Лао Шэ
Записки о Кошачьем городе

Серия «Эксклюзивная классика»

Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез

Дизайн обложки В. Воронина

Вступительная статья В. Родионова

Перевод с китайского В. Семанова

© Вступительная статья. В. Родионов, 2024

© Перевод. В. Семанов, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Жизнь и творчество Лао Шэ

Я люблю нашу страну, но кто любит меня?

Лао Шэ, пьеса «Чайная»

Третьего февраля 1899 г., за неделю до Праздника весны – китайского Нового года, у маньчжурского солдата Шу Юншоу появился пятый и последний ребенок. Мальчика назвали Цинчунь – «Празднующий весну».

Пятнадцатого августа 1900 г., когда Шу Цинчуню едва исполнилось полтора года, его отец, защищая императорскую резиденцию, погиб при штурме Пекина армией восьми иностранных держав. Район Пекина, где жила семья будущего писателя, был занят японскими войсками, начались грабежи и погромы. Ребенку с детства врезались в память посещения могилы отца и рассказы матери о зверствах японских солдат. «В детские годы мне практически не нужны были рассказы о чудищах, пожирающих детей. Иностранные солдаты в устах матери были куда свирепее сказочных чертей с зубастыми пастями», – позднее писал он. С самых ранних лет в писателе закладывались предпосылки патриотизма, ненависть к интервентам-поработителям, стремление смыть позор национального унижения.

После смерти отца материальное состояние семьи резко ухудшилось. Пришлось продать дом, а мать бралась за любую работу, чтобы обеспечить детям даже простое физическое выживание. Неудивительно, что полуголодный мальчик рос слабым и болезненным, поздно стал ходить и разговаривать. Мать оказала определяющее воздействие на формирование личности будущего писателя, он позднее указывал, что «у меня было как минимум двадцать учителей, некоторые из них оказали на меня влияние, некоторые нет, но моим настоящим учителем, передавшим мне характер, была моя мать. Она не знала грамоты, но научила жизни». Писатель отмечает в матери трудолюбие, чувство ответственности, готовность к самопожертвованию, гостеприимство, искренность, бережливость, любовь к чистоте и порядку. Будучи внешне человеком мягким и готовым к компромиссу, она умела собирать волю в кулак и проявлять твердость в принципиальных вопросах. Именно таким запомнился и сам Лао Шэ своим современникам.

Ничто не предвещало, что мальчика из бедной и неграмотной семьи ждет великое будущее в китайской литературе. Лао Шэ от рождения была уготована судьба мелкого торговца или ремесленника. Об образовании сына мать и не думала, ведь расходы на обучение стали бы непосильным бременем для их скудного бюджета. Однако в начале 1905 г. дальний знакомый семьи Шу, маньчжурский аристократ Лю Шоумянь, за свой счет определил мальчика в начальную школу при буддийском монастыре Чжэнцзюэсы, где он и проучился до лета 1908 г. Обучение велось в конфуцианском духе по старым начетническим методикам. С 1908 по 1913 г., опять же с финансовой помощью Лю Шоумяня, Лао Шэ закончил государственную начальную школу и уже перешел было в среднюю, когда выяснилось, что состояние его покровителя практически полностью истрачено на благотворительность. Родственники уговаривали юношу оставить учебу и пойти работать. Однако ему тайком удалось сдать экзамены и поступить в Пекинское педагогическое училище, где учащихся брали на полное казенное содержание.

Склонность к литературе проявилась у Шу Цинчуня еще в школе, но формирование литературных привязанностей и вкусов произошло уже в училище. Благодаря своим способностям будущий писатель сразу стал любимым учеником директора Фан Вэйи, блестящего каллиграфа и знатока классической литературы. Под его руководством будущий писатель учился писать стихи старых форм, сочинения в прозопоэтическом жанре фу, штудировал поэзию Лу Ю, У Вэйе и эссе Тунчэнской школы. Кроме того, в годы учебы Лао Шэ часто ходил на выступления сказителей, что привило ему любовь к песенно-повествовательным жанрам китайской литературы.

В 1915 г. он, как это было принято тогда в Китае, берет себе новое имя Синчи – «Пробудившийся глупец», но вскоре меняет его на Шэюй – «Отказ от себя». Если смотреть на начертание, то знаки Шэ и Юй являются двумя составляющими фамильного иероглифа Шу. Основной псевдоним писателя, Лао Шэ, изначально был формой приятельского обращения к нему друзей, где Лао – старина, а Шэ – первый иероглиф из имени Шэюй.

Сразу после окончания училища в июле 1918 г. Лао Шэ назначают директором начальной школы. В сентябре 1920 г. он становится инспектором отдела просвещения. И в карьерном, и в материальном плане это был огромный скачок. В его обязанности входила проверка школ во вверенном ему округе. Однако активная деятельность осложнила его отношения с местными властями.

Весной 1922 г. мать, не поставив Лао Шэ в известность, сосватала ему невесту – симпатичную, но неграмотную девушку, с которой тот, видимо, даже не был знаком. Лао Шэ всю жизнь являл собой образец сыновней почтительности, однако он воспринял и идеи «движения 4 мая», направленные на освобождение человека от оков традиционной морали. Новые ценности и увлечение дочерью Лю Шоумяня заставляют Лао Шэ отказаться от женитьбы. Переживания и ценностный конфликт привели к тяжелой многомесячной болезни. Поправившись, Лао Шэ произвел переоценку ценностей и пришел к выводу, что необходимо по-настоящему отречься от себя и отдать все силы служению людям и обществу. Успев порядком разочароваться в чиновничьей службе, Лао Шэ вновь возвращается к практическому преподаванию. С сентября 1922 г. по февраль 1923 г. он находится в Тяньцзине, где преподает китайскую литературу в средней школе при Нанькайском университете, а в 1923–1924 гг. ведет литературу, музыку и этику в средних, вечерних и приходских школах Пекина.

В 1921–1922 гг., занимаясь английским языком в вечерней миссионерской школе, Лао Шэ знакомится c протестантским проповедником Бао Гуанлинем, также маньчжуром, чьи проповеди произвели на него сильное впечатление. В итоге в 1922 г. Лао Шэ принимает христианство. В 1922–1925 гг. в китайских христианских изданиях был опубликован ряд статей и переводов Лао Шэ.

Лао Шэ и до крещения была близка идея служения и самопожертвования, а христианство и образ Иисуса открыли ему новые ее грани. Еще одной идеей, привлекавшей Лао Шэ, было равенство всех людей перед Богом независимо от положения и цвета кожи. Важным последствием крещения стало его внимание к душе и нравственности. Впрочем, спасение души Лао Шэ понимал не столько религиозно, сколько патриотически – как преобразование культуры и души китайцев. От христианства Лао Шэ отойдет только в 1930-е годы. Еще до увлечения протестантизмом значительное влияние на Лао Шэ оказал буддизм. Видимо, именно ему Лао Шэ обязан своим несколько пессимистичным и сострадательным взглядом на мир.

На мировоззрение Лао Шэ не могло не оказать влияния и «движение 4 мая». Будучи директором школы, он не принимал никакого участия в студенческих демонстрациях. Тем не менее молодой человек жадно впитывал новые идеи. Он писал, что «антифеодализм дал мне ощутить человеческое достоинство, то, что человек не должен быть рабом ритуала; антиимпериализм дал мне ощутить достоинство китайцев, то, что китайцы не должны быть рабами иностранцев. Эти две вещи и стали основными идеями и эмоциями всего моего последующего творчества». Именно в это время в целостное и традиционное мировоззрение Лао Шэ были заложены зерна противоречия и образовались два ценностных полюса – традиционный и современный, борьба между которыми с переменным успехом длилась затем всю его жизнь. Кроме того, под влиянием литературной революции Лао Шэ, как и тысячи других молодых людей, пробует в 1919–1924 гг. свое перо в стихах и прозе на разговорном языке. И хотя писал он не для публикации, а скорее из интереса, одно из его стихотворений и два рассказа все же были опубликованы.

В июле 1924 г. по рекомендации христианской общины с Лао Шэ заключают пятилетний контракт для преподавания китайской словесности в Восточном институте Лондонского университета. Пребывание в Англии не привело Лао Шэ к преклонению перед западной цивилизацией, скорее наоборот, оно усилило его патриотизм. Важным фактором обострения последнего стали унижения на расовой почве, которые ему довелось испытать за границей. Кроме того, первое время Лао Шэ снимал жилье вместе с известным писателем Сюй Дишанем, и на него оказали влияние взгляды Сюя, критически относившегося к иностранцам.

Годы пребывания в Англии стали для Лао Шэ временем систематичного усвоения культуры Запада. За пять лет ему удалось досконально познакомиться с историей и литературой Европы. Среди прочитанного – работы Аристофана, Гомера, Геродота, Ксенофана, Фукидида, Вергилия. Из произведений европейского Средневековья наибольшее впечатление на Лао Шэ произвела «Божественная комедия» Данте, которая привела его к пониманию «связи плоти и души, а также подлинной глубины искусства». К литературе романтизма Лао Шэ отнесся без особенного интереса, зато уделил особое внимание английским и французским романам конца XIX – первой четверти ХХ века, а именно творениям Г. Уэллса, Дж. Конрада, Дж. Мередита, Г. Флобера, Ги де Мопассана. Известно, что Лао Шэ в это время читал также произведения Ч. Диккенса, Л. Кэрролла, О. Хаксли, А. Синклера, П. Г. Вудхауса и У. Джейкобса, а из более ранних писателей – Дж. Свифта, У. Теккерея и Марка Твена. Знакомство с русской литературой произошло у Лао Шэ гораздо позже – в 1930-х гг., после возвращения в Китай.

Западная литература оказала определяющее влияние на становление Лао Шэ как писателя, что проявилось в усвоении им западной поэтики и приемов композиции, а также юмористического стиля повествования. Психологизм произведений Лао Шэ имел мировоззренческие предпосылки в исторических условиях и особенностях личности писателя. Однако он не мог бы быть реализован без приемов типизации и методов описания внутреннего мира, позаимствованных Лао Шэ из европейской литературы. Чтение английских социально-критических романов, ностальгия по дому, наблюдения за творческим процессом Сюй Дишаня вызвали у Лао Шэ желание и самому опробовать перо. Находясь в Англии, Лао Шэ написал три романа – «Философия Чжана» (1926), «Чжао Цзыюэ» (1927) и «Двое Ма» (1928). Создание каждого заняло примерно около года, и все они были опубликованы во влиятельном шанхайском журнале «Сяошо юэбао». Уже первый из романов был подписан псевдонимом Лао Шэ. Критика сразу же отметила живость языка, мягкий юмор, насыщенность пекинской спецификой, ставшие фирменным знаком всего последующего творчества Лао Шэ.

В романе «Философия Чжана» воплотились воспоминания Лао Шэ о его работе в сфере народного образования в Пекине. Многие герои имеют реальных прототипов. По примеру свежепрочитанных романов Диккенса Лао Шэ избрал дробную композицию произведения, которое распадается на несколько не всегда подчиненных единой фабуле сюжетных линий. От Диккенса идет и клоунское изображение главного героя – злодея Чжана, а также отчасти и юмор, буквально фонтанирующий на каждой странице. В целом роман написан в русле критики культуры и общества, столь характерной для литературы «4 мая». Лао Шэ волновало то, что традиционные ценности утратили способность отвечать на вызовы времени и стали приводить общество к разложению.

После начала публикации первого романа окрыленный успехом Лао Шэ приступает к созданию «Чжао Цзыюэ» (в рус. пер. «Мудрец сказал», 1979). Здесь на первый план выходит проблема патриотизма, реализованная через критику особенностей национальной психологии. Лао Шэ очень мало пишет о достоинствах китайцев, в то время как высмеиванию их недостатков отведено немало места. Лао Шэ называет студентов – главных героев романа – «людьми нового типа», но его беспокоит, что под маской нового скрываются наиболее уродливые черты старой культуры.

Третий роман Лао Шэ «Двое Ма» (в рус. пер. «Двое в Лондоне», 1998) и по содержанию, и по форме, безусловно, вершина творчества Лао Шэ в 1920-е гг. В романе описываются злоключения отца и сына Ма, приехавших в Лондон, чтобы вступить во владение унаследованной антикварной лавкой, и влюбившихся в своих домовладелиц – вдову Уиндоу и ее дочь Мэри. Материалом для фабулы послужили непосредственные впечатления Лао Шэ от пребывания в Англии. Как и в предыдущем романе, главная проблема – патриотизм. Однако на этот раз вопрос рассматривается уже в плоскости целенаправленного сравнения психологии англичан и китайцев.

После отъезда из Англии летом 1929 г. Лао Шэ три месяца путешествовал по Европе. Поиздержавшись, он смог купить обратный билет только до Сингапура, где и провел около четырех месяцев, с октября 1929 г. по февраль 1930 г., занимаясь преподаванием в китайской средней школе. Писатель увидел в сингапурских китайцах воплощение своей мечты о способности соотечественников конкурировать с европейцами. У него даже возник план написать роман о «величии китайцев» в Сингапуре. Однако, не имея возможности оперативно собрать необходимый материал, он создает повесть-сказку «День рождения Сяопо» (1931), где тема национального характера также получила своеобразное продолжение. Лао Шэ пишет от лица ребенка и потому не имеет возможности погружаться в глубины психологии, но наивность детского взгляда придает особый вес критике недостатков взрослых.

В марте 1930 г. Лао Шэ возвращается в Китай. Он уже признанный писатель, «король смеха», по определению одной из пекинских газет, но прокормиться творчеством невозможно, и через полгода Лао Шэ начинает преподавать мировую литературу в христианском Университете Цилу в Цзинане. В апреле 1931 г. он обзаводится семьей. После переезда в Цзинань Лао Шэ начал писать роман «Озеро Даминху», в котором «не было ни одной юмористической фразы». Роман был посвящен погромам, устроенным японскими войсками в Цзинане в мае 1928 г. К сожалению, рукопись сгорела вместе с издательством при бомбардировке японцами Шанхая в январе 1932 г. (позднее одна из сюжетных линий романа легла в основу рассказа «Серп Луны» (1935)). В сентябре 1934 г. писатель принимает приглашение Шаньдунского государственного университета и переезжает в Циндао. В июле 1936 г. он оставляет преподавание, чтобы заняться исключительно творчеством.

Неспособность Китая противостоять захвату Маньчжурии Японией привела Лао Шэ к глубокому пессимизму, что проявилось в романе «Записки о Кошачьем городе» (1932). Герой романа попадает на Марс и становится свидетелем последних дней существования Кошачьего государства – аллегории на гоминьдановский Китай. Критика охватывает широчайший спектр вопросов, но все же главная проблема – это нравственная деградация. Именно утрата человеческого достоинства привела к уничтожению кошачьего народа. Если в предыдущих произведениях Лао Шэ зачастую лишь мягко высмеивал недостатки героев, то этот роман полон сатиры и сарказма. Лао Шэ более не надеялся на вывод Китая из кризиса просветительским путем.

1933–1937 гг. – время наступления творческой зрелости Лао Шэ. В этот период им было создано большинство из наиболее значительных произведений в его писательской биографии – романы «Развод» (1933) и «Рикша» (1936), повесть «Моя жизнь» (1937), рассказы «У храма Великой Скорби» (1933), «Серп луны» (1935), «Разящее копье» (1935), «Поезд в огне» (1937). Произведения Лао Шэ публиковались в 35 журналах и шести издательствах, что свидетельствует не только о его высокой работоспособности, но и о политической неангажированности.

В августе 1933 г. выходит хорошо известный отечественному читателю роман «Развод» – одно из самых любимых произведений Лао Шэ. Писатель вновь обращается к пекинскому материалу. В романе создана целая галерея персонажей, связанных друг с другом общей службой и стремлением изменить семейную жизнь. Однако в центре этого произведения все же не семейные проблемы, а противостояние личности уравнивающему и опустошающему воздействию традиционной культуры. Мертвящие шаблоны поведения превращают человека в запрограммированную машину, уничтожают его духовные потребности.

В те годы Лао Шэ в читательских и литературных кругах рассматривали прежде всего как писателя-юмориста и сближали в связи с этим с группой Линь Юйтана. И действительно, больше трети произведений писателя за 1933–1937 гг. были опубликованы в журналах, учрежденных Линь Юйтаном, – «Луньюй», «Юйчжоу фэн», «Жэнь цзянь ши». В это время писатель окончательно определяется в своем отношении к юмору и создает значительное количество юмористических произведений. В частности, в апреле 1934 г. у него выходит сборник «Юмористическая проза и стихи». Юмористические миниатюры Лао Шэ разнообразны по тематике – здесь и нравы обывателей, и тяготы жизни, и сравнение психологии китайцев и иностранцев. Однако смех писателя всегда мягок, чувствуется, что он в душе симпатизирует своим далеко не идеальным героям, иронизируя над ними, он подсмеивается и над собой. Многие юмористические рассказы Лао Шэ были включены в сборник «Второпях» (1934). Начинавший как романист, Лао Шэ с начала 1933 г. по середину 1937 г. опубликовал более 150 рассказов, очерков и статей. Часть из них вошла также в сборники «Вишни и море» (1935), «Ракушки и водоросли» (1936), «Поезд» (1939).

Из произведений юмористических отдельного упоминания заслуживает роман «Биография Ню Тяньцы» (1934), написанный специально для журнала «Луньюй». В нем рассказывается о воспитании мальчика-подкидыша, которое изображается не как развитие в ребенке положительных качеств, а, наоборот, как порча его изначально доброй сути. Писатель приглашает посмеяться над героем-клоуном, но в фарсе и абсурде, переполняющих жизнь Ню Тяньцы, китайский читатель узнавал приметы собственной биографии.

Вместе с тем по мере приближения к 1937 г. комизм у Лао Шэ все более уступает место духу трагедии. Однако последний зиждется уже не на прямом эмоциональном отклике, как в «Записках о Кошачьем городе», а на глубоких размышлениях о судьбе своей страны, о недостатках ее народа, культуры и общества. Помимо усиления японской агрессии, сказалось и влияние произведений А. Чехова, Л. Андреева, Л. Толстого, Ф. Достоевского. В романе «Рикша» (1936) и повести «Моя жизнь» (1937) главные герои – это энергичные и целеустремленные молодые люди, рикша и полицейский, которых превратности жизни меняют до неузнаваемости. Регулярность ударов судьбы наводит на мысль об их закономерности. Получается так, что лучшие качества наших героев не совместимы с преуспеванием.

Во время войны сопротивления Японии (7 июля 1937 г. – 2 сентября 1945 г.) творческие и ценностные установки Лао Шэ подчинились единственной доминанте – исполнить гражданский долг, участвовать в войне с агрессором. В марте 1938 г. он становится фактическим руководителем Всекитайской ассоциации деятелей литературы и искусства по отпору врагу. Решив поставить перо на службу войне сопротивления, Лао Шэ столкнулся с проблемой формы. В стране, где подавляющая часть населения была неграмотна, современная проза имела мало шансов охватить широкую аудиторию. Это обстоятельство направило творческую энергию Лао Шэ в русло песенно-повествовательной литературы, а затем драматургии. В военные годы он опубликовал девять пьес разговорной драмы, четыре романа и 13 рассказов.

В марте 1946 г. Лао Шэ вместе с известным драматургом Цао Юем отправляется в США для чтения лекций. В январе 1947 г. истекает срок приглашения госдепартамента, но Лао Шэ остается в Нью-Йорке, чтобы закончить трилогию «Четыре поколения под одной крышей» и организовать ее перевод на английский язык. В ноябре 1948 г. он начал писать роман «Сказители» и сразу же стал отдавать фрагменты для перевода. К апрелю 1949 г. работа была закончена. У романа необычная судьба – его китайский оригинал был утрачен, но сохранился перевод, опубликованный в Нью-Йорке под названием «The Drum Singers» (1952). Китайский читатель познакомился с этим произведением в результате обратного перевода только в 1980 г. Роман «Сказители» примечателен еще и тем, что посвящен нелегкой стезе артистов. Ремесло актера и особенно актрисы никогда не было уважаемым в старом китайском обществе. Лао Шэ сочувственно описывает их несчастья, вызванные войной и притеснениями властей. У героев реальные прототипы – близкий друг Лао Шэ сказитель Фу Шаофан и его приемная дочь Фу Шуюань, прообразом писателя Мэн Ляна был сам Лао Шэ. Позже Лао Шэ использовал полюбившиеся образы при создании пьесы «Фан Чжэньчжу» (1950) – своеобразного продолжения «Сказителей».

Возвращаясь в Китай в декабре 1949 г., писатель намеревался держаться подальше от политики и целиком отдаться написанию трех исторических романов. Жизнь распорядилась иначе. Желая быть полезным стране, он активно включился в общественную деятельность, редактировал журналы, был заместителем председателя Союза китайских писателей. В начале 1950-х гг. Лао Шэ вновь обращается к песенно-повествовательным жанрам (55 произведений), а также к музыкальной (11 пьес) и разговорной драме (18 пьес). Значительное место в его творчестве 1950–1960-х гг. занимает эссеистика и поэзия. В то же время сюжетная проза Лао Шэ не получила должного развития. Из писателей своего поколения Лао Шэ один из немногих, кто после образования КНР не утратил творческой активности. Однако, пожалуй, только пьеса «Чайная» (1957) и роман «Под пурпурными стягами» (1962), посвященные исторической тематике, сохраняют привлекательность для сегодняшнего читателя. В пьесах же, воспевающих реалии коммунистического Китая, идеология задавила художественное начало.

Стремясь соответствовать требованиям общества, Лао Шэ в 1950-е гг. до некоторой степени отказался от независимости суждений. Однако к 1963–1964 гг. писатель утратил иллюзии в отношении проводимой политики. Разочарование выразилось в уходе от современной тематики, а когда это стало невозможным – в сокращении числа работ.

Направленная на отрицание духовного и художественного наследия «культурная революция» не могла не затронуть Лао Шэ. 23 августа 1966 г. Лао Шэ подвергся избиениям и поруганию со стороны беснующихся хунвэйбинов. Он не каялся и не возводил на себя напраслину. На следующий день Лао Шэ обязали явиться на работу для продолжения «критики», однако он направился в уединенный парк у озера Тайпинху к северу от городской стены. Его тело было найдено в озере утром 25 августа и поспешно кремировано без выдачи праха. Самоубийство в Китае – традиционный акт защиты чести. Лао Шэ вернулся к своим читателям только через двенадцать лет, но уже навсегда. Время все расставило по своим местам.

А. А. Родионов

Записки о Кошачьем городе

1

Межпланетный корабль разбился.

От моего старого школьного товарища, который больше полумесяца правил этим кораблем, осталось лишь нечто бесформенное. А я, видимо, жив. Как случилось, что я не погиб? Может быть, это знают волшебники, но не я.

Мы летели к Марсу. По расчетам моего покойного друга, наш корабль уже вошел в сферу притяжения Марса. Выходит, я достиг цели? Если это так, то душа моего друга может быть спокойна: ради чести оказаться первым китайцем на Марсе стоит и умереть! Но на Марс ли я попал? Могу лишь строить догадки, никаких доказательств у меня нет. Конечно, астроном определил бы, что это за планета, но я, к сожалению, понимаю в астрономии ничуть не больше, чем в древнеегипетских письменах. Друг, без сомнения, просветил бы меня… Увы! Мой добрый старый друг…

Корабль разбился. Как же я теперь вернусь на Землю? В моем распоряжении одни лохмотья, похожие на сушеный шпинат, да остатки еды в желудке. Дай бог как-то выжить здесь, не то что вернуться. Место незнакомое, и вообще неизвестно, есть ли на Марсе существа, похожие на людей. Но стоит ли подрывать свою смелость печалью? Лучше успокаивать себя мыслью, что ты «первый скиталец на Марсе»…

Конечно, все это я передумал уже потом, а тогда у меня очень кружилась голова. Рождались какие-то обрывочные мысли, но я помню только две: как вернуться и как прожить. Эти мысли сохранились в моем мозгу, словно две доски от затонувшего корабля, прибитые волной к берегу.

Итак, я пришел в себя. Первым делом нужно было похоронить останки моего бедного друга. На обломки корабля я даже не решался смотреть. Он тоже был моим добрым другом – верный корабль, принесший нас сюда… Оба моих спутника погибли, и я чувствовал себя так, будто сам виноват в их смерти. Они были нужны и полезны, но погибли, оставив жить меня, беспомощного. Дуракам счастье – какое это печальное утешение! Друга я похороню, пусть мне придется копать могилу голыми руками. Но что делать с останками корабля? Я не смел взглянуть на них…

Нужно было копать могилу, а я лишь тупо сидел и сквозь слезы глядел по сторонам. Поразительно, но все, что я тогда увидел, я помню до мельчайших подробностей, и, когда бы я ни закрыл глаза, передо мной снова встает знакомый пейзаж со всеми красками и оттенками. Только одну картину я помню так же отчетливо: могилу отца, на которую я впервые пошел в детстве вместе с матерью. Теперь я смотрел на все окружающее с испугом и растерянностью, точно маленькое деревце, каждый листочек которого чутко вздрагивает под ударами дождевых капель.

Я видел серое небо. Не пасмурное, а именно серое. Солнце грело весьма сильно – мне было жарко, – но его свет не мог соперничать с теплом, и мне даже не приходилось зажмуривать глаза. Тяжелый, горячий воздух, казалось, можно было пощупать. Он был серым, но не от пыли, так как я видел все далеко вокруг. Солнечные лучи словно растворялись во мгле, делая ее чуть светлее и придавая ей серебристо-пепельный оттенок. Это было похоже на летнюю жару в Северном Китае, когда по небу плывут сухие серые облака, но здесь воздух был еще мрачнее, тяжелее, унылее и словно прилипал к лицу. Миниатюрным подобием этого мира могла бы служить жаркая сыроварня, в которой мерцает только огонек масляной лампы. Вдалеке тянулись невысокие горы, также серые, но более темные, чем небо. На них виднелись розовые полоски, точно на шее дикого голубя.

«Какая серая страна!» – подумал я, хотя еще не знал тогда, страна ли это, заселена ли она какими-нибудь существами. На серой равнине вокруг не было ни деревьев, ни домов, ни полей – одна гладкая, тоскливо ровная поверхность с широколистной, стелющейся по земле травой. Судя по виду, почва была тучной. Почему же на ней ничего не сеют?!

Невдалеке от меня летали серые птицы с белыми хвостами, напоминавшие коршунов. Белые пятна их хвостов вносили некоторое разнообразие в этот мрачный мир, но не делали его менее унылым. Казалось, будто в пасмурное небо бросили пачку ассигнаций.

Коршуны подлетели совсем близко. Я понял, что они почуяли останки моего друга, заволновался и начал искать на земле какой-нибудь твердый предмет, но не нашел даже ветки. «Надо пошарить среди обломков корабля: железным прутом тоже можно вырыть яму!» – подумал я. Птицы уже кружили над моей головой, опускаясь все ниже и издавая протяжные, хищные крики. Искать было некогда, я подскочил к обломкам и, словно безумный, начал отрывать какой-то кусок – не помню даже от чего. Одна из птиц села. В ответ на мой вопль ее жесткие крылья задрожали, белый хвост взметнулся вверх, а когти снова оторвались от земли. Однако на смену спугнутой птице прилетели две или три другие с радостным стрекотом сорок, нашедших вкусную еду. Их собратья, летавшие в воздухе, закричали еще протяжнее, словно умоляя подождать, и вдруг все разом сели. Я тщетно пытался отломить кусок от исковерканного корпуса; по моим рукам текла кровь, но я не чувствовал боли. Накинувшись на коршунов, я стал кричать, пинать их ногами. Птицы разлетелись, но одна все-таки успела клюнуть человеческое мясо. С этого момента они перестали обращать внимание на мои пинки: только норовили клюнуть мою ногу.

Я вспомнил, что в кармане у меня лежит пистолет, судорожно нащупал его и вдруг – что за наваждение! – в каких-нибудь семи-восьми шагах от себя увидел людей с кошачьими мордами!

2

«Выхватить пистолет или подождать? – заколебался я, но в конце концов вынул руку из кармана и молча усмехнулся. – Я прилетел на Марс по собственному желанию. Еще неизвестно, убьют ли меня эти кошки – может быть, они самые милосердные существа на свете. С какой стати мне хвататься за оружие!» Добрые помыслы прибавляют храбрости, и я совсем перестал волноваться. Посмотрим, что из этого выйдет, во всяком случае, мне не следует первому нападать.

Увидев, что я не двигаюсь, пришельцы сделали два шага вперед: медленно, но решительно, как кошки, выследившие мышь. Птицы тем временем разлетелись со своей добычей… Я закрыл глаза от ужаса. И в ту же секунду меня схватили за руки. Кто бы мог подумать, что эти люди с кошачьими мордами действуют так быстро, ловко и бесшумно!

Может, я совершил ошибку, не вынув пистолета? Нет, они должны оценить мое благородство! Я совсем было успокоился и даже не открыл глаз – от уверенности, а вовсе не из трусости. Но хотя я не сопротивлялся, странные существа сжимали мои руки все больнее и больнее. «А добры ли они?» – засомневался я. Чувство морального превосходства говорило мне, что человеку унизительно мериться силой с кошками. Кроме того, на каждой моей руке лежало по четыре-пять лап – мягких, но крепких, охвативших мои руки, как эластичные ремни. Бороться бесполезно. Если я попытаюсь вырваться, они выпустят когти. Люди-кошки, наверное, всегда хватают свою добычу исподтишка, а затем причиняют ей жестокую боль – независимо от того, как ведет себя жертва. Такую боль, которая заставляет жертву забыть о своем моральном превосходстве или пожалеть о нем. Теперь я раскаивался, что ошибся в этих существах и не применил политику силы первым. Один только выстрел – и, ручаюсь, они бы все убежали. Но раскаянием делу не поможешь. Светлый мир, который я создал в своих мечтах, обернулся глубоким темным колодцем, в котором таилась смерть.

Я открыл глаза. Все они стояли за моей спиной, не желая, чтобы я их видел. Такое коварство вызвало во мне еще большее отвращение. «Раз я попался к вам в лапы, убейте меня. К чему прятаться!»

– Ну зачем так… – невольно начал я, но тут же остановился: ведь они не понимают нашего языка.

Единственным следствием моих слов было то, что лапы мучителей сжались еще крепче. Да если б они и поняли меня, то вряд ли подобрели бы. Уж лучше они связали бы меня веревками, потому что ни моя душа, ни тело не могли больше выдержать этих мягких, крепких, жарких, отвратительных объятий.

В воздухе летало все больше коршунов, которые, распластав крылья и склонив головы, выжидали удобный момент, чтобы вернуться вниз и снова полакомиться.

Интересно, что задумали проклятые кошки, торчащие за моей спиной? Нет хуже, когда тебя медленно пилят тупым ножом. Я неподвижно стоял и глядел на коршунов. Эти жестокие твари за несколько минут расправились с моим бедным другом. За несколько минут? Но тогда их нельзя назвать жестокими. «Ты легко умер, – позавидовал я товарищу. – Ты во много раз счастливее меня, обреченного на медленную пытку!»

«Хватит же, хватит!» – чуть было вновь не сорвались с моих губ ненужные слова. Нравов и повадок людей с кошачьими мордами я не знал, но за прошедшие минуты на собственном опыте убедился, что они самые жестокие существа во Вселенной. А для палачей не существует слова «хватит»: медленно мучить жертву для них своего рода наслаждение. Какой же толк говорить с ними! Я уже приготовился к тому, что мне будут загонять иголки под ногти или вливать в нос керосин – если на Марсе вообще существуют иголки и керосин.

Тут я заплакал – не от страха, а от тоски по родине. Светлый, великий Китай, где нет ни жестокостей, ни пыток, ни коршунов, поедающих мертвых, – наверное, я уже никогда не вернусь на твою райскую землю и не смогу больше вкусить справедливой человеческой жизни! Даже если я выживу на Марсе, самое большое наслаждение здесь будет для меня страданием!

Тем временем существа с кошачьими мордами ухватили меня за ноги. Они по-прежнему не издавали ни звука, но я ощущал на своей спине их горячее дыхание. Мне было так противно, будто всего меня обвили змеи.

Внезапно раздался отчетливый звон, который, казалось, нарушил долгие годы безмолвия. Я и сейчас иногда еще слышу его. Это защелкнулись кандалы на моих ногах, такие тесные, что я перестал чувствовать лодыжки.

Какое преступление я совершил? Что они собираются сделать со мной? Впрочем, что рассуждать: в кошачьем обществе человеческий разум вряд ли нужен, не говоря уже о чувствах.

Затем они надели мне наручники, но лап все-таки не разжимали. Чрезмерная осторожность (из нее всегда рождается жестокость), видимо, является необходимым условием жизни в сумраке.

Напротив, теперь две потные лапы вцепились мне еще и в шею. Это означало, что я не должен оглядываться – как будто мне хотелось смотреть на них!

Может быть, из той же чрезмерной осторожности над моей шеей уже занесены сверкающие клинки? «Сейчас поведут!» – подумал я, и словно в ответ люди с кошачьими мордами дали мне пинок под зад. Я чуть было не свалился с ног, но лапы мягкими крючками удержали меня. За спиной послышалось фырканье, какое обычно издают коты, – очевидно, мои мучители смеялись. Конечно, они радуются, что могут издеваться надо мной!

Я надеялся, что быстроты ради они понесут меня, но снова жестоко ошибся: они заставили меня идти самого, будто догадавшись, насколько это для меня мучительно.

Пот заливал мне глаза, но я не мог смахнуть его ни руками, скованными за спиной, ни даже простым движением головы, так как меня цепко держали за шею. С усилием выпрямившись, я шел – нет, не шел, не могу подобрать слово, способное выразить, что я делал: прыгал, полз, извивался, ковылял…

Пройдя несколько шагов, я услышал – к счастью, они еще не заткнули мне уши – яростное хлопанье крыльев: это коршуны разом, как на поле боя, ринулись в атаку… Я не мог простить себе, что не успел выкопать могилу и похоронить своего товарища. Почему я столько времени тупо сидел на месте?! Если я уцелею и когда-нибудь вернусь сюда, то, наверное, и костей твоих не найду. Ничто и никогда отныне не заглушит моего стыда, и каждый раз, вспоминая эти печальные минуты, я буду чувствовать себя самым никчемным человеком на свете!

Все тело ныло, а мысли, точно в дурном сне, по-прежнему устремлялись к погибшему другу. Закрыв глаза, я представлял себе коршунов, клюющих его останки. Мне чудилось, будто они клюют мое собственное сердце. Куда меня ведут? Открыть глаза имело бы смысл в том случае, если бы я надеялся на побег и хотел запомнить дорогу, а просто глядеть по сторонам ни к чему. Мое тело уже не принадлежало мне, я его не чувствовал, как человек после тяжелого ранения. Моя жизнь была в чужих руках, но это уже не печалило меня.

Когда я открыл глаза, то почувствовал себя точно после похмелья. Закованные ноги ломило, боль отдавалась в сердце. Не сразу я понял, что нахожусь в лодке. Как я попал в нее, когда? Но это все пустяки – главное, что нет горячих лап и вообще никого вокруг. Надо мной – серебристо-пепельное небо, внизу – маслянистая темно-серая поверхность реки, которая беззвучно, но быстро несет мою лодку.

3

Я не думал ни о каких опасностях, в моей душе не было никакого страха. Жара, голод, жажда, боль – ничто не могло побороть усталости: ведь я больше полумесяца летел в межпланетном корабле. Лечь на спину мне мешали наручники, поэтому я улегся на бок и заснул, вверив свою жизнь маслянистому потоку. Может быть, мне, по крайней мере, приснится хороший сон?

Вновь я очнулся в углу не то колодца, не то маленькой хижины без окон и дверей. Пол ей заменял кусок травянистой лужайки, а крышу – клочок серебристо-пепельного неба. Мои руки уже были свободны, но на пояснице прибавилась толстая веревка. Другого конца веревки я не видел – наверное, он был привязан где-то наверху. Не иначе как меня спустили сюда на веревке. Пистолет по-прежнему лежал в кармане. Странно! Чего они хотят от меня? Выкупа? Слишком хлопотно, потому что им придется тогда слетать на Землю. А может быть, они решили выдрессировать пойманное чудовище и выставить в зоопарке? Или отправить в клинику на препарирование? Во всяком случае, это было бы не лишено целесообразности. Я усмехнулся: кажется, я начинаю сходить с ума.

Во рту пересохло. Почему они не отобрали у меня пистолет? Этот странный и успокаивающий факт, однако, не утолил моей жажды. Я стал озираться и увидел в углу каменный кувшин. Что в нем? Чтобы заглянуть внутрь, мне придется прыгать в своих кандалах. Превозмогая боль, я попробовал подняться, но ноги по-прежнему не слушались меня. Колодец был неширок, и стоило мне лечь на землю, как до кувшина осталось бы несколько вершков. Но веревка на поясе предостерегла меня от бесполезной попытки. Если бы я лег на живот, вытянул руки и дернулся, веревка поставила бы меня на ноги.

Запекшееся горло помогло мне изобрести гениальный план: надо лечь на спину и двигаться ногами вперед, словно жук, который опрокинулся и не может перевернуться. Несмотря на то что веревка была завязана очень туго, я все-таки сдвинул ее вверх, на грудь, чтобы она не помешала мне достать до кувшина. Лучше боль, чем жажда! Веревка глубоко, до крови врезалась мне в тело, но я двигался, не обращая на это внимания, и наконец дотянулся до драгоценности.

К несчастью, кандалы не позволяли мне раздвинуть ноги, чтобы обхватить ими кувшин, а когда я разводил носки, я не мог дотянуться до него. Безнадежно!

Оставалось только лежать навзничь и глядеть в небо. Машинально нащупав пистолет, я вынул его и залюбовался изящной вещицей. Потом приставил его блестящее дуло к виску: стоит шевельнуть пальцем – и с жаждой покончено навсегда. Но тут меня осенила новая мысль. Перевернувшись на живот, я дважды выстрелил по веревке. Она обуглилась. Лихорадочно работая руками и зубами, я оборвал ее и в безумной радости, забыв про кандалы, вскочил на ноги, но тут же упал. Когда я дополз до кувшина и заглянул внутрь, там что-то блеснуло. Может быть, вода, а может быть… Но мне было не до сомнений. Первый же прохладный глоток показался мне вкуснее волшебного нектара. Усилия всегда вознаграждаются: я наконец понял эту простейшую заповедь.

Воды было совсем немного, и я не оставил ни капли.

Обняв своего спасителя – кувшин, – я размечтался о том, что обязательно захвачу его с собой, когда полечу обратно на Землю. Но тут же помрачнел: увы, надежды нет… Долго я сидел не шевелясь, глядя в горлышко кувшина. Надо мной с отрывистыми криками пролетела стая птиц. Я очнулся, поднял голову и увидел розовую полоску зари. Серое небо сделалось как будто выше и яснее, стены тоже украсились розовой каймой. «Скоро стемнеет, – подумал я. – Что же делать?»

Все действия, которые были бы уместны на Земле, здесь не подходили. Я не знал своего противника и не представлял, как с ним бороться. Даже Робинзон, наверное, не испытывал ничего подобного: он был свободен, а мне предстояло освободиться из лап людей с кошачьими мордами, о которых доселе никто ничего не знал.

Но что же все-таки делать?

Прежде всего хорошо бы снять кандалы. До этого я не рассматривал их, думал, что они железные, но теперь выяснил, что они свинцового цвета. Вот почему мучители не отобрали у меня пистолет: на Марсе, должно быть, нет железа, и из чрезмерной осторожности люди-кошки не решились дотронуться до незнакомого вещества. На ощупь кандалы были твердыми. Я попробовал сломать их – не поддаются. Из чего же они сделаны? К острому желанию спастись добавилось любопытство. Я постучал по кандалам дулом пистолета, они зазвенели, но не как железо. Может, это серебро или свинец? Все, что мягче железа, я перепилю – стоит только разбить кувшин и выбрать поострее осколок (я уже забыл о своем намерении привезти каменный кувшин на Землю). Но грохнуть кувшин о стену я не решался, боясь привлечь сторожей. Нет, они не услышат: ведь я только что стрелял из пистолета, и никто не появился. Осмелев, я отбил от кувшина тонкую острую пластинку и принялся за работу.

Конечно, даже железную балку можно упорным трудом сточить в иглу для вышивания, но тут дело было еще сложнее. Опыт по большей части дитя ошибки, а мне оставалось только заблуждаться, потому что мой земной опыт здесь ничего не значил. Хотя я пилил очень долго, на кандалах не появилось даже царапины, как будто я пытался камнем сточить алмаз.

Я ощупал свои лохмотья, туфли, даже волосы, надеясь найти хоть что-нибудь способное мне помочь. Неожиданно я обнаружил в часовом карманчике брюк спичечный коробок в металлическом футлярчике. Я не курю и обычно не ношу с собой спичек. Этот коробок мне сунул за неимением другого подарка один знакомый перед отлетом. «Надеюсь, что спички не перегрузят межпланетный корабль!» – пошутил он тогда.

Играя коробком, я предавался пустяковым, но приятным воспоминаниям. Стемнело. Я чиркнул спичкой, потом зажег вторую. Машинально, дурачества ради, поднес ее к своим кандалам, и вдруг – пшш! – от них осталась лишь горстка белого пепла, а все вокруг наполнилось зловонием.

Оказывается, эти кошки знакомы с химией. Вот уж не ожидал!

4

Когда все потеряно, в избавлении от кандалов мало проку, но теперь я хоть не должен стеречь этот кошачий колодец. Спрятав пистолет и спички, я ухватился за висящий конец веревки и полез на стену. Кругом царила серая мгла, какая бывает скорее в парильне, чем на открытом воздухе. Перевалившись через край, я спрыгнул на землю. Куда же идти? Храбрости у меня сильно поубавилось. Ни домов, ни огонька, ни звука. Вдалеке (а может быть, невдалеке – я не мог определить расстояние) темнело что-то вроде леса. Не пойти ли туда? Но кто знает, какие звери меня там ожидают!

Я посмотрел на звезды: сквозь серое, чуть розоватое небо виднелось лишь несколько самых крупных звезд. Меня снова начала мучить жажда, на этот раз вместе с голодом. Ночная охота, да еще на неведомых зверей и птиц, занятие не для меня. Хорошо еще, что не холодно; наверное, здесь можно и днем и ночью ходить голым. Я сел, прислонившись к стенке своей бывшей тюрьмы, и уставился на звезды, стараясь ни о чем не думать. Самые обычные мысли могли сейчас вызвать у меня слезы. Одиночество еще страшнее, чем боль.

Глаза слипались, но заснуть было бы слишком опасно. Поклевав некоторое время носом, я вдруг вздрогнул и широко открыл глаза: мне показалось, будто впереди мелькнула человеческая тень. «Наверное, это галлюцинация!» – выругал я себя и закрыл глаза. Но едва я снова открыл их, как впереди опять мелькнула тень. У меня волосы встали дыбом: ловить на Марсе призраков не входило в мои намерения. Я твердо решил бодрствовать.

Долгое время ничто не появлялось. Тогда я нарочно сощурился, оставив между ресницами крохотную щелку. Тень тотчас появилась!

Теперь я уже не боялся ее. Совершенно ясно, что это не призрак, а существо с кошачьей мордой. Оказывается, у него такое острое зрение, что оно даже издалека видит, закрыты ли у меня глаза. Я радостно сдержал дыхание и стал ждать. Если оно кинется на меня, я с ним расправлюсь! Неизвестно почему, но я считал себя сильнее человека-кошки. Может быть, потому, что у меня пистолет? Смешно!

Время здесь не имело никакой цены. Мне показалось, что прошло несколько веков, прежде чем незнакомец приблизился. На каждый шаг он тратил по четверти часа, а может быть, по часу; в каждом шаге чувствовалась осторожность, накопленная поколениями. Ступит сначала правой, затем левой ногой, согнется, тихо выпрямится, оглянется, подастся назад, неслышно, как снежинка, ляжет на землю, поползет, снова выгнет спину… Наверное, так котенок ночью учится ловить мышей.

Если бы я шевельнулся или открыл глаза, он, без сомнения, тотчас бы отпрянул. Но я не двигался, внимательно следя за ним сощуренными глазами.

Я чувствовал, что он вовсе не желает мне зла, а, наоборот, боится меня.

В руках у него ничего не было, к тому же он пришел один. Как мне дать ему понять, что я совсем не собираюсь нападать на него? Пожалуй, лучший способ – не двигаться, тогда он, по крайней мере, не убежит.

Человек-кошка приблизился ко мне вплотную, я уже чувствовал его горячее дыхание. Отклонившись в сторону, словно спринтер, готовый принять эстафетную палочку, он дважды махнул лапой перед моим лицом. Я еле заметно кивнул. Он быстро убрал лапу, но остался на месте. Я снова кивнул, затем медленно поднял руки и показал ему пустые ладони. Он как будто понял этот язык жестов, тоже кивнул и выпрямился. Я поманил его пальцем. Он снова кивнул, давая понять, что бежать не собирается. Так продолжалось примерно с полчаса, после чего я наконец привстал.

Если никчемную трату времени можно назвать работой, то люди-кошки – самые трудолюбивые существа на свете. Битый час мы с ним обменивались жестами, кивали, шамкали губами, пофыркивали – словом, двигали буквально каждым мускулом тела, подтверждая, что не хотим причинить друг другу вреда. Разумеется, мы могли провести за этим занятием еще час, а скорее всего, целую неделю, если бы вдалеке не появилась новая тень. Мой приятель первым заметил ее, отпрянул в сторону и призывно махнул лапкой. Я побежал за ним. От голода и жажды у меня рябило в глазах, но я чувствовал, что если нас настигнут, то мне и моему спутнику несдобровать. Я не хотел терять нового знакомца: он будет прекрасным помощником в моих скитаниях на Марсе.

Люди-кошки наверняка гнались за нами, потому что мои проводник прибавил шагу. Сердце мое было готово выпрыгнуть – сзади раздался пронзительный вой. Видимо, люди-кошки рассвирепели, если решились подать голос. Еще шаг – и я упаду от изнеможения или у меня горлом пойдет кровь…

Собрав последние силы, я выхватил пистолет и наугад выстрелил. Сам я даже не слышал звука выстрела, потому что тут же лишился чувств.

Очнулся я в какой-то комнате. Серое небо, красный свет… Земля… Межпланетный корабль… Лужа крови, веревка… Я снова закрыл глаза.

Только спустя некоторое время новый приятель рассказал, что втащил меня, как дохлую собаку, к себе домой. Почва на Марсе такая мягкая и нежная, что при падении я даже не наставил себе синяков. А наши преследователи, напуганные моим выстрелом, наверное, бежали три дня без оглядки. Маленький пистолет с какими-нибудь двенадцатью патронами прославил меня на весь Марс.

5

Я спал без просыпу и, наверное, заснул бы вечным сном, если бы не мухи. Впрочем, я не знаю, что это за насекомые. Они больше похожи на маленьких зеленых бабочек, этакие прелестные мотыльки, но еще несноснее наших мух. Их на Марсе ужасно много – тряхнешь рукой, и с нее сразу слетает целая стайка живых зеленых лепестков.

Тело затекло, потому что я всю ночь проспал на земле: люди-кошки не знают кроватей. Одной рукой отгоняя мух, а другой почесываясь, я оглядел хижину. Собственно, смотреть в ней было не на что. Я надеялся найти таз для умывания, но безуспешно. Раз не оказалось вещей, пришлось смотреть на стены и потолок. Они были из глины, без каких-либо украшений. Воздух в хижине отдавал затхлостью. Лишь в одной из стен имелось отверстие аршина в три высотой, которое служило и дверью, и окном одновременно.

Пистолет был по-прежнему при мне, это прекрасно. Хорошенько спрятав его, я вылез через отверстие и тут понял, что окна были бы бесполезны: хижина находилась в лесу – наверное, том самом, который я видел вчера вечером. Листья на деревьях росли так густо, что через них не пробился бы и самый яркий солнечный свет, а здесь он к тому же рассеивался в сером неподвижном воздухе.

Я оглянулся по сторонам, но вокруг меня были только густые листья, сырость и вонь.

Впрочем, нет! Под одним из деревьев сидел человек-кошка. Он, конечно, давно видел меня, но, поймав мой взгляд, бросился на дерево и исчез в листве. Это меня разозлило. Разве так принимают гостей: ни еды, ни питья, только ночлег в вонючей хижине! Решив не церемониться, я полез за хозяином на дерево и, ухватившись за ветку, стал ее раскачивать. Человек-кошка жалобно пискнул и остановился. Убежать ему было некуда, и он с прижатыми, как у побитого кота, ушами начал медленно спускаться.

Я ткнул пальцем себе в рот, вытянул шею и несколько раз шевельнул губами, объясняя, что хочу есть и пить. В ответ он показал на дерево. «Может, он советует мне поесть плодов?» – сообразил я, мудро предположив, что люди-кошки не едят риса. Но плодов на ветках не было. Между тем человек-кошка взобрался на дерево, бережно сорвал несколько листьев, взял их в зубы и вновь спустился, показывая то на меня, то на листья.

Когда он увидел, что эта скотская пища меня ничуть не привлекает, его лицо исказилось – вероятно, от ярости. Почему он злился, я, конечно, понять не мог, а он не мог понять, чем недоволен я.

Наконец я решил взять листья, но пусть он сам протянет их мне. Он снова, казалось, ничего не понял. Мой гнев сменился сомнением: а может быть, передо мной женщина? Может быть, на Марсе мужчины и женщины тоже общаются, не приближаясь друг к другу?[1] Или – страшно вымолвить – это правило здесь распространено на общение между всеми людьми (через несколько дней выяснилось, что моя догадка была верна)? Ладно, не стоит ссориться с тем, кого не понимаешь. Я подобрал листья и обтер их рукой – по привычке, потому что руки у меня были грязные и кровоточили. Потом откусил кусочек листа и поразился его приятному запаху и сочности. Изо рта у меня закапал сок, и человек-кошка дернулся, словно желая подхватить капли. «Видно, эти листья очень дороги, – подумал я. – Но почему он так трясется над одним листом, когда вокруг целый лес? Впрочем, здесь все странно!»

Съев один за другим два листа, я ощутил легкое головокружение. Душистый сок как бы растекся по всему телу, наполняя его приятной истомой. Потянуло спать, и все-таки я не заснул, потому что в этом озере дурмана таилась капля возбуждающего, как при легком опьянении. У меня в руке был еще один лист, но я не мог поднять руку. Смеясь над собой (не знаю, отразился ли этот смех на моем лице), я прислонился к дереву, закрыл глаза и покачал головой. Вмиг чувство опьянения прошло, теперь уже все мое тело, каждая пора смеялись. Голода и жажды как не бывало, мыться больше не хотелось: грязь, пот и кровь ничуть меня больше не тяготили.

Лес, как мне показалось, посветлел, серый воздух стал не холодным и не душным, а таким, что лучше и не надо; зеленые деревья приобрели какую-то мягкую поэтическую прелесть. Промозглая вонь сменилась крепким сладковатым ароматом, словно от перезрелой дыни. Нет, это была не нега, а восхитительное опьянение. Два листа влили в меня неведомую силу, и в сером воздухе Марса я теперь чувствовал себя точно рыба в воде.

Я присел на корточки, хотя раньше не любил так сидеть, и начал внимательно разглядывать своего кормильца. Обида на него прошла; теперь он стал мне симпатичен.

Человек-кошка оказался не просто большой кошкой, которая ходит на задних лапах и одевается. Одежды на нем как раз не было. Я засмеялся и тоже снял с себя рубаху и туфли: если не холодно, зачем таскать на себе всякую рвань? Но брюки я оставил – не из стыдливости и не ради пистолета (его я мог носить прямо на ремне), а потому, что без карманов мог потерять спички. Вдруг люди-кошки снова попробуют надеть на меня кандалы?

Итак, у него было длинное тонкое туловище и короткие конечности с короткими пальцами (не удивительно, что люди-кошки быстро бегают, но медленно работают; я вспомнил, как долго они связывали меня). Шея нормальная, но очень подвижная: голова могла поворачиваться почти за спину. Лицо большое, глаза круглые, очень низко посаженные, над ними широкий лоб, поросший такой же короткой шерстью, что и макушка. Нос и рот слиты вместе, но не так красиво, как у кошки, а грубо, как у свиньи. Уши маленькие и торчат очень высоко. Туловище округлое, покрыто тонкой и блестящей шерстью серого цвета, который издали отливает зеленым, словно птичье оперение. На животе восемь черных точек – сосков. Каково внутреннее строение людей-кошек, я не знаю до сих пор.

Движения моего нового знакомца казались замедленными, но на самом деле были очень проворны, так что я ни разу не смог заранее догадаться о его намерениях. Единственное, что я наверняка определил в нем, – крайняя подозрительность. Его руки и ноги не бездействовали ни минуты, причем ногами он двигал так же проворно, как руками. Чаще всего он пользовался осязанием: здесь пощупает, там потрет или просто прикоснется. Словом, он был похож на суетящегося муравья.

Зачем он привел меня сюда да еще накормил листьями? Мне очень хотелось поговорить с ним, но как? Ведь языка-то я не знаю.

6

Месяца через три я уже говорил по-кошачьи. Малайский язык можно изучить за полгода, а кошачий – еще быстрее. В нем всего четыреста-пятьсот слов, и, употребляя их так или эдак, можно сказать что угодно. Конечно, многие понятия и мысли выразить столь скудным запасом слов невозможно, но люди-кошки придумали на этот случай прекрасный способ – вовсе не говорить. Прилагательных и наречий очень мало, с существительными тоже небогато. Например, все, что связано с дурманным деревом, ограничивается следующими понятиями: большое дурманное дерево, маленькое дурманное дерево, круглое дурманное дерево, тонкое дурманное дерево, заморское дурманное дерево, большое заморское дурманное дерево, хотя в действительности это совершенно различные растения. Местоимения не очень употребительны, ибо существительные предпочитают не заменять. Так иногда говорят дети. Запомнишь несколько существительных – и объясняйся, а глаголы можешь выражать жестами. Есть у них и письменность: смешные значки, похожие на маленькие башенки или пагоды, но их очень трудно изучить. Обычные люди-кошки знают от силы два десятка таких значков.

Большой Скорпион – так звали моего нового друга – помнил очень много башенок и даже умел слагать стихи. Поставишь в ряд несколько красивых слов без всякой мысли – и получается кошачье стихотворение: драгоценный лист, драгоценный цветок, драгоценная гора, драгоценная кошка, драгоценный живот… Так звучало стихотворение Большого Скорпиона «Чувства, возникшие при чтении истории». У людей-кошек была своя история и двадцатитысячелетняя цивилизация.

Научившись разговаривать, я понял все. Большой Скорпион был важной персоной в Кошачьем государстве: крупным помещиком и в то же время политическим деятелем, поэтом и военным. Крупным помещиком он считался потому, что владел целой рощей дурманных деревьев. Дурманные листья являются самой изысканной пищей людей-кошек, а это, в свою очередь, тесно связано с историей дурманных листьев. Вытащив для доказательства несколько исторических скрижалей (вместо книг у людей-кошек употребляются каменные плиты длиной в два аршина и толщиной в полвершка, на каждой из которых вырезано десятка полтора очень сложных знаков), он сказал, что пятьсот лет назад они еще кормились земледелием и дурманные листья завез в Кошачье государство какой-то иностранец. Сначала их могли есть только высокопоставленные лица, а потом листьев стали ввозить больше и к ним пристрастились все. Не прошло и пятидесяти лет, как граждане, не употреблявшие их, стали исключением. Есть дурманные листья очень приятно и выгодно, после них разыгрывается воображение, но руки и ноги перестают двигаться. Поэтому землепашцы вскоре забросили свою землю, а ремесленники – свои ремесла. Видя, что все предаются безделью, правительство издало указ, запрещающий есть дурманные листья. Однако в первый же день после запрета императрица от тоски дала императору три пощечины (Большой Скорпион продемонстрировал мне очередную историческую скрижаль), отчего император заплакал горючими слезами. Поэтому к вечеру того же дня вышел новый указ: считать дурманные листья «государственной пищей». Большой Скорпион сказал, что во всей кошачьей истории не было более славного и милосердного деяния.

После возведения дурманных листьев в ранг государственной пищи кошачья цивилизация стала развиваться во много раз быстрее, чем прежде: дурманные листья отбили охоту к физическому труду, что позволило сконцентрировать энергию на духовной деятельности. Особенно прогрессировали поэзия и искусство: за последние четыреста лет кошачьи поэты ввели в поэтический язык множество новых словосочетаний, не употреблявшихся за всю предшествующую двадцатитысячелетнюю историю, например такое, как «драгоценный живот».

Но это не значит, разумеется, что в обществе не возникали известные разногласия. Триста лет назад дурманные листья выращивались повсюду, но чем больше люди ели их, тем ленивее становились. В конце концов некому даже стало сажать дурманные деревья. И тут вдруг случилось грандиозное наводнение (Большой Скорпион немного побледнел, когда сказал мне это: оказывается, люди-кошки больше всего на свете боятся воды). Наводнение унесло множество дурманных деревьев. Без чего-нибудь другого жители еще могли обойтись, но без дурманных листьев они не могли предаваться праздности и лени, поэтому всюду начался разбой. Судебных дел стало так много, что правительство издало еще один в высшей степени гуманный указ: не считать кражу дурманных листьев преступлением. Последние триста лет были периодом разбоя, но это совсем не плохо, так как разбой свидетельствует о свободе личности, а свобода всегда была высшим идеалом людей-кошек. (Примечание. Слово «свобода» в кошачьем языке не совпадает по своему значению с аналогичным китайским словом. Люди-кошки называют свободой насилие над другими, отказ от совместной деятельности, произвол… Отсюда разобщенными оказываются не только мужчины и женщины, но и все люди. Свободный человек не позволяет окружающим касаться его. Встретившись, люди-кошки выражают почтение друг другу не рукопожатием или поцелуем, а отворачиваясь друг от друга.)

– Тогда почему же вы продолжаете сажать деревья? – спросил я. На правильном кошачьем языке эту фразу следовало произнести так: повернуть голову налево (означает «тогда»), ткнуть пальцем в собеседника («вы»), дважды сверкнуть белками глаз («почему») и дважды повторить слово «дерево» (в первом случае оно выступает в роли глагола). Слово «продолжаете» опускается за ненадобностью.

Большой Скорпион закрыл рот. Рот у людей-кошек постоянно открыт, и когда его на время закрывают, это означает удовлетворение или глубокое раздумье. Он ответил, что сейчас дурманные деревья сажают лишь несколько десятков человек, исключительно сильные мира сего: политические деятели, военные и поэты, которые одновременно являются помещиками. Они не могут не сажать дурманных деревьев, так как иначе потеряют всю свою власть. Для политических деятелей дурманные листья – единственный способ увидеть императора. Военные используют их как армейский провиант, а поэтам они дают возможность грезить средь бела дня. В общем, дурманные листья всемогущи, благодаря им можно всю жизнь бесчинствовать. Слово «бесчинствовать» в устах высокопоставленных людей-кошек – самое изысканное понятие.

Охрана дурманных рощ – основная функция Большого Скорпиона и других помещиков. На свою армию они не могут положиться, потому что кошачьи солдаты, как приверженцы истинной свободы, могут только поедать дурманные листья и не понимают, что значит повиноваться приказу. Солдаты часто грабят собственных хозяев – с точки зрения людей-кошек (во всяком случае, Большой Скорпион думал именно так), это вполне логично. Кто же охраняет дурманные леса? Иностранцы. Каждый помещик вынужден содержать несколько иностранных наемников. Страх перед иностранцами – одна из исконных особенностей кошачьей натуры. Любовь к так называемой свободе не позволяет кошачьим солдатам прожить хотя бы три дня без убийства, а война с иностранцами для них вещь совершенно невозможная. Большой Скорпион прибавил с удовлетворением, что стремление к взаимной резне в Кошачьем государстве день ото дня возрастает и методы убийства стали почти столь же утонченными, как законы стихосложения.

– Убийство стало своего рода искусством! – поддакнул я. В кошачьем языке не было слова «искусство», из моих долгих объяснений он ничего не понял, однако все-таки запомнил китайское слово.

В древности люди-кошки воевали с иностранцами и даже побеждали, но за последние пятьсот лет вследствие междоусобиц совершенно позабыли об этом, обратили все усилия на внутренние раздоры и стали очень бояться иностранцев. Без иностранной поддержки их император не получил бы к своему столу ни одного дурманного листа.

* * *

Три года назад в Кошачье государство уже прилетал один воздушный корабль. Откуда – жители не знали, но запомнили, что на свете существуют большие птицы без перьев.

Когда прилетел наш корабль, люди-кошки поняли, что прибыли иностранцы, но были уверены, что я тоже марсианин: они не могли представить, что, кроме Марса, существуют другие планеты.

Большой Скорпион с другими помещиками тотчас побежал к месту приземления, чтобы добыть иностранцев для охраны своих дурманных рощ. Все прежние иностранные охранники почему-то вернулись к себе на родину, и нужно было срочно вербовать новых.

Помещики условились передавать меня друг другу по очереди, так как в последнее время нанять иностранца было очень нелегко. Увидев, что физиономия у меня отнюдь не кошачья, они страшно перепугались, но затем распознали мою наивность и решили не приглашать меня на службу, а просто схватить. Как истые граждане Кошачьего государства, они были очень хитры и иной раз способны на риск. Сейчас я понимаю, что, если бы я первым применил силу, они бы тотчас разбежались, но ни в коем случае не отказались от своей затеи. К тому же я не сумел бы найти себе пищу. В общем, я доволен, что тогда не выстрелил. Но, с другой стороны, схватив меня, они утратили ко мне уважение. Теперь можно было не говорить со мной ни о каких условиях, достаточно давать немного еды. Изменились и намерения союзников: вскоре из общественной собственности я превратился в частную. Большой Скорпион был необычайно горд своим успехом, так как измена клятве входит в их понимание свободы.

Они посадили меня закованным в лодку, а сами, страшась воды, побежали к хижине-колодцу по берегу. Если бы лодка перевернулась, виною было бы, разумеется, лишь мое собственное невезение. Лодка должна была сама уткнуться в отмель, недалеко от которой стояла хижина-колодец.

Водворив меня в хижину, они разошлись по домам есть дурманные листья. Носить подобную ценность с собой чрезвычайно опасно, поэтому они предпочитали есть дома.

Роща Большого Скорпиона находилась ближе других от моей импровизированной тюрьмы, но и он отправился за мной не сразу: после дурманных листьев необходимо немного поспать. Большой Скорпион думал, что его соперники придут не скоро, их появление было для него полной неожиданностью. «Хорошо, что это „искусство“ помогло!» – произнес он, восхищенно указывая на мой пистолет. Теперь он всякий незнакомый предмет называл искусством.

Я спросил, из чего были сделаны кандалы. Он пожал плечами и сказал, что их привезли из-за границы.

– За границей есть много полезных вещей, но нам ни к чему подражать им. Ведь наше государство самое древнее! – Большой Скорпион на секунду удовлетворенно закрыл рот. – Впрочем, когда отправляешься в путь, наручниками и кандалами запастись не мешает.

Я не понял, подсмеивается он надо мной или говорит серьезно. Сейчас меня интересовало, где он провел эту ночь, потому что в лесу не видно было других хижин. Не желая отвечать на мой вопрос, он попросил у меня какое-нибудь «искусство», чтобы показать императору. Я дал ему спичку, решив, что в «свободном» обществе каждый должен иметь какую-нибудь тайну, и спросил только, есть ли у него семья.

Он кивнул.

– Вот соберем дурманные листья – и поедем ко мне домой.

– А где твой дом?

– В столице. Там живут император и много иностранцев. Ты сможешь увидеть своих друзей.

– Я прилетел с Земли и никого на Марсе не знаю.

– Все равно ты иностранец, а иностранцы всегда дружат.

Продолжать объяснения было бесполезно. Лучше дождаться, когда будет закончен сбор дурманных листьев, и поскорее отправиться в путь, чтобы собственными глазами взглянуть на Кошачий город.

7

Я считал, что никогда не смогу подружиться с Большим Скорпионом, а он, вероятно, искренне желал дружбы, но его искренность, как у всех людей-кошек, была весьма ограниченна. Он дружил только с теми, кого собирался использовать в своих интересах. В течение трех или четырех месяцев меня ни на минуту не оставляло желание похоронить останки погибшего друга, однако Большой Скорпион всячески препятствовал мне. Он воображал, будто охрана дурманных деревьев – единственная цель, ради которой я прилетел на Марс. О дружеском долге люди-кошки вообще, наверное, не имели понятия. Большой Скорпион все время твердил мне: «Ведь твой приятель умер, зачем же смотреть на него?» Он скрывал от меня, в какой стороне то место, где упал корабль, и все время следил за мной. Я потихоньку искал дорогу, думая, что стоит пойти по берегу реки, как я найду обломки корабля, но каждый раз, когда я выходил из дурманной рощи, передо мной откуда ни возьмись появлялся Большой Скорпион. Он никогда не пытался принудить меня вернуться, а умел растрогать своими жалобами и причитаниями, словно слезливая вдова. Я понимал, что в душе он смеется надо мной, считает меня дураком, но ничего не мог с собой поделать. В дурманной роще, кроме меня, жили еще какие-то существа, которым он запрещал встречаться со мной. Едва я замечал их вдали и направлялся к ним, как они тут же исчезали – наверняка по приказу Большого Скорпиона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Иронический намек на строгие моральные правила конфуцианства, в частности на фразу древнего философа Мэн-цзы (III в. до н. э.): «Если мужчины и женщины общаются, не приближаясь друг к другу, это соответствует церемониям».

Вернуться