада в этот раз, не редкость. Бытовые ожоги по причине банального нарушения правил техники безопасности – явление довольно частое.

Открывают газ, разговаривают по телефону и зажигают спичку, стирают синтетическую ткань в бензине или ацетоне, хватаются голой рукой за железную ручку раскаленной сковороды… И еще много-много разных эпизодов.

Но чаще всего курят в постели, засыпают и… Неизвестно, кому больше повезло: тому, кто обгорел, но выжил, или тому, кого нашли уже угоревшим. Как помочь пострадавшему с ожоговой травмой? Первым делом – обезболить!

У каждого человека свой порог болевой чувствительности, поэтому не надо ждать, когда пострадавший побледнеет и начнет терять сознание. Как верно заметил фельдшер Ерофеев, при небольших и даже глубоких ожогах можно применить примочки с анальгином, парацетамолом, фенацетином. Эти препараты относятся к противовоспалительным анальгетикам, они могут снять и местную боль. В аптеках продаются специальные противоожоговые аэрозоли типа пантенола, олазоля. При малых площадях повреждений могут помочь мазь «Траумель С» или кремы «Боро плюс», «Бепантен плюс». Если по каким-то причинам госпитализировать пострадавшего не удается, то в аптеке можно изготовить смесь из двух мазей: кетопрофен или ортофен смешать с гентамициновой или линкомициновой мазью в соотношении 1:1 – и делать перевязки с этой смесью два раза в день. При смене повязки ее предварительно необходимо обильно смачивать теплой кипяченой водой с небольшим количеством соли (половина чайной ложки на стакан воды), перекисью водорода или фурацилином. Повязку не сдирать, а снимать легко когда отмокнет, чтобы поверхность раны при этом очищалась. При больших ожогах главная задача – постараться предотвратить инфицирование раны. Если ожог случился вдали от цивилизации, например, в походе, деревне, где, как мудро заметил наш фельдшер, нет ничего, кроме водки, этот ценный продукт лучше употребить внутрь, а ожог обработать, например, теплым чаем, настоем травы аптечной ромашки или цветков луговой, зверобоя, березовых почек… И обязательно, насколько возможно, надо двигаться в сторону города. Туда, где есть нормальная медицина. Можно ли пользоваться мочой? Да. Это – крайний вариант. На случай, если условия «военно-полевые» и, кроме этого «подручного» средства, вообще ничего больше нет.

Информация для немедиков – участников событий

Что нужно делать?

Если вы оказались свидетелем термического ожога:

1.  Ополосните место ожога холодной водой (можно со льдом или чистым снегом).

2.  Если степень ожога больше второй (пузырь лопнул, а глубина поражения затронула подкожный слой), то можно приложить любой замороженный продукт, обернутый в пеленку или в кусок х/б, льняной ткани (полотенце), к месту ожога. Нельзя использовать шерсть, шелк и синтетику.

3.  Оценить площадь ожога и локализацию. Возможность пострадавшего самостоятельно двигаться.

4.  В случае невозможности самостоятельной транспортировки вызвать бригаду скорой (с поводом «ТЕРМИЧЕСКИЙ ОЖОГ»; обязательно укажите область и площадь поражения).

5.  Химические ожоги кислотами и щелочами промываются большим количеством холодной проточной воды. По возможности погрузите в воду весь пораженный химикатом участок кожи. При ожоге белым фосфором в качестве нейтрализатора нужно использовать 5 %-ный раствор медного купороса. Горящую серу с кожи надо смывать раствором кальция глюконата. А горящий белый фосфор нельзя смывать водой! Его нейтрализуют 5 %-ным раствором марганцовки или концентрированной смесью перекиси водорода и соды.

6.  После очищения поверхности ожоговой раны необходимо укрыть ее одним-двумя слоями стерильного бинта или хлопчатобумажной ветоши (предварительно можно ее смочить антисептическим раствором или теплой мочой).

Кроме ожогов случаются обморожения. Главная ошибка многих – отогревать отмороженную конечность снаружи.

Действовать надо как раз наоборот. Нужно тщательно укутать замороженный участок, не давая ему согреться от наружного тепла, чтобы ткани восстанавливались – отогревание должно идти за счет теплой крови – изнутри. Это убережет мышцы и кожу от некроза – отмирания.

Ценность жизненного пространства

История четвертая, в которой практикантка узнает, как случается порой пищевое отравление и как с ним нужно бороться, если больной не может быть госпитализирован.

В вестибюле подстанции Ерофеев сказал:

– Иди пополни ящик, а я пока загляну в диспетчерскую. Может, нам пообедать дадут.

Таня, вспомнив их приключения в первый день совместной работы, спросила с усмешкой:

– Опять шаурмы купил?

Ерофеев понял намек, но шутку не поддержал и серьезно помотал головой.

– Нет. Я с собой принес, тут поедим.

Они вновь встретились на том же месте через пять минут. В карманах Таниного халата при каждом шаге звенели ампулы. Она с лестницы окликнула Ерофеева:

– Ну что, дали обед?

– Они дадут, – проворчал тот, – догонят и еще добавят! Вызов дали. Поехали.

По пути к машине Таня спросила:

– А что на этот раз?

– Отрава.

– Отравление? Чем?

– Пищевое, – пояснил Саша. – ПТИ, или пищевая токсикоинфекция. Знаешь, говорят: «По ком звонит колокол?»

Таня кивнула.

– А еще говорят: «По ком Соколинка[29] плачет?» Трескают тухлятину в жару…

– А сам? Забыл?

– Ничего я не забыл. Я-то знаю, как лечиться… А вот они – нет.

– И что теперь?

Уже в машине Ерофеев ответил:

– Да ничего, свезем в «инфекцию» – и порядок. Потом – обедать.

«Газель» петляла среди домов, дворов и мусорных контейнеров и наконец остановилась у подъезда.

Таня начала вытаскивать из салона ящик, но Ерофеев ее остановил:

– Возьми тонометр. Остальное не понадобится.

Девушка послушно поставила ящик обратно, извлекла из него прибор для измерения артериального давления и на всякий случай спросила:

– А если там совсем не ПТИ?

– Вот тогда и сбегаешь за ящиком, квартира на первом этаже. Пошли.

Мужчина в одних трусах, держась за стенку, открыл им дверь. И так же, кренясь и цепляясь за углы, побрел в комнату, однако на полпути дернулся, проскрипев:

– Проходите, проходите. – И быстро просеменил в туалет.

– Какая знакомая картина… – задумчиво проговорила Таня. – Где-то я это уже видела…

– Издеваешься?.. – сказал Ерофеев. – Смотри, обижусь.

Мужчина вошел в комнату, присел на краешек стула.

Таня, пока он снова не убежал, выяснила паспортные данные, а Ерофеев спросил:

– Ну, и что вы съели?

– Да глупость какая-то получается. – Мужчина скривился от боли в животе. – Мы вообще уехали на все лето на дачу и живем там. – Его опять скрутил спазм. – Жена перед отъездом еще сварила щавелевый суп, ну и, зная, что мне придется вернуться, оставила его в холодильнике на пару дней.

Мужчина вдруг замолчал, лицо его стало задумчивым, и он произнес:

– Я сейчас!

И, вскочив со стула, качнулся и побрел к туалету.

Ерофеев несколько секунд слушал плеск и кряхтение, потом, обернувшись к Тане, сказал:

– Сходи по соседям. Спроси, не выключали ли свет вчера или позавчера.

Таня ушла.

– Так вот, – продолжил мужчина, вернувшись в комнату, – я приехал утром. На даче не завтракал – боялся опоздать на электричку, поэтому, само собой, голодный был. В общем, налил я себе миску, разогрел все в микроволновке и срубал…

– Съели? – поправил Ерофеев.

– Ну да. Схомячил, как говорит моя дочка.

– И когда началось? На вокзале пирожки или шаурму не покупали?

– Нет, не люблю питаться на ходу. Вот уже часа три как несет, – ответил больной. – Помогайте.

– Чего уж тут помогать… – сказал Саша. – Собирайтесь, поедем в больницу. Там вас за три дня приведут в полный порядок.

Мужичок снова сорвался к туалету, но на полпути притормозил и, полуобернувшись, сказал:

– Не, я в больницу не могу. У меня сегодня вечером очень важная встреча. Я ради нее и с дачи приехал!

Вернулась Таня. Ерофеев вопросительно поднял на нее глаза.

– Ну что?

– Было, – слегка запыхавшись, ответила она. – Позавчера с утра, а может быть, и с ночи отключали на весь день и дали только в девять вечера. Часов двенадцать или все двадцать света не было. Тетенька сказала, что утром проснулись, а света нет, и включили уже когда стемнело. У нее тоже что-то там прокисло.

– Значит, супчик стоял в тепле больше десяти часов. Вполне достаточно. А на вкус он и так кисленький… Вот и не шевельнулось подозрение. Значит, все-таки ПТИ[30]… Что ты думаешь?

– Я думаю, надо исключить ботулизм, – сказала Таня, – и сальмонеллез.

– Валяй, – согласился Ерофеев, – исключай. Только ботулизма тут быть не может, а почему?

Таня сообразила, что малость перестаралась с вероятным диагнозом.

– Ботулинус растет в бескислородной среде. Он – анаэроб[31]. А вдруг больной ел консервы[32]?

– Верно. Спроси на всякий случай, но больше все-таки выясняй насчет сальмонеллы. А мне что посоветуешь?

Ерофеев в ожидании ответа молчал и смотрел в коридор, откуда в который уж раз медленно выплывал похожий на серое привидение мужчина.

– Я пока схожу на кухню…

– Понимаешь, что такое жизненное пространство, – сказал мужчина, – когда оно сужается до размеров туалета.

– Да вы философ, – отозвался Ерофеев из кухни.

Таня не ответила и принялась выспрашивать у мужчины, не ел ли он консервов вчера вечером или утром, не двоится ли у него в глазах и прочее, что могло бы намекнуть на более страшные заболевания, чем ПТИ.

Из кухни Ерофеев принес трехлитровую банку. Мужчина посмотрел на него удивленно. Саша спросил Таню:

– Ну, что выяснилось?

– Да ничего особенного: консервы не ел, кур ни в каком виде – тоже, даже в виде яиц… – ответила стажерка.

– А кремовые торты или творог?

– Нет, – сказал мужчина, – ничего такого я не ел.

На даче гречка с грибами была, но это проверенные грибы. Подосиновики и белые. Я грешу только на щавелевый суп. Но почему? У нас холодильник – зверь! Огурцы замораживает на нижней полке! Не с чего было супу прокисать…

– У вас в доме больше полсуток света не было, – ответил Ерофеев. – Вот с чего он прокис. Но это не важно уже. Я в последний раз спрашиваю: поедете в больницу?

– Нет, – снова жалобно сморщился мужчина, – я не могу. У меня вечером важная встреча, – повторил он. – Я специально из-за нее приехал. Еще и машину из сервиса забирать. Ну, придумайте что-нибудь.

– Что уж тут придумывать, – сказал Ерофеев, – все давно придумано до нас. У вас аптечка есть?

– Есть. – мужчина с готовностью нырнул в нижний ящик комода и извлек большую коробку с лекарствами.

Саша принялся копаться среди упаковок, сказав Тане:

– Налей в банку воды и насыпь туда по три чайные ложки соли и соды, – Татьяна была уже на низком старте, но видела, что Ерофеев не закончил давать указания, и ждала, – и еще три, нет, четыре столовые ложки сахара.

Все перемешай хорошенько, чтобы растворилось.

Уже выходя из комнаты, Таня спросила:

– А ложки с верхом или под уровень?

– Не важно. Кашу маслом не испортишь. Сыпь.

Из коробки Ерофеев извлек пластмассовую баночку с панангином, потряс – таблеток пять-шесть.

– Мало.

Покопался еще и достал облатку калия оротата, следом – половину блистера аспаркама.

– Двадцать таблеток. Нормально! На первое время хватит, а потом бананами и сухофруктами доедите.

Рядом на стол легла коробочка с лоперамидом.

– Ну что, Татьяна, будем лечить или пусть живет? – пошутил Ерофеев, видя, что стажерка принесла трехлитровую банку, полную мутноватой и еще крутящейся воды. – Вот любопытно, кто это у них дома калий потребляет?

Старички есть в семье?

Мужчина кивнул.

– Мой отец – сердечник. Три года назад инфаркт перенес. Они все сейчас на даче.

– Будем лечить, – откликнулась Таня.

Мужчина кривовато усмехнулся:

– Да уж, пожалуйста, лечите. Я вот искал имодиум… Ну, вы рекламу видели? Спасает от диареи… И не нашел. Хотя жена говорила, что купила, а я не нашел… видимо, на дачу увезла.

– Вы не нашли, зато я нашел, – сказал Ерофеев, придвигая к мужчине препараты. – Вот он, имодиум, он же лопедиум, он же лоперамид. Разные названия одного и того же препарата. Сейчас выпейте пару капсул, потом после каждого похода на горшок по одной, пока понос не прекратится. И вот это – левомицетин. К счастью, непросроченный.

Мужчина слушал внимательно. Ерофеев из банки отлил в чашку раствор, приготовленный Таней.

– А вот эту жидкость будете пить, все три литра чтобы выпили.

Мужчина проглотил две капсулы лоперамида, запил раствором из банки, поморщился.

– Отрава. Мерзостное сладко-соленое пойло, но пить можно.

– Вот и пейте. Это специальный электролитный раствор. Вы сейчас из-за рвоты и поноса теряете много солей – калия, натрия, хлора, бикарбонатов… Здесь есть все, кроме калия. Его количество вы доберете с панангином и калия оротатом. Ясно?

Мужчина кивнул. А Ерофеев продолжил:

– Таблетки будете принимать по две три раза в день, сегодня и завтра. Банку выпьете, наведите еще одну. Состав запишите или запомните… – Мужчина принялся записывать в блокноте. – На литр воды по одной чайной ложке соли и пищевой соды и одну столовую ложку сахара. Воду можете использовать некипяченую, если другой нет. Мы оставим актив[33] на завтра участковому терапевту, а он передаст уже инфекционисту.

Мужчина торопливо дописывал рецепт раствора.

– Все. Пошли, – уже обращаясь к Тане, сказал Ерофеев.

– А есть-то когда можно будет? – вдогонку спросил мужчина.

– Ешьте хоть сейчас – сухари, сушки, рис рассыпчатый без масла, только ничего жирного и острого пока не ешьте, – уже в дверях ответил Саша.

– А суши можно, роллы?

– Можно. – Он подумал и добавил: – Только без рыбы, соевого соуса и васаби. Пожалейте желудок, он сейчас раздражен.

Как обычно, в машине Таня спросила Ерофеева:

– Я все поняла, кроме одного: зачем сахар?

– То есть как «зачем»? – Ерофеев улыбнулся. – Супчик щавелевый давно вылетел. Мужик с утра, а точнее сказать, со вчерашнего вечера ничего не ел. Жир его подкожный расщепляться еще не начал. Откуда ему энергию брать? Почему его так мотает? У него сахар в крови низкий. А так худо-бедно, но хоть часть необходимых калорий получит. Сейчас главное, чтоб он все сделал как надо, без самодеятельности… Тогда к вечеру понос у него прекратится. И вообще хватит про это, я есть хочу!

Обернувшись к водителю, попросил:

– Сергеич, давай порезвей, у меня уже голодные боли начались в брюхе…

И снова повернувшись к Тане:

– Стихи знаешь?

– Какие?

– Уходи с дороги, бабка, уходи с дороги, дед! Видишь, скорая несется, значит, дали ей обед!

Комментарий специалиста

Пищевая токсикоинфекция (ПТИ) – довольно распространенное явление в быту. Фельдшеры совершенно верно дифференцировали ситуацию, ведь клинические явления отравления могут быть и при ПТИ, и при отравлении консервным ядом, и при сальмонеллезе. Отличие симптомов в нарушении работы центральной нервной системы. Ее поражение ботулином (ботулиническим токсином) сопровождается не только болями в животе, рвотой, но и двоением в глазах (диплопией), очень сильным головокружением.

Также важно не спутать ПТИ с сальмонеллезом, дизентерией, холерой. К сожалению, эти заболевания встречаются довольно часто. Поэтому и ситуация, описанная в рассказе, не редкость. Но бывают и более тяжелые отравления. Иногда они становятся такими из-за того, что помощь не была оказана в первые часы. Больной пьет просто воду, промывая желудок, и при этом теряет очень много электролитов – К, Са, Mg, Cl, Na. Нехватка этих элементов может нарушить работу сердца.

Особенно остро и быстро при ПТИ электролитные нарушения развиваются у детей.

Поэтому если взрослого можно оставить дома на самолечении, то детей необходимо обязательно госпитализировать вместе с мамой или с кем-нибудь из родственников. Распространенной ошибкой является питье раствора марганцовки. Это не решает проблему, а вот если в желудок попадет нерастворившийся кристаллик – проблема будет очень серьезная (до прободения (перфорации) стенки желудка). Гораздо лучше давать раствор, описанный в рассказе, или готовый порошок регидрон (продается в виде пакетиков в аптеках). Очень неплохо снимает проявления отравления активированный уголь (1 таблетка на 10 кг веса больного). До осмотра врачом можно начинать принимать такие современные препараты, как смекта, имодиум (и его аналоги), интетрикс. В случаях тяжелой токсикоинфекции надо вызывать скорую и несколько дней лечиться стационарно. Электролитные растворы в этом случае вливаются внутривенно.

Информация для немедиков – участников событий

Что нужно делать?

При отравлении несвежими пищевыми продуктами:

1.  Необходимо исключить такую серьезную инфекцию, как сальмонеллез (чаще всего распространяется с куриным мясом или яйцами).

2.  Начать помощь (как можно раньше!) с промывания желудка прохладной водой, выпивая по 500 мл. Кроме этого, нужно вызывать рвоту, нажимая пальцем на корень языка (лучше, если это будет делать кто-то из добровольцев-спасателей). На промывание желудка нужно потратить не меньше 2–3 литров воды, пока не убедитесь, что в последних порциях промывной воды нет остатков съеденной пищи.

3. Дать до 20 таблеток активированного угля (в зависимости от тяжести отравления от 1 таблетки на 1 кг веса (у детей) до 1 таблетки на 10 кг – взрослым).

4.  В случае поноса пропустить два акта дефекации, а затем начать давать имодиум после каждого похода в туалет.

5.  Пить раствор регидрона или состав, приведенный в рассказе, подойдет минеральная вода без газа «Ессентуки № 4» с добавлением сахара или меда.

6.  Обратиться в скорую, при отравлении у ребенка, а у взрослого в случае неуправляемой интоксикации и непрекращающихся рвоте и поносе.

Наиболее опасно пищевое отравление – ПТИ – для детей. У них очень быстро наступает обезвоживание, интоксикация протекает намного тяжелее, чем у взрослых, и намного выше риск смерти от электролитных нарушений. При ПТИ у детей обязательно нужно обращаться в скорую с поводом «ПИЩЕВОЕ ОТРАВЛЕНИЕ, РВОТА, ПОНОС, ВЫСОКАЯ ТЕМПЕРАТУРА».

Низкая температура при ПТИ у детей (ниже 35–36 °C) говорит об особенно тяжелом состоянии и необходимости немедленной транспортировки в реанимацию.

Запах сирени

История пятая, в которой практикантка уясняет основные причины и этапы развития острого инфаркта, а также становится свидетелем массовой катастрофы и учится тактике оказания первой помощи в этих обстоятельствах.

Сидеть в салоне машины скорой – это примерно как в танке, потому что окружающий мир видно только через переднее лобовое стекло. Чем заниматься, когда машина едет далеко и времени много? Читать? Слушать плеер? Можно еще через небольшое окошко между салоном и кабиной разговаривать с врачом или фельдшером – старшим по бригаде.

Когда машина выезжала из ворот кардиологического санатория «Жемчуг», ее тряхнуло, и Таня, которая в это время высунулась через окошко в кабину, нечаянно ткнулась лбом в плечо Ерофеева. Тот обернулся.

– Чего?

– Вот мы возили больного после инфаркта… – начала она вопрос. Ерофеев кивнул. – Но ведь он нормально себя чувствует. Ходит. Веселый такой. Зачем нужно было посылать именно линейную бригаду, а не обычную перевозку?

– Правда не понимаешь? Или есть соображения, но хочешь подтвердить их правильность?

– Как-то двояко. Ну, инфаркт – это серьезно. Пациент сейчас, наверное, инвалидность оформит, ну-у, возможен рецидив…

Таня притормозила с рассуждениями, а Ерофеев сказал:

– Тепло… Но не горячо.

Таня поняла, что Саша использует игровые словечки из игры в «горячо-холодно».

– Сперва давай ответим на вопрос: откуда или из-за чего у него инфаркт?

Ерофеев замолчал в ожидании ответа.

– Спазм артерии в сердце, развилась острая ишемия миокарда – и в этом месте клетки умерли, – сказала Таня. – Потом образовался рубец на этом месте. Правильно?

– В целом да. Но это все не конкретно.

Ерофеев сильнее развернулся лицом к Тане.

– Давай по порядку. Ты говоришь, спазм артерии в сердце. Сразу вопрос: что, одна артерия спазмировалась? А остальные? Если все спазмировались, то почему инфаркт не во всем сердце, а только в одном участке? И еще вопрос: сколько по времени формируется инфаркт, а сколько – рубец?

Таня подумала, вспоминая все, что читала в умных книжках и о чем они говорили раньше с Ерофеевым.

– Видимо, в этой артерии уже было сужение, поэтому, когда спазм возник, эта артерия перекрылась полностью и получился инфаркт в зоне ишемии, там, где критическая нехватка кислорода в тканях. Сперва начинается отек, потом в самом центре появляются разрушенные клетки и скорость нарастания отека и зоны некроза увеличивается за счет выхода в межклеточное пространство содержимого мертвых клеток. Так?

Ерофеев кивнул.

– По времени от начала приступа стенокардии до появления некроза проходит от сорока пяти минут до трех часов. А рубец, как пишут в учебниках, формируется около месяца…

– Все верно: сначала возникает приступ стенокардии, а только через полчаса или даже час, или три начинается формирование инфаркта. Я не случайно говорю «начинается», потому что это не моментальный процесс – он именно развивается: сперва в зоне ишемии развивается отек, и участок мышцы сердца уже не сокращается самостоятельно.

Машина шла по узкому асфальту от санатория к шоссе, водитель краем уха слушал разговор и объяснения, не вмешиваясь. Ерофеев продолжал:

– Вот ты палец порежешь, сколько времени рана заживает?

– Недели две, – подумав, ответила Таня, – а то и месяц.

– Правильно, это образуется рубец из соединительной ткани. А потом?

– Потом еще несколько месяцев.

– И это более крепкий рубец?

– Ну да.

– В сердце все происходит точно так же, только с учетом того, что если ты разрежешь мышцу на руке или ноге, то ты стараешься дать ей срастись и не нагружаешь ее, щадишь. А сердце как остановить? Нельзя.

Ерофеев рассказывал об инфаркте, будто сказку читал.

– Но, как говорят в рекламе, это еще не все.

Понимая, что спрашивать вслух глупо (Саша и так объяснит, что он имеет в виду), Таня раскрыла глаза в молчаливом вопросе: «А что еще?»

– Ты забыла, что сужение в сосуде никуда не делось… А значит, что случилось однажды, вероятно, может скоро повториться, то есть инфаркт может развиться снова. И есть еще подводный камень.

Таня еще шире открыла глаза: «Еще?»

– Синдром Дресслера[34], который возникает при крупных инфарктах, и в течение двух – шести недель развивается иммунная реакция: участок, где погибли клетки миокарда, насыщается лейкоцитами, а они не сокращаются. Это же не мышца. Они активно пожирают мертвые клетки. А могут и живые прихватить. При этом иммунитет может атаковать здоровую ткань, и тогда развиваются осложнения – пневмония, перикардит, плеврит[35]… Теперь понятно, почему инфарктных больных после лечения в отделении отправляют в санаторий не перевозкой или такси?

– Понятно, – сказала Таня.

– Кроме того, – продолжил Ерофеев, – если инфаркт трансмуральный, то есть на всю толщу сердечной стенки и большой по площади, наверняка разовьются аневризма[36] левого желудочка и сердечная недостаточность…

Машина выкатилась на шоссе.

– Сильное движение! – сказал Ерофеев.

Несмотря на будний день и рабочее время, автобусы шли почти все набитые. Водитель скорой не включал маяк. Какой смысл? Из области нужно добраться в район подстанции, там уже позвонить, сообщить, что на месте, и ждать распоряжения.

Таня вернулась в салон и устроилась на сиденье, как котенок. Услышанное надо было обдумать. Автомобиль вдруг сильно вильнул, так что девушка чуть не вылетела из кресла.

– Идиот! – заорал водитель и добавил еще несколько «тяжелых» слов.

– Что случилось? – спросила Таня, подтянувшись к окошку.

– «КамАЗ»-самосвал обогнал нас по встречке, – ответил, не меняя тона, Ерофеев. – Василий Иванович, ты полегче с эпитетами… На всех дураков матерных слов не напасешься.

– Ниче, – сказал водитель и усмехнулся. – Батя, бывало, так завернет, только диву даешься: откуда слова такие берет?!

С улицы донесся грохот.

– Матерь Божья! – крикнул водитель и дал газу, одновременно включая маяк и сирену.

– Что там? – Таня силилась увидеть за кузовами машин происходящее.

Саша повернулся к ней:

– Прежде всего, спокойно.

Таня ничего не понимала. Машина уже подъезжала к месту, и водитель искал, где бы встать.

– Этот идиот на «КамАЗе» раздавил автобус. Василий Иванович сейчас доложит в ГИБДД и в центр об аварии, а нам надо рассортировать пострадавших. Если у кого кровотечение – надо останавливать. Доставай всю перевязку, что есть, косынки.

Таня оцепенела – как это «раздавил автобус»? Там же люди! Ерофеев, видимо, почувствовал ее состояние.

– Так, смотри на меня! Слушай меня!

Машина остановилась, и водитель выскочил из кабины.

– Ты сейчас откроешь дверь. Твоя задача – не слушать крики, не смотреть, а все записывать: пол, возраст… Если сможешь – меряй давление и пульс. Делай все быстро. И не думай ни о чем. Что бы ни увидела – все эмоции потом! Ясно?

Таня кивнула.

– Работаем. Остановишься – работать не сможешь!

Пошли!

Они разом вышли.

«КамАЗ» разломил автобус посередине и лег на него, вывалив из кузова тонны щебенки. Вокруг стоял какой-то непрерывный крик на одной ноте. Кто-то из пассажиров лежал, кто-то сидел, кто-то медленно ходил по кругу. Над искореженным автобусом висело облако серой пыли.

Ерофеев крикнул водителю:

– Из «КамАЗа» шофера достанешь?

– Да! – отозвался тот. – Поломало ноги. Сейчас оттащу.

Исчез тарахтящий звук. Это заглох дизель «КамАЗа».

Ерофеев вынимал из салона автобуса тех, кто не попал под щебенку, но был травмирован от удара. Быстро осматривал, тому, кто мог двигаться и как-то помогать, давал марлевые салфетки, чтобы закрывали ссадины и раны.

Таня шла следом и мерила давление, считала пульс на пятнадцать секунд, спрашивала имя, фамилию, возраст, все записывала. Подбежали добровольцы из дачного поселка – стали помогать отгребать щебенку и вынимать заваленных под нею людей. Таня механически делала, что велел Саша. Он что-то сказал одной из подбежавших женщин, и та умчалась. Вернувшись через несколько минут, принесла рулон черной пленки, и женщины из числа очевидцев принялись накрывать каких-то неподвижно лежащих людей. Подъехала еще одна машина скорой – подбежали ребята-медики. Ерофеев указал на двух детей – мальчишек лет пяти – семи, которые даже не плакали, а тихо стояли, видимо, еще не выйдя из шока. Один лелеял свою руку, второй держался за живот.

– Запрашивайте место. Тут у одного перелом плеча и ребер слева, пневмоторакса я не вижу, но не исключаю. Летите срочно! И второй – травма живота, ушиб мозга, симптоматики закрытой ЧМТ не вижу, но тоже не исключаю. Как получите место, сообщите, кто вы и куда повезете, вот этой девушке. – Он указал на Таню, которая ходила молча, как робот, и делала то, что сказал Ерофеев.

Ее что-то раздражало, но она никак не могла понять что. Что-то все время диссонировало с происходящим кошмаром. Она не слышала криков, плача, животного воя каких-то женщин. Она действовала методично и молча.

Вот к ней подбежал кто-то из другой бригады. Что-то сказал. Она записала. А что сказал? Что она писала? Девушка будто разделилась на две Тани: одна – маленькая испуганная девочка – сидела где-то далеко, наблюдала за всем через маленькое окошечко и страшно боялась, кричала, плакала, старалась вырваться и броситься на траву, ничего не делать, онеметь от ужаса; а другая – словно из железа – ничего не понимала, только старательно выполняла приказ старшего по бригаде: спрашивала, записывала, измеряла давление, считала пульс…

Вдруг на дороге показались машины – все звуки накрыл рев сирен. Потом пространство вокруг искореженного автобуса и завалившегося на него «КамАЗа» заполнилось людьми в синей форме с надписями «Скорая помощь» и людьми в черном, которые что-то измеряли.

Подошел Ерофеев, забрал из рук Тани бумагу с записями. Что-то сказал. Но внутри уже ломалась плотина – и рев, слезы, боль рвались наружу. Горло перехватило раскаленным железом. Левая щека загорелась, что-то дернуло голову, и раздался голос Саши:

– Иди в машину! Сейчас поедем!

Она развернулась и пошла, не замечая, что слезы текут и нос не дышит.

Пришел водитель, завел мотор. Рядом сел Ерофеев.

– Сколько погибших?

Таня поняла, что спрашивал водитель. Словно сквозь вату. И Сашин голос ответил:

– Шестнадцать, включая четырех детей. Еще трое в тяжелом состоянии – нет шансов выжить. Это которые оказались под щебнем.

Машина еще стояла, и Таня поняла, что на носилках лежит черный пластиковый мешок с молнией. «А что это? Кто это? Когда уже успели загрузить? Это они сделали? Чем они вообще тут занимались?» – Таня забилась в кресло и поджала ноги под себя.

К открытому окну кабины снаружи кто-то подошел.

– Спасибо вам! Живых вывезли, остальных заберем, как только закончат эксперты. Вы оставили свои данные? Куда везете?

– Да, – Ерофеев говорил хрипло, видно, голос сорвал, – я координатору все написал. Всех погибших в Подольский морг. Мы можем ехать?

– Конечно.

Водитель выключил радио. Не до музыки.

И все как всегда. Дорога. Впереди сидит Ерофеев и молчит. В кресле свернулась калачиком Таня, пытаясь осмыслить, что это было.

Они сдали труп. Таня с места не сходила до самой подстанции, ее била крупная дрожь. Уже на кухне Саша насыпал ей в ладошку горсть глицина, дал выпить валокордин, перемешав его с валерианой, и напоил горячим чаем.

– Ну что, успокоилась?

Таня кивнула. Напряжение, что, подобно гвоздю, не давало ни дышать, ни думать, отпускало. Слезы опять потекли в три ручья. Дыхание восстановилось, но слезы не останавливались. Текли и текли сами собой. Картинки, как кошмарные фотографии, выскакивали из памяти, и вдруг она увидела огромные кусты сирени, покрытые мелкими цветами, и поняла, что ее так раздражало. Одуряющий запах сирени[37]. Наверное, долго еще он будет ассоциироваться у нее со смертью.

Она не ушла в этот день сразу домой. Не просилась. Почему-то подумала, если уйдет, Ерофеев это посчитает слабостью. А она не хочет, чтобы он так о ней думал.

Им дали новый вызов, потом еще, затем наступила пересменка – открывались ночные бригады. Ерофеев и Таня пошли на кухню – передохнуть и попить чаю. На вызовах они говорили только о деле, вообще не вспоминая происшедшее.

– Ну что? – спросил Ерофеев. – Продолжим про инфаркт?

Он грел руки о кружку, хотя на улице стояла жара, да и на кухне от плиты тянуло паром от кипящих чайников.

Таня покачала головой.

– А ты нарочно велел мне все записывать, чтоб я не запаниковала?

– Двояко. Молодец, ты хорошо держалась. Только уже под конец тебя прибило к месту, пришлось шлепнуть по щеке. Помнишь?

– Нет. Я ничего почти не помню связно. Все будто вспышками. И сирень!

– Это защитная реакция на опасность. Хорошо, что не убежала… а то лови тебя по всему району!

Таня криво улыбнулась, высморкалась в заранее приготовленный кусок бинта.

Ерофеев сказал:

– В такой ситуации главное – не фиксироваться на картинке. Отключи эмоции. Держи инструкции в мозгу и тверди: «Кроме меня, никто этого не сделает!»

– А что по инструкции?

Таня не хотела ни есть, ни пить, ее немного поташнивало и знобило. Адреналин оставил ее. Наступала апатия.

– Сортировка. Живых и мертвых, тяжелых, средних и легких. Останавливаешь кровотечение, если видишь. Главное – не заниматься кем-то одним в ущерб другим, кого ты еще не осмотрела.

– А если кто-то умрет?

– Если кто-то умрет в первые минуты, пока ты тут, уверяю: он умер бы в любом случае. А вот к тому, кого действительно еще можно спасти, ты из-за этого не подойдешь и жгут не наложишь. И трупов будет уже не один, а два. И второй будет не потому, что ему суждено было умереть, а потому, что ты занималась заведомо безнадежным пострадавшим, а того, кому можно было помочь, вовремя не осмотрела и тяжесть состояния не оценила. Поэтому первым делом сортировка и остановка видимых кровотечений. Ясно?

– Ясно. А писать и давление измерять?

– Писать нужно обязательно – потом, может быть, уже не у кого будет спрашивать. А давление?.. Чем-то тебя надо было занять. Вот – давлением, пульсом.

– Это я, выходит, ни на что больше не гожусь? – Таня хлюпнула носом.

– Пока не годишься. Не таскать же тебе теток весом в центнер и ведра со щебенкой?! – Ерофеев говорил совершенно серьезно. – Мне всегда казалось абсурдом, что во время Отечественной войны раненых бойцов с поля боя выносили девчонки вроде тебя. Это неправильно. То есть это было, но не должно так быть.

Комментарий специалиста

В рассказе подняты две темы, не связанные между собой: это механизмы развития острого инфаркта миокарда и тактика – правила поведения при массовой катастрофе.

1. Критический стеноз – сужение ветвей артерии, питающих сердце. При незначительных физических нагрузках может не замечаться и проявлять себя в виде приступов стенокардии – сжимающих болей в груди, когда нагрузка определяется организмом как стресс. То есть для усиления кровообращения надпочечники выбрасывают адреналин, который приводит и к повышению артериального давления, и к сужению сосудов, включая сердечные, и к учащению сокращений сердца, а, следовательно, и к повышению потребления мышечными клетками сердца – миоцитами – кислорода и глюкозы. Как правильно определила стажер, в каком-то сосуде имеется участок сужения, который до спазма не проявляется и перекрывается только при выбросе адреналина – стрессе. Выловить эти участки – стенозы – можно при специальном исследовании – КОРОНАРОГРАФИИ, – когда сосуды сердца с помощью специального катетера заполняются рентгеноконтрастным веществом. При этом выполняется видеосъемка с помощью рентгеновских лучей, и на снимках ясно видны участки атеросклеротических бляшек – сужений. Современные технологии позволяют эти участки расширить с помощью специального баллона на конце катетера и установить особый протез – каркас, – не дающий сосуду сужаться. Международное название таких протезов – STENT (СТЕНТ), а операция по установке – стентирование. Показанием (причиной) для коронарографии и стентирования являются приступы СТЕНОКАРДИИ НАПРЯЖЕНИЯ, характерным симптомом которой является сжимающая боль в груди при нагрузке или волнении и проходящая в состоянии покоя – при отдыхе или после применения нитроглицерина (под язык) или нитроспрея (в рот). Затягивать с этим исследованием и стентированием опасно для жизни.

2. Оказаться свидетелем массовой катастрофы может каждый, а вот принимать правильные решения, организовать сортировку пострадавших, оказать первую помощь – удел решительных, кто не впадет в ступор и оцепенение от очень страшной картины. Решительность и умение держать себя в руках, определять тяжесть состояния, распределять пострадавших по степени тяжести (живые и мертвые), останавливать кровотечения, если их видно, а главное, вести учет и все записывать – это все может быть очень важно и для медиков, и для родственников, и для следствия. Бывало, что при скверной организации процесса оказания скорой помощи случайно проезжавшие бригады скорой брали кого-то из пострадавших, начинали лечение и даже госпитализировали, при этом не оставляя никаких сведений ни о себе, ни о пациенте, ни о клинике, в которую доставили пострадавшего. И только четкая организация и учет позволяют все держать под контролем. Это часто избавляло от неточностей и «потери» пострадавших.

Информация для немедиков – участников событий

Что нужно делать?

1. Прежде всего нужно переписать все номера и марки машин, затем – адреса, телефоны и имена очевидцев, потому что потом их будет сложно найти.

2.  Сообщить о происшествии по единому номеру вызова экстренных служб – 112[38] – или по телефонам 103, 003, 02, 01.

3.  Организовать сортировку пострадавших по принципу «живые – мертвые», а живых разделить на легких, тяжелых и крайне тяжелых (по степени полученных травм).

4.  Видимые кровотечения необходимо остановить подручными средствами, для этого нужно организовать проезжающих мимо водителей и использовать содержимое их аптечек, а также ремни, веревки, гибкие провода.

5.  Фиксировать время наложения артериальных жгутов прямо на теле пострадавших шариковой ручкой или маркером (несмываемым).

6.  Дождавшись приезда первого адекватного[39] сотрудника полиции, скорой помощи или МЧС, передать все собранные данные о происшествии.

7. Если позволяют и тем более требуют обстоятельства, продолжать оказание помощи пострадавшим под руководством медика-специалиста.

Сладкая атака

История шестая, в которой Таня встречается с диабетической атакой, а Ерофеев показывает, как моча превращается в сироп.

Ерофеев закинул карточку в окошко диспетчерской, доложил:

– Тринадцатая дома! – И тут же потребовал: – Мы хотим есть![40]

– Кто это мы? – спросили из окошка диспетчерской.

– Мы – это я, водитель и стажер, – объяснил Ерофеев. – Уже все сроки вышли, четвертый час. Давай обед!

– В городе или на подстанции?

– На подстанции, – ответил Саша, удаляясь в сторону кухни.

Пока он шел по коридору, селектор разнес: «Тринадцатая, пятнадцать двадцать – обед!»

На кухне у плиты суетилась Таня, а за столами расположилась бригада интенсивной терапии (реанимации), сокращенно – БИТ. Их так и называли – «БИТы», или ласково – «БИТочки».

БИТы сыто смотрели на голодную тринадцатую бригаду. Ерофеев выложил на раскаленную сковородку молодую отварную картошечку, пару котлет, приличный кусок сливочного масла. Таня сюда же подсунула куриную ножку и высыпала горсточку отварной цветной капусты. Ерофеев, критично оценив ее рацион, заметил:

– Фигуру блюдешь?

– Блюду, – ответила Таня. – Толстую никто замуж не возьмет.

– Это хорошо, – задумчиво резюмировал фельдшер, – толстым вообще жить сложно и диабет может начаться, опять же.

И, выглянув в столовую из кухни, спросил БИТов: – Ну что, много сегодня народу наоживляли?

Доктору-реаниматологу было лень отвечать на подначку, он махнул рукой и ответил:

– Сегодня тихо, кому суждено, те все равно померли, без нашей помощи. Но я слышал, ты отличился?

– Да уж, пришлось постараться.

– Что там было?

– Массовое ДТП, о нем в «Новостях» сообщали.

– А еще Саша дядьку с остановкой сердца оживил, – сказала Таня из кухни. – Не сегодня. На прошлой неделе.

– Кому сдали? – ревниво спросил реаниматолог.

– Пирогову, от соседей, – ответил Ерофеев, не останавливая поглощения пищи.

– Вот халявщики, – всплеснул руками доктор БИТ, – везет людям! А где ж мы-то были?

– Бронхостатус мы тогда купировали, – откликнулся фельдшер БИТ. – Помнишь? Тоже небось не ноздрями мух давили… Я встречался с Пироговым, он рассказывал. Везунчик ты, Саша! Пирогов просил тебе передать: «По пути в КР[41] тот больной еще раз останавливался[42]. Били, триста джоулей. На пленке нарисовался переднебоковой трансмуральный инфаркт». Хао! Я передал! Доктор, вы свидетель.

БИТы посмеялись. Им можно. То сидят полдня, то уезжают на полдня.

Ерофеев кивнул, приняв сообщение. Купировать бронхостатус (или, правильнее, тяжелое осложнение бронхиальной астмы – астматический статус, когда спазм бронхов не удается снять практически никакими обычными препаратами-бронхолитиками) – это тоже очень серьезно.

Не менее серьезно, чем реанимировать человека в состоянии клинической смерти.

В столовую вошла, неся две тарелки с едой, Таня. Доктор БИТ оживился.

– Э! Да ты не один! И где таких красавиц выдают? – Он уже забыл, как уел его Ерофеев в первый день знакомства со стажеркой. – Вот это кто чирикал из кухни?!

Таня покраснела. Но руки были заняты, и она только и смогла что фыркнуть вверх, чтоб сдуть со лба мешающую прядь волос.

– Там больше нет, – отрезал Ерофеев. – Лучших девушек – на лучшие бригады!

– Саша, а где вилки взять? – спросила Таня.

– Нет! А голос! – Доктор БИТ восхищенно причмокнул губками. – Не говорит – поет! «Саша, а где вилки взять?»

Из селектора донеслось:

– Восьмая бригада, вызов! БИТ, у вас вызов!

Таня растерялась и стояла возле стола вся пунцовая.

Ерофеев вступился за нее:

– Ну, что сидите?! Не слышали – у вас вызов! Проваливайте, не смущайте девушку. Вас ждут великие дела!

Доктор БИТ, проходя мимо Тани, сказал:

– Ничего, ничего… Нынче краснеть не всем дано… Это редкое качество.

– Редкое, редкое… Мы ширпотреба не держим… – провожал БИТов из столовой Ерофеев. – Езжайте, не портите людям аппетит!

– Хороший аппетит комплиментом не испортишь, – уже выходя, резюмировал фельдшер БИТ, окинув взглядом фигуру Тани, – и со спины вполне себе…

Ерофеев положил на стол две алюминиевые вилки с кривыми зубьями, стащенные когда-то давно, может быть, еще при СССР, в какой-то столовой, возможно, даже в той же злополучной «Ласточке»… На отдельной тарелочке нарезал перочинным ножом два малосольных огурца.

– Садись, ешь! Осталось пятнадцать минут!

Таня ела осторожно, медленно, казалось заставляя себя прожевывать и глотать…

– Ну что ты? – заметил ее состояние Саша.

– Ничего.

Таня смотрела в тарелку. Она терпеть не могла, когда ей уделяли слишком много внимания или как-то обсуждали ее внешность.

– Не обращай внимания… – Ерофеев остановился, чтоб не сморозить глупость типа «Врут они все!».

– Я не обращаю.

– Ну и правильно. В конце концов, – его вдруг понесло, – на правду не обижаются.

Таня не удержалась и хихикнула в тарелку.

Ерофеев успокоился.

– Ну и правильно. Хотя я не понял, а чего я смешного сказал?

– Да нет, ничего, – Таня улыбнулась, – это я не над твоими словами. – А про себя подумала: «А Вика говорит, что я – страшная сестра!»

Ерофеев решил замять тему.

Они поели – уложились тютелька в тютельку – и ждали, пока остынет чай. Саша катал в ладонях горячую кружку, переливал ее содержимое из горячей чашки в холодную, потом поставил кружку в ковш с холодной водой.

– Водяная антибаня!

Но не суждено было Ерофееву попить чаю после обеда.

– Тринадцатая бригада! У вас вызов! Фельдшер Ерофеев и стажерка, у вас вызов!

– Вот зараза! Ведь не уймется, пока карточку не возьму! Тань, сходи забери. Я еще чуток постужу.

Таня ушла. Вернулась через минуту с карточкой в руках.

– Ну и что там?

– Мужчина, пятьдесят лет, «плохо гипертонику».

– Ага. Ясно. Ну, иди, Иванычу скажи, и ждите меня у машины.

Попить чаю! Надо сделать всего-то пару глотков крепкой заварки, чтоб картошка с котлетами равномернее улеглись в желудке. Но чай все никак не остывал. Однажды Ерофеев так же, спеша, хлебнул горячего чаю – и обжег пищевод. С тех пор ничего горячего ни пить, ни есть не может.

Он так и отнес кружку в свой шкафчик. Не судьба. Придется довольствоваться уже холодным чаем, после вызова.

В машине Саша спросил:

– Ну что, Татьян, будешь за главного на вызове?

Во как! Ну что ж, все-таки не зря она уже неделю через день работает на скорой. Надо накопленный опыт претворять в практику.

– Я попробую, – ответила она.

– Попробуй дать мне баллон с закисью, – сказал Ерофеев.

Таня полезла в деревянный ящик рядом с носилками, достала баллон с закисью азота и протянула Саше.

– На.

– Я просил попробовать дать, а ты даешь.

– Я не понимаю, – растерянно сказала Таня.

– Ну что тут непонятного? Я тебе сказал: «Попробуй дать», а ты даешь.

Таня недоуменно смотрела на Ерофеева.

– Я не понимаю, – снова сказала она. – Чего тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты попробовала дать мне баллон с закисью.

– Ну, я попробовала – и даю, – разозлилась девушка.

– Нет, ты мне просто даешь. А ты только попробуй, – серьезно сказал Ерофеев.

– Это невозможно, – сказала Таня, – я или даю, или не даю…

– А почему ты думаешь, что можно попробовать осматривать больного? Ты или уверенно осматриваешь его, или он с порога видит твою нерешительность – и ты для него никто! Поняла?

– Поняла.

– Будешь пробовать или смотреть?

– Буду смотреть.

– Ну, пошли. И еще: я – не зануда, как ты наверняка подумала.

Таня незаметно улыбнулась. Она действительно мысленно обозвала Ерофеева занудой.

Дверь им открыла старушка лет под восемьдесят, крепенькая. Стоит прямо, смотрит ясно, хоть и дома, но в косынке. Ерофеев посторонился, пропуская вперед «доктора» – Таню. Они поздоровались. Старушка ответила:

– Спаси, Господи! Приехали. Проходите. – Покачала головой: – Докторша-то молоденька. Это что ж, прямо с института?

Фельдшера ей не ответили.

Ерофеев окинул квартиру взглядом, увидел образ Спаса Нерукотворного, перекрестился. Таня, судорожно сжимая фонендоскоп, прошла в комнату.

На неприбранной кровати сидел тучный дядька, лохматый, мутноглазый какой-то. Часто дышал и чесался. Скребся он самозабвенно. Скоблил запястья, шею, подмышки, пах, уши, снова запястья и локтевые сгибы…

– Что вас беспокоит? – спросила Таня.

– На фонтане у руля… наливаю, крепкое – боржом не пить, а язык… жуть, – сообщил больной. – Силамыло… фла. Муть. – Он попытался снять с лица несуществующую пелену.

Ерофеев подозрительно смотрел на больного, принюхивался. Потом наклонился к старушке, спросил вполголоса:

– Он не пил?

Старушка махнула рукой.

– Что вы! Он совсем не пьет. Он гипертоник. Давление скачет! Участковый замучился совсем. Что ни назначит, не помогает! Или давление туда-сюда! Вся пенсия – на лекарства, а все не впрок.

Она убежала и вернулась с огромным пакетом, из которого вываливались разноцветные коробки.

Таня, поняв, что от больного ничего путного не добьется, стала осматривать. Измерила давление, послушала легкие, оттянула веки и посмотрела в глаза, потребовала показать язык. Больной высунул кончик малинового языка и сказал:

– Бе-бе-бе… Бяшка, дура! В бульоне булькают бульонки! – выдал он новую «народную мудрость».

– Мне надо руки помыть, – сказала Таня, обращаясь к старушке.

– А, пойдемте, доктор!

Та повела «доктора» в ванную, повесила на крючок хрустящее вафельное полотенце. Таня пустила воду и попросила:

– Фельдшера позовите, пожалуйста!

Ерофеев втиснулся в маленькую комнатку, навис над Таней.

– Саша, я не знаю, что с ним. Давление – сто пятьдесят на сто, пульс под сотню, чешется непрерывно, язык сухой. И чушь несет…

– А чем от него пахнет? – спросил Ерофеев. – Запах чувствуешь?

– Не могу понять. Чем-то приторным… И химический какой-то запах… точно не сирень.

– Ну, на что похоже?

Таня перебирала в уме все возможное. Наконец сказала:

– Наверное, это бред, но пахнет жидкостью для снятия лака, как растворителем.

– Совсем даже не бред! Ацетон. А когда у нас от больного пахнет ацетоном?

– При диабетической коме…

– Вот! Правильнее, при гипергликемической. Ну, до комы тут дело еще не дошло, но она не за горами. Пошли лечить.

В коридорчике им встретилась старушка с большой кружкой холодной воды. Увидела Таню, пробормотала:

– Пьет и пьет… пьет и бегает…

Таня переглянулась с Ерофеевым. Тот остановил женщину.

– Попросите его помочиться в баночку. Нам надо посмотреть, какая моча.

Пока старушка разговаривала с сыном, Ерофеев наклонился к Тане и прошептал:

– Спроси, есть ли у них активированный уголь, и назначь выпить сейчас же. И еще заставь его выпить раствор соды. Сделай покрепче: столовую ложку на пол-литра воды. Поняла?

– Поняла.

– Действуй. Я пока место на него запрошу. Надо везти в больницу.

Ерофеев пытался дозвониться до диспетчера, запрашивал место и слышал, как Таня уверенным голосом отдает распоряжения. Диспетчер сообщила номер больницы.

К Саше подошла старушка и протянула банку с мочой. Из банки поднимался знакомый запах «жидкости для снятия лака».

На кухне фельдшер аккуратно плеснул несколько капель из банки на линолеум. Подождал минутку и наступил.

Когда отрывал кроссовку от пола, линолеум чвакнул. Ерофеев еще пару раз почвакал и заключил:

– Не моча – сироп!

Он извлек из ящика портативный глюкометр и, получив каплю крови из пальца больного, определил уровень сахара. На дисплее высветилось число 22,7.

Таня вошла в кухню и негромко доложила:

– Он проглотил двадцать таблеток активированного угля и выпил пол-литра содового раствора.

– Хорошо. Ты про госпитализацию им сказала?

– Да. Старушка хлопочет, собирает его. А он пока невменяемый, но послушный. Что говоришь, то он и делает. Но дурашливый какой-то.

– Это ацетон. Точнее, кетоацидоз. Ничего, ему сейчас полегче станет.

Саша показал стажерке результат измерения уровня сахара.

– Правильнее будет сказать, гипергликемическая атака, кетоацидоз, прекома. Хотя последнее мы уже предотвратили. Поехали. Он еще может подкинуть сюрпризы.

– Какие же?

– Да любые. Например, инсульт, или инфаркт, или тромбоз артерий кишечника. У него сейчас кровь как перестоялый вишневый кисель – кисло-сладкая и с хмельком. В машине поставим капельницу с рингером.

В машине Ерофеев устроился в салоне, а Таню посадил на переднее место, рядом с водителем. Мужчина в дороге немного изменился. Дурашливость прошла. Он по-прежнему бешено чесался и жаловался, что все зудит. Ерофеев его успокаивал, увещевал, что, мол, надо потерпеть, сейчас в больнице начнут лечение и через день, от силы два все прекратится[43].

По дороге на подстанцию Таня высунулась в салон и спросила:

– Я поняла, зачем уголь и сода, но мне не ясно, почему мы не стали ему колоть инсулин? Ведь ему сразу стало бы легче. Так?

– Сколько и как инсулин расщепляет глюкозу? – задал встречный вопрос Ерофеев.

Таня порылась в памяти.

– Кажется, так: одна единица инсулина расщепляет четыре грамма глюкозы.

– Верно! А какой у него был сахар в крови?

– Ну, 22,7.

– Это я измерил, а ты ведь не знала. А как же ты собиралась колоть инсулин? Вслепую? Авось поможет? И сколько его надо вводить при такой цифре? Ты знаешь формулу пересчета миллимолей на литр к сухой глюкозе в организме?

– Ну, нет, не знаю. Но можно же ввести не полную дозу, а немного, шесть или восемь единиц… Ему сразу стало бы легче. Ведь не всегда же есть глюкометр под рукой.

– Получить содержание глюкозы в крови в миллиграмм-процентах, или миллиграммах на децилитр можно, умножив число в миллимолях на литр на двадцать. Умножишь полученное число еще на десять – выйдет количество миллиграммов глюкозы в литре крови. А объем крови у стокилограммового дядьки чуть больше пяти литров.

Простая арифметика. Учти главное: тебе нужно утилизировать не ВСЮ глюкозу, а только часть ее. Вот и реши задачку. Тебе нужно снизить сахар в крови на десять миллимолей. Сколько инсулина надо ввести?

Таня задумалась. А Ерофеев продолжал:

– В общем, если проблема с госпитализацией, а ситуация обостряется и выходит из-под контроля, и ты не знаешь, сколько глюкозы в крови, ты так и можешь делать. Сначала шесть единиц, потом еще шесть, а уж потом везти. Да, так можно, но… больше – нельзя. А то можно из одной комы загнать в другую. Почему? Тут все просто: организм уже привык к высокой концентрации глюкозы, и если ты быстро сгонишь сахар к норме (6,6), то это содержание будет для него уже восприниматься как гипогликемия – и приличный обморок гарантирован. Это как минимум. Так что лучше обходись угольком и содой, а уж в больнице пусть инсулин делают. Так, поверь, безопаснее. И лучше его отвезти таким, какой он есть. Да, сейчас почти у каждого диабетика есть глюкометр.

– Выходит, что мне нужно ввести около трех единиц?

– Это почему? – удивился Ерофеев.

– Два грамма на литр, всего пять литров – это десять граммов. Одна единица снижает на четыре грамма. Выходит, чтоб сжечь десять граммов, надо ввести всего две с половиной единицы?

– В крови да. Только вот сахар этот растворен во всей «воде» организма, а ее не пять литров, а примерно шестьдесят.

И как только ты погасишь сахар в крови, он тут же в ней восстановится, перейдя из межклеточной воды.

– Ты сказал посчитать в крови, – обиделась Таня.

– Ну, молодец. Так ты теперь поняла, что сахар нужно рассчитывать весь… и что выжигать только то, что в крови, недостаточно. Шесть единиц сколько сахара уберут?

– Двадцать четыре грамма.

– Вот именно! И произойдет это не в одну секунду, а за пятнадцать – тридцать минут. И следи в это время за давлением и пульсом. Если заметишь, что развивается гипогликемия, питай больного сиропом. Учти еще – ты одна. У тебя только две руки. И очень сложно все сразу держать под контролем. Сейчас больной в сознании, с нормальным давлением, ты углем и содой стабилизировала его состояние. Но как только ты влезешь в него с инсулином, уже глаз не спускай! Если б все происходило в глуши, где нет больницы и ты его лечишь, это одно. Но мы в мегаполисе и тут полсотни клиник, поэтому оставь тонкую работу специалистам.

Твоя задача – привезти больного в сознании, с давлением, пульсом и соответствующими симптомами, подтверждающими поставленный тобой диагноз. Уяснила?

– Угу, – сказала Таня, загибая пальцы и стараясь запомнить все по пунктам.

Комментарий специалиста

В описанной ситуации диабет – впервые выявленный.

Больной и его мама не подозревали об этом заболевании. И пока не произошла гипергликемическая атака, не спохватились. Ситуация нередкая, даже у тех, кто знает о своем заболевании. Особенно возможно развитие гипергликемии у недисциплинированных больных сахарным диабетом II типа. Или, как его еще называют, «диабетом пожилых и полных». Активированный уголь снижает концентрацию ацетона в крови, а содовый раствор немного погасит кислотность (ацидоз), развивающуюся из-за того же ацетона.

Сейчас глюкометры продаются в каждой аптеке. Чтобы измерить уровень сахара, большого ума не надо. Главное, чтобы коды на полосках и в установке анализатора совпадали. И еще: учтите, что полоски бывают откалиброваны не по цельной крови (из пальца), а по плазме крови (сыворотке), а в ней уровень сахара немного (около 15 %) ниже, чем в цельной крови. То есть показатель уровня глюкозы в крови на таких полосках будет на 12–15 % выше. Скажем, аппарат сработает на 7 ммоль, значит, на самом деле 6,2–6,3 – верхняя граница нормы.

Расчет сухого содержания глюкозы, которым пользуется фельдшер Ерофеев, довольно приблизительный и имеет погрешность +/− 15–20 %, а это немало. Однако дозировка инсулина (не пролонгированного, а обычного), которую можно ввести без страха при условии стопроцентной уверенности именно в диабетической – гипергликемической – коме, – 6 единиц. Для того чтобы человек пришел в себя, вполне достаточно. Если же нет уверенности, что потеря сознания связана с высоким уровнем сахара, можно влить в рот столовую ложку сахарного сиропа (сладкой воды) и, если эта мера не приведет человека в чувство, – вводить инсулин.

Главное, помнить, что от избытка сахара смерть не наступит в ближайшее время после потери сознания, а вот от инсулиновой комы – гипогликемии, из-за критического снижения уровня глюкозы в крови – умереть можно.

Информация для немедиков – участников событий

На что нужно обратить внимание?

1. От больного доносится характерный сладковато-приторный запах ацетона.

2.  Он постоянно пьет и часто мочится, потому что сладкая моча раздражает мочевой пузырь.

3.  Человек чешется, потому что с потом выделяется сахар и активируются все бактерии и грибы, живущие на коже и слизистых.

4.  Он может вести себя странно: невпопад отвечать на вопросы, неуверенно ходить, у него может быть нарушена координация (не может коснуться пальцем носа, не понимает, о чем его просят).

5.  Частое дыхание (одышка до 24 вдохов/выдохов в минуту) и сердцебиение около 100 ударов в минуту.

6.  Если измерить артериальное давление, оно может быть нормальным или повышенным.

Что нужно делать?

1. Вызвать скорую с поводом «ДИАБЕТИЧЕСКАЯ АТАКА[44]». Помните, вы не врач и диагноз не ставите. Если диспетчер попросит описать жалобы и состояние больного – сделайте это без раздражения.

2.  Пока едет бригада скорой, больному нужно дать максимальное количество активированного угля, исходя из простой формулы – 1 таблетка на 10 кг веса.

3.  Дать выпить раствор пищевой соды (натрия гидрокарбоната) – 1–2 чайные ложки на литр кипяченой воды.

Сердце, сердце… Что случилось?

История седьмая, в которой практикантка снова встречается с инфарктом миокарда и узнает, как часто не совпадают повод к вызову и реальная болезнь.

По пути из больницы «закрякал» телефон. На экране высветился адрес. Повод – «мужчина, сорок пять лет, болит спина».

Ерофеев показал водителю адрес, тот включил сирену и маяк и чуть наподдал газку, учитывая сложную обстановку на дороге.

Таня высунулась в кабину.

– Что дали?

– Боли в спине, – ответил Ерофеев.

– Дорсалгия? Радикулит?

– Боли в спине, – повторил Саша. – Может быть и радикулит, и миозит… Приедем – увидим. Ты же помнишь, что повод к вызову не добавляет ясности, а только усложняет качество тумана. Поэтому ориентируемся на него, но не опираемся в планах оказания помощи[45].

– Будет пациент, будут жалобы, анамнез – будет и диагноз! – повторила заповедь Таня.

– А повод – это только повод, чтобы вызвать бригаду. На похмелье вызывают с поводом – «умирает», а на клиническую смерть – «упал».

Вообще правильно сформулировать повод – самое сложное. Это ты уже могла бы заметить. Что нам чаще попадается: совпадение поводов или несовпадение?

– Несовпадение, – улыбнулась Таня. – Но все равно, ведь мы как-то ориентируемся благодаря поводу?

– Не мы. Ориентируется диспетчер. По поводу он определяет, какой бригаде ехать. Детской, взрослой, врачебной или фельдшерской.

У Ерофеева было ощущение дежавю: то ли кто-то из стажеров уже заводил эту тему, то ли он сам, когда начинал работать на скорой, тоже думал о несовпадении повода и реальности на вызове. От ощущения какой-то громадной ошибки в отношениях «вызывающий – скорая помощь» он не мог избавиться все годы работы. Саша заталкивал это чувство как можно глубже, понимая, что исправить ситуацию ему не дано. Где-то там, в высоких кабинетах, может быть, и думают над этим вопросом, но, скорее всего, нет. Потому что средние медики – обычные врачи и фельдшеры – это разменная монета в отношениях медицинского начальства, депутатского корпуса и страждущих больных.

И удел этих медиков – обслуживать клиентов. Не лечить и не спасать, а именно обслуживать. Такова позиция власти. Ерофеев знал, что в странах, где мнение людей не так важно, как деньги, и где этим деньгам знают счет, уже давно все придумали и поняли, что нереально, чтобы по первому звонку к пациенту приезжал высококлассный специалист.

Как говорится, на всех врачей не напасешься. А значит, намного проще – доставить страждущего к специалистам с аппаратурой, лабораторией, палатами и сотней глаз, начиная от санитаров и студентов и заканчивая высоколобыми профессорами. И скорая там – не нашей чета, если сравнить: ничего они толком не знают и не умеют. Точнее, умеют и знают: от первой странички стандартов и алгоритмов до последней, и ни-ни отойти в сторону. Наших вот сейчас тоже переводят на этот принцип работы. Знай инструкцию и действуй согласно ей. Отойдешь на шаг – объясняй потом, зачем, почему, а для этого уже знать нужно намного больше, чем книжку со стандартами. Одна беда: люди наши, пациенты, никак не поймут, что все меняется – и правила, и жизнь, и отношения. Не хочет население ехать в больницу. Вот хоть ты тресни. Объясняешь, уговариваешь, растолковываешь – все напрасно. «Я еще подожду, может быть, пройдет?» – такой ответ слышишь чаще всего.

Машина въехала во двор и уперлась в шлагбаум. Подождали полминутки. Водитель посигналил, посвистел сиреной – ноль внимания. Ерофеев вышел, открыл боковую дверь в салон и взял рыжий ящик с лекарствами. Таня выскочила следом, поправила халат, волосы, забрала у фельдшера карту вызова и средство связи.

– Нам в дальний подъезд. Если откроют – езжай в самый конец, к первому подъезду, – сказал Саша.

Шофер его понял, молча кивнул, достал сигарету.

Уже когда отошли от машины, Ерофеев негромко сказал Тане:

– Что мне нравится у Иваныча: он знает, что мы не курим, и всегда ждет, пока уйдем. Культура!

У подъезда Саша вдруг остановился и сказал:

– Знаешь что, дай мне карту и сбегай в машину, забери кардиограф[46].

– Думаешь, понадобится? – зачем-то спросила Таня, но отдала карту и развернулась к машине.

– Не знаю, интуиция, на всякий случай. Беги, я пока дверь открою.

Он принялся набирать код к подъезду. Почему вдруг подумал о кардиографе? Сам себе ответил: «Если боли связаны с грудной клеткой, по инструкции надо снимать ЭКГ. Повод „боли в спине“ условно не указывает на „боли в груди“, но разница невелика. Лучше сразу взять с собой „машинку“, чем потом бегать за ней, время тратить».

В квартире их ждали. Скептическая дама, которая встретила Ерофеева с Таней, фыркнула:

– Посолиднее что ли врачей не нашлось?

Ерофеев не отреагировал, а Таня невольно покраснела.

– Здравствуйте, покажите, пожалуйста, где больной, – попросил он.

Дама повела по квартире.

Больной сидел в кресле, криво усмехался – он только что выключил телевизор. Ерофеев нашел на столе свободный уголок, сдвинув грязные чашки с остатками чая, недопитую бутылку водки, куски грудинки на блюдечке. Тане сказал:

– Померяй давление, пожалуйста, посчитай пульс.

Повернулся к женщине:

– Мне нужно помыть руки, проводите…

Мужчина порывался рассказать Тане, как и где у него болит спина, но она приложила палец к губам и сказала:

– Помолчите минутку, сейчас придет доктор, и ему все расскажете по порядку, а я сейчас давление измеряю.

Больной послушно умолк.

Ерофеев вернулся, сел напротив. Таня положила ему в руку сложенный листок, на котором было написано: «Сто сорок на девяносто, восемьдесят восемь в минуту». Он кивнул, отдал бумажку.

– Я внимательно слушаю, жалуйтесь.

– Да не умею я жаловаться, – смутился мужчина. – Я в гараже был…

– Водку жрал с дружками! – вставила женщина.

– Не жрал я… Головку блока[47] снимали втроем, а когда ее вынимали, то я ее на себя – и как-то так вышло, что я один держал ее с полминуты. А как перехватили мужики, так чую, что как-то ноги ослабели и спину запекло… Ну, присел я, к стенке гаража прислонился, а она железная и прохладненькая такая… Ребята, конечно, сто граммов сразу поднесли… с огурчиком малосольным.

Ерофеев внимательно слушал. Женщина за его спиной что-то неразборчиво нудела.

– Ну, а как не принять? Такое дело большое… Она ж почти полцентнера весит. Да еще я так неудобно держал. Видно, спину и сорвал.

– Вы лечь можете? – спросил Ерофеев. Он повернулся к женщине. – Будьте любезны, уберите со стола, нам он сейчас понадобится для работы.

Женщина дернула головой, но спорить не стала, унесла водку и сало, вернулась с полотенцем и протерла столешницу. Видимо, спокойный тон Ерофеева ее убедил не скандалить какое-то время.

– Могу. – Мужчина послушно прилег на диван. – Вот.

– И при движении боль в спине не меняется? Двигаться не мешает?

Таня распутывала провода у кардиографа ЭКП. Ерофеев пощупал пульс.

– Нет. Ровно так печет, будто гвоздь раскаленный вбит.

– Со спины? Или спереди?

Мужчина задумался.

– Не пойму. Наверное, со спины, – но тер он при этом грудь и живот. – Сюда отдает. Прям навылет.

– Сейчас мы вам снимем кардиограмму, лежите спокойно.

Ерофеев обратился к Тане:

– Снимаем и сразу передаем на пульт кардиологам.

Таня кивнула, процедура уже знакомая, а Ерофеев тихо добавил:

– Что увидишь или услышишь – без комментариев! Обсудим потом.

Она снова кивнула. Уже привыкла выполнять команды, а вопросы задавать позже.

Пока Таня снимала ЭКГ и передавала ее на пульт кардиологов, Ерофеев набрал ампулу морфина и развел физраствором. Стажерка выслушала заключение специалистов и записала его на бумажку. Торопливо подсунула ее Ерофееву под нос. «Острый инфаркт миокарда нижней стенки левого желудочка». Саша кивнул.

– Дай мне набор для установки кубитального[48] катетера, подготовь систему и пакет с физраствором, а больному в рот таблетку зилта и полтаблетки аспирина. Потом звони на центр и вызывай кадиологическую бригаду. Диагноз ты знаешь.

Таня бросилась выполнять, а Саша повернулся к мужчине:

– Постарайтесь как можно точнее сказать, сколько времени прошло с момента, как заболела спина?

Мужчина задумался.

– Часа два, наверное.

– А домой как дошли?

– Да нормально, с остановками, правда. Постою минутку, жжение успокоится – снова иду. Как разойдется – торможу. Я поэтому, как добрался, решил скорую вызвать.

Ерофеев достал из ящика нитроспрей.

– Рот откройте.

Брызнул одну дозу под язык. Пока мужчина определял изменения в ощущениях, установил ему в вену на руке катетер. Собрал и подключил капельницу.

– Ну как?

– Отпускает! – Мужчина зажмурился. – Отпускает! Уходит в ниточку… Это что было?

– Не было, а стало. – Ерофеев принялся медленно вводить морфин. – Инфаркт у вас – острый.

Мужчина недоверчиво посмотрел на фельдшера. Женщина опять что-то скептически каркнула за спиной, но скорее по инерции, чем из недоверия.

– Да ладно! Это точно?

– Точнее не бывает. На ЭКГ видно. А еще реакция на нитроглицерин подтвердила, боль очень необычная. Если бы это был грудной радикулит, вы б двигаться не могли от боли. А вы и до дома дошли, и ложились спокойно. Так что это жжение от сердца. От инфаркта.

– А чего ж я кони не двинул? – засомневался больной. – Инфаркт… Даже не верится.

– Ну, во-первых, все только начинается, – спокойно сказал Ерофеев. – Мы вызвали специальную бригаду, ведь нет никаких гарантий, что ситуация не качнется в худшую сторону.

– Так боль же прошла! – сказал мужчина. – Во! Совсем не болит ничего!

– После морфина, – улыбнулся Ерофеев, – оно и не должно болеть.

Женщина высунулась из-за Тани и елейным голоском спросила:

– Мне его надо в больницу собирать?

– Приготовьте паспорт и страховой полис, – сказал Ерофеев, – больше пока ничего не понадобится.

– Мы еще что-нибудь будем делать? – спросила Таня. – ЭКГ убирать?

Она подозвала женщину и отдала ей пакет с физраствором, который держала над мужчиной.

– Давай снимем еще пленочку для себя и спецов, потом смотаешь все, – ответил Саша. – Я пока карту попишу. Аппарат, который им достался на это дежурство, имел свой самописец, как обычный кардиограф.

Спецы ввалились шумной толпой из трех человек. Те самые реаниматологи, что любили подтрунивать над Ерофеевым и его стажеркой.

– Ну чего тут? – осведомился доктор. – Говорят, вы инфаркт словили?

– Да, – спокойно ответил Ерофеев, отдавая ему кардиограмму. – Два часа и еще пятнадцать минут. Зилт, аспирина четверть грамма. Обезболил морфином, гемодинамика пока стабильная. Давление чуть снизилось после нитро, до ста двадцати на семьдесят, пульс – восемьдесят в минуту. Капельницу мы поставили.

Доктор протянул пленку между пальцами, кивнул.

– Мудро. Все правильно. Спасибо, Саша. Можете быть свободны.

Он наклонился к мужчине, слушая сердечные тоны.

– «Выхлоп» откуда?

– Нитро на спирту, – сказал Ерофеев.

– Ну да, – согласился доктор. – И то верно.

Он обратился к женщине, не успевшей вставить реплику:

– Полис, паспорт – и мы поедем в больницу. Тромболизис – по обстоятельствам.

Ерофеев спросил:

– С погрузкой помочь?

– Справимся, – сказал один из фельдшеров, – езжайте.

И как обычно, в машине Таня начала забрасывать Ерофеева вопросами:

– А ты сразу понял, что это не дорсалгия[49], а инфаркт? А почему? А разве можно, если пьяный, морфин? А зачем капельницу, если давление нормальное? А почему сразу «нитро» в рот не прыснул? А…

– Стоп, – сказал Ерофеев, – давай по порядку.

Таня умолкла и приготовилась усваивать.

– Смотри сама. Мужик переносит большую физическую нагрузку – держит один больше пятидесяти килограммов в очень неудобной позе. У него развивается приступ стенокардии, который он принимает за радикулит. Логично?

Таня кивнула.

– Не всякий решит, что боль связана с сердцем, когда такие обстоятельства и начинается все со спины. Но это все пока детали. Дальше, ему дают сто граммов водки. При его весе в восемьдесят килограммов (а он явно не алкаш запойный, а нормальный такой мужик, иногда позволяющий себе немного принять, то есть немного толерантен к спирту и потому не сильно опьянел, главное, получив то, что его уберегло от болевого шока, – наркоз) водка сняла слишком сильную боль и не вызвала угнетения работы сердца и дыхания. По сути, спасла его. Он кое-как добирается до дома и вызывает нас, при этом он не принимает никаких лекарств, а жена долбит ему про то, что он выпил. Что происходит в сердце? Мы уже обсуждали.

– В зоне ишемии идет формирование отека, а в центре этой зоны развивается участок некроза – собственно инфаркта.

– Правильно. За два часа водка частично расщепилась, зона инфаркта, к счастью, не задела проводящие пути, не повлияла на сократительную способность. Так что давление и пульс сохранялись в пределах нормы. Но если б мы не начали лечить, так продолжалось бы недолго: еще через час или два начал бы развиваться кардиогенный шок – снижение давления и, возможно, острая сердечная недостаточность[50] в левом желудочке, и отек легких. Мы вполне могли эту картину увидеть. Нитро сработал очень неплохо.

Аспирин[51], а также зилт[52] разжижают кровь, и это тоже способствует улучшению питания в зоне ишемии. Хотя на их эффект нужно время, часа три-четыре. Ты поняла, почему я запретил тебе вслух передавать диагноз от кардиологов?

– Чтобы он не запаниковал?

– Да. Пока я не ввел ему морфин и нитро, лучше было не создавать ситуации для стресса. Диагноз ведь страшный. Так?

– Но он довольно спокойно отреагировал. Сперва даже не поверил тебе.

– Теперь насчет сочетания морфина и алкоголя. Официально нельзя вводить морфин при алкогольном опьянении из-за угрозы развития блокады дыхательного центра. Но не надо путать легкую алкоголизацию – по сути, минимальную степень опьянения – и полную отключку. Если бы он выпил бутылку водки, я бы обошелся анальгином – ввел бы кубика четыре – или кетопрофеном. А теперь давай представим, что ты пришла в гости к его жене и застала такую вот картину. Приходит дядя из гаража и жалуется на жжение в спине, от него немного разит водочкой. Жена его пилит. А он стесняется попросить у тебя помощи. Твоя тактика?

– Ну, не знаю, – сказала Таня честно. – Если б не попросил помочь, сама бы не полезла.

– Правильно, мы услуги не навязываем. И выходит, что дядя через пару часов, если б не принял еще сто граммов, начал бы задыхаться, жаловаться на то, что боль теперь во всей груди, и на сильную слабость. А ты, если б тебя позвали, как соседку-знакомую, услышала бы влажные хрипы в легких, увидела бы картину истинного кардиогенного шока с давлением семьдесят на сорок и пульсом больше ста двадцати… Та-ак?

Таня кивнула.

– Кинулась бы вызывать скорую на острый коронарный синдром… инфаркт с отеком легких – и в целом шансов выжить тут было бы меньше одного к ста. А все почему?

– Почему? – как эхо повторила Таня.

– Потому что после пятидесяти лет нужно регулярно проходить полноценное обследование по кардиологическому профилю хотя бы один раз в год. С нагрузкой на тредмиле или велоэргометре[53]… И если, не дай бог, при нагрузке появится хоть намек на ишемию – делать коронарографию в плановом порядке. Иначе будет так, как мы сегодня видели. И наш разговор помнишь, когда мы вызов получили?

– Какой разговор?

– А про несовпадение повода и реальной ситуации. Вот то, что мы обсуждали. Болит спина, а реально – инфаркт. Не пришлось долго ждать.

Водитель крякнул:

– Ну, я так и понял, когда вторая машина прикатила, что вы вляпались во что-то.

– Но ведь у него реально спина болела. Он ведь и нам все про спину говорил. Помнишь?

Таня устала висеть на перегородке.

– Мы домой едем?

– Да, возвращаемся. Надо марфутку[54] списать, пока начальство и аптека не разошлись по домам.

Ерофеев обернулся к устроившейся в кресле Тане.

– И все-таки, если б ты поняла, что у дядьки, ну, скажем, что-то не так… Ну не мог он крутиться с болью в спине. И тебя бы это насторожило. Допустим?

Таня согласилась.

– Что б стала делать?

– Пощупала бы спину, – ответила она.

– Боль не меняется.

– Померила бы давление.

– Сто сорок на восемьдесят.

– Дала бы нитро…

– Молодец! – Ерофеев улыбнулся. – Вот ты даешь ему нитроглицерин, он говорит: «Ура! Все прошло!» Ты думаешь: «Оба-на! Стенокардия или инфаркт». Так?

Таня подтвердила.

– Ну, а он через пару минут говорит: «Снова печет». И на этот раз уже трет грудь. Ну… что дальше?

– Опять дам нитро и вызову скорую помощь.

– Хорошо. Это снова боль на три минуты уберет. Так и будешь ему по таблетке в рот кидать?

– А что еще делать? Хорошо, если нитро есть.

– Нитроглицерин есть почти у всех и везде. Но ты права: именно в такой момент его и не найти. Пошлешь жену в аптеку. Пусть купит что?

– Нитроспрей, ну… – Таня задумалась, – анальгин в ампулах, шприцы, салфетки спиртовые, ну… Что еще?

– Аспирин, клопидогрел (он же зилт) и обязательно валокордин или корвалол. Особенно если ты знаешь, что скорая не московская и приедет не через пятнадцать минут, а ждать придется намного дольше.

– Да! – вспомнила Таня и чуть не вскочила. – Я хотела спросить, зачем ты ему и аспирин и зилт дал? Мало чего-то одного?

– Мало, – сказал Ерофеев. – Они оба дезагреганты и немного антикоагулянты, то есть разжижают кровь и уменьшают тромбообразование. Но каждый действует по-своему. Аспирин уменьшает «слипчивость» форменных элементов, зилт то же самое делает с тромбоцитами. В результате мы получаем отличную кровь, делая меньше риск образования тромбов и закупорки сосудов в сердце. Уже сформированный тромб это, конечно, не растворит, но остановит его дальнейший рост.

– Я поняла. А валокордин – для мадам?

– Нет, для него.

Машина заезжала во двор подстанции. И, уже немного торопясь, Ерофеев объяснил:

– В валокордине есть фенобарбитал[55] (снотворное), который в комбинации с анальгином усиливает его обезболивающее действие. При настоящем инфаркте это все, конечно, что мертвому припарки, но, чтобы дождаться бригаду, минут на тридцать или даже на час хватит. При условии, что анальгин ты введешь в вену, а валокордин дашь выпить.

– Сколько?

– Чтоб не тратить время на счет капель, набирай шприцем два кубика и давай, разведя водой, чтобы можно было выпить. Он подействует минут через десять. За это время введешь анальгин внутривенно. Понятно?

– Понятно. А если кто не умеет колоть? Можно пить?

– Можно. Что ж поделаешь.

Ерофеев открыл перед стажеркой дверь.

– Ты запоминаешь?

– Я стараюсь, потом даже записываю в тетрадку, – сказала Таня и опять почему-то покраснела, будто стыдилась.

Ерофеев отвернулся, притворившись, что не заметил ее смущения. А Таня решила, что он посчитал ее глупой, раз она ничего не может запомнить.

Комментарий специалиста

Описанная в рассказе боль характерна для «нижнего» инфаркта, или, как его еще называют, диафрагмального. Именно эта стенка левого желудочка прилежит к диафрагме, и, когда развивается болевой приступ, импульсация может выглядеть и так, как описано в рассказе (в нижней трети грудины, ближе к солнечному сплетению, от задней части грудной клетки к передней), а может опуститься ниже в область солнечного сплетения, маскируясь под боли в животе, имитируя боль при гастродуодените, язвенной болезни двенадцатиперстной кишки или остром панкреатите. Такая форма инфаркта называется абдоминальной (брюшной), потому что симптомы настолько напоминают проблемы в животе, что даже рвота присутствует. Сила, интенсивность боли при инфаркте часто пропорциональны тяжести заболевания, осложнений и прогноза. Поэтому нарастание болевых ощущений, слабая реакция на нитроглицерин (кратковременная) или ее отсутствие, падение артериального давления, одышка (до 24–28 вдохов/выдохов в минуту), появление хрипов в легких при дыхании, которые можно услышать даже без фонендоскопа, – все это говорит о наличии осложнения. К счастью, у пациента бригады скорой осложнений не было, но, как справедливо заметил фельдшер Ерофеев, тут дело времени.

Информация для немедиков – участников событий

На что нужно обратить внимание?

1. При физической нагрузке (или после нее) появляется или усиливается боль в грудной клетке. Появление или усиление боли подтвердят ее сердечное происхождение.

2.  Боль уменьшается, если нагрузка прекращается.

3.  Проходит совсем, если принять нитроглицерин, и возвращается спустя несколько минут при возобновлении больным физической активности.

4.  Присутствует остаточная боль. Человек в данном случае говорит: «Она как бы прошла, но чуть-чуть осталась, далеко где-то, напоминая, что может вернуться», а может использовать метафору «тлеет». Если попросить больного пальцем указать на больное место, он приложит ладонь ко всей груди, а конкретную точку указать не сможет. Часто пациент отмечает отражение (иррадиацию) боли в другие части тела: левую руку, шею, плечо или плечи, локти, иногда даже в пальцы, в нижнюю челюсть и зубы.

Что нужно делать?

1. Обеспечить больному покой – положить или посадить в полулежачее положение.

2. Измерить пульс и артериальное давление любым имеющимся прибором.

3. Если пульс на запястье определяется четко и ритм не нарушен, то можно дать 1 дозу нитроглицерина[56] в любой форме (таблетка, спрей, капсула, капля).

Для определения пульса на запястье нужно приложить 3 пальца к основанию большого пальца на руке пациента и прижать. Ощутимая пульсация и есть пульсовая волна. Нужно считать за 15, 20 или 30 секунд. После чего полученное число умножить на 4, 3 или 2 – и результат покажет пульс.

Норма – от 50 до 90 ударов в 1 минуту. Субъективно пульс описывается как: нитевидный (слабый) или «мягкий», нормальный или «эластичный» и твердый или «напряженный», – эта оценка наполнения использовалась с древних времен еще до изобретения аппарата для измерения АД.

Измерение пульса на запястье

4. Вызвать скорую с поводом «БОЛЬ В ГРУДИ».

5.  Если боль после приема нитроглицерина уменьшилась или совсем прошла, значит, она, вероятнее всего, сердечного происхождения.

6.  Если боль после приема нитроглицерина не прошла или вернулась через 2–3 минуты – это вероятный признак инфаркта миокарда. Давайте нитроглицерин и контролируйте пульс (его частоту и напряженность).

7.  Внимательно следите за дыханием и цветом кожи лица.

Появление бледности и пота на лбу – признак начинающегося коллапса (падения артериального давления). Давать нитроглицерин в этом случае не следует.

8.  Можете дать ¹/₂ таблетки аспирина, 2 таблетки анальгина и 5–10 таблеток глицина или дать сразу ³/₄ таблетки ацетилсалициловой кислоты (РФ) (или 3 таблетки аспирина кардио (по 100 мг), или 3 таблетки кардиомагнила), до 4 таблеток анальгина с 2 мл корвалола (валокордина, валосердина) или, если есть, любого успокаивающего средства, например, настойки валерианы. Все варианты правильные и зависят от того, что есть под рукой в данный момент.

9.  Если больной жалуется на сухость во рту, дайте ему некрепкий сладкий теплый чай.

10.  Дождитесь бригаду скорой помощи.

11.  Помогите с транспортировкой или организуйте мужчин-волонтеров, потому что переноска больного должна непременно производиться на носилках!

Можно ли давать алкоголь?

Для обезболивания вместе с анальгином можно дать до 30 мл 40 % алкоголя (водки или коньяка), ни в коем случае не больше! Это предохранит от развития болевого шока, но при этом в диагноз больного врачи могут добавить приписку «алкогольное опьянение». Впоследствии возникнут проблемы с оплатой больничного листа. В качестве обезболивающего этанол проявляет себя неважно – слишком много побочных эффектов, включая смерть во сне, по сути – в наркозе.

Можно добавить его к анальгину или НПВС (кеторол, кетонал, ортофен) для усиления эффекта, но в самом крайнем случае, если нет успокоительных. В больших дозах алкоголь при инфаркте может привести к смерти.

Бывают ли безболевые формы инфаркта миокарда?

Спорный вопрос. Считается, что они бывают крайне редко – и в основном это боли, на которые человек не обращает внимания в силу особенностей характера или при наличии сахарного диабета, когда имеется полинейропатия (поражение нервной чувствительности) и болевой порог слишком завышен. Вероятность безболевого инфаркта не превышает 0,5–1 % и чаще всего обусловлена небрежным сбором анамнеза при первичном опросе и осмотре.

Ловись, рыбка!

История восьмая, в которой Таня получает почти сорок килограммов живой рыбы в подарок и узнает, что такое «разрыв уздечки».

Дверь в квартиру была не заперта, но Ерофеев принципиально позвонил и, только услышав приглушенное «заходите», отворил ее.

Таня, заходя в комнату, ощутила тонкий аромат духов «Босс». Но отмела в сторонку эту деталь. Спина фельдшера закрывала ей часть панорамы, и больного она не видела, а только слышала.

– А пусть девушка ваша на кухне подождет.

Ерофеев повернулся к стажерке:

– Выйди, пожалуйста. Я позову.

Молодой человек сидел на кровати, засунув в трусы обе руки. Таня, на которую выражение «ваша девушка» произвело довольно странное впечатление, положила карту на стол и вышла, прикрыв за собой дверь. Фраза «ваша девушка» эхом отзывалась в голове и вызывала какое-то звенящее состояние. Пришлось сделать изрядное усилие, чтобы как-то заглушить это чувство. Пока заняться было нечем, она прошла на кухню. Духами пахло возле ванной очень сильно. Она заглянула туда, но на полочке стояли исключительно мужские предметы гигиены, хотя одна вещичка никак не вписывалась в картину холостяцкого жилья или, наоборот, вписывалась – это две бумажки, которые отрывают от женской прокладки, почему-то не выброшенные, а лежащие на краю раковины. И Таня похвалила себя за наблюдательность: женщина тут была, и была совсем недавно. Но зачем ей понадобились именно две прокладки? Это было нелогично. Других, более подходящих, не было?

Вдруг начались критические дни – и сразу так обильно? Странно. Ежедневки хватит минимум на час, чтобы успеть добраться до магазина или аптеки.

Или до дома. Да и как сразу две? Одну на другую? Это глупо. Девушка Ерофеева… А что? Если бы он пригласил на свидание, пошла бы? Пошла.

Ерофеев тем временем поставил стул и сел напротив больного парня, который так и не вытащил рук из трусов.

– Я слушаю внимательно. Что случилось?

– В общем, такая дурацкая история.

Парень явно смущался, мекал, хмыкал, краснел.

– У меня есть девушка.

Ерофеев кивнул.

– Вот… Она девственница.

Ерофеев опять кивнул, молча слушая.

– В общем, мы договорились сегодня… Ну, в общем, она решилась… Елки, – парень достал измазанную кровью руку из трусов, – а вышло так, что «девственность» потерял я. Там чего-то у меня лопнуло. И болит. Не то чтоб очень сильно, но кровь идет и не останавливается.

– Разрыв уздечки, – сказал Ерофеев. – Это бывает. И чаще всего именно в таких вот случаях. Доставайте, посмотрю.

Парень спустил трусы. Орган был обмотан женской прокладкой, которая сильно пропиталась кровью.

Ерофеев натянул перчатки и осмотрел повреждение. Разрыв уздечки был совсем небольшим, миллиметра два, но из него обильно, капля за каплей, не собираясь останавливаться, шла кровь.

– Уже часа два идет, – сказал парень. – Я сперва как-то значения не придал. Думал, покапает и остановится. Так, трещинка, а оно течет и течет… Всю постель испятнал. Что делать?

– Вопрос первый, – сказал Ерофеев, – вы поедете в больницу? Надо сделать несложную операцию, и вас сегодня же отпустят. А второй – можно ли вашу травму показать коллеге?

– Я стесняюсь, – отозвался парень. – Это обязательно? Она смеяться будет.

– Не будет, – ответил Ерофеев серьезно, – она не дурочка, она медработник, и вряд ли ей доведется еще когда-нибудь увидеть случай разрыва уздечки.

– Ну ладно. Если это так важно. А кровь-то можно остановить?

– Попробуем. Татьяна! Заходи!

Конечно, она не ожидала увидеть такое. Конечно, оторопела на долю секунды. Конечно, взяла себя в руки. Но вот надеть перчатки и взять в руки пострадавший орган не решилась. Смотрела из-за спины Ерофеева, кивала молча, пока тот объяснял, что да почему.

– Достань гемостатическую губку, – сказал он, – и марлевую салфетку. А еще бинт семь на четырнадцать.

Больного попросил:

– Держите вашу ценность за головку.

Наложил салфетку, обильно посыпанную гемостатической губкой, и несколько раз обмотал орган бинтом, потом пропустил туры бинта вокруг паха и таза, формируя что-то вроде трусов.

– Одевайтесь – и поедем.

– Это обязательно?

– Операцию надо делать обязательно, – объяснил Ерофеев, – кровотечение само остановится, а вот рубец там получится грубый, и когда-нибудь вы непременно порвете уздечку снова. Так что или вы с нами едете, или сами потом обратитесь к урологу, но не затягивайте с этим.

– Я не поеду. Спасибо вам.

Ерофеев протянул парню карточку – подписать отказ от госпитализации.

– Дело ваше. К любому урологу обратитесь. Операция идет полчаса. Ничего сложного. Пока ранка свежая. Потом сложнее – придется иссекать рубец.

– Я понимаю.

Парень полез в кошелек:

– Я вам что-нибудь должен?

– Вы ничего не должны, – усмехнулся Ерофеев.

Парень сунул фельдшеру в карман куртки тысячную купюру. Тот поблагодарил.

– А если кровь не остановится, – спросил вдруг парень, – можно снова вызвать?

Ерофеев, который в этот момент пропускал стажерку на выходе из квартиры, остановился.

– Вы сами абсурдность этого вопроса не ощущаете? Если будет идти кровь через час, когда снимете повязку, то можете вызвать. Но лучше не трогайте ничего, ведь мочиться повязка не мешает. Главное, не тяните с визитом к урологу.

– Я понял.

Ерофеев закрыл за собой дверь. Таня в лифте тихонько спросила:

– А за деньги ничего не будет?

– Не будет, – ответил Саша, – если болтать не будешь.

На первом этаже, когда выходили из лифта, «крякнул» телефон. На экране высветился адрес.

– Куда нам дали? – спросила Таня, высунувшись в окошечко перегородки в машине.

Ерофеев, не оборачиваясь, сказал так, чтобы слышал и водитель:

– Речной вокзал. К причалу. Пароход «Александр Богданов».

– А что там? – Таня не дождалась, пока Саша озвучит повод.

Почему она всякий раз спрашивала? Просто само собой так выходило.

– Там мужчина, сорока пяти лет от роду, с травмой ноги, – ответил терпеливо Ерофеев, но как бы намекая: «Чего спрашивать? Приедем – увидим».

Машина уперлась в шлагбаум служебного въезда на территорию речного порта. Из будки вышел охранник, поглядел в салон через окно.

– Езжайте до главного здания, там – направо и увидите теплоход «Александр Богданов». Вас ждут у трапа.

– Интересно, а кто это – Богданов? – спросила Таня.

Ерофеев ответил не задумываясь:

– Первый директор института переливания крови, писатель-фантаст, большевик.

Поднялась красно-белая штанга. Машина скорой помощи, сверкая маячками, покатилась по аллее.

– Сирену включить? – спросил водитель.

– Зачем? – Терпению Ерофеева не было предела. – Для понта? Шума тебе мало?

Теплоход только издалека казался большим бело-голубым красавцем. Когда Таня прошла по трапу и ступила на палубу, увидела проступающую сквозь белую краску ржавчину, ощутила, как играют доски под кроссовками, услыхала скрип отворяемых дверей. Да, чувствуется, что это корыто построено еще в 60-е годы и ему уже больше полувека.

В каюте было невероятно тесно, потому что она, рассчитанная на двух пассажиров, вмещала четверых. Один пассажир лежал, упершись ногой в стену, а еще трое стояли рядом и смотрели на подошедшую бригаду.

Ерофеев осмотрелся, поставил ящик в коридоре, сказав негромко Тане: «Жди тут».

– Я буду очень признателен, господа, если хотя бы двое из вас освободят каюту и дадут мне возможность пообщаться с больным и осмотреть его ногу.

Он произнес эту тираду негромко, но все трое созерцающих пострадавшего и его ногу, закованную в палки и тряпки, повернулись и выскочили из каюты.

– Благодарю, только не уходите далеко, вы мне еще понадобитесь.

Саша жестом подозвал Таню:

– Возьми ножницы в ящике и убери эти конструкции с ноги.

Пока стажерка выполняла распоряжение, он принялся расспрашивать травмированного. И вот что тот рассказал.

Он с друзьями, теми самыми, что ожидали в коридоре, рыбачил в низовьях Волги и поймал огромного сома. «Ну, гигантский зверюга!» И вот этот монстр потащил мужчину за собой. Может, и утащил бы совсем, да в бочажине[57] нога рыбачка застряла, за что-то зацепившись.

– Вроде капкана. Я ничего понять не мог. Леску на руку намотал, потому что удилище пополам, а это ведь углепластик! А он тянет, тварь, я по самые ноздри в воде. Орать хочу – не могу… Нога намертво сидит. Думал, все… – Рыбачок крепким словом обозначил перспективу. – Хорошо, ребята подлетели – у нас лодка моторная – и леску-то обрезали.

Я торчу из воды буйком… Вода не очень холодная, мелководье, но дно илистое. И там, как я понял, коряг на дне видимо-невидимо! Вот в одну такую нога и влетела. Больно так, что в глазах искры.

Ерофеев слушал не перебивая, с совершенно серьезным видом.

– Ребята нырнули, кое-как ногу из коряги вынули. Долго ковырялись. Пришлось и сапог резать, и «гидру» тоже…

Ерофеев кивнул.

– А как достали, вот… обе кости пополам.

– Давно это было?

Саша осматривал багровую опухшую голень.

– Третий или четвертый день сегодня.

– Я не понял. Вы прошли мимо нескольких крупных городов, почему там не сошли на берег?

Рыбачок пожал плечами.

– А я не знаю… Они меня сперва на лодке до причала, а там этот вот корабль стоит, и свободная каюта есть. Договорились с капитаном, он подождал немного, пока ребята вещички собрали…

– Погодите, но боль ведь должна быть… Как вы это все терпели?

Рыбачок запустил руку под койку и выкатил пару пустых бутылок.

– Вот, обезболивали…

– Вы хоть закусывали?

– А как же, ребята бутерброды из буфета приносили.

– А вот эти лангеты когда наложили?

– А сразу. Из удилищ соорудили и остатками гидрокостюма обмотали. Порезали неопрен на ленты. А что? Что-то неправильно?

– Да нет, все правильно. Зря только не сошли в Ярославле или Саратове. Или где вы там были. Вам бы уже и рентген сделали, и, может быть, операцию остеосинтеза. А теперь не знаю, что там. Гематома огромная. Сосуды порваны.

– Ногу могут отрезать? – побледнел рыбачок.

– Не знаю. Сейчас шину наложим нормальную. И поедем.

Ерофеев выглянул в коридор к Тане и товарищам пострадавшего.

– Беги в машину, отнеси ящик, бери водителя, пневмошину[58] и волокушу[59], а носилки пусть приготовит у трапа.

Водитель загрузил больного в салон, а один из компании рыбаков вдруг с криком «Подождите!» умчался на теплоход. Таня измеряла давление. От рыбачка несло таким жутким перегаром, что у нее слезы на глаза наворачивались.

– Зачем же вы столько пили? – спросила она.

– Я не пил, – сказал пострадавший, – я лечился. Вася сказал, что помереть могу от боли…

– И сколько «лекарства» вы приняли?

Рыбачок принялся загибать пальцы.

– На четверых шестнадцать бутылок.

Таня недоверчиво усмехнулась.

– Не верите?

– Почему? Верю… То есть вы один четыре бутылки выпили? Два литра водки? Это очень много.

– Четыре по ноль семь, девушка, это почти три литра – два восемьсот. Зато вот как-то пережил дорогу. Я тогда в воде боли не чуял: в горячке да от холода… А как понеслись на лодке, так я каждый толчок замечал. Несколько раз сознание терял. Хорошо, у нас с собой было… Да и с пароходом этим повезло. А то конец был бы мне.

В салоне скорой распахнулась дверь, и на пол плюхнулся огромный резиновый мешок.

– Это что? – спросил с переднего кресла Ерофеев. – Вещи его?

– Не! Улов! Рыба тут! Щука, судак, пара сомов, севрюга.

– Стухла небось? – усомнился Ерофеев. – Которые сутки?!

– Да ни фига! В камбузе во льду лежала! А в жабры мы хлебного мякиша с водкой натолкали! Да крапивным листом переложили. Забирайте!

Рыбачки прощались с товарищем.

– В какую больницу повезете?

– В Склиф, – сказал Саша.

В приемном отделении рыбачок в ухо Ерофееву задышал:

– Рыбу заберите. Это вам.

– До утра не долежит, – сказал фельдшер. – Хлопотно. Может, родные заберут?

– Да нет никого, – шептал пострадавший. – Жена с детьми в Доминикане… Вернутся через неделю. А меня, эх, угораздило! Забирайте рыбу – пропадет. Раздадите друзьям.

В машине Ерофеев сказал категорично, повернувшись к стажерке:

– По дороге на подстанцию заедем к тебе, отнесем рыбу.

– И что я с ней буду делать? – удивилась Таня. – Зачем мне столько?

– Мне тоже некуда девать.

Ерофеев повернулся к водителю:

– Возьмешь рыбу?

– А много? Что там?

– Там килограммов тридцать или все сорок. Я прикинул. Несколько щук, сомы, судаки, стерлядка…

– Стерлядку возьму, – сразу сказал водитель, – через два часа смена кончается.

– Морда треснет, – отказал Ерофеев. – Щук заберешь. Ухи наваришь. И сома. Стерлядку Тане отдадим. Она без зарплаты работает!

– А сам чего не возьмешь?

– Возьму пару судачков – небольших. Мне хранить негде.

Пока препирались, доехали до Таниного дома.

Младшая сестра Вика удивленно встретила сопящего от натуги Ерофеева.

– Это чего?

– Ванну наполняй! Холодной водой.

Младшая сестра послушно метнулась в ванную комнату, и там зашумела вода. Саша принялся вываливать рыбу. Темные туши плюхались на дно. Чуть шевелили хвостами.

– Надо же, живые еще!

– Что мы с ними делать будем? – в спину сестре спросила Вика.

– Вечером папа с мамой придут – разберемся, – пожала плечами Таня. – Так получилось.

На подстанции Ерофеев двух рыбок затолкал в морозилку на кухне. Водитель унес щук. Таня стояла рядом с фельдшером и ждала ценных указаний.

– Чего ты?

– Ну, я спросить хотела. Про дядьку этого.

– Ну, спрашивай.

Судачки наконец улеглись в ящик. Ерофеев захлопнул дверцу морозилки.

Таня, перебивая сама себя – как обычно, когда ей что-то было непонятно, – начала быстро задавать вопросы.

– Вот он ногу сломал. Там закрытый перелом большой и малой берцовых костей в средней трети? А еще там большая гематома. Видно, сосуды порвались? А чтобы шока не было, он водку пил?

Ерофеев кивал молча.

– А вот они ему там типа шины наложили из палок.

А это правильно? А почему мы ему наркотики не ввели? Хотя бы внутримышечно. Или ты что-то сделал? А зачем мы заменили их самодельные шины на нашу?

– Все?

– Все.

Ерофеев поставил кипятить чайник.

– По порядку. У него перелом обеих костей голени в средней трети, возможно, с повреждением сосудов, артерий голени. Напряженная гематома. Ногу он может потерять. Не обязательно, но риск большой. Если была порвана артерия, то в стопе почти наверняка за эти сутки началась гангрена. Сейчас его взяли на операционный стол, выпустили кровь из тканей и межфасциальных карманов[60], может быть, сшили сосуды, и если артерия цела, хотя бы одна, то попытаются спасти ногу. Теперь насчет шин из удилищ. Рыбаки эти – люди опытные и все сделали правильно, кроме одного.

Таня наклонила голову, как умная собака, с немым вопросом: «Чего именно?»

– Кроме того, что не надо было его тащить до Москвы, следовало сойти в первом же крупном городе. Там, где наверняка есть больница с травматологией и реанимацией. Любой областной центр. Главная их ошибка именно в этом, но я полагаю, что им помешала водка. Они просто проспали остановки.

А когда просыпались, теплоход плыл дальше. Теперь насчет наркотиков. Для чего мы их делаем?

– Чтобы предотвратить шок.

– Правильно. А у него была угроза развития шока уже на третьи сутки?

– Нет, он же водку пил, – поняла Таня.

– Если только токсический, от перепоя. Но, как я понял, они его хоть и заливали, но по-умному. Сколько он выпил?

– Почти три литра, – сказала Таня. – Это по-умному? Каждый день бутылка водки.

Ерофеев сделал круглые глаза.

– Это слишком. Как бы к нему «белочка» завтра не наведалась.

– Какая белочка? – не поняла Таня. – О чем ты?

– Белая горячка, как после запоя. Ты знаешь, сколько ему хватило бы водки, чтобы избежать шока?

– Нет. Сколько?

– Два стакана в день – максимум. Утром и вечером по двести граммов. А они явно перестарались. Понятно теперь, почему плыли до Москвы. Проспали все на свете, может быть, и ногу.

Комментарий специалиста

Два довольно разных случая, объединенные только наличием кровотечения.

Разрыв уздечки полового члена – явление нередкое и может происходить из-за излишней торопливости, врожденно короткой уздечки (анатомического дефекта), а также недостаточной увлажненности женского органа во время секса. Также часто это случается, как описано в рассказе, при первом половом опыте у девушки и недостаточном опыте у мужчины, переоценивающего свои возможности. Кровотечение при разрыве уздечки длительное, и связано это с тем, что пещеристые тела пениса богаты тучными клетками, которые выделяют антикоагулянт – гепарин[61]. Поэтому кровь, циркулирующая в этом органе, не сворачивается в течение 10–15 минут. Именно на это время требуется прижать и держать пальцами место разрыва, чтобы кровотечение остановилось и рана закрылась.

Теперь о случае с переломом обеих костей голени.

С закрытым переломом. Отломки большой и малой берцовых костей довольно острые, и опасность такой травмы в первую очередь в том, что артерии, которые проходят в глубине голени между мышцами и костями, могут быть порваны, порезаны этими отломками. Диаметр артерий голени небольшой – 3,5–1,5 мм[62]. Но, кроме артерий и вен, идущих вдоль костей, имеются еще и перфорантные вены, которые расположены поперек, соединяя наружные и глубокие вены. При переломе обеих костей голени в средней трети чаще всего разрываются сосуды рядом с отломками костей, и кровь изливается в межмышечное пространство, под кожу и пропитывает ткани. Давление гематомы идет на мышцы, нервы. Нарушение кровоснабжения тканей стопы может привести за сутки к необратимым изменениям, атрофии и некрозу тканей, а если присоединится инфекция, то и к гангрене. Поэтому главной ошибкой рыбаков было стремление везти пострадавшего непременно в Москву, в результате чего они потеряли слишком много времени. Более серьезной ошибкой было бы наложение жгута на бедро. Злую шутку с рыбаками сыграла и водка, которая не только выполнила роль анальгетика, но и опьянила, притупила бдительность и осознание серьезности ситуации.

Информация для немедиков – участников событий

На что нужно обратить внимание?

Закрытый перелом двух костей предплечья, голени или трубчатой кости плеча или бедра опасен в первую очередь тем, что острые края сломанных костей режут мышцы, связки и сосуды. Признаками полного перелома участка конечности являются появление «ложного сустава» или явной деформации конечности, боль в месте перелома и невозможность управления конечностью.

Что нужно делать?

1. Необходимо приложить холодный предмет (пакет со льдом) к месту перелома или обработать этот участок специальным охлаждающим спреем через влажную ветошь.

2.  Нужно иммобилизовать (обездвижить) конечность с помощью лубка[63], для которого подойдут дощечки, дранка[64], ровные ветки (с обрезанными сучками), собранные в пучок, сложенный в несколько слоев корытом гофрокартон от коробок из-под бытовой техники. Задача – обеспечить максимальную неподвижность отломков кости относительно друг друга и мягких тканей. Для прибинтовывания лангеты годится любая эластичная лента: бинт марлевый, бинт эластичный, клейкая лента, скотч, полоски любой прочной ткани или разрезанный на ленты неопреновый гидрокостюм.

3.  После проведения иммобилизации необходимо вызвать скорую с поводом «ПЕРЕЛОМ» и с указанием места – перелом чего: «БЕДРА», «ПЛЕЧА», «ГОЛЕНИ» или «ПРЕДПЛЕЧЬЯ». В двух последних случаях, если очевидно, что сломаны две кости, нужно добавить: «ЗАКРЫТЫЙ, ДВУХ КОСТЕЙ».

4.  В случае если нет связи или возможности вызвать скорую непосредственно к месту происшествия, например, в лес, необходимо обеспечить транспортировку пострадавшего к дороге или ближайшему населенному пункту.

5.  При наличии транспорта необходимо доставить пострадавшего в ближайшую больницу, даже если в ней нет отделения травматологии. Сотрудники больницы проведут профилактику болевого шока и самостоятельно организуют перевозку пациента в профильную клинику.

6.  Допустимо в качестве противошоковой терапии использовать алкоголь, если очевидно, что в течение ближайших 12–24 часов не удастся доставить пострадавшего в медучреждение. Норма – 2–3 мл водки (или любого другого сорокаградусного алкогольного напитка) на 1 кг веса пострадавшего.

Голова – предмет темный…

История девятая, в которой Таня с доктором Сомовым встречают ишемический инсульт, а водитель не понимает, почему его заставляют таскать носилки.

День на день не приходится. Таня выходила на дневные дежурства через сутки, а фельдшер Ерофеев работал по какому-то странному графику: то сутки через двое, то вдруг в ночь. Она спросила: «Почему так?» Он ответил коротко: «Начальство попросило дырки прикрыть – пора отпусков». И бывали дни практики, когда Таня попадала в другие бригады, к другим медикам. Тут уже не спрашивать приходилось, а отвечать и все, чему научил Ерофеев, выдавать.

Ей не понравилось работать в бригаде реанимации, потому что они или сидели, ожидая «профильный» вызов полдня, или уезжали на несколько часов, а ей поручали только бумажки заполнять да шприцы набирать и не путаться под ногами.

Ходила «третьим лишним» фельдшером и стеснялась что-либо спросить, а сами БИТы[65] ничего не объясняли. Выполняла, что прикажут.

В этот день она, как обычно, приехала к восьми, переоделась, подошла к диспетчерской. Там ее застал старший врач подстанции Виктор Васильевич Сомов. Он посмотрел на стажерку и сказал:

– Э… девушка… – Он забыл ее имя. – Ты свободна? В смысле, еще ни с кем?

Видимо, по рассеянности он не осознавал всей двусмысленности своих вопросов. Но так как Сомов, с его лицом старого бассета и усталыми глазами, никакой пошлости никогда бы не сказал, Таня поняла его совершенно буквально:

– Нет, Виктор Васильевич, я еще ни к кому в бригаду не вписана. А вы что-то хотели?

– Нет… Да… В общем, поедете со мной? У меня вызов, а мой фельдшер если и выйдет, то только с девяти.

Он наклонил голову, чуть улыбнулся, отчего еще больше стал похож на старого бассет-хаунда с грустными глазами.

– Тут рядом.

– Давайте поедем. Вещи фельдшером в машине?

– Да…

Сомов отдал девушке карту, и она увидела повод – «головокружение, женщина, восемьдесят три года».

– А потом приедем и, если захотите, пересядете на другую бригаду.

– Мне кажется, вы очень устали, Виктор Васильевич? – Таня добавила чуточку вопросительной интонации в голос.

– Ну да… Сейчас отпуска, оставлять бригады незакрытыми не хочется. Вот в выходной и я подрабатываю. А ты-то чего вышла в субботу?

– Через день, все по-честному.

– Все бы всегда так – по-честному, – вздохнул Сомов.

Таня знала, что некоторые девчонки отлынивали от дежурств.

Водитель ворчал в машине. Терзал стартер. «Не успел прийти на смену – вызов! Нынче ж лето! Чего они, совсем оборзели?! Дергают и дергают!»

– Володя! – сказал Сомов, залезая в кабину на переднее сиденье.

– Чего? – спросил водитель, слушая мотор.

– Заткнись и поезжай по адресу. Раз вызвали, значит, надо ехать.

– А чего дали? – не унимался водитель. – Опять херню какую-нибудь? Пятки чешутся или голова кружится?

Сомов разозлился:

– Твое какое собачье дело? Езжай на вызов и оставь нам нашу работу. Свою выполняй, как положено.

– Да надоело по ерунде мотаться! Только и гоняем: то давление, то горло болит, то «ракушнику» врач забыл наркоту выписать. Это ж не наша работа.

Сомов повернулся к Тане:

– Э… девушка, вот запомните: никогда не обсуждайте больного и происходящее на вызове с водителем.

Таня криво улыбнулась. Ей не понравился разговор с водителем. Хорошенькое начало дежурства. Сидит пузырь за рулем и брызжет злобой. Ему самому-то не противно?

– А с кем им еще разговаривать? – гоготнул шофер Володя. – Неужели вам нравится делать не свою работу?

– У меня нет «не своей работы». – Таня услышала в голосе Сомова металлические ерофеевские нотки. – Кстати, у тебя тоже. Потому что твоя работа – это кратчайшим путем и максимально быстро доставить бригаду по адресу, а не рассуждать, к кому нужно, а к кому нет. И ты сейчас заткнешься и мнение свое засунешь себе сам знаешь куда, иначе я в понедельник напишу начальнику колонны докладную о твоей профпригодности в линейной бригаде. Уяснил?

– Злой вы, Виктор Васильевич!

Водитель замолчал.

– Спецсигналы! – сказал Сомов.

Водитель щелкнул переключателями, улицу наполнил звук сирены.

– У тебя семь минут, чтобы не опоздать. Ты меня злого еще не видел.

К подъезду Таня бежала вприпрыжку за врачом, который нес ящик.

– Он вас сильно разозлил?

Сомов обернулся и улыбнулся. Стажерка удивилась. Обычный флегматичный бассет. Как он мог так жестко отвечать?

– Нет худа без добра. Он мне сон разогнал. Небольшая адреналиновая стимуляция. Я не злюсь.

Таня до сих пор только один раз работала с Сомовым – это было в самом начале ее практики, – и сравнивать старшего врача было не с кем, разве что с Ерофеевым. Однако поводы фельдшерских и врачебных вызовов сильно отличались, и в то ее первое дежурство с Сомовым он взял подряд несколько детских вызовов, а потом отпустил стажерку домой.

На вызове Сомов будто включал скрытую внутри лампочку. Как бы ни были взволнованы или раздражены родственники, появление громадного врача со спокойным лицом, уверенными движениями и голосом диктора центрального телевидения рассеивало любой негатив.

Таня тоже ощутила эту ауру уверенности и спокойствия.

– Ну, – сказал Виктор Васильевич, осматривая неприбранную комнату. – Кто мне поведает, что произошло?

Он раскрыл ящик и первым делом натянул голубые латексные перчатки. Повернул голову к Тане:

– Заполни пока карту, потом померяй давление.

На диване лежал мужчина по виду лет пятидесяти, довольно упитанный и совершенно непохожий на женщину восьмидесяти трех лет (как было указано в карте вызова).

Таня нашла старушку на кухне и выяснила, что вызывала-то она скорую сыну, а назвала по привычке свои данные.

– Я встать не могу, – хрипло сказал лежащий на диване. – Все плывет. Хотел на дачу ехать, проснулся вот…

– Мама! – громко сказал он. – Мама! Дай докторам на что сесть.

Старушка принесла две табуретки. Сомов и Таня присели.

– Ну, не можете встать, и не надо, – согласился старший врач. – Осмотрим лежа. Поднимите руки и ноги повыше.

Он откинул одеяло, и мужчина послушно поднял конечности.

– Держите, сколько сможете. Пока силы есть или пока я не скажу опустить.

Сомов наблюдал, как левые рука и нога медленно опускались, тогда как правые конечности мужчина держал уверенно.

– Чудесно, – сказал врач, а Таня уловила в голосе интонации доктора Ливси из мультика «Остров сокровищ», – теперь оскальте зубы. Замечательно, – добавил он, увидев кривую ухмылку, – теперь высуньте язык, как можно дальше. Прелестно, – оценил он красную загогулину языка, прижавшуюся к правой щеке.

Потом Сомов посмотрел в зрачки больного, попросил глазами следить за пальцем и поводил им вправо-влево.

– М-да, – резюмировал он осмотр. – Анечка, радость моя, померяй ему давление и пульс, а я пока наберу разные полезные лекарства.

Сомов любил использовать такие малоосмысленные сочетания вроде «полезных лекарств» или «страждущих больных». А иногда на вызове спрашивал: «Где вы прячете больной организм»?

– Виктор Васильевич, я – Таня, – поправила стажерка старшего врача.

– Хорошо, – согласился тот, – однако от этого ты не перестала быть «моей радостью».

Он набирал шприцы.

– Ну, что там?

– Сто шестьдесят на сто, пульс – шестьдесят шесть.

– Это многоватенько… Что ж вы так, батенька? Давление давно повышается?

– А я его мерил? – хрипло ответил мужчина. – Ребята, тошнит – не могу, сделайте что-нибудь.

– Танюш, ты сделаешь? Надо – в венку.

– Катетер будем ставить?

Таня решительно полезла в ящик за перчатками.

– Ну, если тебе хочется – поставь, – не стал спорить Сомов. – Ты умеешь?

Таня гордо кивнула. Однажды Ерофеев пожертвовал свои толстенные вены и заставил ее перепортить несколько катетеров, но научил «ставить вену», а главное, избавил от страха перед этой манипуляцией.

Катетер она поставила с первой попытки, не замечая текущего по лбу пота.

– Готово! Можно вводить.

– Вот, держи.

Сомов положил набранные шприцы на живот мужчины.

– Вводишь церукал… Не спеши, тут немного, потом мексидол, дальше эуфиллин, а «на закуску» – медленно-медленно – магнезию. А как закончишь его «жарить на медленном огне», вот еще и лазикс.

Сомов разогнулся и позвал громко:

– Мамаша-а-а!

Явилась старушка.

– Баночку литровую приготовьте, пожалуйста.

– Это для чего же? – осведомилась она.

– Сыночек ваш сейчас много писать будет, а в туалет мы его не пустим. Вот в баночку и помочится. Танюш, катетер закроешь и померяй опять давление и пульс.

– Сто тридцать на шестьдесят! – радостно сообщила стажерка.

– Голова прошла, – доложил мужчина, – муть в глазах исчезла. Эй! Да я в порядке! Чудеса!

Он откинул одеяло и решил сесть на кровати.

– Ой! Ой! – сказал Сомов, бросившись к больному. – Не спешите! Давайте-ка пока полежим!

Таня отошла и уступила свое место врачу.

– Так, повторим осмотр. Лежим на спине, руки и ноги вверх! Держим, сколько сможете.

На этот раз левые рука и нога не опускались.

– Изумительно, – заключил Сомов. – Улыбнулись, язык вперед…

Ровный оскал и прямой язык убедили старшего врача, что неприятные симптомы прошли.

– Теперь сесть можно?

Мужчина очень хотел подняться.

– Сесть? Можно. Только осторожно. Ножки спускаем и сидим. Посмотрите на меня.

Сомов изучал зрачки.

– Чудесно, нистагм[66] ушел. Так. Теперь глаза закройте, руки – вперед и подержите.

Мужчина выполнил приказ. Левая рука чуть дрожала.

– Ага, теперь руки расставьте и указательным пальцем правой руки попадите в кончик носа.

Мужчина уверенно попал пальцем в нос.

– А теперь левой.

На этот раз палец уперся в щеку.

– Ага! – сказал Сомов. – Ну, понятно. А что вы вчера ели?

– Я вчера ел, – сказал мужчина.

– Не сомневаюсь, – произнес Сомов, – на голодающего вы не похожи. Так что же вы ели вчера? На обед? На ужин?

– Ну… я это заказал… Там варили, жарили… потом принесли. Я ел!

Сомов уставился на мужчину.

– Так, мужчина, что это?

Он показал обнаруженную на столе вилку, которой раньше пользовался для определения рефлексов.

– Чтобы есть, – сказал мужчина, – как обычно.

– Называется это как?

– Ну как называется… – Больной задумался. – Я же знал… Это такая железная штука, чтобы на нее накалывать мясо и класть в рот. Вот эта штука.

– Одним словом – штука?

Сомов не улыбался. Таня встревожилась. С мужчиной явно было что-то не то.

– Ну да.

Сомов подошел и показал на табурет.

– А это как называется?

– Это? Деревянная штука для того, чтобы сидеть.

– Я не спрашиваю, для чего она. Как она называется?

– Штука, – уверенно сказал мужчина. – Я хорошо себя чувствую. Мне надо ехать, это… чтобы собирать там…

Сомов повернулся к старушке.

– Ехать надо, только вот в другое место. Мамаша, соберите ему спортивный костюм, чтобы носить, зубную щетку, чтобы зубы чистить, и трусы, чтобы было на смену, еще тапочки и майку. В больницу поедем.

– Зачем? – спросил больной. – Голова совсем не кружится. И не тошнит.

Сомов усмехнулся.

– Хоть голову называете правильно. У вас, дорогой мой, инсульт. Понимаете? А, да, вы же названия не помните. В общем, парализовало вас. Мы немного полечили, но полностью мозг в норму не пришел. Это понятно? Вы забыли названия предметов. Это вот – вилка, а это – табурет, а вот это – банка, а совсем не штука, в которую наливают… Впрочем, налить ничего не хочется? Мочу, например?

– Хочу.

Больной рассматривал банку, которую перед ним держала Таня. Он, не вставая, наполнил посудину.

– А можно не ехать в больницу?

Старушка тоже с надеждой подскочила к Сомову, но только молча смотрела.

– Когда Гиппократа спросили, можно ли есть волчьи ягоды, он ответил: «Можно, только отравитесь!» Можно не ехать, только тогда парализует окончательно, а сейчас есть шанс выкарабкаться и вспомнить названия предметов, а не только их назначение, – спокойно, немного иронично объяснял Сомов. – Голубчик, инсульт – это когда в голове у вас кровь не питает некоторые участки мозга из-за тромба или сужения, и то, что после лекарств вам стало легче, дает надежду на восстановление функций, если старательно и правильно лечить. А делать это можно только в специальном отделении. Такая вот штука.

Госпитализация прошла не без приключений. Долго убеждали мужчину лежать на волокуше. Потом он хотел непременно сидеть на носилках, и водитель не соглашался ехать, пока тот не ляжет. В приемном невролог от восторга чуть не прыгал – довольно редкий случай, будет чем порадовать студентов. Потом водитель Володя, уже по пути из больницы, ворчал:

– Нахрен было этого кабана тащить, спину рвать? Сам бы отлично дошел до машины.

Сомов повернулся к Тане.

– Ты тоже так думаешь?

– Нет, – покачала она головкой. – Я думаю, почему его парализовало во сне? Ведь получается, что он уже проснулся с инсультом? А если бы он был один дома?

Ее передернуло.

– Жуть! Так вот лежишь, встать не можешь… и некого позвать на помощь. Он же мог умереть!

– Так обычно и бывает. Тебе объяснить?

Таня улыбнулась и кивнула.

– Ну, давай по порядку. Дядька, как сказал весьма метко наш водитель, – кабан. Избыточного веса в нем килограммов тридцать. Как он нам попытался объяснить, вчера он заказал, а ему варили и жарили… то есть он съел первое и второе. Не могу утверждать, но полагаю, что ему еще наливали и он пил… хотя сейчас алкоголем не пахло.

Дядька явно не дурак поесть и выпить, свининку любит… Давление у него скачет, но он на это внимания не обращал. Думаю, он и солонинку уважает, и пивко с воблой или чипсами. Так что в группе риска по гипертонической болезни и, вот как мы видели, по инсульту. За ночь все его жирненько-солененькое всосалось в кровь, отчего та загустела, соль притянула воду, и давление подскочило, да еще и почки отреагировали на вязкую кровь – подбросили ренин[67], поэтому сто шестьдесят на сто с утра. Так?

Таня опять кивнула, как китайский болванчик.

– Надо полагать, в правом полушарии у него уже имелись проблемы с кровообращением, но до поры себя не проявляли. И вот утречком он пытается встать, чтобы ехать на дачу. Но не тут-то было. Пока лежал, крови более-менее хватало мозгу, а как встал, так сразу и наступил дефицит.

Мышцы заработали, положение тела изменилось. Развилась острая ишемия в правом полушарии, а судя по тому, что он не мог подняться и его тошнило, задеты были область ствола и мозжечок. Что первым делом происходит при ишемии?

– Отек, – коротко ответила Таня.

– Правильно. Вся его вестибулярная симптоматика была вызвана не столько ишемией, сколько окружающим ее отеком. Причем отек этот, вероятнее всего, затронул височную зону или затылочную, около мозжечка. И как только мы начали его лечить: снизили давление, расширили сосуды, наладили питание в мозге, а мочегонными активно убрали лишнюю водичку, – так ему сразу полегчало. Но! – Сомов поднял вверх указательный палец, а Таня внимательно на него посмотрела, будто на пальце было что-то очень важное. – Кое-какие структуры в мозге, вероятно в коре, за то время, что развивалась ишемия, все-таки погибли или отключились. Именно те, где хранилась память названий предметов. Теперь ключевой вопрос нашего Володи: «Зачем мы его несли на волокуше, и почему я не дал ему идти своими собственными ногами?» Это не тавтология, Таня, это чтобы наш водитель понимал, что если человека накрыл инсульт при попытке сесть в кровати, то при попытке пешком дойти до машины он его, с огромной долей вероятности, накрыл бы снова. И мы привезли бы в больницу не сохранного дядьку со «штукой» в голове, а «растение» на искусственном дыхании со стволовым инсультом. Ясно? Тебе все понятно с осмотром?

Таня снова кивнула.

– Да, вы его не стали ставить в позу Ромберга[68] – он все равно не встал бы. Поэтому координацию проверяли лежа. А почему все симптомы стволового поражения не стали смотреть? На ногах? Не нужно? Или что?

Она постеснялась сказать: «Поленились, Виктор Васильевич?»

Сомов объяснил:

– Некоторые признаки поражения ствола я увидел: угол рта, глаза, которые дергались при движении, это называется нистагм, язык отклонялся вправо. Для определения диагноза этого достаточно. Если б возникли сомнения, я полез бы к пяткам и смотрел симптомы Бабинского, Кернига с Брудзинским… тыкал бы его иголкой и «щекотал живот» вилкой, но в целом на нашем этапе было ясно, что случилось. Ты, если наткнешься, смотри все, что вспомнишь.

А почему?

Таня пожала плечами. Это было непонятно. Почему Сомову можно было не смотреть все симптомы, а ей надо все?

– Во-первых, ты ведь сама не повезешь в больницу, бригаду вызовешь?

Таня согласилась.

– А когда приедут спецы, ты им доложишь все, что увидела, что сделала и что изменилось. Поэтому чем точнее и правильнее ты все сделаешь, тем уважительнее отнесутся к тебе как к медработнику и к поставленному тобой диагнозу. Любая динамика в поведении и симптомах имеет значение для прогноза. Так что «голова, конечно, предмет темный», но изучению подлежит.

И тогда Таня задала вопрос, который ей не давал покоя с самого начала осмотра парализованного дядьки:

– Виктор Васильевич, а почему вы у него рефлексы проверяли вилкой, а не молоточком?

Старший врач чуть порозовел и смущенно сказал:

– Ты понимаешь, его кто-то спер…

Комментарий специалиста

Ишемический инсульт от геморрагического (кровоизлияния) отличается плавностью развития. И хотя он может наступить внезапно, в его динамике наблюдается некоторая этапность и даже предпосылки.

Это высокое артериальное давление (непривычно высокое, субъективно), шум или звон в голове, головокружение, тошнота. Могут быть онемение кожи рук, ног, лица, проблемы с проглатыванием слюны и чувство першения в горле. Все это указывает на развивающийся инсульт.

Любая мозговая симптоматика (тошнота, рвота, темнота в глазах) – это признак нарушения кровоснабжения мозга, отека мозга, а если при этом нет высокого артериального давления – перечисленные жалобы являются очень тревожными сигналами. Если не принять мер, все может закончиться печально – инсультом самой разной тяжести от ишемической атаки, которая отступает сама собой (ТИА)[69], до стволового инсульта[70] и комы, из которой уже практически нет шансов вывести больного.

В жару инсульты часто случаются после употребления жирной и соленой пищи в большом количестве.

Факторы риска: избыточный вес, сахарный диабет, курение, гипертоническая болезнь, повышенное содержание липидов в крови, как следствие – атеросклероз сосудов, сколиоз (искривление шейного отдела позвоночника).

Важнейшим фактором в помощи больному с инсультом (любым) является время. И его всегда мало (не более 3 часов от появления симптомов), поэтому либо по скорой, либо самостоятельно, но пациент должен быть доставлен в больницу как можно скорее.

Информация для немедиков – участников событий

Острая ишемия головного мозга, или ишемический инсульт (ИИ), может развиться у любого человека, входящего в группу риска: диабет, курение, хронические болезни легких, аритмия сердца, гипертоническая болезнь, избыточный вес, атеросклероз, первые 3 месяца после острого инфаркта миокарда. Характерная особенность ИИ – неторопливое развитие. Часто он случается в жару, после тяжелой работы и потери большого количества жидкости или резкого повышения артериального давления – криза. Например, после сильного нервного стресса. Бывает, что ишемический инсульт развивается во время операции, наркоза.

Как определить инсульт?

На различных курсах первой помощи рассказывают о так называемом FAS-тесте (FAST), сокращение от трех определяемых участков нарушений:

Face – лицо. Сглаживание носогубной складки с одной стороны, обвисание, отклонение языка при высовывании в сторону поражения (язык как бы указывает, в каком полушарии мозга произошло нарушение кровообращения), несимметричность улыбки при оскаливании.

Arm – рука. Слабость в одной руке, невозможность удерживать ее на весу.

Speech – речь. Невозможность произнести сложные длинные слова, вроде дезоксирибонуклеиновая, параллелограмм, синхрофазотрон и т. п.[71]

Этот тест позволяет выявить часть характерных симптомов для инсульта. Однако есть и другие, не такие явные: мозговая симптоматика (головокружение, тошнота, выпадение полей зрения – темные пятна в глазах), нарушение походки, трудности с координацией – неустойчивость в позе Рормберга и ошибки при выполнении пальце-носовой пробы могут указывать на снижение питания в затылочных отделах и мозжечке.

Это тоже инсульт, хотя и нет явных признаков парализации. Как и резкое нарушение памяти, ассоциативных связей между предметами и их назначением, нарушение речи, как устной, так и письменной, – такие особые инсульты называют «высокими».

Геморрагический инсульт (удар), кровоизлияние в мозг довольно просто определить по такому симптому, как анизокория – сильное сужение зрачка одного глаза, со стороны пораженного полушария.

Что нужно делать?

Как при пожаре:

1. Необходимо вызвать скорую помощь с поводом «ПАРАЛИЗОВАЛО».

2.  Положить больного на бок, повернув голову (в случае рвоты), чтобы не западал язык, освободить шею и грудь от тесной одежды (галстук, бюстгальтер).

3.  Если есть проблемы с вызовом скорой, а время дорого и имеется транспорт – машина, лучше всего доставить «самотеком» в ближайшую больницу. Больного надо уложить на сиденье. До машины перенести больного на одеяле или покрывале – лежа.

4.  Пока скорая едет к вам на вызов, развести на полстакана 2–3 чайные ложки или 2–3 куска сахара и дать выпить с таблеткой аспирина (ацетилсалициловой кислоты), а также открыть окно и обеспечить приток свежего воздуха.

5.  Если есть глицин или валериана (настойка, экстракт), можно дать несколько таблеток – это немного снимет стресс и страх, уменьшит потребность мозга в кислороде.

6.  Дождавшись бригады скорой, рассказать, какие симптомы вы видели, сколько, по-вашему, времени прошло с начала развития приступа.

7.  Помочь бригаде скорой с переноской или организовать мужчин-добровольцев для транспортировки больного на носилках в санитарную машину.

Пляжная история

История десятая, в которой Таня дежурит на пляже, отбивается от спасателя, а потом и сама спасает утопленника.

Середина летней практики. Вторая половина июля. Засуха сменяется грозами, потом – похолоданием, пляжи пустеют, но скорая продолжает там дежурить, бессмысленно выстаиваясь рядом со спасательными станциями с девяти утра до семи или даже девяти вечера. Почему-то именно в такие дни в воду лезут подвыпившие граждане и тонут.

И снова жара, вялые предутренние дождики, духота и пыль. Медикам предписано сидеть в машине в обнимку с ящиком и дыхательным мешком АМБУ[72] на тот случай, если вдруг придется кого-то откачивать.

Таня больше всего не хотела попасть на такое вот сидение-стояние. И не в том, конечно, дело, что кто-то реально может начать тонуть и придется спасать, а как раз наоборот – в том, что ровным счетом ничего не происходит. Но однажды ей все-таки «повезло». Дежурство на пляже выпало именно ее бригаде. Фельдшер – женщина, с которой в этот день Татьяне выпало работать, – оставила стажерку в машине, а сама, вопреки инструкции, улеглась загорать.

Предоставленная сама себе, девушка скучала в кабине, слушала радио, дремала, изредка к ней подходили отдыхающие с мелкими травмами. Почему-то на нее обратил внимание спасатель, который демонстрировал идеальную бодибилдерскую фигуру и, видимо раздосадованный тем, что Таня никакого интереса к нему не проявила, подошел сам.

– Привет. – Он осмотрел через открытую боковую дверь салон машины, увидел дремлющего на носилках водителя. – А напарница твоя где?

– Привет, – отозвалась Таня. – Где-то тут она, загорает.

– А ты чего не пошла? – Спасатель оглянулся, видимо надеясь распознать фельдшерицу среди загорающих.

– Я – стажер. Она сказала сидеть в машине.

– Стажер? – Спасатель улыбнулся. – А ты знаешь, что никто не умеет правильно спасать утопающего? Вот любого тут спроси – ни один не расскажет и не покажет!

Таня оторвала глаза от книги и посмотрела на парня.

– Вот правда. – Спасатель обрадовался, что сумел-таки обратить на себя внимание, продолжал: – Все, что показывают в кино, – это ерунда… Не верь. Там ведь как показывают? Достали человека из воды, положили на спину и давай вдувать воздух и качать сердце.

Таня наклонила голову – она действительно думала, что это правильно.

– Вот! – воскликнул спасатель и, ободренный ее интересом, продолжил лекцию: – Нужно сначала воду из легких вытрясти! Понимаешь? Вот давай покажу прямо на тебе.

Он потянул ее за руку.

– А можно не на мне?

– Можно, конечно, – озадачился спасатель. – Только на ком? Давай на водителе?

Но водитель спал на носилках в салоне машины и был бы недоволен тем, что на нем что-то кому-то хотят показывать. Тогда спасатель поглядел на подростка, который неподалеку задумчиво ковырял пальцем ноги песок и о чем-то размышлял, поглядывая на спасательный катер.

– Эй! Малой! Подь сюда!

– Зачем это?

Подросток лениво поглядел на здоровенного мужика.

– Ну, надо, помощь твоя нужна.

Парень сделал два осторожных шага по направлению к спасателю.

– Ну, подошел.

– Ближе. Да не бойся ты!

Спасатель опустился перед Таней на одно колено. Мальчишка гыкнул.

– Вот сюда подойди и ляг мне на бедро животом вниз. Я фельдшеру скорой помощи хочу показать, как правильно оказывать помощь при утоплении. Помоги мне – изобрази утопленника. Понял? Тебе ведь тоже пригодится. Ну, иди сюда, не дрейфь!

Парень выторговал себе поход в рубку спасательной станции, свинцовое грузило от пояса водолаза, дежурную поездку на катере и только тогда подошел и сделал, как ему объяснил спасатель, то есть лег на песок и изобразил утопшего.

– Вот утопленник, его достали или ты сама достала из воды, и он лежит… шанс его спасти пока еще есть, он нахлебался воды, и она заполнила легкие. Вот что нужно сделать первым делом!

Спасатель ловко подхватил парня под плечи и поясницу, перевернул лицом вниз и положил себе на бедро, после чего принялся бить кулаками по спине.

– Э-э-эй! По-о-о-о-о-ле-е-егче-е-е-е! – заголосил парень.

– Молчи, утопленник, – сказал спасатель, – тебя оживляют. Не возражай! Я же не сильно.

Парень утих и продолжал тряпочкой висеть через коленку.

– Вот, надо даже сильнее, чтобы воду выбить максимально: чем меньше ее останется в легких, тем больше шансов оживить. А только потом уже нужно положить на спину и начать делать искусственное дыхание.

Таня внимательно наблюдала за действиями спасателя. Она вспомнила, как Ерофеев показывал ей тройной прием Сафара: уложить на ровную и твердую поверхность, под плечи и шею подложить валик и максимально откинуть голову назад, чтобы подбородок был на одной линии с грудиной, вытащить язык, освободить дыхательные пути – и после этого, зажав нос, вдувать воздух в рот или, наоборот – зажать рот и вдувать в нос. Это искусственная вентиляция легких. Спасатель, обрадовавшись, что стажерка снизошла до разговора, предложил ей экскурсию по спасательной станции, но Таня сказала:

– Я не могу уйти.

А спасателя уже тянул парнишка.

– Ну, дядь! Ты же обещал на лодке покатать. Ну, поплыли!

– Может быть, на лодке с нами прокатишься хотя бы? – Спасатель предпринял последнюю попытку тронуть суровое Танино сердце.

Но тут за его спиной появилась багровая фельдшерица в светящемся купальнике из зеленой лайкры и сказала:

– Спасатель! Лучше меня прокати! – Спасатель обернулся, встретил взгляд знакомых глаз. – Все-таки это моя бригада, а стажеры пусть работают – им дневник надо оформлять.

Фельдшерица подмигнула Тане:

– А я и на лодке прокачусь, и хозяйство ваше осмотрю. Ты ведь мне его покажешь?

В глазах спасателя зажегся огонек сексуального азарта, и он увел сотрудницу скорой патрулировать акваторию, а потом «писать совместный отчет». Мальчишка семенил рядом, помалкивая.

Таня сделала вид, что ничего не понимает. Не ее это дело. Но интерес пропал полностью и к пляжу, и к спасателю… Ясно, что они с этой фельдшерицей давно знакомы и все это дежурство явно было спланировано заранее. Поэтому, когда оно наконец закончилось, стажерка обрадовалась несказанно.

Она лучше сходит на пляж просто так – сама, как отдыхающая. Вот сестру возьмет и сходит.

* * *

Жалко было терять погожие солнечные деньки. Кто знает, сколько еще продержится жара?

Сестра Вика, не изменяя себе, естественно, потащила Таню на дикий пляж рядом со старым песчаным карьером. Пойти на официальный городской пляж с раздевалками, кафе, шезлонгами и брутальными спасателями «Малибу» не давала ее бунтарская натура.

«Дикость» пляжа как раз и состояла в отсутствии спасателей и палаток с фастфудом. Загорающих здесь было не меньше, а вот вода все-таки почище. Хотя бы потому, что не мотались по акватории карьера моторки и неповоротливые теплоходы. Одним из многих неудобств этого дикого пляжа было отсутствие общественных туалетов и кабинок для переодевания.

Вика показала Тане «изобретение» – прошитую простыню, с одной стороны собранную резинкой.

Надеваешь такой чехол на шею – и спокойно под ним переодеваешься. Таня оценила гениальность. Значит, туда они едут уже в купальниках, а потом переоденутся и отправятся домой. Молодец, сестренка!

Таня, несмотря на свою темную «шатенистость», имела молочно-белую кожу, обгорала в один момент на солнце и потому перед каждым выходом на пляж запасалась солнцезащитными кремами и не снимала с головы широкую шляпу даже в воде. Блондинка Вика, наоборот, имела кожу чуть смуглее, любила полежать на солнце и получала идеальный бронзовый загар в первый же день. Так уж несправедливо распределились гены, доставшиеся им от родителей. Вика получилась в бабушку по папиной линии, а Таня – в дедушку по маминой.

Вот и вышли из дома утречком буднего июльского дня худенькая темная шатенка с белой кожей и серыми глазами и статная блондинка с карими. Кроме этих «достоинств», к тринадцати годам Вика имела весьма приличный бюст и поэтому выделялась рядом с Таней с ее «полу-вторым».

Девушки по очереди искупались. Немного поплавав, легли на равномерное «прожаривание». Солнце то пряталось за высокими облаками, то распускало лучики. Народ прибывал, и если сперва плед лежал как бы с краю пляжа и поблизости почти никого не было, то постепенно соседей у них заметно прибавилось. Таня читала, а Вика, заткнув уши наушниками-«бананами», наслаждалась грохотом тяжелого рока, от которого у старшей сестры мозг вскипал через полминуты.

Вика полезла в сумку достать попить и толкнула сестру локтем:

– Тань!

Та, не поворачиваясь, спросила:

– Чего?

– Сходи на берег, глянь!

– Зачем?

– Несут кого-то!

– Куда? Кого? Чего?

Таня приподнялась на локте, но глаза, привыкшие к созерцанию страницы книги в тени шляпы, отказались показать картинку пляжа – слишком ярко!

– Ну, вон, из воды кого-то вынесли за руки-ноги! Не хочешь посмотреть?

Стальная пружина подкинула Таню, и она помчалась к собирающейся толпе. Весьма упитанный дядька лежал на песке без признаков жизни, а другой со всей дури давил ему на грудь – делал непрямой массаж сердца.

– Вы неправильно делаете! – закричала Таня. – Перестаньте!

– Ты больно много понимаешь, – проворчал откачивающий утопленника дядька.

– Да остановитесь вы! Я на скорой… Ну, пожалуйста, остановитесь! – добавила Таня отчаяния в голосе. – Послушайте меня!

– Качай сама, – сказал, разогнувшись, дядька.

– Нет! Переверните его на живот! – потребовала Таня.

Она стала показывать, как ее учил спасатель.

– Теперь выбейте из легких воду!

Спасающий дядька послушно все выполнял, крепко дубася по спине утопленника. Кто-то в толпе выдохнул:

– Профи! Вон – вода вытекает!

– Теперь положите на спину!

Таня оттянула голову утопленнику и приложила ухо к груди. Ей послышалось какое-то слабое шебуршание – то ли есть ритм, то ли нет.

– Я буду дышать, а вы качайте: тридцать «качков» – два вдоха.

Она говорила быстро, пальцами вытягивая язык и ощупывая, нет ли еще чего в горле. К счастью, нет ни водорослей, ни песка. Зубы у утопленника тоже оказались свои.

Таня прижалась губами к холодным губам пострадавшего и с силой выдохнула воздух. Дядька пять раз качнул сердце. Она снова выдохнула в рот утопленнику. После седьмого или десятого выдоха у нее зашумело в голове и поплыли радужные пятна перед глазами. Она разогнулась и попросила:

– Кто-нибудь, помогите, надо еще подышать.

Она поглядела в глаза утопленника и вдруг увидела, что зрачки того затрепетали.

– Стойте! – закричала она. – Пощупайте на шее пульс! Он, кажется, оживает!

Утопленник сделал неуверенный вдох, сразу закашлялся, потом задышал и зашевелился. Лицо у него очень быстро из бледного стало свекольно-красным. Он осмотрел собравшуюся толпу. Сдавленно проговорил:

– Охренеть…

Снова закашлялся и попытался лечь на бок или встать.

– Скорую вызвали? – спросила Таня. – Или МЧС?

– Не надо скорую, – сказал пострадавший. – Я в порядке, сейчас оклемаюсь.

Он сел и принялся смотреть на воду.

– Сейчас все пройдет. Голова шумит. А так ничего страшного. Спасибо!

– Вы, конечно, как хотите, – сказала Таня и пострадавшему, и окружающим, – но надо вызвать скорую, надо рентген легких сделать. Если вода глубоко прошла. Понимаете?

Ее понимали… или не понимали. Люди одобрительно посматривали на худенькую растерянную девушку, которая что-то пыталась всем объяснить, но шоу закончилось, можно разойтись.

– Вы все дураки! – завопила Вика. – Если сестра говорит, что нужно вызвать скорую, значит, так и есть!

– Ну и вызывай, – сказал кто-то.

К сестрам подошел «утопленник». Он уже твердо стоял на ногах.

– Успокойтесь, девушки. Не надо никого беспокоить.

Я в полном порядке. Сейчас пойду домой и отлежусь. Выпью горячего чаю с коньячком, согреюсь… Все будет хорошо. Я тут недалеко живу.

Таня обреченно всплеснула руками и, чуть не плача, спросила Вику:

– Ну почему люди такие идиоты? У него же пневмония может быть… Ты понимаешь? И там еще что-то происходит в легких от воды, я не помню. Но нельзя ему без больницы.

– «Жираф большой – ему видней», – процитировала Вика любимую папину присказку из песни Владимира Высоцкого. – Как ты его заставишь?

Они смотрели вслед собиравшему вещи пострадавшему.

– Слушайте, дамочки, – обратился тот «спасатель», что выволок из воды и потом откачивал утопленника, – я понимаю, у нас разные возрастные категории, но все-таки одну жизнь мы сегодня спасли. Может быть, отметим?

– Извините, мы не пьем, – сказала Таня, не глядя на добродушного дядьку. – Мы сейчас тоже домой поедем.

– Настроения нет. Понимаете? – добавила Вика.

И дядька отстал.

– Хотя вообще-то он прав. Вы ж его спасли. Этот-то, – она показала в спину уходящего «утопленника», – совсем неживой был.

* * *

На следующий день было назначено дежурство, и Таня умудрилась записаться в ерофеевскую бригаду. Правда, Саша оказался в компании с доктором, и они вместе со стажеркой сидели в салоне машины. По плану врач с фельдшером работали до шести вечера, потом врач и Таня уходили открывать ночную бригаду, а Ерофеев оставался один до десяти. Все вызовы были «ничего особенного».

Почти все к детям: то прыщики на попке, то кашель никак не пройдет, то температурка вроде как поднялась («мне показалось, что он горяченький») и т. п. Кого-то отвезли, кому-то мудрый совет дали… Врач – женщина большая, серьезная, властная. Ерофеев с ней – фельдшер, а Таня смотрелась как «детский сад». Вроде как ребенка оставить было не с кем, вот и катается… Ерофеев ей предложил подписать дневник и поехать домой. День такой. Одни вышли из отпусков, а другие еще не ушли. Таня отказалась. Что дома делать?

Сестра притащила подруг, в сотый раз рассказывала, как они с сестрой спасли утопленника, – там дым коромыслом.

Ерофеев не стал настаивать. Таня рассказала ему вчерашний эпизод на пляже. Ерофеев одобрительно выслушал. Проворчал: «Кое-чему научилась!» Таня пожаловалась, что «утопленник» отказался от скорой помощи. Что она настаивала, а он взял, собрал вещички и ушел. Но она-то знает, что вот так нельзя легкомысленно относиться. Ерофеев ее выслушал и спросил:

– А вот в чем опасность?

Таня пожала плечами.

– Я думаю, что с грязной водой инфекция попадает, пневмония начнется наверняка.

Ерофеев кивнул.

– Ну, частично да. Но только частично. Главная опасность в том, что вода заполняет легкое, пусть даже не все, а только некоторые отделы, и доходит до конца – попадает прямо в альвеолы и разрушает сурфактант[73], – сказал Саша и поднял палец. – Это пресная вода. Морская действует несколько иначе. И когда тонут в реках и озерах или даже в ваннах и бассейнах, то главная опасность в том, что вода быстро поступает в кровь и разбавляет ее. Понимаешь?

Таня кивнула в ответ, но как-то неуверенно. Ерофеев понял, что она еще не понимает смысла сказанного.

– Хорошо. Ты помнишь, что происходило с кровью, когда ты развела лекарство не физраствором, а дистиллированной водой? Ну, припомни: ты взяла преднизолон, одну ампулку, развела ее не изотоническим раствором, а «водой для инъекций» и потом вошла в вену, потянула поршень на себя. В шприц пошла кровь – ты убедилась, что ты в вене. Что с этой кровью случилось?

– Ну, она… Я поняла! Произошел гемолиз! Клетки мгновенно разрушились! – воскликнула Таня, вспомнив, что кровь тогда словно «взорвалась», то есть обычная ее взвешенность – гуща – исчезла, весь раствор стал лаково-розовым – а кровь в шприце превратилась в красную краску.

– Верно! Только для организма больного та капелька крови, что разрушилась у тебя в шприце, – это мелочь, пустяк. Почки этого даже не заметят. А вот когда вода из озера качается прямо в кровь, гемолиз происходит страшенный. И никто не даст гарантий, что уже вчера вечером дядька твой не затемпературил, не пожаловался, что моча идет бурая и вообще очень как-то плохо ему. А уже сегодня он, может быть, в реанимации и подключен к искусственной почке. Но твоей вины нет никакой – все, что должна была сделать, ты сделала. И замечание правильно сделала, и дышала правильно – не в желудок, а в легкие. Иначе бы вам его ни за что не оживить. А то, что отказался от вызова скорой, – это его дело. Дуракам закон не писан.

Комментарий специалиста

При утоплении существует несколько вариантов развития состояния клинической смерти:

1.  Рефлекторная остановка дыхания. В этом случае вода не сразу проникает в дыхательные пути, и шансов оживить такого спасенного из водной пучины больше.

2.  Утопление в пресной воде или утопление в морской (соленой) воде. Эти виды утопления протекают несколько по-разному и с разным прогнозом.

При утоплении в пресной воде (если вода заливает легкие) происходит проникновение воды в кровь, а там пресная вода вызывает гемолиз – разрушение эритроцитов и развитие острой почечной недостаточности, если пострадавший долго пробыл в воде (например, его долго транспортировали к берегу и не сразу произвели реанимационные мероприятия), а также отсроченного (несколько часов) отека легких. Даже в случае успеха сердечно-легочной реанимации (СЛР) такой человек обречен на длительное лечение в больнице с пневмонией и почечной недостаточностью.

Утопление в соленой воде (например, в море) тоже вызывает тяжелые осложнения, так как соленая вода вызывает отек легких сразу. Поэтому утопление в соленой воде поддается лечению труднее. Главное в реанимации утопленника – не совершить самую распространенную ошибку, из-за которой многих можно было бы, но не удалось оживить. Ошибка в том, что большинство забывает первым делом выдавить или выбить из бронхов и легких воду, и только после этого при необходимости начинать массаж сердца и искусственное дыхание (30:2)[74]. Нередки случаи, когда для приведения человека в чувство достаточно освободить ему бронхи от воды. Все-таки если изначально человек здоров, то он весьма живуч, а удаление воды – это то малое, чего хватает для возвращения с того света. Во всех случаях удачной доврачебной помощи, оказанной даже профессиональными спасателями, пострадавший должен быть госпитализирован, ибо прогноз всегда непредсказуем. Осложнения в системе дыхания и почек очень вероятны.

Информация для не медиков – участников событий

Что нужно делать?

ПРИ СПАСЕНИИ УТОПАЮЩЕГО

Сразу после вытаскивания его из воды необходимо перевернуть пострадавшего лицом вниз, лучше всего положить животом на бедро или какой-нибудь предмет (бревно, камень, шезлонг) и выбить-выдавить воду из легких. На это должно уйти не больше 30 секунд. После чего пострадавшего надо перевернуть на спину и определить наличие или отсутствие пульса на сонных артериях и самостоятельного дыхания (приложившись щекой к его рту). Это займет еще 10–15 секунд. И только убедившись, что пульс и дыхание НЕ ОПРЕДЕЛЯЮТСЯ, а диаметр зрачков не превышает ¹/₂ диаметра радужки, – начать сердечно-легочную реанимацию: 30 нажатий на грудину двумя руками и два выдоха в рот. Если есть возможность провести электродефибрилляцию (а происшествие случилось в людном месте, где может быть спасательная станция и необходимое оборудование)[75], сделайте это по инструкции на ЭДФ.

Только помните, что кругом сырость, а разряд не должен поразить спасателя, окружающих волонтеров и зевак.

Пострадавшего нужно положить на сухое полотенце или песок, на сухую траву или сухой деревянный шезлонг.

Сразу после выноса на берег утопшего и перед началом СЛР необходимо вызвать скорую (поручите кому-нибудь из свидетелей, не занятых в оказании помощи) с поводом «УТОПЛЕНИЕ».

Реанимацию следует провести до приезда бригады скорой и сдать медикам, когда они включатся в работу[76].

Фактор времени

История одиннадцатая, в которой Таня встречается с закрытой черепно-мозговой травмой и попутно узнает, что такое «коммунизм».

После полудня им дали вызов с поводом «мужчина, двадцать три года, кружится голова, теряет сознание». Вызов они получили в дороге и поэтому около подъезда стояли уже через пять минут. Вот что им рассказала мама молодого человека двадцати трех лет, который лежал на диване с грелкой у головы. (Правда, как выяснилось, вода в этой грелке была заморожена.)

Парень всю ночь оттягивался в ночном клубе со своей девушкой. Много ли выпили – неведомо, потому что девушка довезла своего ухажера до дома и уехала спать.

Все, что мама знает, ей пришлось буквально клещами вытягивать из сына, который заявился в одиннадцатом часу дня и сразу завалился в постель, сославшись на то, что ему ушибли голову и врачи велели прикладывать холод. Кто ушиб? Он ответил, что они немного подрались в клубе и ему дали по голове чем-то тяжелым, и он даже на пару минут отключился. Пришел в себя он в обезьяннике, в отделении полиции, и оттуда девушка повезла его на такси в травмпункт – снимать побои, потому что они написали заявление на тех отморозков, которые напали.

В травмпункте его осмотрели, сказали, что есть сотрясение головного мозга и нужно непременно в больницу. Но он в больницу не хотел, от скорой отказался и поехал на такси домой. А девушка забрала его справку о травме и поехала в полицию дооформить дело, а потом к себе – отсыпаться.

На вопрос врача: «Что же сейчас послужило причиной для вызова скорой, если он не захотел этого сделать три часа назад?» – мама сказала:

– Он меня не узнает и ничего не помнит.

– То есть как, ничего не помнит? – удивилась врач. – Вы же сами сказали, что он вам рассказал всю историю. А сейчас говорите – не помнит?!

– Ну да, – сказала мать очень встревоженным голосом, – в одиннадцать он все мне рассказал, а сейчас он не понимает, где находится, кто я, а только отзывается на имя. И вообще он выглядит намного хуже, чем пару часов назад. Мне кажется, что с ним что-то происходит.

Врач повернулась к Тане:

– У тебя, кажется, есть фонарик. Ну-ка, посвети ему в глаза.

Таня выполнила приказ и увидела, что левый глаз широкий и на свет фонарика сужается зрачок, а вот правый – чуть отклонен к наружи[77]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Проблема сохранения человеческой жизни в первые минуты после происшествия, до появления медиков, была, есть и будет, я думаю, всегда. И попытаться решить ее может только очевидец и участник событий. (Здесь и далее – примеч. авт.)

Вернуться

2

 Когда мы появлялись достаточно быстро, но времени все равно не хватало.

Вернуться

3

 Во времена СССР на занятиях по начальной военной подготовке давался краткий курс оказания первой помощи, который включал технику наложения жгутов, повязок и правила сердечно-легочной реанимации.

Вернуться

4

 В этом преимущество практики перед лекциями и занятиями в аудитории.

Вернуться

5

 Составное слово от «бабульки» и «дедульки», попавших в беду.

Вернуться

6

 Minimum minimorum (лат.) – меньше малого.

Вернуться

7

 Точно это выражение приведено в книге В. Илюхина «Откровенный разговор с Россией» М. 2007. «Ничего страшного нет в том, что часть пенсионеров вымрет, зато общество станет мобильным».

Вернуться

8

 Рабочее название этой книги «Некогда бояться, или Журналист меняет профессию». Приключения Вики на скорой и в других местах планеты Земля.

Вернуться

9

 Этология – наука о поведении животных, изучающая главным образом генетически обусловленное поведение (инстинкты) животных и эволюцию поведения. Также занимается составными частями инстинктивного поведения (потребность, ключевые стимулы, рефлексы и т. д.), и определением их у людей. Этология как натуралистическое исследование поведения животных в естественной среде может рассматриваться как полевая дисциплина зоологии. Этологи, например, поселяются в стае волков или других животных, перенимая их повадки.

Вернуться

10

 Рассказ был написан в годы, когда у бригад скорой не было навигаторов-трекеров и они могли заезжать в столовые, чтобы поесть. Сейчас это исключено.

Вернуться

11

 На самом деле автор афоризма – Янина Ипохорская (1914–1981), польская художница, писатель, журналист, автор многих известных афоризмов.

Вернуться

12

 Водителей в составе бригады четыре человека, они меняются, и поэтому всегда будут разные имена.

Вернуться

13

 С середины 1970-х и до 2010 года московская скорая называлась «Скорая и неотложная медицинская помощь», которую вызывали при состояниях, угрожающих жизни: остановке или нарушении дыхания, сердцебиения, потере сознания. Высокая температура, боли в спине, зуд, аллергия без одышки и потери сознания, высокое давление и т. п. – это состояния угрозы здоровью, которые относятся к неотложным вызовам. С 2010 года функции скорой и неотложной помощи были разделены. Теперь неотложка – это врачи и бригады при поликлинике, которые оказывают помощь на дому. При необходимости госпитализации они вызывают бригаду скорой. Оснащение бригад скорой и НМП примерно одинаковое: ящик с медикаментами, кардиограф, дефибриллятор, дыхательный мешок АМБУ. Отличие в том, что на бригаде НМП обычно работает один врач, а на полной бригаде скорой – врач и фельдшер или два фельдшера.

Вернуться

14

 Переиначенная фраза из выступления В.И. Ленина на Первом съезде народных депутатов 25.10.1917 года.

Вернуться

15

 МНН препарата клофелин.

Вернуться

16

 Недостаточность кровообращения вследствие снижения насосной функции левой половины сердца.

Вернуться

17

 Снижение функции насыщения крови кислородом в малом круге кровообращения (легкие).

Вернуться

18

 Современная оптимизация медпомощи привела к появлению таких приказов от «эффективных менеджеров»: оставлять подобных больных дома, если отек легких удалось купировать, под надзор поликлиники, таким образом, фактически реализуя слова Е.Т. Гайдара о том, что «нет ничего страшного в том, что часть пенсионеров вымрет».

Вернуться

19

 Развитие гипертонического криза явно указывает, что лекарственный препарат или не применялся, или доза была недостаточна, а значит, обязательно нужно его применить уже для купирования приступа. Подойдет любой препарат, желательно комбинированный с буквой Н – указывающей, что в составе содержится мочегонное вещество Гипотиазид Hypothiazid. Использование более сильных мочегонных оставьте на усмотрение медиков.

Вернуться

20

 Для определения пульса на сонной артерии нужно двумя пальцами прижать ее к «сонному бугорку» на шестом шейном позвонке. Так как опыта в этом у многих нет, артерию можно прижать сразу тремя или даже четырьмя пальцами – так хотя бы одним, но можно ощутить пульсацию, если она есть.

Вернуться

21

 ЭКП (электрокардиопередатчик) – устройство, позволяющее интерактивно передавать ЭКГ на кардиопульт, где дежурят специалисты-кардиологи. Сейчас это делается по интернету. Дефи – сленговое название ЭДФ (электродефибриллятора).

Вернуться

22

 По стандартам спасатель, выполняющий вентиляцию легких без оборудования, то есть ртом, используя свои легкие, должен меняться каждые 2 минуты.

Вернуться

23

 Прекардиальный удар (ПКУ), по современным стандартам, допускается в стационаре, когда на мониторе фиксируется срыв сердечного ритма; является скверной заменой электроимпульсной дефибрилляции. Работники скорой иногда делают ПКУ в надежде запустить сердце, но, по статистике, вероятность успеха от этого составляет меньше 0,01 %. Однако «попытка – не пытка», бывает, что везет.

Вернуться

24

 Сейчас стандарты медпомощи изменились.

Вернуться

25

 Служба, предшественник телемедицины, с помощью специального прибора ЭКГ передается на пульт врачам-кардиологам, где они расшифровывают и дают заключение. Пульт может находиться в другом городе и даже другой стране.

Вернуться

26

 Это старые стандарты для сердечно-легочной реанимации. Согласно современным методическим указаниям, необходимо делать тридцать нажатий на грудину, а затем два выдоха в рот независимо от того, один спасатель или несколько.

Вернуться

27

 Перенасыщение крови кислородом, в результате чего он отравляюще действует на мозг.

Вернуться

28

 НПВС – нестероидные противоспалительные средства.

Вернуться

29

 Инфекционная больница № 2 на 9-й улице Соколиной горы в Москве.

Вернуться

30

 Пищевая токсикоинфекция – отравление токсинами бактерий, выросших в пищевых продуктах.

Вернуться

31

 Микроорганизм, способный жить, расти и развиваться в бескислородной среде.

Вернуться

32

 Консервированные продукты, особенно домашней заготовки, могут испортиться и содержать опасный яд – ботулин или ботулотоксин. На вкус эти консервы ничем не отличаются от годных, но смертельно ядовиты. Признак порчи – вздутость банки или крышки, после открытия раздается «пфф» – выходит газ.

Вернуться

33

 Активный вызов – это контрольный вызов медработника для повторного осмотра больного спустя какое-то время.

Вернуться

34

 Вилли Дресслер – американский врач польского происхождения. Он впервые описал постинфарктную аутоиммунную реакцию, которая развивается в период до 50 дней после развития инфаркта. Вероятность возникновения синдрома Дресслера, как и тяжесть его течения, прямо пропорциональна размеру зоны некроза в сердце.

Вернуться

35

 Воспаления: легких, перикарда, плевры.

Вернуться

36

 Мягкое выпячивание стенки желудочка, уменьшающее эффективность сокращения.

Вернуться

37

 В июле еще может цвести дикий поздний сорт сирени с очень сильным резким запахом.

Вернуться

38

 Единый телефон Службы спасения работает везде, где есть сотовая сеть, где она «не ловит» и даже в телефонах без SIM-карты.

Вернуться

39

 Нередко бывает, что полицейские сами впадают в ступор. Хорошо умеют ориентироваться в экстремальной обстановке сотрудники МЧС.

Вернуться

40

 Сейчас бригадам бывает сложно получить время на обед из-за большого количества вызовов, среди которых много необоснованных. Ситуация дошла до того, что вопрос о том, что делать с необоснованными обращениями, был выведен на заседание комитета Госдумы.

Вернуться

41

 Кардиореанимация.

Вернуться

42

 Имеется в виду остановка сердца.

Вернуться

43

 По современным стандартам скорая ставит капельницы на дому и выводит из кетоацидоза, не госпитализируя, а стабилизировав состояние, передает больного участковому терапевту и эндокринологу поликлиники. Автор не согласен с подобной тактикой и весьма легкомысленным отношением к довольно тяжелому состоянию, требующему серьезного обследования. При кетоацидозе велик риск различных тромбозов, инсультов, слепоты.

Вернуться

44

 Это неофициальный, устаревший, но понятный «диагноз», который можно использовать в качестве повода для вызова скорой. Потому что часто используемый повод: «плохо диабетику» слишком расплывчатый.

Вернуться

45

 Современный прием вызова при обращении в скорую занимает время на опрос, но этот сбор информации позволяет снизить туманность повода к вызову, лучше определить профиль необходимых специалистов (если они имеются в службе скорой).

Вернуться

46

 Сейчас такая ситуация исключена, снятие ЭКГ на каждом вызове, особенно с болями в грудной клетке, включая спину, – обязательно!

Вернуться

47

 Головка блока цилиндров автомобильного двигателя. Обычно эту работу выполняют с помощью лебедки.

Вернуться

48

 Внутривенный катетер, вену в локтевом сгибе еще называют кубитальной.

Вернуться

49

 Боль в спине (от лат. dors – «спина», algia – «боль») может быть вызвана разными причинами: ущемлением корешка межпозвонкового нерва, растяжением мышц спины, переохлаждением и воспалением мышц – диагнозы разные, а симптом один – дорсалгия.

Вернуться

50

 Левожелудочковая недостаточность – снижение сократительной силы мышцы сердца и снижение насосной функции. Такой дисбаланс приводит к нарушению давления в малом кругу кровообращения и отеку легких.

Вернуться

51

 Упоминаемый в первом издании этой книги гепарин – антикоагулянт, в настоящее время изъят из ящиков бригад.

Вернуться

52

 МНН – клопидогрел.

Вернуться

53

 На этих тренажерах в комбинации с электрокардиографом и компьютером, в котором заложена специальная программа, выполняется нагрузочный тест (электрокардиограмма при физической нагрузке).

Вернуться

54

 Морфин (проф. жаргон).

Вернуться

55

 Запрещен ко ввозу в США и многих странах Евросоюза.

Вернуться

56

 С нитроглицерином нужно обращаться очень осторожно. Лучше сначала дать больному аспирин, растолченный и немного растворенный водой, и только через 15–20 минут – нитроглицерин (при нормальном артериальном давлении (наполнении пульса) и ритме).

Вернуться

57

 Яма на дне реки с корнями и корягами.

Вернуться

58

 Надувное приспособление для фиксации сломанной конечности в неподвижном состоянии.

Вернуться

59

 Специальное мягкое средство с ручками для переноски пострадавших в неудобных местах – узких коридорах или по лестничным пролетам.

Вернуться

60

 «Карманы», пространства, ограниченные фасциями и образующиеся между мышцами при кровотечении. В таких «карманах» собираются «затеки». Иногда это кровь, иногда лимфа, а может быть и гной.

Вернуться

61

 Вещество, замедляющее свертывание, вырабатывается в печени (haepar) и тучными клетками.

Вернуться

62

 Цифры даны в порядке уменьшения, потому что артерии тем тоньше, чем ниже они находятся от бедра. В области голеностопа диаметр артерии не превышает 2 мм.

Вернуться

63

 В данном случае твердая лечебная повязка, шина.

Вернуться

64

 Старорусское название «надранных» досточек, которыми покрывали крышу как черепицей.

Вернуться

65

 БИТ – бригада интенсивной терапии.

Вернуться

66

 Нистагм – непроизвольные горизонтальные колебания глазных яблок при движении ими вправо-влево, подергивания.

Вернуться

67

 Вещество, выделяемое почками для повышения артериального давления через цепочку превращающих ферментов.

Вернуться

68

 Стойка: ноги вместе, руки вытянуты вперед, глаза закрыты. Оценивается способность поддерживать вертикальное положение. Обычно совмещается с пальце-носовой пробой (ПНП): не открывая глаз, развести руки и дотронуться поочередно указательными пальцами до кончика носа, правой и левой руками.

Вернуться

69

 Транзиторная ишемическая атака.

Вернуться

70

 Между головным и спинным мозгом находится «ствол», где проходят важнейшие управляющие центры и нервные пути. Нарушение кровоснабжения этих участков приводит к тяжелому инсульту, часто приводящему в лучшем случае к инвалидности, а в худшем – смерти в течение 3–7–11 суток.

Вернуться

71

 Конечно, если человек раньше мог эти слова выговаривать. Я знал медсестру, которая за 40 лет работы в больнице так и не сумела научиться выговаривать слово реконвалесцент (выздоравливающий), при этом инсульта у нее не было.

Вернуться

72

 Ручной аппарат для искусственной вентиляции легких.

Вернуться

73

 Очень важное вещество в легких, обеспечивающее транспорт кислорода и углекислого газа из крови в воздух и из воздуха в кровь.

Вернуться

74

 Смотрите второй рассказ сборника. Там подробно разбираются правила сердечно-легочной реанимации.

Вернуться

75

 В Европе во всех людных местах, парках и даже на улицах (на перекрестках) висят красные ящики с электродефибрилляторами, для использования которых не требуется обладание специальными знаниями. Элементарные правила написаны на крышке, а более современные приборы дают голосовые команды, достаточно только наклеить два электрода и нажать кнопку «пуск». Прибор сам определит наличие или отсутствие сердечных сокращений и выполнит дефибрилляцию, если будет необходимо. Надеюсь, когда-нибудь такое будет и в России.

Вернуться

76

 Знаю случаи, когда «качать» прекращали при появлении машины, но до того, как медики подошли к пострадавшему.

Вернуться

77

 Эти слова: «к переди, к наружи, к нутри» – используются медиками для обозначения положения или направления и отклонения. Здесь я привел их, чтобы, встретившись с ними в другой литературе или медицинских документах, читатель не удивился и не посчитал это ошибкой.

Вернуться