Ирина Сапожникова
Родной дом – Московская Консерватория

Н.Ф. Сапожников, апрель 1941-го

Предисловие автора

Повесть «Родной Дом – Московская Консерватория» написана мною об отце, человеке, чья жизнь на протяжении более полувека была неразрывно связана с Московской государственной консерваторией им. П.И. Чайковского (МГК). При написании книги я использовала свои воспоминания, рассказы отца и оставшиеся после его смерти архивы – документы, письма, фотографии. Повествование охватывает небольшой (30–40 лет), но исторически важный советский период жизни МГК в середине прошлого века.

Мой отец, по специальности инженер-электрик, будучи художественно и музыкально одаренным, не ограничивал свою деятельность в МГК рамками профессии. В частности, в военные и послевоенные годы реставрировал и настраивал органы, был членом Государственной комиссии отечественного органостроения, тесно сотрудничал с А.Ф. Гедике и другими выдающимися музыкантами. Сквозь призму его деятельности по-иному просматривается масштаб МГК не только как храма Музыки, но одновременно как огромной хозяйствующей единицы, с ее зданиями, залами, органами, с ее людьми и проблемами.

Я писала эти воспоминания с декабря 2006-го – юбилейного года – до конца февраля 2007-го. Очевидно, что книга запоздала к 140-летию МГК, но значительно предвосхитила ее 150-летие. Тем не менее эта небольшая повесть написана о Консерватории и может представлять интерес как свидетельство истории.

Книга посвящается памяти людей, которые были связаны с МГК в означенном отрезке времени.

Вступление

Сколько себя помню, всегда жила вблизи Консерватории: во время войны – в общежитии на Дмитровке (хотя родители имели собственную площадь на Б. Полянке); с 1949 по 1954 годы – в правом, жилом, крыле здания самой Консерватории; с 1954 – в ведомственном доме на Кисловке. Это было связано с работой моего отца, Сапожникова Николая Федоровича, инженера-электрика по профессии, проработавшего в Консерватории с 1937 по 1995 годы. С конца тридцатых и до середины семидесятых годов он находился во главе всего энергохозяйства МГК. В то время Консерватория, которую Николай Федорович бесконечно любил и которой служил (не в ней, а именно ей) беззаветно, тоже не могла обходиться без него, и потому наша семья всегда селилась вблизи работы отца, чтобы он постоянно был «наготове» решать многие проблемы огромного консерваторского хозяйства. Именно поэтому я знала если не всех, то очень многих из тех, с кем отец работал или как-то взаимодействовал. Мне приходилось часто слышать от разных людей такие слова: «На Николае Федоровиче держится вся консерватория!» или: «Николай Федорович – милейший человек, Н.Ф. – умнейший и добрейший человек», а также другие определения – простой, любезный, широкий, порядочный и т. п. Занятая своим детством, я не вникала тогда в существо его деятельности, тем более в особенности характера.

После смерти мамы моя семья съехалась с отцом, и я прожила рядом с ним в зрелом возрасте почти 20 лет. Именно в этот период я осознала, сколь неординарна и значительна была его личность, как важна и полезна была его деятельность и сколько сил, ума, таланта потребовалось от «простого» инженера для выживания в условиях нищей советской действительности, помноженной на войну и сталинщину. Отец иногда вспоминал и непафосно рассказывал случаи из своей длинной трудовой биографии. Я посчитала возможным собрать его и свои воспоминания в небольшой повести. Может быть, какие-то общие моменты в прошлом Консерватории привлекут внимание заинтересованного читателя, мне же будет очень приятно, если и сама личность Н.Ф.Сапожникова прочтется как небольшая, но яркая часть того великого целого, которое имеет название Московская государственная консерватория им. П.И.Чайковского.

1. В калужской провинции

Николай Федорович Сапожников родился в 1910 году в живописной провинции Калужской губернии – в деревянном одноэтажном, утопающем в вишневых садах и сирени городе Малоярославце, что в 123 км от Москвы.

Этот городок роился базаром, центральной площадью, церквями, крепкими бревенчатыми домами и заканчивался обрывом и неожиданной красотой открывавшихся просторов.

На краю города вдруг обнаруживалось, что он стоит на высоких зеленых холмах: внизу – огромный заливной луг, вольным изгибом пересеченный речкой Лужей со спокойной гладью вод, старыми ветлами по берегам, посаженными монахами на рубеже XVII и XVIII веков, с заброшенной мельницей и плотиной, сыгравшей историческую роль в победе над Наполеоном[1], с песчаными откосами и отмелями и многими другими данностями неширокого средне-русского притока в бассейне большой реки.

За лугом и речкой вновь поднимаются холмы, сплошь поросшие лесом: там, на одном из холмов, есть поляна, на ней – дуб, под которым поочередно сидели Наполеон и Кутузов и смотрели на городские купола церквей в известные исторические времена.

Однажды, придя на окраину и взглянув на открывающийся вид луга, реки и холмов на горизонте, можно оценить это место как самое красивое на земле, особенно если ты здесь родился и если у тебя – не только талант рисовальщика, но и дар художественного видения окружающего мира. Любовь к природе как к первой естественно воплощенной красоте есть неотъемлемая часть содержания личности моего отца.

Отец любил природу не как зоолог или ботаник, а именно как художник. Он видел ее в самых неожиданных проявлениях и ракурсах, он открывал красоту везде, и даже там, где обыкновенный человек находил только обыкновенное. Отец часто останавливался, не важно где – на лугу или в городской толкучке и говорил мне: «Ирина, посмотри, как освещен коровник, или как блестит лужа посреди мостовой, или – воробей сидит на фонаре перед входом в Большой зал».

Как-то, проходя мимо заброшенной грядки на даче, отец подозвал меня: «Посмотри, как красиво».

Я взглянула и удивилась: «Папа, вообще-то – это сорняк». Отец ответил мне очень серьезно: «Это не важно». Когда он ушел в дом, я внимательнее посмотрела – что же все-таки он увидел там, где меня давно мучила неухоженность? Не заметив ничего, я чуть наклонила голову: особенным чередованием разных оттенков зеленого и серебристо-серого рисовался набегающий прилив морских волн. Отцу было 82 года.

Мой дед – Федор Филиппович – служил управляющим небольшим, но, по словам отца, прогрессивным поместьем, расположившимся между Малоярославцем и Медынью. Помещик выписывал из Англии сельскохозяйственные журналы и технику, имел много иностранных новинок, в том числе автомобиль фирмы Роллс-ройс.

Как-то в пять лет отец пошел один по Медынской дороге искать своего отца. Там его и подобрал роллс-ройс, везший хозяина и деда в Калугу по делам. И хотя дед еще не раз брал с собой сына в деловые поездки, этот первый проезд на лакированном автомобиле среди зеленых лесов, лугов и пастбищ, мимо церкви и деревянных домов, через город, где основным транспортом еще долго будет лошадь, помнился моему отцу до конца жизни и не переставал чем-то удивлять его. Наверное, отец угадывал в этом событии глубокую метафору своей будущей столичности.

Мать отца, Мария Васильевна, женщина сильно верующая и педантично религиозная, в молодости хотела уйти в монастырь, чтобы посвятить жизнь Богу и Церкви, но в 16 лет была выдана замуж и родила десятерых детей (отец был седьмым ребенком). Все дети оказались художественно одаренными: как один музыкальны, многие хорошо рисовали, девочки пели, младший сын писал стихи, младшая дочь обладала большим актерским дарованием.

Семья занимала солидный каменный (один из восьми – десяти в городе) дом. Дед купил его в 1914-ом году. В 1918-ом в дверь постучали люди в форме, среди них был и знакомый семьи. Он-то и обратился к деду: «Извини, Федор Филиппович, но твой дом очень понравился «товарищам», он подходит для их ведомства. Они просят освободить его в 24 часа». Самому младшему в семье тогда не было еще года. Типичная российская история (повторенная и после революции 1991 года) про то, как самостоятельный, трудоспособный, вполне обеспеченный средний класс обращается в бедноту. В родительском доме моего отца милиция располагалась до 1975-го года, пока специально для нее не было построено отдельное многоэтажное здание. Однако в доме до сих пор хозяйничает часть этого учреждения. (Учитывая историю и вглядываясь в сегодняшний день, теперь и моя семья тревожно ожидает прихода в наш дом на Кисловке господ – товарищей из Мэрии, Думы, ФСБ, РУБОПа и прочих чиновничьих структур с сообщением о том, что наш дом очень хорош для их собственных целей).

Моему деду повезло, что его так рано выгнали из дома – в начале 1918-го года революция сама только-только обустраивалась, о семье пока забыли и никуда из города не выселили. Отец учился и закончил в 1928-ом году Малоярославецкую среднюю школу, обосновавшуюся сразу после революции в здании бывшей женской гимназии, практически с теми же порядками и учителями. (Старшие сестры отца учились в той гимназии до революции). На его аттестате сделана запись: «Особенно проявил способности к музыке и рисованию».

Отец обладал абсолютным слухом и играл на любом инструменте, к которому подходил или брал в руки. Играл даже на колоколах. Местный настоятель главного (Успенского) собора приглашал отца, еще мальчика, исполнять пасхальные перезвоны. Сохранилась фотография молодежного оркестра народных инструментов, где отец запечатлей с мандолиной в руках. Отец рассказывал, что еще школьником ездил в Москву на спектакли Большого театра и прослушал (и просмотрел) там почти весь репертуар. Любовь и тяга к искусству проявилась в детстве и оставалась до конца жизни неотъемлемой составляющей его внутреннего мира.

По рисованию у отца никогда не было никакого другого учителя, кроме школьного, но его глаза и руки, безошибочно взаимодействуя между собой, оставляли на бумаге абсолютные (как в музыке) пропорции и перспективы. От его Малоярославецкого периода жизни осталось несколько обещающих рисунков (портретов и пейзажей), сделанных карандашом и написанных маслом. Отцу не пришлось реализовать свои природные дарования по прямому назначению, однако он всегда носил их в себе, не утратил до конца жизни, а в темные сороковые-пятидесятые годы плодотворно использовал их для работы и собственного выживания – об этом еще расскажу в соответствующей главе.

2. Трудовой стаж

В Архитектурный институт, куда отец хотел пойти учиться после окончания школы, его не приняли (хотя он один только и получил тогда отличную оценку за рисунок). В стране был 1928 год – начало нового витка террора после короткого либерального периода НЭПа. Спасательным кругом для людей с «неблагонадежным» социальным прошлым стала «перековка» в рабочий класс. И отец устроился на городскую электростанцию – единственное место в Малоярославце, где требовались рабочие для выполнения электромонтажных работ по электрификации города. Электрификация завершилась в 1929-ом году, и отец уехал в Москву с приобретенной специальностью «электромонтажник», с которой он быстро нашел работу на бирже труда: его послали на монтаж электрооборудования строящегося дома Правительства с кинотеатром «Ударник» и Театром на Берсеневской набережной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В октябре 1812 года по замыслу и под руководством горожанина Саввы Ивановича Беляева была разрушена плотина городской мельницы на р. Лужа. Затопившая пойму реки вода заставила войска Наполеона отступить, что позволило армии Кутузова первой войти в Малоярославец и разрушить стратегические планы захвата французами Калуги и Тулы.

Вернуться