Ласло Краснахоркаи
Сатанинское танго

Тогда я предпочел бы пропустить его,

дожидаясь здесь.

Ф. К.[1]

Lászlо́ Krasznahorkai

Sátántangо́

Переводчик книги благодарит Переводческий фонд Милана Фюшта за оказанную поддержку

The translation of the book was subsidized by the Hungarian Books & Translations Office of the Petőfi Literary Museum

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Lászlо́ Krasznahorkai, 1985

© В. Середа, перевод на русский язык, 2018

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2018

© ООО “Издательство Аст”, 2018

Издательство CORPUS ®

Часть первая

I. Весть о том, что они идут

В один из последних дней октября, на рассвете, еще до того, как на западной стороне поселка на потрескавшийся солончак падут первые капли немилосердно долгих осенних дождей (и до самых заморозков море зловонной грязи зальет все дороги, отрезав поселок от города), Футаки пробудился от колокольного звона. В четырех километрах к юго-западу от поселка, в бывшем владенье Хохмайса, стояла заброшенная часовня, но там не то что колокола не осталось, но и сама колокольня была разрушена еще во время войны, ну а город слишком далеко, чтобы оттуда хоть что-нибудь было слышно. И вообще, торжествующий этот гул вовсе не походил на отдаленный звон; казалось, ветер подхватывал его где-то рядом (“Вроде как с мельницы…”). Привстав на локте, он всмотрелся в крохотное, как мышиный лаз, оконце кухни, но за полузапотевшим стеклом поселок, омываемый утренней синевой и замирающим колокольным звоном, был нем и недвижен; на противоположной стороне улицы, в далеко отстоящих один от другого домах, свет пробивался только из занавешенного окна доктора, да и то потому лишь, что вот уже много лет он не мог заснуть в темноте. Футаки затаил дыхание, чтобы в отливной волне колокольного звона не упустить ни единой выпавшей из потока ноты, ибо хотел разобраться в происходящем (“Ты, никак, еще спишь, Футаки…”), и потому ему важен был каждый, пусть даже самый сиротливый звук. Своей известной кошачьей походкой он бесшумно проковылял по ледяному каменному полу кухни к окну и, распахнув створки (“Да неужто никто не проснулся? Неужто никто не слышит, кроме меня?”), высунулся наружу. Лицо обдал едкий, промозглый воздух, и ему пришлось ненадолго закрыть глаза; но тщетно он вслушивался в тишину, которая от петушиного крика, отдаленного лая собак и от завывания налетевшего несколько минут назад резкого беспощадного ветра делалась только глубже, он ничего не слышал, кроме собственного глухого сердцебиения, будто все это было лишь наваждением полусна, какой-то игрой, будто просто “кто-то меня напугать решил”. Он тоскливо взирал на зловещее небо, на обуглившиеся ошметки лета, не доеденные прожорливой саранчой, и вдруг, присмотревшись к ветке акации за окном, увидал, как следуют чередой друг за другом весна, лето, осень, зима, как будто в застывшем кристалле вечности выкидывало свои фортеля само время, прочерчивая сквозь сутолоку хаоса дьявольские прямые, творя иллюзию высоты и выдавая блажь за неотвратимость… и увидал себя, распятого меж колыбелью и гробом, мучительно дернувшегося в последней судороге, чтобы затем, по чьему-то сухому трескучему приговору, в чем мать родила – без знаков различия и наград, – быть переданному мойщикам трупов, хохочущим живодерам, в чьих расторопных руках он уж точно познает меру дел человеческих, познает ее окончательно и бесповоротно, ибо он к тому времени уже убедится, что всю жизнь играл с шулерами в игру с заранее известным исходом, под конец которой он лишится последнего средства защиты – надежды когда-нибудь обрести дом. Повернув голову на восток, к строениям, когда-то шумным и полным жизни, теперь же пустынным и обветшалым, он с горечью наблюдал, как первые лучи раздутого красного солнца пробиваются сквозь стропила полуразрушенной, с ободранной крышей, фермы. “Надо решаться, в конце концов. Нельзя мне тут оставаться”. Он снова забрался под теплое одеяло и подложил руку под голову, но не смог сомкнуть глаз: этот призрачный колокольный звон напугал его, но еще больше пугала внезапная тишина, угрожающее безмолвие, потому что он чувствовал, что в эту минуту может произойти что угодно. Но ничто вокруг не пошевелилось, он и сам лежал на кровати не шевелясь, пока между молчаливыми до сих пор окружающими предметами не завязался встревоженный разговор (скрипнул дверцей буфет, громыхнула кастрюля, скользнула на место фарфоровая тарелка), и тогда, неожиданно повернувшись в постели, он отпрянул от пахнувшей потом госпожи Шмидт, нашарил рукой приготовленный на ночь стакан с водой и залпом осушил его. Это освободило его от детских страхов; он вздохнул, отер взмокший лоб и, зная, что Шмидт и Кранер в Соленой Пади еще только сбивают скот в стадо, чтобы затем отогнать его в расположенное к северу от поселка хозяйство, где они наконец-то получат деньги за тяжкие восьмимесячные труды, после чего пустятся в обратный путь, который займет у них добрых пару часов, он решил, что можно еще вздремнуть. Футаки смежил глаза, повернулся на бок, обнял женщину и почти уже задремал, когда снова услышал звон колокола. “Что за черт!” – откинул он одеяло, но едва его голые шишковатые стопы коснулись холодного пола, звук опять прекратился (“Будто знак кто-то подает…”). Сгорбившись и сцепив на коленях руки, он сидел на краю кровати; его взгляд упал на пустой стакан, у него пересохло в горле, ныла правая нога, и он уже не решался ни встать, ни забраться назад в постель. “Завтра же и уйду”. Он окинул глазами еще в целом пригодную к делу утварь убогой кухни – плиту, заляпанную пятнами жира и пригоревшей пищи, заброшенную под плиту кошелку с оторванной ручкой, колченогий стол, запылившиеся иконки, висящие на стене, горшки и кастрюли, сваленные в углу у двери; наконец, он повернулся к уже прояснившемуся окошку, увидел за ним голые ветви акации, дом Халичей с провалившейся крышей и кривой трубой, из которой шел дым, и сказал себе: “Заберу свою долю, и прощевайте! Сегодня же вечером!.. В крайнем случае – завтра! С утра!” – “О боже!” – вскрикнула рядом с ним госпожа Шмидт; она в ужасе озиралась по сторонам, грудь ее тяжело вздымалась, но когда поняла, что из мрака на нее глядят знакомые вещи, то облегченно вздохнула и откинулась на подушку. “Что, приснилось чего?” – спросил Футаки. Госпожа Шмидт, все так же испуганно, уставилась в потолок. “Не приведи господь! – вздохнула опять она и положила руку себе на сердце. – Чтоб такое!.. Ты только представь себе… Сижу в комнате, и вдруг… стук в окно. Я, конечно, открыть его не посмела, просто стала у занавески и выглянула украдкой. Но увидела только спину, потому что он дергал уже ручку двери… И рот видела, который что-то кричал… но понять ничего было невозможно… Рожа у мужика небритая, а глаза будто бы из стекла… Чистый кошмар… А я еще спохватилась, что дверь вечером на один всего оборот заперла и что, пока доберусь до нее, будет поздно… поэтому быстро захлопнула дверь на кухню, но потом поняла, что от нее у меня нет ключа. И стала было кричать, но так и не выдавила из себя ни звука. А потом… я не помню… с чего, почему… в окно неожиданно заглянула Халич – заглядывает и смеется… ну, ты знаешь эту ее ухмылочку… в общем, она заглянула на кухню… потом вдруг пропала… а мужик тот уже ногами колотит в дверь, еще секунда, и он ее высадит, и я вспомнила тут про хлебный нож, метнулась к буфету, но ящик заклинило, я его дергаю, умирая от ужаса… потом слышу, бах, дверь повалилась, и он уж по коридору топает… а ящик, хоть тресни, не поддается… мужик тот уже в дверях стоит… я наконец открываю ящик, хватаю нож, он размахивается, кидается на меня… и не знаю, как это вышло… только вижу, он уж лежит в углу, под окном… да, при нем еще были кастрюльки, синие, красные… все они разлетелись по кухне… а потом я почувствовала, как под ногами двинулся пол, представляешь, вся кухня куда-то поехала, будто автомобиль… а что было дальше, не помню…” – закончила она и с облегчением рассмеялась. “Ну мы с тобой хороши! – покачал Футаки головой. – А я, представляешь, проснулся от колокольного звона…” – “От звона?! – изумленно выпучилась она. – Да откуда здесь колокол?!” – “И сам не пойму. Причем дважды звонили, подряд…” Тут уже головой закачала госпожа Шмидт: “Так и сбрендить недолго”. – “Или, может, мне это тоже приснилось, – проворчал растревоженный Футаки. – Помяни мое слово, сегодня что-то стрясется…” Она рассерженно повернулась к нему спиной: “Ты вечно так говоришь, неужто не надоело?” И тут вдруг они услыхали, как заскрипела садовая калитка. И в страхе переглянулись. “Это он! – прошептала госпожа Шмидт. – Я чувствую”. Футаки нервно сел: “Как же так… не может такого быть! Они еще не могли вернуться…” – “Да почем мне знать!.. Шевелись!” Он выскочил из постели, подхватил одежду и, затворив за собой дверь горницы, быстро оделся. “Палка, черт побери. Я оставил там свою палку”. Горницей Шмидты не пользовались с самой весны. Сначала зеленая плесень покрыла стены, затем в платяном шкафу, дряхлом, но регулярно начисто протираемом, заплесневели одежда, полотенца и все постельные принадлежности, а еще через пару недель поржавели приберегаемые для особых случаев столовые приборы, расшатались ножки покрытого кружевными салфетками большого обеденного стола, а когда пожелтели оконные занавески и в один прекрасный день отключился свет, хозяева окончательно перебрались на кухню, оставив горницу во власти пауков и мышей, с которыми все равно не могли ничего поделать. Прислонившись к дверному косяку, Футаки стал размышлять, как ему незаметно отсюда выбраться. Но положение выглядело достаточно безнадежным – улизнуть он мог только через кухню. Для того же, чтобы сигать в окно, он чувствовал себя староватым, да и заметят его, потому как госпожа Халич и госпожа Кранер постоянно высматривают, что происходит на улице. А тут еще эта трость – если Шмидт ее обнаружит, то сразу смекнет, что он скрывается где-то в доме, и тогда Шмидт, который в подобных делах, как известно, не шутит, может лишить его доли, и придется Футаки убираться с тем, с чем явился сюда семь лет назад, через пару месяцев после того, как пошла молва о здешнем преуспевании, – то есть в единственных драных штанах и видавшем виды пальто, с пустыми карманами и голодным брюхом. Госпожа Шмидт кинулась в коридор, а Футаки прильнул ухом к двери. “Никаких возражений, кисуля! – послышался хриплый голос Шмидта. – Будешь делать, что тебе говорят! Поняла?” От волнения Футаки бросило в жар. “Мои денежки!” Он чувствовал себя в западне. Но времени на размышления не было, и он все же решил лезть в окно, потому что “тут надо незамедлительно что-то предпринимать”. Он уже потянулся к оконной ручке, когда услышал, что Шмидт прошагал в конец коридора. “Побрызгать пошел!” Он на цыпочках вернулся к двери и, затаив дыханье, прислушался. Когда за Шмидтом захлопнулась дверь, что выходила на задний двор, он осторожно выскользнул в кухню, окинул взглядом отчаянно замахавшую руками госпожу Шмидт, без единого звука прошел к входной двери, быстро выскочил, а когда уже был уверен, что сосед вернулся, громко забарабанил в дверь, как будто только что подошел. “Есть кто в доме? Эй, Шмидт! Открывай!” – зычно заорал он, а затем, чтоб не дать приятелю улизнуть, стремительно шагнул в дом и, едва только Шмидт выскочил из кухни, чтобы скрыться через заднюю дверь, преградил ему путь. “Погоди, погоди! – сказал он насмешливо. – И куда это ты так спешишь, приятель?” Шмидт в растерянности молчал. “Ну, тогда я тебе скажу, дружище! Я тебе помогу, так и быть! – продолжал он, сурово нахмурившись. – Ты решил драпануть с деньгами, не так ли? Я угадал? – И, видя, что Шмидт все еще молча хлопает глазами, покачал головой. – Эх, приятель! Вот чего никогда не подумал бы!” Они прошли в кухню и уселись друг против друга за стол. Госпожа Шмидт с напряженным видом завозилась у плиты. “Слушай, друг… – начал Шмидт, запинаясь. – Я сейчас объясню…” Футаки отмахнулся: “Мне и так все понятно! Ты лучше скажи, Кранер тоже в этом участвует?” Шмидт нехотя кивнул: “Половина на половину”. – “Вот ведь сукины дети! – возмущенно воскликнул Футаки. – Хотели меня надуть!” Он опустил голову и задумался. “Ну, и что дальше? Что будем делать?” – наконец спросил он. “Что делать? – со злостью развел руками Шмидт. – Возьмем тебя в долю, приятель”. – “Это как же?” – поинтересовался Футаки, мысленно прикидывая сумму. “На троих все поделим, – неохотно ответил Шмидт. – Только держи язык за зубами”. – “Насчет этого можешь не беспокоиться”. Госпожа Шмидт у плиты вздохнула: “Вы с ума сошли. Вы думаете, это сойдет вам с рук?” Шмидт, как будто он ничего не слышал, заглянул в глаза Футаки: “Ну вот. В обиде ты не останешься. Только я тебе должен еще кое-что сказать. Приятель! Не разоряй меня!” – “Ну мы же договорились, разве не так?” – “Да, конечно, тут никаких вопросов! – продолжил Шмидт, и голос его зазвучал умоляюще. – Я только прошу тебя… одолжи ненадолго мне свою долю… Ну хотя бы на год! Пока мы не обоснуемся где-нибудь…” Тут Футаки взвился: “А может, тебе еще что-нибудь вылизать?!” Шмидт подался вперед, вцепившись левой рукой в столешницу. “Я бы не стал просить тебя, если б ты сам не сказал намедни, что отсюда ты уже не ходок! А зачем тебе в таком случае деньги? И ведь только на год… всего-навсего!.. Нам это нужно, пойми, без этого нам никак. Что я сделаю с двадцатью-то кусками, на них разве купишь хутор? Ну хоть десять добавь, слышишь, друг!” – “Мне до этого дела нет! – раздраженно отрезал Футаки. – Ни малейшего. Я тоже не собираюсь здесь заживо сгнить!” Шмидт затряс головой, чуть не плача от злости, а затем начал заново, упрямым и все более безнадежным тоном, наваливаясь при этом на стол, который с каждым движением содрогался под ним как бы в поддержку его словам, которыми он, в сопровождении умоляющих жестов, пытался “разжалобить сердце” приятеля, и надо сказать, что еще немного, и Футаки сдался бы, но тут взгляд его стал задумчивым и устремился на мириады пылинок, мельтешивших в полоске падающего в дом света, и в нос ударил затхлый кухонный запах. Он неожиданно ощутил во рту кисловатый вкус и подумал, что это явилась смерть. С тех пор как был ликвидирован поселок и люди бежали отсюда так же безоглядно, как некогда сюда ехали, и он – вместе с несколькими семьями, с доктором и директором школы, которым, как и ему, некуда было податься, – застрял здесь, Футаки постоянно наблюдал за вкусом еды, ибо знал, что смерть сперва поселяется в супе, в мясе, въедается в стены; он подолгу не проглатывал куски, перекладывая их языком, а воду, а также изредка достававшееся вино пил медленными глотками. Иногда он чувствовал даже неодолимое желание уколупнуть кусочек грязной штукатурки в машинном зале насосной станции, где он обитал, и отведать ее, дабы по изменившемуся запаху и непривычной вкусовой комбинации распознать Предостережение, потому что он верил в то, что смерть – это только своего рода знак, а не чудовищная развязка. “Но ведь я не в подарок прошу, – вяло канючил Шмидт. – Прошу в долг. Понимаешь ты это, приятель? В долг! Через год, день в день, верну все до последнего филлера”. Они удрученно сидели за столом. От усталости у Шмидта горели глаза. Футаки пристально изучал загадочные узоры каменных плиток пола, пытаясь не выдать свой страх, хотя объяснить им, чего он боится, он все равно бы не смог. “Ты мне вот что скажи! Сколько раз отгонял я стадо в Соленую Падь, один, по безумной жаре, когда боишься дохнуть, чтобы не полыхнуть изнутри?! А кто лес добывал?! Кто ставил загон?! Я намучился здесь уж не меньше, чем ты, не меньше, чем Кранер и Халич! И вдруг ты ни с того ни с сего говоришь: дай взаймы! А потом тебя поминай как звали! Так, приятель?!” – “Значит, не доверяешь мне?” – оскорбился Шмидт. “Черта лысого я тебе доверяю! – крикнул Футаки. – Вы с Кранером еще до рассвета уговорились удрать со всеми деньгами, и после этого я должен тебе доверять?! Ты за кого меня держишь? За дурачка?” Они замолчали. Жена Шмидта гремела у плиты посудой. Шмидт был разочарован. Футаки, скрутив дрожащими пальцами сигарету, поднялся из-за стола, проковылял к окну и, опираясь левой рукой на палку, стал смотреть на дождь, волнами налетающий на крыши домов, на покорно гнущиеся на ветру деревья, прочерчивающие голыми ветками дуги в воздухе. Он думал о корнях и о животворной грязи, в которую превратилась уже земля, и о том безмолвии, беззвучном ощущении полноты, которого он так страшился. “А скажи мне… – неуверенно начал Футаки. – Почему вы вернулись, раз уж решили…” – “Почему, почему?! – озлобленно прохрипел Шмидт. – Потому что мы это надумали уже по дороге домой. И когда спохватились, то были уже у поселка… И потом, ведь жена… Я что, должен был ее бросить здесь?..” Футаки кивнул. “А что Кранер? – спросил он чуть погодя. – О чем вы договорились?” – “Они тоже пока сидят дома. Решили идти на север, жена Кранера слышала, что есть там заброшенная лесопилка или что-то навроде этого… Договорились мы так, что встретимся, как стемнеет, за околицей у распятия, на том и расстались”. Футаки вздохнул: “День-то долгий еще. А как с остальными быть? С Халичем, с директором?..” Шмидт подавленно потирал пальцы рук. “Да почем я знаю! Халич, поди, целый день продрыхнет, вчера у Хоргошей большая гулянка была. А что касается господина директора, то пошел он куда подальше! Если только начнет возникать, я его быстро окорочу! Так что спокойно, приятель, спокойно!” В общем, они решили дожидаться ночи на кухне. Футаки подтащил стул к окну, чтобы присматривать за домами напротив, Шмидта сморил сон, и он, склонившись на стол, захрапел, а жена его, достав из-за шкафа кованый солдатский сундучок, смахнула с него пыль, протерла изнутри и молча принялась паковать в него вещи. “Дождь идет”, – сказал Футаки. “Я слышу”, – отозвалась она. Слабый солнечный свет едва пробивался сквозь груду движущихся на восток туч; кухня погрузилась во мрак, как будто уже наступили сумерки, и трудно было понять, являются ли пляшущие на стене пятна всего лишь тенями, или это зловещие отпечатки отчаяния, притаившегося за их полными смутных надежд раздумьями. “Отправлюсь на юг, – уставясь на дождь, сказал Футаки. – Там хотя бы зима короче. Возьму хутор в аренду, поблизости от какого-нибудь цветущего города, и буду целыми днями парить ноги в тазу…” Капли дождя тихо скатывались по обеим сторонам стекла – внутри от верхней щели шириною в палец вода текла вниз до стыка рамы и подоконника, затем, найдя желобок, доходила до его края, откуда, опять разделяясь на капли, падала на колени Футаки, который даже и не заметил – ибо вернуться оттуда, куда унесли его мысли, было не так-то просто, – как постепенно у него отсырела промежность. “Или устроюсь на шоколадную фабрику ночным сторожем… а может, вахтером в женское общежитие… И постараюсь забыть обо всем… Парить ноги по вечерам в тазу, бить баклуши и смотреть, как проходит гребаная эта жизнь…” Дождь, до этого тихий, теперь превратился в ливень, и землю, захлебывавшуюся и раньше, залил настоящий потоп, прокладывающий себе узкие извилистые канавы к низинным участкам, и хотя сквозь стекло уже невозможно было ничего разглядеть, Футаки не отворачивался от окна, изучая изъеденную древоточцами раму, из которой давно уже выпала гипсовая замазка. Но вот на стекле неожиданно появилось размытое пятно, превратившееся вскоре в очертания человеческого лица, хотя понять, кому оно принадлежало, было невозможно, пока не прорисовалась пара испуганных глаз; только тут он узнал “собственную истасканную личину”, узнал с болью и изумлением, ибо понял: точно так же размоет его черты время, как они расплываются перед ним на стекле; в этом образе отражалась сейчас какая-то новая, незнакомая обездоленность, в которой наслаивались друг на друга стыд, гордыня и страх. Неожиданно он опять ощутил во рту кисловатый привкус, ему вспомнились утренний колокольный звон, стакан с водой, кровать, сухая ветка акации, холодный каменный пол на кухне, и он с горечью скривил рот. “Ноги парить в тазу!.. Дурачина!.. Да ведь я и сегодня их каждый день парю…” За спиной у него раздался судорожный плач. “Что это на тебя нашло?” Но госпожа Шмидт, не отвечая, стыдливо отвернулась, плечи ее сотрясали рыдания. “Послушай, да что с тобой?” Та повернулась к нему, но потом, видимо полагая, что слова уже не имеют смысла, села на табурет у плиты и высморкалась. “Что стряслось? – допытывался Футаки. – Может, все-таки скажешь?” – “Ну куда мы пойдем! – вскричала она в отчаянии. – Да нас в первом же городе схватит полиция! Неужто не понимаешь? У нас даже имен не спросят!” – “Ну чего ты городишь? – сердито оборвал ее Футаки. – У тебя денег полны карманы, а ты…” – “Так о том я и говорю, – перебила его госпожа Шмидт. – О деньгах! Ну хоть ты с ума не сходи! Отправиться в путь… с сундучком этим жалким… Как сборище нищебродов!” Футаки пришел в ярость: “Довольно! Ты вот что, не лезь в это дело. Тебя это не касается никаким боком. Твое дело – помалкивать в тряпочку!” Но госпожа Шмидт не унималась: “Что ты сказал?! Что значит – помалкивать?” – “Ничего я не говорил, – тихо ответил Футаки. – И не кричи так, а то мужа разбудишь”. Время тянулось медленно. Будильник, по счастью, давно уже вышел из строя, поэтому не напоминал об этой медлительности своим тиканьем, тем не менее женщина, помешивая деревянной ложкой булькающий на огне паприкаш, не отрывала взгляда от неподвижно застывших стрелок. А потом они вяло сидели над дымящимися тарелками, но мужчины, несмотря на призывы госпожи Шмидт (“Ну, чего ждете? Вы будете ночью есть, в грязи, вымокшие до нитки?”), так и не притрагивались к еде. Свет они не включали, от мучительного ожидания все предметы стали сливаться у них в глазах, кастрюли у двери зашевелились, и ожили образа на стене; порой им даже казалось, будто на кровати кто-то лежит, и чтобы избавиться от этого наваждения, они временами молча поглядывали друг на друга, но у всех троих лица излучали одну и ту же беспомощность; и хотя они знали, что двинуться из дому можно будет лишь под покровом ночи (потому как знали, что госпожа Халич, да, наверное, и директор, сидя у окна, не сводят глаз с проселка, что вел в сторону Соленой Пади, и все больше тревожатся из-за того, что Шмидт с Кранером опаздывают уже на полдня), то сам Шмидт, то жена его, забыв о предосторожности, порывались отправиться в путь уже в сумерках. “Вон, в кино потянулись, – тихо доложил Футаки. – Жена Халича, жена Кранера, школьный директор и Халич”. – “Жена Кранера? – подскочил тут Шмидт. – Где?” И подбежал к окну. “Ну да. Она правильно делает”, – кивнула госпожа Шмидт. “Ну-ка, цыц!” – рявкнул на нее Шмидт. “Да не горячись ты, приятель! – успокаивал его Футаки. – Она умная женщина. Все равно ведь надо дождаться наступления темноты, не так ли? Вот никто ничего и не заподозрит”. Шмидт, ворча, вернулся к столу и закрыл руками лицо. Футаки с удрученным видом курил у окна. Госпожа Шмидт извлекла из глубины буфета бечевку и, поскольку ржавые замки, как она ни старалась, не защелкивались, туго перевязала солдатский сундучок, поставила его у двери и, сев рядом с мужем, сцепила руки. “Чего мы ждем? – спросил Футаки. – Давайте разделим деньги!” Шмидт покосился на жену: “А куда нам спешить, дружище?” Футаки встал и тоже переместился к столу. Расставив ноги и почесывая небритый подбородок, он устремил взгляд на Шмидта: “А я говорю, давайте поделим”. Шмидт потер руками виски. “Придет время, ты все получишь, не бойся”. – “А чего же нам ждать, приятель?” – “Вот пристал! Давай Кранера подождем с его половиной”. Футаки усмехнулся: “Да нечего тут мудрить! Поделим сначала поровну то, что у тебя. А когда встретимся у распятья, Кранер отдаст то, что нам еще причитается”. – “Хорошо, – согласился Шмидт. – Нужен фонарик”. – “Я принесу”, – взволнованно вскочила жена. И Шмидт, сунув руку во внутренний карман дождевика, вытащил из него тугой, перевязанный шпагатом промокший пакет. “Погоди, – остановила его жена и тряпкой смахнула со скатерти крошки. – Теперь можно”. Шмидт сунул под нос Футаки мятый листок бумаги (“Документ, – сказал он. – Чтобы ты не подумал, что я собираюсь тебя надуть”). Тот, склонив голову в сторону, пробежал бумагу глазами и произнес: “Давай пересчитывать”. Отдав фонарик госпоже Шмидт, он с блеском в глазах следил за купюрами, которые Шмидт, отмусоливая короткими пальцами, стремительно перекладывал на другой край стола в растущую на глазах кипу; он начинал понимать его, остатки гнева его улетучивались, ибо “нет ничего удивительного, что при виде такой прорвы денег человек теряет рассудок и готов поставить на кон что угодно, лишь бы заполучить их”. Желудок его свело судорогой, рот внезапно наполнился слюной, сердце бешено колотилось, готовое выскочить из груди. Под рукой Шмидта пачка пропотевших купюр уменьшалась с такой же скоростью, с какой росла кипа на другом углу стола; вибрирующий, прыгающий свет фонаря слепил Футаки, как будто госпожа Шмидт нарочно светила ему в глаза, голова у него кружилась, он обмяк и встрепенулся, только услышав надтреснутый голос Шмидта: “Как в аптеке!” Но когда, пересчитывая свою половину, он дошел до середины, под самым окном вдруг послышался чей-то голос: “Вы дома, милая госпожа Шмидт?” Шмидт, выхватив у жены фонарик, выключил его и, показывая на стол, прошептал: “Спрячь скорее!” Госпожа Шмидт молниеносно сгребла деньги в кучу, сунула их за пазуху и приглушенно произнесла: “Жена Ха-ли-ча!” Футаки метнулся к стене и втиснулся между плитой и буфетом, откуда видны были в темноте только две горящие точки, как будто там притаилась кошка. “Иди скажи ей, чтоб убиралась к черту!” – прошептал Шмидт, провожая ее до двери, где она на мгновение застыла, потом вздохнула и, шагнув в коридор, откашлялась: “Да иду я, иду!” – “Если свет не заметила, то ничто не потеряно!” – шепнул Шмидт, но сам он в это не верил и, скрываясь за дверью, так нервничал, что едва мог стоять на месте. “Если только посмеет сунуться, я ее придушу”, – в отчаянии подумал он и сглотнул. Он почувствовал, что на шее пульсирует вена и вот-вот расколется голова; он попытался сориентироваться во тьме, но, заметив, что Футаки неожиданно отделяется от стены, нашаривает палку и с грохотом усаживается за стол, подумал, что это ему мерещится. “Ты что вытворяешь?” – сдавленно зашипел он и отчаянно замахал руками, умоляя Футаки не шуметь. Но тот не обращал на него никакого внимания. Он закурил и, подняв зажженную спичку над головой, жестом призвал Шмидта прекратить истерику и вернуться к столу. “Болван, погаси!” – шипел яростно Шмидт от двери, но с места не двигался, понимая, что малейший шум тут же выдаст их. Однако Футаки спокойно сидел за столом и задумчиво выдувал дым. “Какой же идиотизм это все, – размышлял он печально. – На старости лет… до такого безумия… докатиться!..” Он закрыл глаза и представил себе пустынный тракт, и самого себя, оборванного, бредущего из последних сил к городу, и поселок, который все более удаляется и наконец исчезает за горизонтом; и тогда Футаки осознал, что, еще не успев получить эти деньги, он уже потерял их, ибо то, о чем он только догадывался, теперь подтвердилось: он не только не может, но и не хочет отсюда бежать, потому что здесь он хотя бы находится под защитой знакомых вещей, ну а там, вне пределов поселка, как знать, что его ожидает. Какое-то смутное чувство подсказывало ему, что весь этот звон на рассвете, этот сговор, это внезапное появление жены Халича глубочайшим образом между собою связаны, ибо он был почти уверен, что и в самом деле что-то стряслось, иначе как можно объяснить этот необычный и затянувшийся визит соседки… Госпожа Шмидт между тем все не возвращалась… Разволновавшись, он глубоко затянулся, и пока вокруг медленно клубился дым, воображение его – как угасший на первый взгляд костер – неожиданно вновь разгорелось. “А может, в поселок снова вернется жизнь? Поступит новая техника, придут новые люди, и все начнется сначала? Отремонтируют стены, побелят здания, запустят насосную станцию? И понадобится механик?” В дверях появилась бледная госпожа Шмидт. “Ну, хватит прятаться!” – сказала она хриплым голосом и включила свет. Шмидт, сощурившись, накинулся на нее: “Что ты делаешь? А ну погаси! Нас увидят!” Госпожа Шмидт покачала головой: “Да перестань! О том, что я дома, все знают. Разве не так?” Шмидт вынужденно кивнул и схватил жену за руку: “Ну, что там?! Заметила она свет?” – “Да, – ответила госпожа Шмидт, – но я ей сказала: разнервничалась, мол, из-за того, что вы долго не возвращаетесь, и заснула, а когда проснулась и щелкнула выключателем, перегорела лампочка. И когда она позвала меня, я как раз меняла ее, потому и фонарик включен был…” Шмидт удовлетворенно хмыкнул, но потом опять помрачнел: “А нас… Ты скажи… нас заметила она или нет?” – “Нет. Это точно могу сказать. Не заметила”. Шмидт вздохнул с облегчением: “А зачем ее черт приносил?” На лице женщины застыло недоумение. “Она сошла с ума”, – тихо сказала она. “Самое время”, – заметил Шмидт. “Она говорит… – неуверенно продолжала госпожа Шмидт, глядя то на мужа, то на насторожившегося Футаки, – говорит, будто по тракту идут Иримиаш с Петриной… К поселку идут, сюда! И что они… возможно, уже в корчме…” Шмидт и Футаки с минуту не могли вымолвить ни слова. “Их якобы видел кондуктор с междугороднего… видел в городе, – прервала молчание женщина и закусила губу. – И что он… что они двинулись потом к поселку… пешком, в эту непогодь… Кондуктор их видел потом у поворота на Элек, где хутор его находится”. Футаки вскочил на ноги: “Иримиаш? С Петриной?” Шмидт рассмеялся: “Эта Халич и правда сбрендила! Библии начиталась!” Жена его даже не шелохнулась. А немного спустя беспомощно развела руками, потом бросилась к плите, шлепнулась на табурет, облокотилась о бедра и подперла подбородок ладонями. “Ежели это правда… – прошептала она, и глаза ее заблестели. – Ежели только правда…” – “Да они же померли!” – раздраженно прервал ее Шмидт. “Ежели это правда… – словно бы продолжая мысль госпожи Шмидт, тихо проговорил Футаки, – то выходит… что этот мальчонка Хоргош просто соврал…” Госпожа Шмидт вскинула голову и уставилась на Футаки: “А мы только от него и слышали”. – “Это верно, – кивнул Футаки и дрожащими руками прикурил новую сигарету. – А вы помните? Я уже и тогда говорил, что мне эта история подозрительна… Что-то мне в ней не нравилось. Но меня не слушали… а потом я и сам поверил”. Госпожа Шмидт не сводила глаз с Футаки, что-то словно внушая ему. “Врал. Просто-напросто… врал мальчишка. Вполне возможно. Очень даже возможно…” Шмидт нервно поглядывал то на жену, то на Футаки. “Нет, это не Халичева жена спятила, а вы оба”. Но те ему не ответили, а только переглянулись. “Совсем выжил из ума?! – крикнул он, повернувшись к Футаки. – Старый хрыч колченогий!” – “Нет, друг мой… По-моему, с головой у Халич действительно все в порядке, – закивал Футаки и поглядел на госпожу Шмидт. – Наверняка это правда. Я иду в корчму”. Шмидт закрыл глаза, пытаясь изобразить на лице спокойствие. “Они уже полтора года как мертвые. Полтора года! И все это знают! Такими вещами не шутят! Не поддавайтесь! Это ловушка! Ловушка, вы понимаете?!” Но Футаки его слов не слышал, он уже застегивал пальто. “Все наладится, вот увидите! – сказал он, и по твердому его голосу можно было понять, что он принял окончательное решение. – Иримиаш, – добавил он, улыбаясь, и положил руки Шмидту на плечи, – это великий волшебник. Он даже из коровьего дерьма тут хоромы построит… стоит ему захотеть”. Шмидт совсем потерял голову и, судорожно ухватив Футаки за пальто, рванул его на себя. “Сам ты дерьмо, приятель, – оскалился он, – но из тебя уже только перегной получится, это я тебе говорю. Ты думаешь, я позволю человеку с куриными мозгами сходить с ума за мой счет?! Ну уж нет! Мои планы ты не расстроишь!” Футаки спокойно выдержал его взгляд. “А я и не собираюсь, приятель”. – “То есть как? А что будет с деньгами?” Футаки опустил голову: “Поделите с Кранером. Как ни в чем не бывало”. Шмидт бросился к двери и стал у них на пути. “Идиоты! – блажил он. – Какие вы идиоты! Проваливайте оба на хер! Но мои денежки… – воздел он указательный палец, – положите на стол. – Он метнул на жену угрожающий взгляд. – Ты меня слышишь, паршивка… Деньги оставишь здесь. Поняла?!” Госпожа Шмидт не пошевелилась. Необычный и странный свет вспыхнул в ее глазах. Она медленно поднялась и двинулась к Шмидту. Губы ее вытянулись в ниточку, лицо напряглось и излучало такое презрение и насмешку, что Шмидт, с изумлением глядя на жену, невольно попятился. “Не ори, шут гороховый, – совсем тихо сказала госпожа Шмидт. – Я ухожу. А ты делай что хочешь”. Футаки потеребил ноздрю. “Вот что, друг, – негромко заговорил он, – если они в самом деле здесь, то от Иримиаша тебе все равно не сбежать, ты это сам знаешь. И что будешь делать?..” Шмидт почувствовал слабость и, шагнув к столу, шлепнулся на стул. “Это надо же, мертвецы воскресли! – пробормотал он себе под нос. – А вы, дураки, клюнули на приманку… Ха-ха-ха, можно со смеху помереть! – Он хватил кулаком по столу. – Да вы что же, не видите, к чему дело идет?! Они что-то пронюхали и теперь вас заманивают… Футаки, старина, ну хоть ты поимей каплю разума…” Но Футаки не слушал его; он стоял у окна, сцепив за спиною руки. “А вы помните, как однажды мы девять дней без зарплаты сидели, и тогда он…” – “Он всегда выручал нас…” – строгим тоном подхватила госпожа Шмидт. “Вот иуды! Хотя ведь я мог бы знать…” – прорычал Шмидт. Футаки отошел от окна и стал у него за спиной. “Ну, если уж ты не веришь, – предложил он, – давай отправим твою жену вперед… Она скажет, что ищет тебя, мол, не знает уже, что и думать… или что-нибудь в этом роде…” – “Только можешь не сомневаться”, – заметила госпожа Шмидт. Деньги остались у нее за пазухой, потому что Шмидт был и сам уверен, что более надежного места для них не найти, хотя и настаивал на том, чтобы привязать их шпагатом, и порывался пойти что-нибудь подыскать – насилу его усадили обратно на табурет. “Ну, так я пошла”, – сказала госпожа Шмидт, нацепила брезентовый плащ, резиновые сапоги и выскочила из дому; вскоре фигура ее растворилась в сумерках, она шла, огибая лужи в глубокой колее, что вела к корчме, и ни разу не оглянулась на два омываемых дождем расплывшихся лица за оконным стеклом. Футаки свернул сигарету и, счастливый и полный надежд, затянулся; напряжение у него как рукой сняло, на душе полегчало, он мечтательно созерцал потолок и думал уже о машинном зале насосной станции и слышал уже, как, чихая и кашляя, с огромным трудом, но все же заводятся двигатели простаивавших годами машин, и в нос ему ударил запах свежей побелки… когда они вдруг услышали, как открывается входная дверь, и у Шмидта хватило времени только на то, чтобы вскочить на ноги. До них донесся голос госпожи Кранер: “Они уже здесь! Вы слышали?” Футаки, кивнув, поднялся и нахлобучил на голову шляпу. У Шмидта подкосились ноги, и он упал головой на стол. “Мой муж, – тараторила им жена Kранера, – уже отправился к ним, а меня послал к вам – сообщить, если вы еще ничего не знаете, хотя я уверена, что вы знаете, мы видели из окна, как сюда заходила госпожа Халич, ну да я пошла, не хочу вам мешать, а что касается этих денег, то муж велел передать, пропади они пропадом, эти деньги, это не для таких, как мы, да и то сказать… зачем это нам, бегать да прятаться, не зная ни сна ни покоя, это нам ни к чему, пусть лучше Иримиаш, пускай Петрина, да вы сами теперь увидите, а я, между прочим, знала, что неправда все это, чтоб мне сдохнуть на этом месте, если я хоть на минуту поверила, мне этот сорванец, младший Хоргош, всегда подозрителен был, у него на лице написано, что он плут, вот он все и придумал, а мы поверили, только я вам скажу, что с первой минуты…” Шмидт смотрел на нее, недоумевая. “И ты с ними заодно?” – сказал он и коротко рассмеялся. Госпожа Кранер вскинула брови и в замешательстве выкатилась за дверь. “Ты идешь, приятель?” – немного спустя спросил Футаки, застыв на мгновение на пороге. Шмидт шел впереди, Футаки ковылял за ним следом. Полы его пальто трепал ветер. Впотьмах нащупывая палкой дорогу, он придерживал другой рукой шляпу, чтобы она не слетела в грязь. Безжалостно льющий дождь смешивал чертыханья Шмидта с исполненными надежд ободрительными словами Футаки, повторявшего неустанно: “Ты ни о чем не жалей! Нас ждет золотая жизнь, старина! Золотая жизнь!”

II. Воскресшие из мертвых

Часы над их головами показывают уже без четверти десять, но иного тут ждать не приходится: они понимают, зачем так кошмарно зудит неоновая лампа на потолке, подернутом паутиной мельчайших трещин, зачем отдается неумолчным эхом слаженный стук дверей и зачем в непривычно высоких коридорах тяжелые сапоги высекают подковками-полумесяцами искры из керамической брони пола; как догадываются они и о том, почему у них за спиной не горят светильники и зачем тут повсюду царит тягостный полумрак; они с изумлением и понимающим удовлетворением склонили бы головы перед этим великолепно отлаженным механизмом, не сиди они сейчас сами на до блеска отполированной сотнями задниц скамье, сгорбившись и не спуская глаз с алюминиевой ручки двери под номером двадцать четыре, в ожидании, когда будут допущены в помещение и получат (“не более чем…”) две-три минуты, дабы “рассеять возникшие подозрения”. Ибо о чем еще можно тут говорить, если не о нелепом недоразумении, допущенном по вине несомненно порядочного, но немного перестаравшегося чиновника?.. Опровергающие друг друга слова какое-то время кружатся в бесцельном коловращении, затем складываются в хрупкие и до боли бессмысленные фразы, которые – подобно наспех сколоченному мосту на первых же трех шагах – с легким шорохом, с роковым глухим треском обрушиваются, чтобы слова из врученной им накануне вечером официальной, с печатью, повестки снова, как завороженные, кружились в бессмысленном вихре. Точный, сдержанный и несколько необычный стиль (“…рассеять возникшие подозрения…”) не оставляет сомнений в том, что вызвали их вовсе не для того, чтобы они доказали свою невиновность (тратить на это время никто тут не собирался), а для того, чтобы дать им возможность в рамках непринужденной беседы высказаться, в связи с одним старым дельцем, о том, на чьей они стороне и чем дышат, и, возможно, внести некоторые коррективы в анкетные данные. Ведь за минувшие, казавшиеся порой бесконечно долгими месяцы, когда в результате одного не заслуживающего упоминания глупого недоразумения они были оторваны от нормального хода жизни, некоторые их былые, еще не вполне серьезные убеждения дозрели до нужной кондиции, и теперь, если только понадобится, на любые вопросы, касающиеся того, что можно назвать “генеральной идеей”, они могут – с поразительной твердостью, без малейших сомнений и мучительных внутренних колебаний – дать верный ответ, поэтому никаких сюрпризов они не ждут. Что же касается гнетущего, то и дело напоминающего о себе страха, то его можно смело списать на “опыт горького прошлого”, ибо “нет человека, который остался бы невредимым после такой каторги”. Большая стрелка часов уже приближается к двенадцати, когда на лестничную площадку, заложив руки за спину, пружинистым шагом ступает дежурный, его глаза цвета сыворотки устремлены в пространство, но вот, наткнувшись на двух странных типов, они оживают, и к лицу, до этого мертвенно-бледному, приливает немного краски; он останавливается, привстает на цыпочки, потом отворачивается с усталой усмешкой, лицо его делается снова серым, и прежде чем скрыться на лестничном марше, он поднимает глаза на другие часы, что висят под табличкой НЕ КУРИТЬ! “Эти часы, – утешительным тоном говорит тот, что выше, – показывают разное время, причем те и другие – неточное! Наши здесь, – указывает он наверх необычайно длинным, тонким и изящным перстом, – слишком сильно запаздывают, а вон те, на площадке… отмеряют даже не время, а вечность нашего рабского состояния, зависящего от нас так же мало, как мало зависит от ветки ливень: мы перед ним бессильны”. И хотя говорит он тихо, его звонкий глубокий мужественный голос разносится на весь коридор. Его спутник, который – что видно с первого взгляда – является “полной противоположностью” человека, излучающего уверенность и решимость, устремляет тусклые глазки-пуговицы на лицо товарища, отражающее тяжесть пережитого, и все его существо наполняется легким восторгом. “Ветка и ливень… – смакует он слова, как смакуют старое доброе вино, пытаясь определить год урожая и безропотно понимая, что из этого ничего не получится. – Да ты поэт, старина! Это я тебе говорю!” – добавляет он и энергично кивает, как человек, испугавшийся, что нечаянно попал в точку. Он устраивается на скамье повыше, чтобы его голова оказалась вровень с головой товарища, запускает руки в карманы огромного, скроенного на великана зимнего пальто, где среди шурупов, леденцов от кашля, открытки с морским пейзажем, гвоздиков, мельхиоровой ложечки, оправы для очков и таблеток кальмопирина нащупывает пропитанную потом бумагу, и лоб его покрывает испарина. “И надо же было так облажаться!..” – вырывается у него, он спохватывается, но поздно, сказанного не воротишь. На лице высокого типа складки делаются резче, губы плотно сжимаются, и веки медленно закрываются; он тоже с трудом сдерживает накатившие на него эмоции. Они оба прекрасно знают, что дали маху, когда утром, желая потребовать объяснений, вломились в означенную дверь и не остановились до самого дальнего кабинета; но какие там объяснения – изумленный “начальник” и разговаривать с ними не стал, только выглянул к канцеляристам в приемную (“что за публика? разберитесь!”), и они уже были за дверью. Ну как можно было так вляпаться?! Допустить оплошность?! Да они совершали их одну за другой, как будто целых трех дней было недостаточно, чтобы избавиться от проклятого невезения. Потому что с тех пор, как они вновь смогли глубоко вдохнуть свежий воздух свободы и, гуляя по пыльным улицам, по заброшенным паркам, как бы родиться для новой жизни от золотисто-желтой прелести осеннего увядания, ощутить в себе силы от сонных взглядов идущих навстречу им мужчин и женщин, от понурых голов и меланхоличных взглядов подпирающих стены домов печальных подростков, – с тех самых пор за ними тенью следует некое прежде неведомое невезение, бесформенное, то изливающееся на них из чьих-то прищуренных глаз, то угрожающее, роковое, обнаруживающее себя в чьем-то жесте. А тут еще эта (“кошмарная, не будь я Петрина”) сцена вчера вечером на пустынной станции, когда – догадавшись каким-то образом, что и эту ночь они собираются провести на скамье, рядом с выходом на перрон, – в дверь-вертушку вошел долговязый прыщавый парнишка и без промедления направился прямо к ним, чтобы вручить повестку. “Да неужто конца этому не будет!” – сказал тогда тот, что повыше, неуклюжему малолетке посыльному, и именно эти слова приходят сейчас на ум его малорослому спутнику, замечающему несмело: “Да они это специально делают, я так думаю…” – “Только не надо бздеть, – расслабленно усмехается длинный. – Лучше уши свои поправь. Опять оттопырились”. На что коротышка, как будто его застукали за каким-нибудь непотребным делом, смущенно тянется к своим неправдоподобно большим отвислым ушам и, осклабив беззубые десны, пытается их прижать. “Уж такой уродился, судьба”, – говорит он. Высокий напарник, вскинув брови, разглядывает его, потом отворачивается. “Ну и рожа!” – восклицает он с ужасом и, как бы не веря своим глазам, еще пару раз оглядывается на приятеля. Лопоухий с расстроенным видом отодвигается в сторону, грушеподобная маленькая голова его едва выглядывает из поднятого воротника пальто. “Не суди по лицу…” – обиженно бормочет он. В этот момент дверь распахивается, и в коридоре, производя немалый шум, появляется смахивающий на борца мужчина с расплюснутым носом, но вместо того, чтобы удостоить внимания двух бросившихся навстречу ему посетителей (сказав им: “Прошу пожаловать!”), тот с топотом направляется мимо них в конец коридора и исчезает за какой-то дверью. Они с возмущением переглядываются, с решительным видом топчутся на месте, как люди, которые потеряли терпение, и всего один шаг отделяет их от какого-то непростительного поступка, но тут дверь снова приоткрывается, и в коридор выкатывается маленький толстенький человечек. “Пхошу пхощения, вам кого?” – насмешливо спрашивает он, а потом с совершенно не подобающим в данной ситуации громогласным “ага!” распахивает перед ними дверь. В большом помещении наподобие склада, горбясь над полинявшими от дождей грузными письменными столами, сидят пять или шесть мужчин в штатском. Над головами у них, словно нимбы, мерцают неоновые лампы, в дальних углах таится вековой мрак, и даже солнечные лучи, проникающие сквозь щели закрытых ставен, тут же бесследно растворяются, проглоченные поднимающимся от пола затхлым воздухом. Писари (одни – в черных прорезиненных нарукавниках, другие – в сдвинутых на нос очках) строчат молча, и все же вокруг слышится беспрерывный шепот; время от времени кто-нибудь из них бросает на посетителей быстрый злорадный взгляд, словно выжидая, когда они выдадут себя неосторожным движением, когда из-под лоснящегося пиджака выглянут замызганные подтяжки или сверкнет над ботинком дырявый носок. “Что здесь происходит?” – возмущается долговязый и в изумлении останавливается, первым переступив порог небольшой клетушки, ибо видит там человека без пиджака, ползающего на четвереньках по полу и лихорадочно что-то разыскивающего под темно-коричневым столом. Сохраняя присутствие духа, он делает несколько шагов вперед, останавливается и смотрит на потолок, как бы из чистой тактичности не замечая неловкого положения, в котором застал хозяина помещения. “Гражданин начальник! – елейным голосом начинает он. – Мы не забыли и не забудем о своих обязательствах. Мы пришли, откликаясь на вашу просьбу о том, чтобы побеседовать с вами, которую вы изволили высказать в вашем письме, доставленном нам вчера курьером. Мы… мы верные граждане этой страны и поэтому хотели бы – разумеется, добровольно – предложить вам свои услуги, которыми, осмелюсь напомнить, в течение нескольких лет, пусть и не регулярно, вы любезно изволили пользоваться. От вашего внимания, видимо, не укрылось, что в последнее время случилась прискорбная пауза, когда вам пришлось обходиться без нас. Тем не менее мы заверяем вас, что впредь, как и прежде, в своей работе мы будем избегать нерадивости и прочих низменных человеческих качеств. Уж можете мне поверить, мы и впредь будем демонстрировать тот высокий профессионализм, к которому вы привыкли. Мы рады стараться”. Его товарищ растроганно кивает, только чувством приличия удерживаемый от того, чтобы тут же пожать приятелю руку. Начальник тем временем поднимается с пола, швыряет в рот белую таблетку и после нескольких судорожных попыток, не запивая водой, проглатывает ее. Отряхнув от пыли колени, он садится за стол и скрещенными на груди руками наваливается на потертую папку из кожзаменителя. Он пристально смотрит на двух странных типов, небрежно застывших перед ним с устремленными куда-то поверх его головы взглядами. Губы его болезненно передергиваются, отчего все расплывчатое лицо застывает в горестном выражении. Не отрывая локтей от стола, он вытряхивает сигарету из пачки, сует ее в рот и прикуривает. “Что вы говорите?” – недоверчиво спрашивает он. Лицо его озадачено, ноги пускаются под столом в нервную пляску. Его вопрос повисает в воздухе без ответа. Двое приятелей стоят неподвижно и терпеливо молчат. “Так вы сапожник?” – пробует снова начальник и выдувает изо рта длинный шлейф дыма, который, наткнувшись на громоздящуюся перед ним кипу папок, клубится вокруг него и надолго скрывает его лицо. “Нет, простите… – с видом человека, оскорбленного до глубины души, говорит ушастый. – Нас сюда вызвали, к восьми утра…” – “Ага! – довольный, восклицает начальник. – А почему не явились вовремя?” Лопоухий укоризненно смотрит на него снизу вверх. “Тут какое-то недоразумение, если можно так выразиться… Мы были здесь как раз вовремя, разве не помните?” – “Понимаю”. – “Ничего вы не понимаете, гражданин начальник! – оживляется низкорослый. – Дело в том, что мы, то есть этот вот человек и я, мастера на все руки. Столярничать? Цыплят разводить? Кабанов кастрировать? Недвижимостью заниматься? Ремонтировать всякую рухлядь? На базаре смотреть за порядком? Торговать?.. Это пожалуйста! Вы меня не смешите! А кроме того… иногда можем информацией поделиться, если можно так выразиться. Не безвозмездно, если изволите помнить. Потому что все дело в том…” Начальник в изнеможении откидывается на спинку стула, потом поднимает на них глаза, лицо его просветляется, он вскакивает на ноги и, открыв в задней стене небольшую дверь, кричит им с порога: “Ждите здесь. Только без дураков… Понимаете?..” И уже через пару минут перед ними оказывается высокий голубоглазый блондин в чине капитана, который садится за стол и, небрежно вытянув ноги, добродушно им улыбается. “Есть у вас какая-нибудь бумага?” – спрашивает он ободряюще. Лопоухий начинает рыться в бездонных карманах своего пальто. “Вам бумагу? Конечно! Одну минуту!” – радостно восклицает он. И кладет на стол перед капитаном лист помятой, но чистой писчей бумаги. “Ручечку не желаете?” – спрашивает высокий и с готовностью тянется к внутреннему карману. Капитан на минуту мрачнеет, но потом расплывается в веселой улыбке. “Остроумно! – одобрительно усмехается он. – Я гляжу, вы ребята с юмором!” Лопоухий скромно опускает глаза: “Так без этого нам нельзя, гражданин начальник…” – “Ну, тогда ближе к делу, – говорит капитан серьезно. – Мне хотелось бы знать, имеется ли у вас бумага другого рода”. – “А то как же, начальник! – Лопоухий энергично кивает. – Сию минуту…” Он снова лезет в карман, выхватывает оттуда повестку и, торжествующе помахав ею, кладет на стол. Капитан заглядывает в нее и, побагровев, орет: “Вы что, читать не умеете?! Вашу мать! Какой здесь указан этаж?!” Этот взрыв настигает их так неожиданно, что оба делают шаг назад. Лопоухий горячо кивает. “Разумеется…” – бормочет он, не находя что сказать. Офицер склоняет голову набок: “Что вы сказали?” – “Третий… – отвечает тот и словно бы в пояснение добавляет: – Смею доложить”. – “Тогда что вы здесь делаете? Как вы сюда попали?! Вы хоть знаете, чем занимаются в этом секторе?!” Те вяло трясут головами. “Учетом работниц секс-индустрии!” – кричит, навалившись на стол, капитан. Но слова его не вызывают ни малейшего изумления. Коротышка отрицательно качает головой и задумчиво морщит губы, а его товарищ стоит рядом с ним, скрестив ноги, и делает вид, что разглядывает на стене пейзаж. Офицер, подпирая ладонью лицо, облокачивается одной рукой о стол и начинает массировать лоб. Его спина пряма, как путь праведников, грудь выкачена вперед, безукоризненно чистая униформа и ослепительная белизна рубашки великолепно гармонируют с нежной румяной кожей; непокорный завиток кудрявых волос падает на небесно-голубые глаза, что придает неотразимый шарм всей его излучающей детскую невинность внешности. “Ну так вот, – говорит он строгим, по-южному напевным голосом. – Начнем с ваших документов!” Лопоухий вытаскивает из заднего кармана брюк два замызганных, обтрепавшихся по краям удостоверения и, прежде чем передать их, отодвинув в сторону кипу досье, пытается их разгладить; но капитан с юношеской проворностью выхватывает у него документы и, не заглядывая в них, лихо пролистывает страницы. “Как зовут?” – спрашивает он у коротышки. “Петрина, к вашим услугам”. – “Это имя твое?” Лопоухий печально кивает. “Ну а полностью можно?” – наваливается на стол офицер. “Это все, с вашего позволения, – отвечает Петрина с невинным видом и, повернувшись к товарищу, шепотом спрашивает: – Чего теперь делать?” – “Ты что, цыган?” – рявкает на него капитан. “Это я-то? – испуганно таращится на него Петрина. – Цыган?” – “Тогда не валяй дурака! Я слушаю!” Лопоухий беспомощно смотрит на друга, затем, пожимая плечами и заикаясь, будто человек, совершенно растерянный и не смеющий брать на себя ответственность за свои слова, начинает: “Ну… Шандор-Ференц-Иштван… или как там… Андраш”. Офицер листает удостоверение и угрожающе замечает: “Здесь написано – Йожеф”. Петрина смотрит на него ошарашенным взглядом: “Не может быть, гражданин начальник! А можно мне тоже взглянуть?..” – “Стой на месте!” – приказывает ему капитан не терпящим возражений тоном. На лице высокого нет никаких признаков беспокойства или интереса, и когда офицер спрашивает у него его имя, он хлопает глазами, как будто мысли его совсем далеко отсюда, и вежливо произносит: “Простите, не понял”. – “Как звать?!” – “Иримиаш!” – отвечает тот звонко и даже с оттенком гордости. Капитан сует в угол рта сигарету, трясущимися руками прикуривает, швыряет горящую спичку в пепельницу и гасит ее коробком. “Ну, ясно. У вас, значит, тоже фамилии нету? Одно только имя?” Иримиаш весело кивает: “Разумеется. Как у всех”. Офицер пристально смотрит ему в глаза, а затем, когда в помещение заглядывает заведующий канцелярией (и спрашивает: “Вы закончили?”), знаком велит им следовать за собой. Отстав от него на пару шагов, они снова проходят мимо столов в большом помещении, сопровождаемые насмешливыми взглядами писарей, выходят в коридор и поднимаются по лестнице. Света здесь еще меньше, и на площадке они чуть не падают; вдоль лестницы их сопровождают грубые металлические перила с отполированными до блеска поручнями, усеянными снизу ржавыми заусеницами. Пока они поднимаются по ступенькам, подернутым влажной зеленью, повсюду ощущается казарменная чистота, которую не упраздняет даже шибающий в нос на каждом повороте тяжелый запах, чем-то напоминающий запах рыбы.

ПЕРВЫЙ ЭТАЖ

ВТОРОЙ ЭТАЖ

ТРЕТИЙ ЭТАЖ

Капитан, по-гусарски стройный, длинными гулкими шагами следует впереди, стук коротких, надраенных до зеркального блеска сапог по выщербленным местами керамическим плиткам пола звучит почти что как музыка; назад он не оборачивается, но они знают: он сейчас видит их с головы до ног, от грубых ботинок Петрины до ярко-красного галстука Иримиаша, возможно, по памяти, а возможно, благодаря особому дару через тонкую кожу поверх мозжечка чувствовать вещи глубже, чем может открыться примитивному взгляду. “Установите личности!” – роняет он на ходу черноволосому кряжистому сержанту с густыми усами, когда, пройдя в дверь, на которой тоже видна табличка с номером 24, они попадают в прокуренный душный зал; ни на миг не сбавляя шага, он быстрыми мановениями руки усаживает вскакивающих навстречу ему людей и, прежде чем скрыться за открывающейся слева застекленной дверью, раздает отрывистые приказы: “Потом ко мне! Прессу! Сводки! Соедините со 109-м! Затем с городом!” Сержант продолжает стоять навытяжку, а услышав щелчок закрывшейся двери, отирает рукой взмокший лоб, плюхается за стол напротив входа и достает чистые формуляры. “Заполните это, – говорит он устало. – И сядьте! Только прочтите сперва, что там на обороте написано!” Воздух в зале застыл без движения. На потолке в три ряда горят неоновые светильники, свет их режет глаза, ставни на окнах здесь тоже закрыты. Меж многочисленными столами суетливо бегают служащие и, время от времени сталкиваясь в узких проходах, с виноватыми улыбками нетерпеливо отпихивают друг друга, из-за чего столы поминутно сдвигаются, оставляя на полу глубокие царапины. Но есть и такие, которые остаются на своем месте, но, невзирая на то, что перед ними высятся устрашающие груды бумаг, заняты в основном тем, что скандалят с коллегами, пихают их в спину и отталкивают их столы. Другие же, по-кавалерийски усевшись на стульях, обитых красным кожзаменителем, сжимают в одной руке телефонную трубку, в другой – чашку дымящегося кофе. В дальней части зала, за длинным, от стены до стены, и прямым как стрела столом, с неотразимым обаянием колошматят по клавишам своих машинок стареющие машинистки. Петрина с изумлением наблюдает за всей этой лихорадочной деятельностью и подталкивает локтем Иримиаша, но тот лишь кивает, углубившись в инструкцию на оборотной стороне формуляра. “Надо валить отсюда, пока не поздно…” – шепчет Петрина, но Иримиаш раздраженно отмахивается от него. Потом отрывается от бумаги и, принюхавшись, произносит, указывая наверх: “Ты чувствуешь этот запах?” – “Болотом пахнет”, – определяет Петрина. Сержант, посмотрев на них, манит их пальцем и шепотом говорит: “Здесь все прогнило… За последние три недели дважды белили стены…” В его глубоко посаженных припухших глазах сверкает злой огонек, жесткий воротник упирается в двойной подбородок. “Хотите, я вам кое-что скажу?..” – многозначительно улыбается он. Сержант наклоняется к ним поближе, обдавая их смрадным дыханием, беззвучно и долго смеется, словно не в силах остановиться. А затем, подчеркивая каждое слово, как бы неспешно выкладывая перед ними бомбы (“а вы уж решайте, что с ними делать”), говорит: “Все равно все развалится в жопу”. Он делает злорадную мину и, словно бы про себя повторяя слова, стучит по столу костяшками пальцев. Иримиаш отвечает на его заявление снисходительной ухмылкой и продолжает изучать инструкцию, а Петрина с ужасом пялится на сержанта, который внезапно кусает губу, с презрением смотрит на них, равнодушно и холодно откидывается на стуле, и вот уже несмолкаемый плотный гомон, из которого он на мгновение выглянул, снова заглатывает его в свой адский зев. И когда он, с заполненными формулярами в руке, проводит их в кабинет капитана, на лице его уже нет и следа той усталости, того чудовищного изнеможения, во власти которого он только что пребывал, шаги его тверды, движения энергичны, слова по-военному четки. Кабинет обставлен не без комфорта: слева от письменного стола, напоминающего о былой роскоши, стоит огромных размеров фикус, радующий глаз своей сочной зеленью, в углу у дверей стоит кожаный диван вкупе с парой кожаных кресел и курительным столиком “современного дизайна”. Окна занавешены тяжелыми ядовито-зелеными бархатными портьерами, по паркету от двери к письменному столу ведет красная ковровая дорожка. С потолка (“это можно скорее почувствовать, чем увидеть…”) с монотонным достоинством неторопливо сеется тонкая пыль. Со стены смотрит портрет какого-то военного. “Садитесь! – указывает офицер на три плотно сдвинутых стула на противоположной стороне кабинета. – Я хочу, чтобы мы друг друга поняли. – Он откидывается на высокую светлого дерева спинку кресла, устремляет взгляд в какую-то точку на потолке, и кажется, будто его уже нет здесь, в этом спертом, царапающем горло воздухе, и один только голос, неожиданно певучий голос его витает над их головами, растворяясь в кисее сигаретного дыма. – Повестку вы получили как злостные тунеядцы. И наверное, вы обратили внимание, что я не проставил в ней дату. Потому что на вас трехмесячный срок не распространяется. Но я склонен забыть обо всем. Это только от вас зависит. Я надеюсь, мы понимаем друг друга. – Время обволакивало его слова, как студенистая слизь обволакивает вековые окаменелости. – Я предлагаю: забудем прошлое. Но при условии, что вы примете мое предложение относительно будущего. – Петрина ковыряет в носу, а Иримиаш, завалившись на бок, пытается выдернуть полу пальто из-под задницы своего товарища. – Выбора у вас нет. Если откажетесь, то, как рецидивистов, я укатаю вас так, что вы на нарах состаритесь”. – “А собственно, о чем речь?” – недоумевающе спрашивает Иримиаш. Но офицер, словно не слыша его, продолжает: “Вам было дано три дня. И вам даже в голову не пришло найти работу. Мне известен каждый ваш шаг… Я дал вам три дня, чтобы вы осознали, что́ можете потерять. Многого я вам не обещаю. Но свое получите”. Иримиаш возмущенно фыркает, но потом подавляет гнев. Петрина напуган уже не на шутку: “Гадом буду, если я что-нибудь понимаю, извините за выражение…” Капитан пропускает это мимо ушей и продолжает, словно зачитывает приговор, в котором – между строк – подразумевается беспомощное возмущение осужденного. “Зарубите себе на носу, потому что я повторять не намерен: болтаться, лодырничать и возбуждать народ вы больше не будете. С этим кончено. Работать будете на меня. Это ясно?” – “О чем он говорит?” – глядит на Иримиаша лопоухий. “Не знаю, – бормочет Иримиаш. – Понятия не имею”. Разгневанный капитан отрывает взгляд от потолка и сверкает на них глазами. “Молчать!” – говорит он прежним напевным голосом. Петрина, скрестив руки на груди, сидит, а точнее, почти лежит на стуле, прижав к его спинке затылок, и испуганно хлопает глазами; тяжелое зимнее пальто его распахнулось, как лепестки цветка. Иримиаш сидит прямо, его мозг работает лихорадочно, ярко-желтые остроносые башмаки его ослепительно сияют. “У нас есть права”, – замечает он, и нос его недовольно морщится. Капитан с раздражением выпускает изо рта дым, и на лице его – правда, лишь на мгновение – показывается усталость. “Права?! – снова вскипает он. – Это вы рассказываете мне о правах? Да вашему брату закон только для того и нужен, чтоб его обходить! Чтобы было на что сослаться, когда вы в дерьме! Но с этим покончено… не препирайтесь, тут вам не дискуссионный клуб, понятно? Предлагаю смириться с мыслью, что отныне придется жить в соответствии… в строжайшем соответствии с законом”. Иримиаш взмокшими ладонями потирает колени. “Ну а что это за закон такой?” Лицо капитана мрачнеет. “Закон сильнейшего, – говорит он, и кровь отливает от его лица, пальцы на подлокотниках кресла белеют. – Закон государства. Народа. Тебе это о чем-нибудь говорит?” Тут вскакивает Петрина (“Ну, вы все же решите, вы с нами на “вы” или на “ты”. Лично я предпочел бы…”), но Иримиаш его останавливает и говорит: “Господин капитан, вы ведь не хуже нас знаете, что это за закон. Поэтому мы сейчас с вами, здесь, в общей компании. Но мы лояльные граждане. Мы знаем, что такое долг. Я хотел бы напомнить вам, что мы не однажды доказывали это на деле. Короче, мы на стороне закона. Вы тоже. Тогда к чему все эти угрозы, не понимаю…” Капитан насмешливо улыбается, заглядывая в непроницаемое лицо Иримиаша широко раскрытыми искренними глазами, и хотя в словах его чувствуется внезапная теплота, на донышке его зрачков сверкает скрытая ярость. “Я знаю вас как облупленных… Но правда и то, – он тяжело вздыхает, – что ума мне это не прибавляет”. – “Правильно говорит! – с облегчением пихает товарища в бок Петрина и смотрит на капитана преданными глазами, на что тот, передернувшись, угрожающе поворачивается к нему. – Потому что, вы знаете, мне лишние треволнения ни к чему! Нервотрепки я уже не выдерживаю! – пытается он смягчить офицера, но видит, чувствует, что ничего хорошего из этого не получится. – Разве не лучше нам разговаривать, будто…” – “Заткни пасть! – ревет на него капитан и вскакивает из-за стола. – Вы что себе воображаете?! Да кто вы такие, засранцы, чтобы со мной шутить?! – Он в гневе плюхается на место. – Это мы-то на одной стороне?!..” Петрина, вскочив, отчаянно размахивает руками, пытаясь спасти то, что еще можно спасти: “О нет, упаси господь, я этого не сказал, да мы, смею вам доложить, и подумать не можем…” Капитан, ни слова не говоря, закуривает новую сигарету и напряженно смотрит перед собой. Петрина стоит в полном недоумении, вопрошающе глядя на Иримиаша. “Как вы оба меня достали! Дуэт “Иримиаш – Петрина” у меня уже вот где! – показывает капитан на шею, в его голосе слышен металл. – Да все вы такие, а я за вас отвечай, вашу мать!” Иримиаш поспешно вмешивается: “Господин капитан, вы нас знаете. Почему нельзя все оставить, как было? Да вон спросите хотя бы… (“у Сабо…” – подсказывает Петрина) у старшины Сабо. Никогда с нами не было никаких проблем”. – “Сабо вышел на пенсию, – с горечью говорит капитан. – И группу его передали мне”. Петрина бросается к нему и пожимает запястье: “А мы тут сидим как бараны?! Ну, поздравляю вас, гражданин начальник, с величайшим моим почтением поздравляю!” Капитан раздраженно отталкивает руку Петрины. “А ну-ка, на место! Это еще что? – Он недовольно трясет головой, но потом, видя, что те двое явно струхнули, снова берет более дружелюбный тон. – В общем, слушайте. Я хочу, чтобы мы понимали друг друга. В стране сейчас все спокойно. Люди довольны. Так оно и должно быть. Но если бы вы читали газеты, то знали бы, что там, за бугром, ситуация кризисная. И мы не допустим, чтобы волны этого кризиса докатились до нашей страны, подорвав наши завоевания! На нас большая ответственность, понимаете, большая ответственность! Мы не можем позволить себе такую роскошь, чтобы типы навроде вас свободно шатались по нашей земле, тут нет места для конспирации. Напротив, вас надо использовать в нашем общем деле! Я знаю, что вы способные малые. Не думайте, что я это не понимаю! Ваше прошлое я ворошить не буду, вы свое за него получили. Но вы обязаны приспосабливаться к новым условиям! Понимаете?!” Иримиаш трясет головой: “Об этом не может быть речи, господин капитан! Нас обязать ни к чему невозможно. Но когда речь идет о долге, мы готовы на все, что только в наших силах…” Капитан снова вскакивает, глаза его выпучены, губы трясутся. “Что значит – невозможно вас обязать?! Да кто вы такие, чтобы мне перечить?! Так вашу в бога мать! Босяки! Ублюдки! Послезавтра в восемь утра жду вас здесь! А теперь пошли вон! Убирайтесь!” Он, дернувшись, отворачивается от них. Иримиаш, повесив голову, плетется к выходу, но прежде чем затворить за собою дверь и следовать за Петриной, который ящерицей устремился к выходу, он еще раз оглядывается на капитана. Тот потирает виски, лицо его… как бы прикрыто броней, тусклое, серое, оно поглощает свет, и вдруг кожа его наливается сверхъестественной силой: вырывающийся из пустот костей тлен стремительно заполняет все закоулки тела, проникая туда, где только что текла, приливая к поверхности кожи, победоносная кровь; один миг, и розоватой свежести как не бывало, и мышцы одеревенели, и тлен уже отражает свет, серебристо переливается, на месте красиво очерченного носа, изящных скул и тонких, как волосок, морщинок на лице появляются новый нос, новые морщины и новые лицевые кости, тлен сметает с него отпечатки минувшего, дабы запечатлеть на нем единственную печать – ту, с которой годы спустя его примет потусторонний мир. Иримиаш тихонько притворяет дверь и, ускорив шаг, пробирается по гудящему помещению, силясь догнать Петрину, который уже где-то в коридоре, он не оглядывается назад, чтобы посмотреть, следует ли за ним товарищ, опасаясь, что стоит ему оглянуться, как его позовут назад. Свет едва пробивается сквозь тяжелые облака, город дышит через шарфы, неприветливо воет ветер, и дома, тротуары, дороги беспомощно мокнут под проливным дождем. Из-за окон сквозь тюлевые занавески глядят в полумрак старухи и со сжимающимися сердцами видят на лицах людей, ищущих спасения под навесами, те же грехи и печали, что и в домах, и их уже не развеять ни теплом изразцовой печи, ни дымящимся, с пылу с жару, печеньем. Иримиаш яростно шагает по городу, Петрина с возмущенным видом семенит за ним на своих коротких ножках, иногда отстает, останавливаясь на минуту, чтобы отдышаться, полы его пальто развеваются на ветру. “Куда теперь?” – спрашивает он потерянно. Но Иримиаш его не слышит, он шагает вперед, бормоча проклятия: “Я этого так не оставлю… Он еще пожалеет об этом, болван…” Петрина прибавляет шаг. “Давай бросим к чертовой матери весь этот балаган! – предлагает он, но спутник пропускает его слова мимо ушей. – Пойдем к северному рукаву Дуная, – чуть громче добавляет Петрина. – Может, там что получится…” Иримиаш не видит его и не слышит. “Я башку ему отверну…” – говорит он и показывает, каким образом это сделает. Но Петрина не унимается: “Там тоже ведь есть чем заняться… Рыбным промыслом, к примеру сказать… Или, представь себе, какой-нибудь лох богатый задумает строиться…” Они останавливаются у корчмы, Петрина сует руку в карман и пересчитывает их наличность, после чего они открывают застекленную дверь. Внутри – всего несколько человек, из транзисторного приемника на коленях у смотрительницы туалета доносится полуденный колокольный звон; на колченогих столах, приготовившихся вновь стать свидетелями маленьких воскресений, но пока большей частью свободных, еще не просохли оставленные липкой тряпкой разводы; лишь четверо или пятеро сидящих поодаль один от другого мужчин со впалыми лицами и разочарованным видом, уставясь кто на молодую официантку, кто в стакан, кто на сочиняемое письмо, неспешно потягивают кофе, палинку или вино. Горькая спертая вонь смешивается с клубящимся сигаретным дымом, кислое дыхание поднимается к закопченному потолку; у входа, прячась за разбитой масляной печкой и время от времени с опаской поглядывая наружу, дрожит лохматая, насквозь вымокшая псина. “Ну-ка, поберегитесь, чертовы лоботрясы!” – проходя мимо столов с намотанной на швабру тряпкой, вопит уборщица. За стойкой буфетчица с огненно-рыжими волосами и детским лицом, подпирая стеллаж с черствыми десертами и бутылками дорогого шампанского, красит ногти. Со стороны зала к стойке привалилась дородная официантка с дымящейся сигаретой в одной руке и какой-то грошовой книжонкой в другой; переворачивая страницу, она от волнения облизывает губы. Вдоль всего помещения на стенах горят запыленные бра. “Двойной ром”, – говорит Петрина, выкидывая два пальца, и облокачивается о стойку рядом с товарищем. Официантка продолжает читать. “И пачку серебряного “Кошута”, – добавляет Иримиаш. Буфетчица за стойкой лениво отталкивается от стеллажа, аккуратно ставит перед собой флакончик с лаком, медленно и устало хлопая ресницами, наполняет стопку и ставит ее перед Иримиашем. “Семь семьдесят”, – говорит она апатично. Но ни один из них не шевелится. Иримиаш заглядывает девушке в лицо, и глаза их встречаются. “Мы, кажется, заказывали две по сто!” – говорит он угрожающим тоном. Девушка смущенно отводит взгляд и поспешно наливает две стопки. “Извините”, – робко ставит она перед ними ром. “А еще, кажется, речь шла о сигаретах!” – продолжает вполголоса Иримиаш. “Одиннадцать девяносто”, – поспешно бормочет девушка, переводит взгляд на официантку, которая давится смехом, и машет ей, чтобы прекратила. Но поздно. “Могу я поинтересоваться, что вас так веселит?” Все взгляды устремляются на них. Улыбка застывает на лице официантки, она нервно поправляет под блузкой бретельку бюстгальтера и пожимает плечами. В помещении воцаряется тишина… У окна, выходящего на улицу, в кондукторской фуражке на голове сидит упитанный человек с лоснящейся кожей; он с изумлением смотрит на Иримиаша, быстро опрокидывает в себя стопку и неловко хлопает ею по столу. “Виноват…” – бормочет он, видя, что все оборачиваются к нему. В этот момент непонятно откуда раздается неясное жужжание или гул. Присутствующие, затаив дыхание, начинают следить друг за другом, ибо в первую минуту кажется, будто кто-то мурлычет себе под нос. Они украдкой косятся друг на друга – гул становится чуть громче. Иримиаш поднимает стопку, затем медленно опускает ее на стойку. “Здесь кто-то мурлычет? – негодует он про себя. – Кто осмелился издеваться над ними?! Что за черт?.. А может, это какой механизм?.. Или… светильники?.. Нет, все-таки кто-то мурлычет… Не тот ли сухой старикан у клозета?.. Или этот козел в кроссовках? Что тут происходит? Бунт?” Внезапно гул прекращается. Все молчат, недоверчиво переглядываясь… В руке Иримиаша дрожит стопка, Петрина нервно барабанит по стойке. Все сидят, опустив головы и потупив глаза, никто не пошелохнется. Смотрительница туалета испуганно шепчет официантке: “Может, вызвать полицию?” А буфетчица, чтобы как-то сдержать нервный смех, поспешно открывает кран в мойке и начинает греметь пивными кружками. “Да мы тут все повзрываем, – сдавленным голосом произносит Иримиаш, а затем повторяет громовым басом: – Мы тут все взорвем! Будем поодиночке взрывать их, – поворачивается он к Петрине, – этих трусливых тварей. Каждому по лимонке! Вон тому, – показывает он большим пальцем в сторону, – за пазуху! А этому, – кидает он взгляд в направлении печки, – под подушку! В дымоходы бросать, под коврики у дверей закладывать! Подвешивать к люстрам! Вставлять им в жопу!” Буфетчица и официантка жмутся друг к другу у дальнего конца стойки. Посетители в ужасе переглядываются. Петрина окидывает их ненавидящим взглядом. “Взрывать их мосты. Дома. Весь город. Их парки! Утреннюю благодать! Почту и телеграф! Одно за другим, методически… – Иримиаш, вытянув губы трубочкой, выдувает дым и елозит стопкой по пивной луже. – Надо же, черт возьми, довести начатое до конца”. – “Вот именно, надоела уже эта неопределенность! – горячо кивает Петрина. – Методично все раздолбаем!” – “Города. Один за другим! – как в угаре продолжает Иримиаш. – Деревни. Лачуги самые отдаленные!” – “Бах! Бах! Бах! – взмахивая руками, кричит Петрина. – Эй вы, слышите?! Бабах – и привет! Все кончено, господа!” Он находит в кармане двадцатку и швыряет ее на стойку; приземлившаяся прямо в пивную лужу купюра медленно впитывает в себя влагу. Иримиаш тоже отходит от стойки и открывает дверь, но затем оборачивается: “Вам осталось несколько дней! Иримиаш порвет вас на части!” – выплевывает он на прощание и, презрительно оттопырив губу, обводит медленным взглядом помертвевшие от страха лица. Зловоние сточной канавы смешивается с запахами грязи, луж и вспыхивающих то и дело молний, ветер дергает провода, черепицу на крышах и покинутые птичьи гнезда; через щели рассохшихся, толком не закрывающихся низких окон в отдающий озоном мрак просачиваются наружу удушливое тепло, раздраженно-нетерпеливые возгласы обнимающихся влюбленных, требовательный крик младенцев; изгибающиеся улицы и осевшие, промокшие до корней парки покорно лежат под дождем; голые дубы, ломаные стебли цветов и выгоревшая трава безропотно стелются перед бурей, как жертва у ног палача. Петрина, посмеиваясь, ковыляет за Иримиашем: “К Штайгервальду?” Но спутник не слышит его. Он поднял воротник клетчатого пальто, сунул руки поглубже в карманы и, вскинув голову, несется куда глаза глядят, минуя одну за другой улицы, нигде не сбавляя шагу и не оглядываясь назад; свисающая изо рта сигарета давно промокла, но он этого даже не замечает; Петрина тем временем продолжает осыпать мир отборнейшими проклятиями, кривые ноги его подкашиваются, он отстал уже от Иримиаша шагов на двадцать, но тщетно взывает к нему (“Эй, постой! Ну куда ты несешься! Я что тебе, угорелый?”), тот не ведет и ухом, а тут еще лужа, в которую Петрина погружается по самые щиколотки, он отдувается, в изнеможении привалившись к какой-то стене, и бормочет: “Не выдерживаю я уже таких скоростей…” Но через пару минут перед ним снова возникает Иримиаш, его мокрые патлы свешиваются на глаза, остроносые ярко-желтые туфли заляпаны грязью. С Петрины капает вода. “Ты посмотри-ка, – показывает он на свои уши. – Сплошная гусиная кожа!” Иримиаш неохотно кивает и, откашлявшись, говорит: “В поселок пойдем”. Петрина смотрит на него, выпучив глаза: “Куда?.. Да ты что?.. Сейчас?.. Мы с тобой?.. В поселок?” Иримиаш достает из пачки еще одну сигарету и, прикурив, резко выпускает дым: “Да. Прямо сейчас”. Петрина снова приваливается к стене: “Послушай, приятель и друг мой, учитель мой и спаситель, палач и мучитель! Я до костей продрог и оголодал, я хочу в тепло – обсушиться, поесть, и у меня нет никакого желания тащиться бог знает куда в эту проклятую непогоду, да еще и вприпрыжку бежать за тобой, будто полоумный, черт бы подрал ранимую твою душу! Вот так!” Иримиаш равнодушно отмахивается от него: “По мне, так ты можешь идти куда хочешь”. И он отправляется дальше. “Ты куда? Ну куда ты бежишь? – в гневе кричит Петрина и устремляется вслед за ним. – Да куда же ты без меня… Стой, тебе говорят! Ты слышишь?” Когда они покидают город, дождь ненадолго стихает. Наступает ночь. Не видно ни звезд, ни луны. У поворота на Элек метрах в ста перед ними маячит тень; только позже они догадаются, что это одетый в брезентовый дождевик мужчина; он свернет на межу и исчезнет во тьме. По обеим сторонам дороги до самого горизонта, местами прикрытого мрачными пятнами леса, все залито грязью, и поскольку ночная тьма размывает все очертания, поглощает цвета, неподвижное заставляет парить, а все движущееся, напротив, сковывает, то дорога напоминает севший на мель корабль, загадочно покачивающийся в тинистом океане. Ни единая птица не взрежет своим полетом застывшую массу неба, и ни одна зверушка не нарушит своей возней тишину, которая, словно рассветный туман, колышется над землей, и лишь одинокая встревоженная косуля где-то вдали, приготовившись к бегству, то вскидывает, то опускает голову в такт кажущемуся дыханию грязи. “Боже мой! – вздыхает Петрина. – Как подумаю, что мы доберемся туда только к утру, так у меня отнимаются ноги! Почему было не попросить у Штайгервальда грузовик? А тут еще это пальто! Я же не Геркулес!” Иримиаш останавливается, ставит ногу на километровый камень и достает сигареты; прикрывая огонь руками, оба закуривают. “Я могу тебя кое о чем спросить, убийца?” – “Ну, спроси”. – “Зачем мы идем в поселок?” – “Зачем? Тебе есть где заночевать? Есть у тебя еда? А деньги? Так что не ной, иначе я тебе сверну голову!” – “Хорошо. Я тебя понимаю. Ну а дальше? Ведь нам послезавтра придется вернуться, не так ли?” Иримиаш скрежещет зубами, не отвечая. Петрина вздыхает: “Эх, приятель, ума у тебя палата, мог бы что-нибудь и придумать! Не хочу я на этих… вот так… Не могу оставаться на одном месте. Петрина, если ты хочешь знать, родился под вольным небом, под ним прожил жизнь и под ним умрет!” Иримиаш с горечью машет рукой: “Мы в дерьме, старина. От этих мы в жизнь не отделаемся”. – “О маэстро! Не надо так говорить! – молитвенно складывает руки Петрина. – У меня до сих пор душа в пятках”. – “Ну, ладно, не надо в штаны накладывать. Вот отберу у них деньги, и мы слиняем. Как-нибудь обойдется…” Они двигаются дальше. “Ты думаешь, у них есть деньги?” – недоверчиво спрашивает Петрина. “У мужика завсегда что-нибудь да есть”. Они долго, километр за километром, шагают молча; вот они уже примерно на полпути между развилкой и поселковой корчмой; над их головами временами проглядывают звезды, но потом все опять погружается в плотную мглу; иногда сквозь мглу просвечивает и луна и, подобно тем двум ходокам внизу, на мощенном бутовым камнем тракте, одолевая невидимые препятствия, вплоть до рассвета пробивается по небесному полю боя к какой-то цели. “Интересно, что скажут эти лапотники, когда нас увидят… – оглядывается на спутника Иримиаш. – То-то будет сюрприз”. Петрина прибавляет шагу. “А с чего ты взял, что они еще там? – обеспокоенно спрашивает он. – Я полагаю, они уж давно свалили. Уж наверно хватило ума”. – “Ума? – усмехается Иримиаш. – У кого? У этих? Как были рабами, так и останутся, пока не загнутся. Сидят по кухням, тут же гадят в углу да подсматривают в окно за соседями”. – “Ну, не знаю, приятель, с чего это ты так уверен, – говорит Петрина. – Я думаю, там уже никого нет. Пустые дома, черепицу с крыш растащили, в лучшем случае найдем пару оголодавших крыс на мельнице”. – “Ничего подобного, – уверенно отвечает Иримиаш. – Они так и сидят там, на тех же самых замызганных табуретках, по вечерам лопают свой картофельный паприкаш и не понимают, что с ними произошло. Подозрительно пялятся друг на друга, отрыгивают в тишине. И чего-то ждут. Ждут настойчиво, терпеливо, в твердой уверенности, что кто-то их обманул. Ждут, притаившись, как кошки во время убоя свиньи, – вдруг что-нибудь им обломится. Они – как прислуга в замке, где застрелился барин, – топчутся вокруг трупа, не зная, что с ними будет…” – “Хватит поэзии, командир, я уже загибаюсь!..” – пытается прервать его Петрина, держась за урчащий живот. Но Иримиаш не обращает на него никакого внимания, его понесло: “Они рабы, которые потеряли хозяина, но не могут жить без того, что они называют гордостью, честью и мужеством. Это им помогает жить, хотя они понимают своими тупыми мозгами, что всеми этими качествами не обладают, они просто привыкли жить в их тени…” – “Ну, хватит, – стонет Петрина и трет глаза, на которые с его плоского лба градом катится пот. – Умоляю тебя, давай этот разговор отложим до завтра!.. А сейчас лучше поговорим, например… о горячем фасолевом супе!” Но Иримиаш и это пропускает мимо ушей и ничтоже сумняшеся продолжает: “И с этой тенью… они неразлучны… Куда эта тень, туда и они, как стадо баранов, потому что не могут они без тени, как не могут без пышности и химер (“Старина, прекрати ради бога…” – скулит Петрина)…а когда с этой пышностью и химерами их бросают на произвол судьбы, они свирепеют, как бешеные собаки, и громят все подряд. Им подайте теплую конуру, и чтобы в той конуре по вечерам на столе дымился, черт побери, их любимый паприкаш, ну а ночью для полного счастья под жаркой периной чтобы можно было еще и бабенку соседскую оприходовать… Ты слышишь меня, Петрина?!” – “Охо-хо! – вздыхает Петрина и с надеждой спрашивает: – А что, ты уже закончил?” Они уже видят покосившийся забор у дома дорожного мастера, убогий сарай и ржавый бак для воды, когда из-за высокой кучи сорняков рядом с ними раздается осипший голос: “Это я! Погодите!” Навстречу им, сверкая глазами и ухмыляясь, бросается продрогший и вымокший до нитки взъерошенный мальчишка двенадцати – тринадцати лет в закатанных до колен штанах. Петрина узнает его первым: “А, это ты?.. Ты чего здесь, негодник, делаешь?” – “Да я уже битый час вас жду, черт возьми…” – с гордостью заявляет он и быстро опускает голову. Длинные патлы свешиваются на его рябое лицо, в согнутых пальцах горит сигарета. Иримиаш пристально смотрит на пацана, тот вскидывает на него глаза, но тут же их опускает. “Ну, чего тебе, говори…” – покачав головой, спрашивает Петрина. Мальчишка обращает взгляд на Иримиаша. “Вы обещали… – начинает он, запинаясь, – что это… что если…” – “Ну, говори уже!” – подстегивает его Иримиаш. “Что если я всем скажу… – выдавливает тот из себя, ковыряя землю ногой, – скажу, что вы умерли, то вы меня… с женой Шмидта сведете…” Петрина хватает мальчишку за ухо. “Что ты сказал?! – обрушивается он на него. – Ты только вчера с горшка слез, а уже о бабах мечтаешь?! Ах ты, поганец!” Пацан выворачивается у него из рук и, гневно сверкая глазами, кричит: “Пусти, старый мерин, иди лучше подрочи!” Не вмешайся тут Иримиаш, дело кончилось бы дракой. “Ну-ка, хватит! – рявкает он на них. – А как ты пронюхал, что мы идем?” Мальчишка, стоя на безопасном расстоянии от Петрины, трет ухо. “Пусть это будет моим секретом, – говорит он. – Хотя уже все равно… Об этом все знают. Кондуктор сказал”. Иримиаш осаживает Петрину, который, яростно вращая глазами, готовится к беспощадной расправе (“Да уймись ты! Оставь его!”), и поворачивается к мальчишке: “Какой кондуктор?” – “Келемен. Который за поворотом на Элек живет. Он вас видел”. – “Келемен? Стал кондуктором?” – “Ага. Еще весной. На автобусе дальнего следования. Только автобус теперь не ходит, вот он и болтается…” – “Понятно”, – говорит Иримиаш и отправляется дальше. Мальчишка бежит за ним: “Я сделал, что вы просили… Надеюсь, вы тоже сдержите…” – “Я слов на ветер не бросаю!” – холодно отвечает Иримиаш. Мальчишка следует за ним тенью; иногда, когда удается его обогнать, он украдкой заглядывает ему в лицо и снова пристраивается у него за спиной. Петрина изрядно от них отстает, и хотя голос его до них не доносится, они знают, что он нещадно сейчас костерит непрекращающийся ливень, грязь, чертова пацана и весь остальной мир “с ним заодно”. “А фотография-то у меня сохранилась!” – говорит мальчишка шагов через двести. Но Иримиаш не слышит его или притворяется, будто не слышит; высоко подняв голову, он широко шагает посередине тракта, рассекая ночную тьму крючковатым носом и выставленным вперед острым подбородком. “Не хотите взглянуть?” – не унимается мальчишка. Иримиаш медленно переводит на него взгляд: “Какая еще фотография?” Их догоняет Петрина. “Так хотите взглянуть?” Иримиаш кивает. “Да не тяни ты, бесенок!” – понукает его Петрина. “Но тогда мировая?” – “Идет”. – “Только, чур, из моих рук!” – ставит условие мальчишка и лезет за пазуху. На фото они стоят в городе перед какой-то будкой, справа – причесанный на косой пробор Иримиаш в клетчатом пиджаке, в красном галстуке, брюки вытянуты на коленях; рядом с ним – Петрина в сатиновых трусах и в большой не по росту футболке; сквозь оттопыренные уши просвечивает солнце. Иримиаш насмешливо щурится, Петрина стоит с торжественно мрачным видом, глаза прикрыты, рот, напротив, слегка приоткрыт. Слева в кадр просунулась чья-то пятерня с зажатой в ней пятидесятифоринтовой купюрой. За спиной у них видна накренившаяся карусель, которая словно бы только что начала заваливаться набок. “Нет, ты смотри-ка! – восторженно восклицает Петрина. – Да ведь это действительно мы, приятель! Я готов чем угодно поклясться! А ну, дай-ка, хочу разглядеть получше свою старую рожу”. Но мальчишка отталкивает его руку: “Эй, куда! Бесплатного кина не будет. Убери свои грязные лапы!” И он, вложив снимок в целлофановый пакет, прячет его за пазухой. “Ну постой же ты, братец, – заискивающим тоном просит его Петрина. – Дай как следует разглядеть, я почти ничего не увидел”. – “Если хочешь как следует разглядеть, тогда… – мальчишка задумался, – тогда обещай, что этой весной сведешь меня с женой корчмаря, у нее тоже вон сиськи какие!” Петрина, чертыхаясь, отправляется дальше (“Ишь, удумал чего, дьявольское отродье!”). А мальчишка хлопает его по спине и бросается догонять Иримиаша. Петрина размахивает вслед ему руками, но потом, вспомнив о фотографии, улыбается, хмыкает и прибавляет шагу. Вот они уже у придорожного распятия, откуда до цели каких-нибудь полчаса. Мальчишка с восторгом взирает на Иримиаша, забегая то с одной, то с другой стороны. “Мари сейчас с корчмарем путается, – объясняет он во весь голос, время от времени затягиваясь догоревшей до пальцев и бог знает в который раз прикуренной сигаретой. – Жена Шмидта – та связалась давно уж с хромым, ну а директор… делает сам себе… Вы представить себе не можете… до чего отвратительная эта тварь!.. А младшая моя сестренка – она совсем свихнулась… все молчит и молчит… и за всеми шпионит… все время… мамка ее колотит, только без толку… ей это не помогает… говорят, она так и останется дурочкой на всю жизнь… А доктор как сыч сидит дома… хотите верьте, хотите нет… сидит, ничего не делает, ну вообще ничего! День и ночь в своем кресле, он и спит в нем, а в доме такая стоит вонища, как в какой-то крысиной норе, свет горит днем и ночью, ему это без разницы, а сигареты он самые дорогие курит и пьет как лошадь, безостановочно, не верите – спросите хотя бы у госпожи Кранер, она подтвердит, что все так и есть. Да, чуть было не забыл: Шмидт и Кранер как раз сегодня должны вернуться с деньгами за скот, что выращивали тут с февраля все, кроме мамки моей, которую эти гады не взяли в компанию. Что с мельницей? Да туда уже только вороны наведываются да мои старшие сестры, шлюхи, они мужиков туда водят, ну а деньги, вы представляете, все подчистую у них наша мать забирает, ну они и ревут, идиотки! На их месте я не отдал бы, это как пить дать! Что? В корчме? Там больше нельзя! У жены корчмаря пасть такая – как у коровы задница, хорошо еще, она наконец-то на городскую квартиру перебралась и собирается там до весны оставаться, потому что, мол, ей неохота в грязи купаться, и это чистая ржачка, что корчмарь регулярно раз в месяц вынужден наведываться домой, а возвращается всякий раз как кусок дерьма, так жена его измочаливает… А “Паннонию” свою он продал и купил себе вместо классного мотика какую-то тачку, которая на ладан дышит, и приходится ее всем поселком толкать, потому что когда он в город едет, то всем что-то нужно, вот все ее и толкают, иначе мотор не заводится… И он еще говорит, будто на драндулете этом областные гонки однажды выиграли, вот умора, ха-ха! Кстати, он сейчас с одной из моих сестер, потому что мы с прошлого года ему за семена должны…” Вдали уже показались освещенные окна корчмы… ни слова, ни звука оттуда не слышно… тишина, как будто в корчме ни души… Но вот из корчмы доносятся звуки аккордеона… Иримиаш счищает со своих свинцово-тяжелых туфель грязь… Он откашливается… и осторожно толкает дверь… В этот момент опять припускает дождь, на востоке вспышкой памяти полыхает заря, окрашивая багрово-голубыми бликами небо, навалившееся на неровную линию горизонта, и вот, с тем же жалким убожеством, с каким попрошайка взбирается в ранний час по ступенькам паперти, уже поднимается солнце, чтобы сотворить тени и выделить деревья, землю, небо, зверей и людей из той хаотично застывшей массы, в которой они безнадежно запутались, как в паутине мухи, между тем как на западной половине неба еще видна убегающая ночь, видны ее жуткие призраки, кувыркающиеся за горизонт, как остатки разбитого и растерянного побежденного войска.

III. В курсе дел

С завершением палеозоя по всей Центральной Европе начинается прогибание суши. Не является исключением и территория нашей родины. На новом геологическом этапе горные образования палеозойского возраста опускаются вниз, и их покрывают морские осадки. В результате территория современной Венгрии становится северо-восточным заливом моря, обступающего юг Европы. И на протяжении всей мезозойской эры господствующим ландшафтом здесь остается морской. Привалившись плечом к холодной сырой стене, доктор угрюмо сидел у окна. Чтобы сквозь щель между замызганной цветастой занавеской, оставшейся от покойной матери, и трухлявым оконным переплетом присматривать за поселком, ему даже не нужно было поворачивать голову – достаточно было лишь бросить взгляд поверх книги, чтобы заметить малейшее изменение обстановки, а если – по той ли причине, что он погрузился в мысли, или же потому, что отошел от окна, – все же случалось что-либо упустить из виду, то на помощь ему приходил его безупречный слух; но в мысли он погружался довольно редко и еще реже поднимался с кресла, устеленного одеялами и зимним пальто на меху, ибо местоположение сего кресла было определено на основе всей совокупности опыта его повседневной деятельности таким образом, чтобы свести до минимума число случаев, когда он был вынужден покидать свой наблюдательный пост у окна. Разумеется, это было отнюдь не простой задачей, в два счета решить ее было невозможно. Напротив, ему пришлось собрать и расположить в оптимальном порядке все, что только могло понадобиться для еды, питья и курения, для ведения дневника и чтения, а также несметного множества всяческих повседневных дел; больше того, он должен был отказаться от всякого попустительства по отношению к самому себе и не оставлять безнаказанной ни одной ошибки; ведь поступай он иначе, то действовал бы в конечном счете против собственных интересов, поскольку ошибка, оправданная нашей рассеянностью или невнимательностью, только усиливает опасность и влечет за собою последствия куда более тяжкие, чем может показаться на первый поверхностный взгляд: за лишним движением вполне может скрываться подступающая уязвимость; положенный не туда спичечный коробок или поставленная не на место стопка уже сами по себе являются катастрофическими монументами амнезии, не говоря о том, что подобного рода ошибки влекут за собой дальнейшие трансформации: приходится передвигать уже сигареты, тетрадь, перочинный нож, карандаш, в результате меняется вся система оптимальных телодвижений, наступает хаос, и все идет прахом. Нет, создать обстановку, предельно благоприятную для ведения наблюдений, удалось далеко не сразу; система складывалась годами, ежедневно шлифуясь в процессе самообвинений и бичевания, накатывающего волнами ужаса от повторяющихся промахов, но после начального замешательства, неуверенности и периодических приступов отчаяния пришло время, когда ему больше не приходилось следить за каждым отдельным движением, все предметы обрели свои окончательные места, и он мог уверенно, не задумываясь, управлять своей деятельностью вплоть до мельчайших ее аспектов; вот когда он без зазнайства и самообмана смог наконец-то сказать себе, что его жизнь вошла в правильную колею. Конечно, и после этого потребовались еще месяцы, чтобы освободиться от страха, ибо он знал, что, невзирая на безупречность порядка внутри помещения, во всем, что касалось снабжения провиантом, палинкой, сигаретами и иными предметами первой необходимости, он – к величайшему сожалению – зависел от посторонних людей. Однако его беспокойство по поводу госпожи Кранер, которой он поручил продовольственные закупки, а также сомнения относительно корчмаря, оказались безосновательными: женщина была пунктуальна, и удалось даже отучить ее от привычки нарушать его покой своим неожиданным появлением с каким-нибудь экзотическим для поселка блюдом (“Угощайтесь, господин доктор, пока не остыло!”). Что до напитков, то их в изрядных количествах и через длительные промежутки времени он либо покупал сам, либо – чаще – за определенную мзду поручал эту операцию корчмарю, который – из опасения, что непредсказуемый доктор однажды может лишить его своего доверия, а тем самым и гарантированного дохода, – делал все возможное, чтобы наилучшим образом удовлетворить все, включая на первый взгляд пустяковые, а то и совсем абсурдные пожелания. Таким образом, этих двоих можно было не опасаться, что же касается остальных поселковых, то они уж давно отвыкли от того, чтобы без предупреждения вламываться к нему из-за внезапной температуры, травмы или расстройства желудка, поскольку все они почему-то думали, что, лишившись места, он потерял и врачебные навыки, и надежность. Последнее – хоть и являлось некоторым преувеличением – было не лишено оснований: значительную часть своих сил он обращал на то, чтобы остановить разрушение своей хрупкой памяти, и не сопротивлялся, когда из нее выпадало что-нибудь лишнее. Несмотря на все это, он пребывал в состоянии постоянной тревоги, потому что – как он с заметной регулярностью отмечал в своем дневнике – “от этих можно ждать всего что угодно!”. И по этой причине, стоило появиться госпоже Кранер или корчмарю на его пороге, он в течение долгих минут молча разглядывал их, пристально смотрел им в глаза, чтобы по быстроте бросаемых под ноги или в сторону взглядов, по меняющемуся соотношению светящейся в их глазах недоверчивости, любопытства и страха определить, готовы ли они и впредь соблюдать уговор, на котором покоилось их деловое сотрудничество, и лишь после этого знаком приглашал подойти поближе. Общение с ними сводилось к минимуму, на их приветствия доктор не отвечал и, едва заглянув в их набитые сумки, так неприязненно наблюдал за их нескладными жестами, с такой угрюмой и раздраженной гримасой выслушивал их неловко преподносимые просьбы и оправдания, что те (в особенности госпожа Кранер), обычно прервавшись на полуслове, поспешно и, не считая, прятали заранее приготовленные доктором деньги и убирались вон. По всей вероятности, тем же самым объяснялось и то, почему он так не любил приближаться к двери; ибо он чувствовал себя просто больным – начинала болеть голова или внезапно наступал приступ удушья, – когда ему приходилось (в основном по небрежности кого-то из этих двоих) подниматься с кресла, чтобы принести что-нибудь из дальнего конца комнаты; в таких случаях (после долгих мучительных колебаний) он старался справиться с этим как можно скорее и все же, вернувшись на место, чувствовал, что день был непоправимо испорчен: его охватывало глубокое непонятное беспокойство, стакан или карандаш начинали дрожать у него в руке, он делал в своем дневнике раздраженные записи, которые затем, разумеется, размашисто и со злостью вычеркивал. Нечего удивляться, что в этой проклятой части дома царил совершенный хаос: на прогнивший, трухлявый пол толстым слоем налипла засохшая грязь, вдоль стены у двери вольно росли сорняки, справа валялась затоптанная до неузнаваемости шляпа, вокруг которой были разбросаны объедки, полиэтиленовые пакеты, несколько склянок из-под лекарств, вырванные из тетради листы бумаги и огрызки карандашей. Вопреки своей – по мнению некоторых, чрезмерной, чуть ли не патологической – любви к порядку, доктор и пальцем не шевелил, чтобы пресечь сие безобразие: дело в том, что он был убежден, что дальняя эта часть помещения “относится к внешнему миру”, является уже частью враждебного, чуждого окружения, и именно в этом он видел неопровержимое объяснение своих страхов, тревог, беспокойства и неуверенности, ведь его защищала стена лишь с одной стороны, а с другой стороны он в любой момент мог подвергнуться нападению. Из комнаты дверь вела в темный и тоже поросший сорняками коридор, откуда можно было попасть в уборную, где уже много лет не работал сливной бачок, и его заменяло ведро, которое трижды в неделю должна была наполнять водой госпожа Кранер. На одном конце коридора были две двери с навешенными на них большими ржавыми замками, а с другой стороны находилась наружная дверь. Уже здесь, едва переступив порог, госпожа Кранер, у которой имелся свой ключ, как правило, ощущала ту резкую кисловатую вонь, которая в этом доме пропитывала ее одежду и даже, как настаивала она, ее кожу, и тщетно она – в такие вот “докторские дни” – мылась с двойным усердием, это не помогало. Именно этой причиной в ответ на расспросы объясняла она госпоже Халич и госпоже Шмидт необычную кратковременность своих визитов к доктору; она просто не могла выдерживать это зловоние более двух минут, “как есть говорю вам, это невыносимо! Я просто не представляю, как можно жить в такой жуткой вони. Вроде бы образованный человек, а поди ж ты…” Но доктор не обращал внимания на невыносимый запах, как и на все остальное, не имевшее непосредственного отношения к его наблюдательному посту; зато с тем большим вниманием и знанием дела оберегал он порядок среди окружавших его вещей, отслеживал расстояние, отделявшее друг от друга продукты и столовые приборы, сигареты и спички, дневник и книги, разложенные на столе, подоконнике и изъеденном прожорливыми жучками полу вокруг кресла; иногда, оглядывая в неожиданно рано сгустившемся полумраке уютно расставленные предметы, он испытывал теплоту и некоторое чувство удовлетворения от сознания, что в центре всего этого универсума, уверенный и всесильный, стоит он. Несколько месяцев назад он признал, что в дальнейших экспериментах нет ровно никакого смысла, а затем достаточно быстро убедился и в том, что даже и при желании не смог бы произвести ни малейшего изменения; какие бы то ни было изменения не могли привести к положительным результатам хотя бы уже потому, что само по себе стремление к переменам казалось ему скрытым симптомом разрушения памяти. Между тем все последнее время он занимался тем, что пытался уберечь, защитить свою память от наблюдаемого вокруг тотального разложения; начиная с того момента, когда – вскоре после того, как было объявлено о ликвидации поселка и он решил все же дождаться здесь отмены приказа об увольнении, – он отправился на мельницу со старшей из дочек Хоргош, откуда мог наблюдать за шумными сборами, за лихорадочной беготней и воплями, за исчезающими вдали грузовыми машинами, и ему показалось, что от смертного приговора весь поселок словно бы покосился; он же чувствовал себя слишком слабым, чтобы в одиночку противостоять торжеству разрушения, этой силе, уничтожающей, губящей все подряд: дома, стены, деревья, поля, пикирующую с неба птицу и неслышно бегущего зверя, человеческие тела, желания и надежды; он знал, что сопротивление бесполезно, что, как бы он ни старался, ему не остановить это гнусное покушение на человечество, и поэтому он решил делать то, что казалось ему по силам, – противостоять этому роковому зловещему разложению своей памятью, полагая, что даже в том случае, если все, что на этой земле построили каменщики, срубили плотники, сшили портнихи, – все, что создано в поте лица женщинами и мужчинами, превратится в жижу, текущую загадочными подземными ходами неизвестно куда и зачем, его память будет все это хранить, пока его организм “соблюдает тот уговор, на котором покоится их деловое сотрудничество”, то есть пока его кости и плоть не станут добычей стервятников смертного тлена. Он принял решение внимательно наблюдать за происходящим и все тщательно “документировать”, стремясь не упустить ни единой малейшей детали, ибо вдруг осознал, что игнорирование незначительных на первый взгляд вещей равносильно признанию, что человек обречен беспомощно балансировать на “шатком веревочном мостике”, переброшенном над бездной между распадом и некоторым порядком; поэтому, сколь бы ни были несущественны события и детали, к примеру “фигура, начерченная на столешнице” рассыпавшимися табачными крошками, направление перелета диких гусей или последовательность бессмысленных на посторонний взгляд человеческих действий, мы должны с неослабным вниманием отслеживать и фиксировать их, если хотим надеяться, что и сами не станем однажды бесследными и безгласными пленниками этого распадающегося и вечно воссоздающегося дьявольского порядка. Однако одной добросовестной фиксации недостаточно; “память сама по себе бессильна, ей с этой задачей не справиться”, и нужно найти какие-то средства, совокупность устойчивых и понятных символов, благодаря которым можно расширить объем беспрерывно функционирующей памяти. Поэтому будет лучше всего – уже там, на мельнице, решил доктор – “свести к минимуму круг вещей, которые могут расширить число событий, за которыми нужно вести наблюдение”, и тем же вечером, грубо турнув домой недоумевающую дочку Хоргош, которой он объявил, что не нуждается больше в ее услугах, доктор установил свой пока еще примитивный наблюдательный пост у окна и взялся за разработку основных элементов системы, которая кому-то могла показаться безумной. За окном уже брезжил рассвет, вдалеке, над Соленой Падью, медленными кругами зловеще кружили четыре потрепанные вороны. Он поправил на плечах одеяло, нащупал в потемках сигареты и закурил. В меловой период среди пород, формирующих физический состав нашей родины, можно выделить две основные группы. Внутренний массив в это время систематически погружается. Формируется котловинная область, в которой активно накапливаются бассейновые отложения. Вместе с тем на периферии прогиба мы наблюдаем подъем коры, то есть формирование синклинальной складчатой системы… Так в истории Внутренних Карпат открывается новая глава, берет начало очередной этап геологического развития, в ходе которого, как бы в виде реакции, до этого прочные связи между складчатым обрамлением и центральным массивом начинают рушиться. Напряжение внутри земной коры ищет разрядки, и она наступает, когда внутренний монолитный, до этого прочный массив растрескивается и обрушивается, в результате чего в Европе возникает один из самых красивых бассейнов. Так в месте обрушения земной коры в начале неогена возникает море. Он оторвался от книги и заметил, как за окном неожиданно, словно желая атаковать округу, забушевал ветер; на востоке горизонт медленно залил багрянец, а затем из-за мрачно бегущих туч на небосклоне показался и бледный солнечный диск. Перед домами Шмидтов и директора школы, вдоль узкой грунтовки, испуганно и покорно закивали своими кронами хилые акации; ветер яростно погнал по дороге сухую листву, и какая-то черная кошка в панике шмыгнула под забор директорского дома. Он отложил книгу в сторону и, подвинув к себе тетрадь, зябко поежился от задувающего в оконные щели ветра. Загасив сигарету о подлокотник кресла, он нацепил очки, пробежал глазами по строчкам, написанным за ночь, после чего продолжил: “Надвигается буря. Вечером обязательно застелить подоконник рухлядью. Футаки еще не показывался. К директору школы прошмыгнула кошка, раньше я ее не видал, какого черта понадобилось здесь кошке?! Видно, что-то ее напугало, иначе в такую узкую щель ей было бы не протиснуться… Чуть не расплющилась, но все же пролезла! Сегодня опять не спал. Болит голова”. Он опрокинул в себя загодя приготовленную стопку палинки и быстро наполнил ее до того же уровня. Он снял очки и неосмотрительно смежил глаза. В темноте он увидел мчащуюся куда-то расплывчатую фигуру, крупную, высоченную, неуклюже двигающуюся; было уже слишком поздно, когда он заметил, что дорога, эта “кривая, изобилующая препятствиями дорога”, неожиданно обрывается. Но, не дожидаясь, пока этот человек сорвется, он в ужасе открыл глаза. Ему послышалось, будто где-то ударил колокол. Ударил и тут же умолк. Колокол? Да еще так близко… во всяком случае, ему почудилось, что совсем близко. Через щель между занавесками он окинул холодным взглядом поселок. В окне у Шмидтов мелькнуло размытое пятно, в котором он тут же узнал мятую физиономию Футаки: тот выглянул в распахнутое окно и с испуганным видом стал что-то высматривать поверх домов. Чего ему нужно? Доктор вытащил из кучи бумаг, громоздившихся на столе, тетрадку с надписью ФУТАКИ и отыскал нужную ему страницу. “Футаки чего-то боится. На рассвете он испуганно выставился в окно. Ф. боится смерти”. Он махом осушил стопку и снова налил в нее палинки. Потом закурил и вслух произнес: “Так и так скоро все околеете. И ты тоже загнешься, Футаки. Только не надо бздеть”. Немного спустя за окном пошел дождь. И вскоре он лил уже как из ведра, вода, заполнив выбоины и колдобины, растеклась во все стороны стремительными ручьями. Пристально понаблюдав за ними, доктор открыл тетрадь, набросал эскиз, добросовестно обозначив на нем все, даже самые небольшие потоки и лужи, и проставил под рисунком точное время. В комнате постепенно светлело, но под потолком все еще горела рассеивающая холодный свет голая лампочка. Доктор устало поднялся, выпутался из одеял, выключил свет и снова уселся в кресло. Из большой картонной коробки, стоявшей по левую руку от кресла, он достал банку рыбных консервов и кусок сыру. С одного края сыр уже тронула плесень; немного поизучав его, он швырнул кусок в кучу мусора возле двери. Вскрыл консервную банку и принялся есть, методично и основательно пережевывая еду, прежде чем проглотить. Затем он выпил еще одну стопку палинки. Он больше не мерз, но какое-то время еще продолжал кутаться в одеяло. Он положил на колени книгу и резким движением снова наполнил стопку. Интересно будет пронаблюдать, какие внушительные перемены и разрушения повлечет за собой совместная работа воды и ветра в конце позднего миоцена, когда море в районе Большого Алфельда уже изрядно обмелеет и будет являть собою обширное мелкое озеро наподобие Балатона. “Это что, книга судеб или геологическая история Венгрии?” – раздраженно проворчал доктор и перелистнул страницу. В то же самое время на всей территории Большого Алфельда земная кора медленно поднимается, и воды раздробленных водоемов стекают в другие места. Без этих эпирогенных подвижек центрального массива Паннонской низменности мы не могли объяснить быстрое исчезновение левантинских озер. В эпоху плейстоцена после исчезновения застойных вод о бывшем внутреннем море напоминали только небольшие озера, болота и топи…Текст местного краеведа д-ра Бенды звучал не совсем убедительно, примитивность логических построений вызывала подчас улыбку, и все же во время чтения, пусть он и не разбирался в теме и не понимал специальных терминов, перед глазами его оживала история лежавшей под ним и вокруг него земли, казавшейся сейчас такой прочной и окончательно сформированной; при этом из-за неровности и убогости стиля незнакомого автора, который сбивался то на прошедшее, то на будущее время, доктор не мог, да и не хотел устанавливать, с чем он в конце концов имеет дело: с опытом провидческого описания некоего постчеловеческого состояния или с реальной историей той земли, на которой он вынужден был жить. Его просто завораживала мысль о том, что миллионы лет назад поселок и земли вокруг него, некогда тучные, плодородные, покрывало море… что время от времени суша и море сменяли друг друга, и тут – продолжая исправно фиксировать, как на проселке, идущем от Соленой Пади, показался коренастый, покачивающийся при ходьбе Шмидт в промокшей фуфайке и отяжелевших от грязи сапогах, показался и тут же торопливо, словно боясь быть замеченным, прошмыгнул через заднюю калитку к себе домой – доктор погрузился в нахлынувшие волны времени, холодно ощущая ничтожность собственного бытия: он виделся себе беспомощной, беззащитной жертвой, песчинкой на содрогающейся земной коре, хрупкая дуга его жизни между рождением и смертью исчезла в безмолвной схватке накатывающих морей и вздымающихся над водами горных кряжей; он уже почти ощущал под креслом, поддерживающим его раздобревшее тело, едва уловимую дрожь, служившую, может быть, предвестием очередного вторжения моря, предупреждением, бесполезным призывом к бегству, из-под власти которого невозможно освободиться, и вот он уже мчится вместе с обезумевшим стадом оленей, вместе с наводящей ужас, несущейся сломя голову армией медведей, зайцев, косуль, крыс, насекомых и ящериц, собак и людей, пытающихся спасти свои никчемные и бесцельные жизни от неминуемой общей гибели, а над этим потоком – как единственная оставшаяся надежда, – смертельно усталые и одна за другой падающие на землю, летят птицы. На какое-то время в голове у него забрезжил план: а может быть, отказаться от дальнейших экспериментов и освободившуюся таким образом энергию направить на избавление от желаний, постепенно отказываясь от еды, алкоголя и сигарет, выбирая молчание вместо “вечных мук называния”, и тогда через несколько месяцев или даже недель его жизнь станет совершенно чистой, беспримесной, и он, не оставляя после себя никаких следов, целиком растворится в давно уже зазывающей его окончательной тишине; но вскоре все эти мысли показались ему смешными, не более чем слабостью, порожденной страхом и чувством самоуважения, поэтому он опрокинул в себя загодя приготовленную стопку и снова налил в нее палинки, потому что пустой сосуд всегда порождал в нем смутное беспокойство. Потом он опять закурил и вернулся к своим заметкам. “Из дома осторожно выскальзывает Футаки. Чего-то ждет. Потом стучит в дверь и что-то кричит. И тут же возвращается в дом. Шмидтов не видно. Школьный директор отправляется с мусорным ведром в конец огорода, за ним, высунувшись из ворот, подглядывает госпожа Кранер. Я устал, мне нужно поспать. Какой нынче день?” Сдвинув очки на лоб, он откладывает карандаш и массирует покрасневшую переносицу. За окном сквозь струи неистового дождя видны только смутные пятна, порой ненадолго появляются голые кроны деревьев, в кратковременных промежутках между раскатами грома откуда-то издали доносится жалобный вой собак. “Их что, пытают там?” Он увидел перед собой подвешенных за ноги собак, которых в углу какого-то сарая истязает малолетний гаденыш, поднося им к носу горящую спичку; он внимательно вслушивался в происходившее за окном и продолжал писать. “Вроде затихли… Нет, опять воют”. Через пару минут он и сам уж не мог разобрать, действительно ли он еще слышит этот жалостный вой, или дело совсем в другом – в том, что благодаря многолетним терпеливым усилиям он способен сейчас расслышать в грохоте грома те давнишние стоны, которые каким-то образом сохранились во времени (“Страдания не исчезают бесследно”, – с надеждой подумал он) и поднялись теперь, как фонтанчики пыли, выбиваемые первыми каплями дождя. Потом ему вдруг послышались совершенно другие звуки: всхлипы, рев, захлебывающиеся рыдания, надрывные, жуткие, душераздирающие, которые – подобно застывшим снаружи пятнам домов и деревьев – он то различал, то опять терял в заунывном потоке ливня. “Вселенский шабаш, – записал он в своем дневнике. – Со слухом все хуже и хуже”. Он выглянул в окно и осушил стопку, но на этот раз забыл ее сразу наполнить. Он почувствовал жар, лоб и толстая шея покрылись испариной, голова слегка закружилась, и защемило в груди. Но он не нашел в этом ничего удивительного, ведь со вчерашнего вечера, с тех пор, как после короткого, беспокойного двухчасового сна его разбудил раздавшийся где-то неподалеку крик, он беспрерывно пил (в стоявшей от него справа “крупнокалиберной” оплетенной бутыли палинки осталось всего на день) и к тому же почти ничего не ел. Он поднялся, чтобы сходить по нужде, но, окинув глазами высившуюся у двери кучу мусора, все-таки передумал. “Потом. Это успеется”, – сказал он вслух, но не сел назад в кресло, а пошел вдоль стола к стене в надежде, что так скорее “отпустит сердце”. Пот ручьями струился у него из-под мышек по жирным бокам: ему было совсем худо. Одеяло во время ходьбы сползло с плеч, но поправить его не хватало сил. Он вернулся в кресло и снова наполнил стопку, полагая, что это ему поможет, и оказался прав: через пару минут он почувствовал себя лучше, дышать стало легче, и он уже не так сильно потел. Дождь, хлещущий по стеклу, затруднял обзор, поэтому он решил ненадолго прервать наблюдение; он был уверен, что ничего важного не упустит, ведь он всегда реагировал на “малейший шум или трепет”, а подчас даже на едва уловимые шорохи, исходившие изнутри – из его сердца, мозга или желудка. Вскоре доктор забылся тревожным сном. Пустая стопка выпала из его руки, но не разбилась; голова упала на грудь, изо рта потекла слюна. Казалось, что все вокруг только этого и ждало: в комнате неожиданно стало темно, будто кто-то заслонил собою окно; цвета потолка, двери, штор, оконной рамы и пола сделались гуще, неопрятные пряди волос на голове доктора и ногти на его коротких и пухлых пальцах стали расти быстрее, заскрипели стол, стулья, и даже весь дом как будто слегка осел в этом необычном бунте; у стены в задней части дома пошли в рост сорняки, подергиваясь, силились распрямиться разбросанные по полу смятые листы бумаги, заскрипели стропила на крыше, смелее забегали по коридору крысы. Он проснулся с тяжелой головой и с горечью во рту. О том, сколько было времени, он мог только догадываться; наручные часы – знаменитую своей безотказностью, устойчивую к ударам, воде и морозу “Ракету” – он забыл вечером завести, и их часовая стрелка замерла чуть дальше одиннадцати. Рубашка у него на спине промокла от пота, голова кружилась, боль – хотя определить это было трудно – сосредоточилась где-то в затылке. Он наполнил очередную стопку и с удивлением обнаружил, что ошибся в расчетах: палинки оставалось не на день, а максимум на пару часов. “Надо ехать в город, – нервно подумал он. – Бутыль можно пополнить у Мопса. Но этот проклятый автобус! Если б не дождь, то можно бы и пешком пойти”. Он выглянул в окно и с досадой заметил, что дорогу совсем развезло. По старому проселку, стало быть, не пройти, а по мощенному бутом тракту, наверное, и к утру не добраться. Он решил сначала перекусить, а потом уже думать, как быть. Достав новую банку консервов, он вскрыл ее и, навалившись на стол, стал есть. Покончив с едой, он принялся рисовать новую схему расширившихся и разлившихся тем временем луж и ручьев, чтобы, сравнив ситуацию с той, что была на рассвете, зафиксировать разницу; но тут от входной двери до его слуха донесся шум. Кто-то пытался открыть замок. Отложив схему, он с недовольным видом откинулся в кресле. “Здравствуйте, доктор, – сказала госпожа Кранер, останавливаясь на пороге. – Это я, не пугайтесь!” Она знала, что надо подождать, и действительно, доктор, по своему обыкновению, не упустил возможности в очередной раз с беспощадной медлительностью придирчиво разглядеть ее лицо. Госпожа Кранер снесла эту процедуру с покорным недоумением (“Пускай поглазеет, если ему так нравится!” – говаривала она дома мужу), затем по знаку доктора подошла поближе. “Вот, решила зайти, потому как дождь зарядил, я еще в полдень сказала мужу, теперь неизвестно, когда он кончится, а там и до снега недалеко…” Доктор не отвечал, мрачно глядя перед собой. “Мы тут всё обсудили с мужем… мне-то в город теперь не попасть, до весны ведь автобус ходить не будет, так, может, вам с корчмарем переговорить, у него машина, на ней за раз можно много чего привезти, вам на две-три недели хватит, так считает мой муж. А весной уж посмотрим, как дальше быть”. Доктор тяжело задышал: “Вы хотите сказать, что отказываете мне в услугах?” Госпожа Кранер к этому вопросу, казалось, была готова. “Что вы, что вы, да как я могу отказать, ведь вы меня знаете, господин доктор, со мной никогда никаких проблем не было, но посудите сами, проливные дожди, и автобус не ходит, да господин доктор и сам поймет, так мой муж говорит, ну как я пешком доберусь до города, да и вам так удобней, ведь в машину-то много чего помещается…” – “Хорошо, госпожа Кранер, можете идти”. Та повернулась к двери: “Так вы уж переговорите с корч…” – “Я сам решу, с кем мне переговорить”, – оборвал ее доктор. Госпожа Кранер вышла, но, сделав несколько шагов по коридору, поспешно вернулась: “Ой, забыла, а ключ-то!” – “Что с ключом?” – “Куда его положить?” – “Да кладите куда хотите!” Кранеры жили рядом с доктором, поэтому наблюдать за тем, как женщина, увязая в грязи, бредет к дому, он мог недолго. Отыскав в кипе тетрадь с надписью ГОСПОЖА КРАНЕР, он стал писать: “К. отказала мне в помощи. Предложила обратиться к владельцу корчмы. А ведь осенью прошлого года дожди не мешали ей ходить пешком в город. Она явно что-то задумала. Была смущена, но полна решимости. К чему-то она готовится. Вот только к чему, черт возьми?!” В течение дня он перечитал записи о госпоже Кранер, сделанные в последние месяцы, но ни к чему не пришел; возможно, его подозрения были беспочвенны и речь шла всего лишь о том, что женщина целый день о чем-то мечтала дома, и теперь в голове у нее все перепуталось. Кухню госпожи Кранер, эту тесную, всегда жарко натопленную конуру, доктор хорошо помнил и знал, что такие вот душные смрадные помещения очень часто служат рассадниками всякого рода беспочвенных и наивных мечтаний и что глупые, совершенно нелепые устремления вырываются из них, словно пар из-под крышки кастрюли. Нечто подобное наверняка произошло и на этот раз: на огне заплясала крышка. Но потом все, как это бывает, наладится, на следующий день наступит горький момент отрезвления, госпожа Кранер сломя голову бросится исправлять, что испортила накануне. Дождь то стихал, то заново припускал; не иначе, права была госпожа Кранер, и это именно первый осенний дождь. Он вспомнил осень прошлого года и более ранние осени; ясно было, что все повторится и на этот раз: за исключением пауз в один-два часа, в крайнем случае – в пару дней, лить будет не переставая, пока не ударят морозы; дороги развезет, поселок будет отрезан от внешнего мира, от железной дороги, от города; от дождя поля превратятся в болота, животные откочуют в леса за Соленую Падь, в дубраву, что за владеньем Хохмайса, или в заброшенный парк возле замка Венкхейма, потому что болото погубит здесь все живое, сгноит растительность, и останутся только грязь по колено да лужи в колдобинах, выбитых в колее проехавшей на исходе лета телегой. Поверхность луж затянется ряской и тиной, и в вечерних сумерках, при мертвенном свете луны, они тускло засеребрятся, взирая на небо, словно слепые глаза земли. Мимо прошла госпожа Халич и, перейдя на другую сторону улицы, постучала в окно Шмидтов. Несколькими минутами раньше доктору показалось, будто из дома Халичей доносятся какие-то обрывки разговора, поэтому он подумал: должно быть, опять что-то приключилось с Халичем и его долговязая жена побежала за помощью к госпоже Шмидт. “Кажется, Халич снова надрался. Его жена что-то взволнованно объясняет госпоже Шмидт, которая слушает ее не то с изумлением, не то со страхом. Отсюда не разглядеть. Директор тоже вышел из дому и шуганул кошку. Потом, с проектором под мышкой, направился в сторону клуба. Туда же потянулись и остальные. Значит, будет кино”. Он опять выпил палинки и закурил сигарету. “Эвон как побежали!” – проворчал он себе под нос. Стало смеркаться, и доктор поднялся, чтобы зажечь свет. Внезапно он почувствовал сильное головокружение, но все же добрался до выключателя. Зажег свет, однако обратно не смог сделать ни шагу. Обо что-то споткнувшись, он сильно ударился головой о стену и рухнул прямо под выключателем. Когда он пришел в себя и сумел кое-как подняться, то почувствовал, что со лба струйкой стекает кровь. Он понятия не имел, сколько времени провел без сознания. “Кажется, я очень пьян”, – вернувшись на место, подумал он и отхлебнул палинки, потому что закуривать не хотелось. Он тупо смотрел в пространство, с трудом приходя в себя. Кутаясь в одеяло, он выглянул через щель в кромешную темноту. Даже сквозь хмель доктор чувствовал, как до его сознания пытаются достучаться “различные боли”, но он не хотел их туда впускать. “Немного ушибся, ничего страшного”. Он вспомнил дневной разговор с госпожой Кранер и попытался решить, что ему теперь делать. Отправляться в такую погоду, конечно, нельзя, однако нехватку палинки все же нужно срочно восполнить. Он не думал сейчас о том, как восполнить нехватку госпожи Кранер, если та не одумается, – ведь требовалось найти человека не только для добычи провизии, но и для мелких, но совершенно необходимых работ по дому, что было задачей отнюдь не из легких; поэтому он пока что сосредоточился лишь на том, чтобы выработать какой-то приемлемый план, каким образом в связи с неожиданным поворотом событий (ведь с корчмарем госпожа Кранер сможет встретиться только завтра) добыть столько спиртного, чтобы можно было продержаться до “окончательного решения”. Очевидно, нужно кого-то послать в корчму. Но кого? О том, чтобы отправиться туда самому, он – учитывая свое состояние – не хотел и думать. Но потом все же рассудил, что постороннему это доверять не стоит, ведь корчмарь наверняка разбавит палинку, а позднее будет оправдываться тем, что “ведь он не знал, что заказчиком является господин доктор”. Он решил немного еще подождать, собраться с силами, а потом уже отправляться в путь. Он потрогал лоб и, обмакнув носовой платок в стоявший на столе кувшин с водой, промыл рану. Голова болела все так же, однако заняться поисками таблеток он не решился. Он попытался если и не уснуть, то хоть ненадолго забыться, однако из-за кошмарных видений, снова нахлынувших на него, вынужден был открыть глаза. Вытолкнув ногой из-под стола старый кожаный саквояж, он достал из него несколько иностранных журналов. Эти журналы, равно как и несколько купленных наугад книг, он приобрел у Шварценфельда, букиниста из Кишроманвароша (так назывался один из румынских кварталов города), который, будучи швабом, зачем-то бахвалился несуществующими еврейскими предками; этот Шварценфельд раз в год, в зимние месяцы, когда за отсутствием туристов он вынужден был закрывать свою лавку, отправлялся в коммерческое турне по окрестностям, непременно заглядывая при этом и к доктору, в чьем лице он имел удовольствие встретить “достойного уважения просвещенного человека”. Статьями в этих журналах доктор особенно не интересовался, предпочитая разглядывать иллюстрации, дабы – как и теперь – скоротать время. Обычно он с удовольствием изучал фоторепортажи об азиатских войнах; он был убежден, что эти снимки делались где-то поблизости; иногда ему даже казалось, что он видит на них знакомые лица, и он долго и напряженно пытался их опознать. Самые замечательные фотографии он даже разбил на классы и категории и привычными движениями отыскивал их среди остальных. В особенности – хотя с течением времени приоритеты менялись – ему нравился сделанный с воздуха панорамный снимок: по пустынному ландшафту змеится нескончаемая оборванная процессия, за нею, в дыму и огне, видны руины разрушенного города, а на переднем плане – большое зловещее темное пятно. Особенно же примечательным этот снимок делал – вроде бы совершенно тут лишний – оптический прибор наблюдения в левом нижнем углу фотографии. Этот снимок, по мнению доктора, был достоин особенного внимания: он уверенно, глубоко, в самых существенных его чертах раскрывал “героический, можно сказать, образец” идеально выстроенного исследования, демонстрируя оптимальную дистанцию между наблюдателем и наблюдаемым, акцентируя скрупулезность и основательность наблюдения, причем так захватывающе, что доктор неоднократно воображал себя стоящим за этим прибором и твердой рукой приводящим в действие спусковой механизм фотокамеры. Вот и сейчас он – невольно, можно сказать, – разглядывал этот снимок; он знал его до мельчайших подробностей и тем не менее всякий раз, доставая его, надеялся обнаружить какую-то доселе неведомую ему деталь. Однако теперь, несмотря на очки, все было на фотографии каким-то размытым. Он спрятал журналы на место и заставил себя выпить на дорожку “прощальный глоток”. С трудом облачившись в подбитое мехом пальто, он сложил одеяла и, слегка покачиваясь, вышел из дому. В лицо ударил холодный промозглый воздух. Он нащупал в кармане бумажник, блокнот, поправил широкополую шляпу и неуверенно двинулся в сторону мельницы. Он мог бы дойти до корчмы и более коротким путем, но тогда ему пришлось бы сначала пройти мимо дома Кранеров, затем мимо дома Халичей, не говоря уж о том, что возле клуба или машинного зала он непременно столкнулся бы с “каким-нибудь хамом”, который задержит его своими заискивающими или нахальными приветствиями, маскируя ими свое тошнотворное любопытство. Продвигаться по грязи было тяжело, к тому же во тьме он почти ничего не видел. Миновав задний двор своего дома, он дошел до тропы, что вела на мельницу, где смог более или менее сориентироваться в пространстве, однако походка его оставалась шаткой и неуверенной, и он то и дело, сбившись с пути, налетал на дерево или спотыкался о придорожный куст. Он задыхался, грудь его тяжело вздымалась, и все так же щемило сердце. Он ускорил шаг, желая быстрее добраться до мельницы, чтобы укрыться там от дождя, и, уже не пытаясь обходить коварные лужи, иногда брел по щиколотку в воде, в ботинках чавкала грязь, а пальто становилось все тяжелее. Навалившись плечом на с трудом поддающуюся дверь, доктор вошел на мельницу, рухнул на какой-то ларь и некоторое время жадно хватал ртом воздух. Он чувствовал, как на шее бешено пульсировала артерия, ноги его онемели, руки дрожали. Он находился на нижнем этаже заброшенного трехэтажного сооружения. Стояла ошеломляющая тишина. С тех пор как отсюда растащили все, что могло на что-нибудь пригодиться, это огромное, как ангар, темное и сухое помещение зияло пустотой; справа от входа стояли несколько ящиков из-под фруктов, неизвестного назначения железный лоток и грубо сколоченный короб с надписью “Для тушения огня”, только без песка. Стянув с себя башмаки, доктор снял носки и выжал из них воду. Потом решил закурить, но в отсыревшей пачке не оказалось ни одной уцелевшей сигареты. Слабый свет, проникавший в открытую дверь, пятнами ложился на пол с едва различимыми на нем ящиками. До слуха донеслись какие-то шорохи, будто где-то бегали крысы. “Откуда здесь крысы?” – удивился доктор и сделал несколько шагов в глубь ангара. Он надел очки и, щурясь, стал вглядываться в темноту. Но шум больше не повторялся, поэтому он вернулся к двери, надел носки и обулся. Он потер боковую сторону спичечного коробка о подкладку пальто в надежде все же зажечь огонь. Попытка его увенчалась успехом, спичка вспыхнула, и в трех-четырех метрах от входа в проеме стены смутно обрисовались ступени лестницы, ведущей на верхние этажи. Он, без какой-то особой цели, сделал несколько неуверенных шагов наверх. Но спичка догорела достаточно быстро, а повторять попытку у него не было ни желания, ни причины. Немного постояв в темноте, он нащупал стену и хотел уже было спуститься, чтобы наконец продолжить свой путь к корчме, когда до слуха его долетел совсем слабый шум. “Все-таки крысы”. Казалось, что этот шум доносился откуда-то издалека, с самого верхнего этажа. Держась одной рукой за стену, он двинулся вверх по лестнице, и едва миновал несколько ступеней, как шум заметно усилился. “Нет, не крысы. Как будто горящий валежник потрескивает”. Дойдя до площадки второго этажа, он услышал обрывки хотя и тихого, но отчетливого разговора. В самом конце помещения, в двадцати или двадцати пяти метрах от напряженно внимающего доктора, возле пылающего костерка на полу сидели две девушки. Пламя костра ярко освещало их лица, отбрасывая на высокий потолок трепещущие тени. Девушки были явно увлечены разговором, но глядели при этом не друг на друга, а на взлетающие над валежником языки пламени. “Вы чего здесь делаете?” – громко крикнул доктор и направился к ним. Те испуганно вскочили на ноги, но потом одна из них с облегчением рассмеялась: “А, это вы, господин доктор?” Он подошел к костру и сел на землю. “Погреюсь немного, – сказал он. – Если не возражаете”. Девушки тоже сели, подтянули ноги под себя и тихонько захихикали. “Сигаретой не угостите? – спросил доктор, не отрывая глаз от огня. – А то мои отсырели”. – “Да пожалуйста, какой разговор, – сказала одна из них. – Вон лежат рядом с вами”. Он закурил и медленно выпустил облачко дыма. “А все этот дождь, – пояснила девушка. – Мы тут с Мари как раз печалимся – совсем никакой работы, охо-хо, плохо нынче идут дела (она громко хихикнула), вот мы и сидим здесь”. Доктор повернулся, подставляя огню другой бок. С тех пор как он выставил старшую дочку Хоргош, он с ними не встречался. Он знал, что они целыми днями торчат на мельнице, безучастно ожидая, когда сюда забредет “клиент” или их призовет корчмарь. В поселке они бывали редко. “Мы уж думали, сегодня не стоит ждать, – продолжала старшая. – Ведь бывает, вы знаете, днями никто не заглядывает, мы сидим тут, тоска зеленая, и впустую все. Иногда друг на друга бросаемся, такое нас зло берет. Да и страшно одним-то здесь…” – “Ой как страшно! – хрипло заржала младшая и по-детски пролепетала: – Очень плохо нам здесь одним”. Обе взвизгнули, покатившись от смеха. “Разрешите еще сигарету?” – спросил мрачно доктор. “Ну, конечно, берите, вы не тот человек, которому я могу отказать!” Младшая закатилась еще сильней. “Ох, не тот, это ты хорошо сказала!” – подхватила она. Но потом хриплый смех их прервался, и они утомленно уставились на огонь. Доктор наслаждался теплом и думал: посидит тут еще немного, обсушится, обогреется и, собравшись с силами, отправится дальше. Воздух со свистом вырывался у него из груди, он тупо смотрел на пламя. Молчание нарушила старшая дочка Хоргош. Голос ее был бесчувственным, хриплым и полным горечи. “Вам известно, что мне уже двадцать лет, да и ей тоже скоро исполнится. Как подумаю – мы как раз перед вашим приходом тут говорили, – к чему мы идем, так иной раз и жить не хочется! Вы хоть знаете, сколько нам удается откладывать?! Представляете это себе?! Так бы всех и поубивала, ей-богу!” Доктор молча смотрел на огонь. Младшая Хоргош, расставив ноги и подперев поясницу руками, апатично кивала, глядя в пространство перед собой. “У нас на шее этот малолетний бандит, да еще Эштике, младшенькая сестренка, у которой ума еще меньше, да мать, у которой одно на уме, где деньги, куда мы их прячем! Да что они думают? До трусов нас разденут, поверьте! А как только я заикнулась, что мы в город уедем из этой поганой дыры… Вы бы слышали, какой тут поднялся хай!.. Мол, такие мы и сякие, и что мы воображаем!.. Короче, достала нас эта жизнь! Правда, Мари, достала?!” Но младшая отмахнулась: “Да хватит тебе, не гони пургу! Надоело – вали отсюда, никто тебя здесь не держит!” Старшая так и взвилась: “А ты только того и ждешь, чтобы я слиняла?! Верно я говорю? Чтоб одной гужеваться тут? Не дождешься! Если я отвалю, и тебя с собой прихвачу!” Младшая скорчила насмешливую гримасу: “Ну хватит, не ной, а то я сама сейчас зареву!” Старшая хотела было опять обрушиться на нее, но остановилась на полуслове, зайдясь хриплым кашлем. Они безмолвно курили у затухающего костра. “Ничего, Мари, сегодня тут будет навалом денег! – прервала молчание старшая из сестер. – Ого-го, что тут скоро начнется, вот увидишь!” Но та ответила ей раздраженно: “Что-то долго их нет. Здесь что-то нечисто, мне кажется”. – “Да брось ты, не заморачивайся. Я Кранера знаю, да и всех остальных. Он, как явится, так и бросится к нам сюда с писькой наперевес, так всегда было, так и теперь будет. Неужели ты думаешь, что он им все отдаст?!” – “Что за деньги? – встрепенулся тут доктор. – Вы о чем говорите?” Старшая нетерпеливо махнула рукой: “Да неважно, вы грейтесь, доктор, и ни о чем не думайте”. Немного еще посидев, он попросил у них несколько сигарет и сухие спички и стал спускаться по лестнице. До выхода он дошел без проблем; через приоткрытую дверь дождь захлестывал внутрь помещения. Головная боль немного утихла, прошло и головокружение, но все так же щемило в груди. Глаза его быстро привыкли к темноте, и теперь он уверенно ориентировался на тропе. Несмотря на свое состояние, шел он довольно быстро, только изредка задевая за куст или ветку; он шагал, отворачиваясь, чтобы дождь не так сильно хлестал в лицо. Под навесом бывшего тока он приостановился, но потом, чертыхнувшись, продолжил путь. Впереди и сзади было темно и тихо. Громко кляня жену Кранера, он придумывал разные способы мести, о которых тут же и забывал. Он опять устал, временами ему казалось, что надо немедленно сесть, иначе он рухнет на землю. Он свернул уже на дорогу, что вела к корчме, и решил больше не останавливаться, пока не дойдет до нее. “Осталось каких-нибудь сто шагов”, – подбадривал он себя. Из двери и небольшого окошка корчмы в кромешную тьму падал свет надежды, по которому было легко ориентироваться. Корчма была уже до смешного близко, когда доктору, не сводившему глаз со света, показалось вдруг, что он вовсе не приближается, а скорее отдаляется от него. “Ничего, это временное, сейчас пройдет”, – подумал он, на минуту остановившись. Он поднял глаза к небу, шквалистый ветер окатил его лицо водой. Он чувствовал, что нуждается в чьей-нибудь помощи. Но слабость – так же внезапно, как появилась, – прошла. Он свернул с тракта и был уже перед дверью корчмы, когда услышал снизу чей-то тоненький голосок: “Дядя доктор!” Вцепившись в полу его пальто, перед ним стояла Эштике – самая младшая из дочерей Хоргош. Ее соломенного цвета волосы и доходящая до коленей кофта насквозь промокли. Она опустила голову и держалась за полу докторского пальто с таким видом, “как будто у нее другого дела не было, как за него цепляться”. – “Это ты, Эштике? Чего тебе нужно?” Девочка не ответила. “Что ты делаешь здесь в такой час?” Доктор сперва изумился, потом попытался освободиться, но Эштике – как будто от этого зависела ее жизнь – не отпускала его. “Да пусти же ты! Что с тобой?! Где твоя мать?!” Он схватил Эшти, которая неожиданно вырвала руку, но тут же вцепилась в рукав его пальто и, опустив голову, молча застыла на месте. Доктор раздраженно шлепнул ее по руке и, высвободившись, невольно попятился, но, к несчастью, споткнулся о скребок у порога и, тщетно махая руками, во весь рост растянулся в грязи. Девочка испуганно бросилась к окну корчмы и оттуда, готовая сорваться с места, смотрела, как огромное тело, поднявшись, направляется к ней. “Иди сюда! Сейчас же иди сюда!” Эштике прислонилась к подоконному выступу, затем оттолкнулась и неловкой утиной походкой выбежала на дорогу. “Только этого мне не хватало! – яростно пробормотал доктор и крикнул вслед девочке: – Мне только тебя не хватало! Куда ты помчалась?! Остановись же, ты слышишь? Поди сюда!” Он растерянно стоял у дверей корчмы, не понимая, что все это значит, не зная, как ему быть: покончить с делом, ради которого шел сюда, или отправиться вслед за ребенком. “Мать пьет здесь… Сестры блядуют на мельнице, брат… кто знает, которую лавку он сейчас грабит в городе, а эта шатается тут в одной кофте… Да как на них небо не рухнет!” Он шагнул на дорогу и прокричал в темноту: “Эштике! Ты с ума сошла?! Я не трону тебя! Сейчас же вернись!” Ответа не было. Он двинулся за девчонкой, проклиная себя за то, что вообще отправился из дому. Он промок до костей, он чувствует себя отвратительно, а тут еще эта полоумная, вцепившаяся в него девчонка!.. Слишком много всего случилось с ним с тех пор, как он вышел из дому, и теперь в голове у него все перепуталось. Как же хрупко все то, что он в многолетней “и неустанной” борьбе тут выстраивал, с горечью констатировал он и с еще большей горечью вынужден был признать, что и сам он – несмотря на недюжинное здоровье – тоже вдруг сломался: небольшая прогулка (“да еще с отдыхом!”) до корчмы, куда рукой подать, и пожалуйста – он едва переводит дыхание, грудь щемит, ноги подгибаются, и все тело его обессилело. А самое страшное – в том, что он, как безумный, забыв обо всем на свете, куда-то бежит под проливным дождем по мощенному бутом тракту за этой девчонкой, которая тоже не в своем уме. Он еще раз крикнул в том направлении, в котором предположительно исчезла Эштике, и в ярости остановился, понимая, что девчонку уже не догнать. И вообще, было самое время собраться с мыслями. Он обернулся и, с изумлением обнаружив, что отошел от корчмы на изрядное расстояние, повернул назад, но через пару шагов у него перед глазами вдруг все потемнело, ноги поскользнулись в грязи, и какое-то – очень короткое – время он еще сознавал, как падает и катится куда-то вниз, после чего окончательно потерял сознание. Он с трудом, постепенно пришел в себя. И не помнил, как оказался здесь, рот его был забит землей, его тошнило. Пальто было в грязи, ноги от холода и сырости одеревенели, но, как ни странно, три сигареты, полученные от дочерей Хоргош, которые он сжимал в руке, чтобы не промокли, были в целости и сохранности. Он быстро сунул их в карман и попытался встать. Однако ноги его скользили по крутому склону канавы, и потребовалась не одна попытка, чтобы выбраться снова на дорогу. “Сердце, черт побери!” – хватаясь за грудь, воскликнул он про себя. Он понимал, что дела его плохи и нужно как можно скорее добраться до больницы. Но косой дождь перечеркивал его планы, с неодолимой силой вновь и вновь обрушиваясь на дорогу. “Я должен отдохнуть. Под каким-нибудь деревом… Или все же дойти? Нет, лучше передохнуть!” Он спустился с дороги и укрылся под ближайшей акацией. Чтобы не сидеть на голой земле, ноги он подложил под себя. И, стараясь ни о чем не думать, тупо смотрел прямо перед собой. Так минуло несколько минут, а может быть, и часов, этого он не знал. На востоке забрезжил рассвет. Доктор с отчаянием и с какой-то смутной надеждой смотрел, как солнечный свет безжалостно заливает окрестности. Свет не только дарил надежду, но и рождал в нем страх. Ему очень хотелось оказаться в теплой уютной палате, выпить горячего бульона под присмотром молодых светленьких медсестер и затем отвернуться к стене. Но тут взгляд его остановился на трех фигурах, как раз поравнявшихся с домом дорожного мастера. Они были еще далеко, безнадежно далеко от него, он не слышал, а только видел, как какой-то мальчонка что-то жарко объясняет одной из фигур, между тем как другая бредет в нескольких метрах за ними. А когда они наконец поравнялись с ним, он тотчас узнал путников и даже попытался окликнуть их, но ветер и дождь, видимо, заглушили крик, потому что компания, не обратив на него внимания, продолжила путь к корчме. И он, не успев изумиться тому, что его взору предстали двое прожженных бродяг, которых давно уж считали мертвыми, тут же о них забыл; у него свело судорогой ноги, в горле пересохло. Утро застало его на тракте, на пути к городу, потому что к корчме возвращаться он не хотел. Он не шел, а скорее влачился, полный путаных мыслей, напуганный звуками, раздававшимися над его головой. За ним увязалась какая-то стая ворон, которые – в чем он был совершенно уверен – неотступно, с кошмарной настырностью преследовали его по пятам. А вечером, когда он добрался до поворота на Элек, сил у доктора не хватило даже на то, чтобы забраться самостоятельно на телегу; пришлось Келемену, который как раз держал путь домой, втаскивать его на вымокшую солому за козлами. Он же чувствовал себя необыкновенно легко, и прежде чем его укачала телега, в сознании его еще долго звучали укоризненные слова возницы: “Эх, доктор, да что же вы так?! Да разве так можно?!”

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ф. Кафка, “Замок”. Перевод М. Рудницкого.

Вернуться