Хольм Ван Зайчик
Дело о полку Игореве

Издательство выражает глубокую благодарность Хольму ван Зайчику за любезно предоставленную рукопись и разрешение на публикацию

© Хольм ван Зайчик, 2025

© Антон Ломаев, иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

⁂

От редактора

Мыслью доблестный муж

устремлен за четыре моря.

Цао Чжи (192–232)

Новый том удивительного еврокитайского писателя Хольма ван Зайчика (1911–?) завершает первую цзюань цикла «Плохих людей нет. Евразийская симфония». В нее вошли три неразрывно связанных между собой романа: «Дело жадного варвара», «Дело незалежных дервишей» и, наконец, «Дело о полку Игореве».

В переводе с китайского «цзюань» значит «свиток». В Старом Китае книги писали на шелке; легкие, приятные на ощупь полотнища затем накручивали на деревянные палки, а получившиеся свитки вкладывали в футляры и, наклеив на них ярлыки с названиями сочинений, убирали в бамбуковые короба. Впоследствии книги стали бумажными, но традиционное деление крупных текстов на цзюани сохранилось. Цзюань – это нечто неразделимое, внутренне связанное, цельное, иначе говоря – глава, часть.

Первая цзюань цикла – «Александрийская». Именно здесь, в Северной столице (как известно, в Ордуси[1] три столицы: Ханбалык на востоке, Каракорум в центре и Александрия Невская на северо-западе), встречаются центральные персонажи – сыщик Багатур Лобо по прозвищу Тайфэн, и ученый-законник Богдан Рухович Оуянцев-Сю.

Александрия Невская являет собой весь ордусский мир в миниатюре: мир демократической империи, где императорская власть освящена вышними силами (Небом) и одобрена на земле (народом), мир религиозного синкретизма, где в полном согласии живут люди разных вероисповеданий, мир в лоне культуры, где никакое изобретение не принимается обществом, если оно не оправдано нравственно.

Так не бывает? Отчего же. Вот она – Ордусь, раскинулась на брегах Невы. Здесь «расцветают все цветы и процветают все школы»: даосизм, буддизм, православие, ислам и иудаизм – под сенью морально-этического учения Конфуция. Так, Богдан Оуянцев-Сю – православный, а Багатур Лобо – буддист. Однако свобода религиозного выбора – это лишь часть ордусской свободы личности в целом, отличной прежде всего тем, что она не для себя только, но для гармонизации миропорядка, для создания «здесь и теперь» максимально достойных междучеловеческих отношений, как единственно только и пристало «благородному мужу-цзюньцзы», ибо «благородный муж стремится к гармонии как в сердце отдельного человека, так и в государстве в целом»; конфуцианская мораль и непреложный авторитет Учителя уберегают жителей Ордуси от несообразных поступков.

Писателя Хольма ван Зайчика занимают именно те вопросы, что с предельной остротой встали на рубеже XX и XXI веков перед всем мировым сообществом, охваченным противоречивым и болезненным процессом глобализации. Для чего мы? Для одних только себя? Или для чего-то большего? А если для чего-то большего и высшего, насколько мы можем думать единственно о себе? И где лежит граница между тварным и горним? Правомерно ли приписывать одной какой-то культуре верное знание этой границы? Как соотносятся этика и прогресс – тормоз ли этика для научно-технического прогресса или, напротив, безудержный внеэтичный прогресс – непомерной тяжести вериги, сковывающие духовное совершенствование человечества? Как примирить их?

Эти вопросы так или иначе ревизуются во всех романах первой цзюани. Сюжетной завязкой служит совершение некоего человеконарушения (в варварских языках это принято называть детективной интригой). Но интрига детективная для Хольма ван Зайчика не существует вне интриги нравственной: проступок и поступок идут в романах рука об руку.

В «Деле жадного варвара» наущением баснословно богатого западного филантропа крадут из Александрийской патриаршей ризницы крест святителя и великомученика Сысоя, однако это не банальная кража: сталкиваются и противостоят человечная, этически продуманная культура Ордуси и техническая, эгопрагматическая цивилизация варваров.

В «Деле незалежных дервишей» – деле не Александрийском, а, если можно так сказать, провинциальном (своего рода «деле отделенцев»), стремления человека, вожделеющего богатства и ради этого богатства презревшего сообразные ордусские нормы этики и морали, едва не приводят к экономической и этнической катастрофе целый край; и снова это роман не столько о поисках клада и похищениях людей, сколько о подоплеках многих межнациональных конфликтов.

Наконец, «Дело о полку Игореве» – это притча о пределах, положенных человеку Промыслом, хотя сюжет ее самый увлекательный. Вновь и вновь ван Зайчик идет путем столь полюбившейся ему китайской культуры: думая о главном, не забывает малого; прозревая сущее, видит движение тени; обращаясь к Вечности, наслаждается сиюминутным; исполняясь мудрости, не отвергает скудости мира сего. Он проницает проблемы будущего века и прозревает их истоки в прошедших эпохах. Наконец, он создает дивной притягательности мир, где едиными чаяниями прирастает в мире гармония, и в силу того самый мир получает надежду быть.

Однажды Му Да и Мэн Да пришли к Учителю, и Му Да сказал:

– Учитель, вчера мы с Мэн Да ловили рыбу на берегу реки Сян и вдруг услышали странные звуки. Мы обернулись и увидели животное – у него была огромная голова с небольшими ветвистыми рогами, длинное тело и короткие ноги. Оно тонко поскуливало и смотрело на нас большими глазами, а из глаз текли слезы. Мэн Да крикнул, и животное скрылось в зарослях тростника. Я считаю, что это был цилинь, а Мэн Да говорит, что это был сыбусян. Рассудите нас, о Учитель!

Учитель спросил:

– А велико ли было животное?

– Оно было размером с лошадь, но высотой с собаку! – ответил Мэн Да.

– Уху! – воскликнул Учитель с тревогой. – Это был зверь пицзеци[2]. Его появление в мире всегда предвещает наступление суровой эпохи Куй. А столь большие пицзеци приходят лишь накануне самых ужасных потрясений!

Конфуций. «Лунь юй», XXII глава «Шао мао»[3]

Багатур Лобо

Александрия Невская,

19-й день восьмого месяца,

шестерица, утро

– Ладно, – молвил Баг, распахивая перед Судьей Ди дверь, – но учти: с собой я тебя не возьму, и не думай даже.

Кот независимо дернул хвостом – очень нужно! – и направился через лестничную площадку к двери сюцая[4] Елюя. Посмотрел на кнопку звонка и перевел взгляд на Бага.

– Ну, позвоню я, и дальше? – спросил Баг, останавливаясь рядом. – Ты знаешь, что сегодня выходной?

«Ты звони давай!» – говорили зеленые кошачьи глаза.

Баг хмыкнул и нажал на кнопку.

Некоторое время было тихо.

– Понял, хвостатый преждерожденный? – В голосе Бага слышалось откровенное ехидство. – Нашего сюцая нет дома!

Но тут дверь отворилась, и перед Багом и котом предстал сюцай Елюй – в небрежно подпоясанном домашнем халате и с книжкой в руке.

Приближались осенние экзамены: меньше чем через месяц съехавшимся в Александрию изо всех уголков необъятной Ордуси сюцаям предстояло держать испытания, дабы строгие и беспристрастные судьи отобрали среди них наидостойнейших – тех, что смогут затем, буде возникнет такое желание, участвовать в дворцовых экзаменах в Ханбалыке. Но и те, кому не посчастливится получить сейчас искомую ученую степень и удостоиться чести называться цзюйжэнями[5], не зря трудятся над книгами – их рвение и образованность найдут применение на разных должностях в многочисленных уездах бескрайней Родины, а там, глядишь, пройдет три года, и вновь перед упорными ревнителями самосовершенствования откроется возможность проверить себя в Александрии. Ведь, как учил в двадцать второй главе «Суждений и бесед» великий Конфуций, не к знатности и почестям стремится благородный муж, но к тому, чтобы делами и поступками своими вести народ к гармонии и процветанию. И коли таковы твои помыслы, то, право, не так важно – цзайсян[6] ты или простой уездный уполномоченный налогового ведомства.

Сюцай Елюй на глазах Бага из беззаботного шалопая, прожигающего время жизни под бездумную варварскую музыку, превратился в целеустремленного юношу, начинающего утро с комплекса тайцзицюань, а затем до глубокой ночи погруженного в классические сочинения – и Багу было приятно сознавать, что произошло это не без его благотворного влияния. «Взялся за ум, – с теплотой думал Баг, – стал стремиться к главному. Самое время!»

И Судья Ди стал откровенно благоволить Елюю, а это также не могло не оказать доброго воздействия на юнца. Привыкнув, покуда Баг был в Асланiве[7], по-соседски коротать у сюцая часы и дни Багова отсутствия, кот сам исправно просился в гости, стоило честному человекоохранителю начать собираться из дому. В первый раз Баг удивился: куда это вознамерился отправиться хвостатый преждерожденный? Вот, скажем, он, Багатур Лобо, идет в Управление внешней охраны, на службу идет, идет распутывать дело о таинственном похищении пятнадцати велосипедов со стадиона «Дракон Северного моря», но куда собрался кот?

В ответ на прямо заданный ему вслух вопрос Судья Ди, по своему обыкновению, промолчал. Хотя за время общения с ним Баг твердо уверился в том, что кот прекрасно понимает человеческую речь, причем на нескольких наречиях; он даже стал подозревать, что Судья Ди и говорить вполне способен – просто ленится. Или, скорее, настолько хитер, что не хочет этого показывать, справедливо полагая: стоит ему хоть раз проколоться, и – прощай спокойная кошачья жизнь. «Ничего, – думал Баг, с невольным уважением глядя на кота, – ничего, как-нибудь тебя припрет настолько, что ты не выдержишь». Однако покамест хвостатый преждерожденный держался молодцом, не позволял себе ни слова ни на одном из ордусских наречий, обходясь богатейшим арсеналом весьма разнообразных мяуканий да целым набором красноречивых жестов и поз. Вот и в тот раз он подошел к двери Елюя и коротко оглянулся на Бага. И стал выразительно ждать. Помня о том, как трагически кот воспринял первую встречу с сюцаем и какой глубины презрение плескалось тогда в его глазах, Баг только руками развел.

С тех пор и повелось: утром, уходя на службу, Баг передавал кота на попечение Елюя – или кот брал сюцая под свое покровительство (Баг еще не решил, как тут сказать вернее), а вечером забирал своего рыжего приятеля. Потом они с котом сидели в гостиной, смотрели телевизор или читали книжку и пили пиво. А когда Баг задерживался сверх обычного и считал невозможным поздним звонком в дверь беспокоить погруженного в таинства наук сюцая, Судья Ди возвращался домой через террасу самостоятельно…

Ныне же, в шестерицу, день праздный, Баг направлялся в Павильон Возвышенного Созерцания, где вместе со Стасей намеревался насладиться выставкой картин великого русского художника Гэлу Цзунова, привезенной всего на одну седмицу из Мосыкэ. Посещать выставки такого рода в кругу сослуживцев Бага считалось занятием весьма сообразным.

– Добрый день, драгоценный преждерожденный Лобо! – Сюцай Елюй приветливо улыбался, провожая взглядом Судью Ди, который вполне привычно направился вдоль по коридору. – Как удачно, что вы зашли! Я как раз собирался заварить «Золотой пуэр», который мне привез из Ханбалыка батюшка. Не окажете ли вы мне любезность, выпив вместе со мною по чашечке-другой этого замечательного напитка?

«Даже речь у парня изменилась, – с удовлетворением отметил Баг. – Культурой повеяло от человека, культурой…»

– Что ж, – скупо улыбнулся он. «Золотой пуэр» был чай изысканный, готовили его по старым рецептам очень малыми партиями – специально для императорского двора, а до встречи со Стасей еще оставалось время. – Если не отвлеку вас…

– Что вы! – всплеснул руками Елюй. – Это большая честь для скромного жилища вашего недостойного слуги. Прошу вас, войдите!

Баг вошел и, сопровождаемый радушным хозяином, двинулся следом за котом в гостиную.

Апартаменты сюцая по планировке походили на апартаменты Бага, однако если обстановка жилища Лобо была скорее спартанской – исключительно необходимые для жизни вещи, ну разве что музыкальный центр «Кали-юга 1455» выделялся драгоценным камнем среди суровой простоты, то гостиная сюцая Елюя теперь напоминала кабинет ученого мужа, оформленный в лучших ханьских традициях: исчезли легкомысленные занавеси на окнах, уступив место строгим шелкам с видами горы Тайшань, вдоль стен разместились полные книг лаковые шкапы, между коими красовались каллиграфически выполненные надписи – все больше выдержки из двадцать второй главы «Суждений и бесед» великого Конфуция. «Усердное постижение канонических книг раскрывает уши, праздность погружает в бездну глухоты», – с благоговением прочитал Баг.

– Извините, у меня не прибрано, повсюду книги, – смущенно сказал сюцай. – В кабинете еще хуже… Прошу вас, присаживайтесь! – Елюй указал на кресло рядом с резным чайным столиком. – Я приготовлю чай! – Он скрылся в коридоре. Где-то в глубине квартиры глухо стукнула ступка: «Золотой пуэр», как и века назад, изготавливался в виде брикетов измельченного чайного листа, которые перед употреблением надлежало тщательно и с умением растолочь.

Баг покосился на заваленный свитками, книгами и компакт-дисками стол на гнутых ножках, которые, казалось, вот-вот не выдержат и подломятся под тяжестью груды знаний. Из книг густо торчали закладки.

Кот между тем неторопливо подошел к двери между двух шкапов: у Бага такая дверь вела в спальню. Подошел, обернулся и выразительно посмотрел на Бага.

– Ну уж нет, – отвечал тот, – мы все же не дома, мой хвостатый друг.

– Мр-р-р, – продолжал настаивать кот и уселся у двери. Взглянул на ручку. – Мр!

– Нет, не «мр», – махнул рукой Баг. – Совершенно не «мр». Это несообразно.

Кот повел ушами в сторону кухни, повернулся к двери задом и сделал вид, что увлеченно трется о косяк: в этот миг в комнате возник сюцай – с подносом, на котором стояли глиняные чашечки и пузатый чайник усинской работы. Осторожно установил поднос на столик и церемонно налил чай в чашечки. Потом обеими руками поднял одну и почтительно протянул Багу.

– Отведайте, прошу вас!

Баг с легким поклоном принял чашку и пригубил горячий ароматный напиток. То был превосходный чай, обладающий тонким, почти теряющимся и в то же время простым и строгим букетом. Баг признательно прикрыл веки.

– Изумительно… А что ваш батюшка, не вернулся ли он уже в Ханбалык?

С родителем Елюя Багу повезло столкнуться на лестнице на прошлой седмице. Как всегда открыв дверь перед Судьей Ди, Баг обнаружил, что на лестничной площадке вполне многолюдно: у двери сюцая толпились четверо свитских в серых шелковых халатах, а также упитанный преждерожденный среднего роста, в темно-голубом официальном платье и высокой шапке-гуань. Характерные черты круглого румяного лица, а также едва уловимые особенности в манере жестикуляции позволяли безошибочно угадать в нем исконного жителя Цветущей Средины, потомственного придворного неведомо в каком колене; преждерожденный небрежно принимал низкий поклон Елюя, когда на площадке возникли Баг и кот. Судья Ди, заинтересованный, степенно подошел к приезжему. Сановник повернулся, внимательно осмотрел кота, потом расплылся в улыбке и бросил в пространство: «Хвостатый каких будет?» – «Они – Судья Ди, батюшка», – почтительно подсказал сюцай из-за его плеча. «О! – удовлетворенно воздел к потолку пухлый палец сановник. – О!..» После чего похлопал Елюя по плечу, мазнул взглядом по стоявшему в сторонке Багу и в сопровождении свитских неспешно погрузился в лифт…

– Да, благодарствуйте, – ответствовал сюцай. – Вернулся, и обратный путь его был легок и приятен, как он соблаговолил мне сообщить электронным письмом сразу по приезде домой.

– Надеюсь, наш прекрасный город произвел на него благоприятное впечатление? – осведомился Баг, сделав маленький глоток.

Сюцай улыбнулся.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал он. – Но, вообще-то, батюшке было не до красот, ему минутки свободной не выпало. Он приезжал консультироваться относительно челобитной о снижении налогов с высокотехнологичных предприятий нашего улуса. – Баг с удовольствием отметил, что сюцай Елюй, уроженец Цветущей Средины, назвал Александрийский улус «нашим». – Голосование по ней, как вы знаете, состоится в улусном Гласном Соборе в конце следующей седмицы. Батюшку очень волнует, насколько высока вероятность того, что челобитная наберет потребное число голосов.

– А, вот оно что! – Баг был далек от проблемы налогов. «Золотой пуэр» интересовал достойного человекоохранителя гораздо больше. – Полагаю, это волнует не его одного… Замечательный чай.

Довольный Елюй схватился за чайник:

– Вы позволите?

Баг придвинул свою чашку.

– Преждерожденный Лобо, – торжественно и немного смущенно после паузы проговорил Елюй. – Я давно хотел от всей души вас поблагодарить, но мне не представлялось случая…

– За что? – удивился Баг.

– Вы для меня как пример! Соседство с вами – оно буквально все во мне перевернуло! Когда я узнал о вас, о ваших славных подвигах, передо мною ясно встала вся моя прошлая жизнь. Я понял, как она была пуста и никчемна. Ныне все мои помыслы лишь о том, как послужить народу, как стать похожим на вас, стать таким же героем… и будьте уверены, я этого добьюсь! – Голос Елюя дрожал от наплыва чувств.

– Ну что вы, – слегка смутился Баг, – какие подвиги! Я всего лишь честно делаю то, что должен. И был бы рад, если б и вы поступали так же. Вот и все.

– Да, да! – Сюцай взмахнул чашкой. – Именно! Вы еще узнаете! Я окажусь достойным вашего доверия! Я вам докажу! Вот увидите!

«Милосердная Гуаньинь!»[8] – Баг почувствовал себя не в своей тарелке.

– Нет-нет, – сказал он Елюю. – Не надо ничего доказывать. Пусть все идет своим чередом. Естественно. Ведь вы, сюцай, не можете не помнить слов Лао-цзы… – Баг хотел процитировать подходящие к случаю слова о пользе недеяния, но, вовремя поняв, что дословно ему ничего не вспомнить, сразу вспомнил, что спешит. – И вообще, извините меня, но мне пора, меня ждут. – Баг легко поднялся из кресла. – Спасибо вам за чай.

Слегка удивленный и даже разочарованный поспешным уходом Бага сюцай проводил его до двери, по пути уверяя в своем глубоком расположении и почтении, а также повторяя, что он, сюцай Елюй, в самом скором будущем сделается в полной мере достойным такого ко многому обязывающего соседства.

На площадке Баг обернулся и коротко поклонился.

– Всего доброго! – сказал он. – Вечером я зайду за котом.

– Да, конечно! – улыбнулся сюцай. – Когда вам будет угодно, драгоценный преждерожденный Лобо!

«Что это он собирается доказывать? – вызывая лифт, с недоумением думал Баг. – Зачем? Суетливый он какой-то. Гм… Ну, ничего. Хорошо, что кот не один, не скучает, под присмотром. Хотя… неизвестно еще, кто там за кем присматривает».

Павильон Возвышенного Созерцания,

19-й день восьмого месяца, шестерица,

день

Они встретились перед входом в Павильон Возвышенного Созерцания – длинное здание с колоннами, расположенное неподалеку от Всадника, коего искони именовали в Александрии Медным, но теперь все чаще называли Жасминовым из-за разросшихся вокруг великолепных благоуханных кустов, любоваться которыми в пору цветения съезжался весь город.

Стася была очаровательна: в темно-малиновом легком шелковом халате, с простым сандаловым веером в руках. Ее бездонные черные глаза лучились улыбкой, и Баг, склонившись в коротком поклоне, ощутил легкий, едва заметный аромат ландышей. Стася, как уже знал Баг, прекрасно разбиралась в косметике, в частности в запахах. Ибо такова была ее профессия: девушка работала в Александрийском Управлении вод и каналов, надзирая за правильной работой очистных сооружений, так что иногда ей за день приходилось обонять несколько десятков образцов сточных вод, определяя сообразность степени их очистки; именно это, как полагал Баг, приучило девушку быть особенно разборчивой в области косметических благовоний. Притом, как и подобает человеку просвещенному, Стася имела довольно широкий круг интересов и была весьма хорошо образована, в чем Баг неоднократно имел случай убедиться. Собственно, и на выставку картин великого Гэлу Цзунова вытащила Бага именно она; сам Баг ограничился бы тем, что прочел заметку в ленте ежедневных новостей раздела «Культура» сайта alexandria.ord.

Невесомый шелест халатов, легкий шорох шагов и приглушенные до шепота голоса многочисленных посетителей наполняли огромный Павильон. Казалось, вся Александрия Невская пришла посмотреть на картины народного кумира. Здесь были представлены свитки самых разных периодов творчества замечательного художника – от раннего даосского до позднего буддийского. Багу, сказать по правде, столь размашистые духовные метания казались неискренними, надуманными, но сам он рисовать не умел, а потому считал свое мнение незрелым и никому его не высказывал. И когда Стася, восхищенно обмирая, тянула его от одного свитка тяжелого шелка к другому, он лишь окидывал довольно равнодушным взглядом произведения изящного искусства, зато с тем большим чувством прижимал к себе локтем тонкую ручку спутницы. Стася, кажется, относила эту легкую порывистость на счет восхищения, каковое охватывало Бага при очередном соприкосновении с прекрасным.

А может, и нет. Может, и правильно относила.

– Ба! Милейший господин Лобо!

Баг с некоторым облегчением оторвался от созерцания монументального свитка «Бессмертная Ордусь», перед которым Стася глубокомысленно стояла уже добрых десять минут. Громадный шелк являл собой собрание ликов владык земель Ордусских, от изображенного на фоне ледяных вершин горы Сумеру князя Александра в верхнем левом углу до великодушно возвышающегося на переднем плане ныне здравствующего Милостивейшего Владыки Чжу Пу-вэя в нижнем правом. От бесцеремонности этого возгласа девушка вздрогнула. Баг успокаивающе глянул на нее и лишь потом обернулся.

Сквозь толпу любителей живописи, сияя улыбкой и учтиво извиняясь, пробирался нихонский князь Люлю в сопровождении неизменного Сэмивэла Дэдлиба: Дэдлиб расстался со шляпой – видимо, из уважения к прекрасному, Люлю же был облачен в легкий пиджак несуществующего в природе оттенка зеленого цвета и гладко выбрит. Баг отметил тактичность нихонца, по первому впечатлению постоянно, казалось, пренебрегавшего правилами поведения: на ногах его были на сей раз вполне изящные мягкие черные туфли, а не запомнившиеся Багу ботинки военного образца, усаженные подковками да шипами и наносящие полу, даже гранитному, существенные увечья. А что они сотворили бы с драгоценным палисандровым паркетом позапрошлого века…

«Надо же, – подумал Баг, – какая встреча!»

– Кто это? – шепнула, округлив глаза, Стася. – Гокэ?[9]

– Угу, – шепнул в ответ Баг.

– Наслышан, наслышан! – Люлю поклонился на нихонский манер. – Читали в прессе про последние ваши подвиги, правда, Сэм? – Он обернулся к Дэдлибу, который с налета завладел рукой Бага и принялся ее энергично трясти. – Да, с Горним Старцем – это было сильно, сильно! Поздравляю, искренне поздравляю!

– Очень рад вас видеть, – высвобождая руку, скромно поклонился Баг. – Рад, что вы в добром здравии.

– А кто это с вами, господин Лобо? Кто эта очаровательная юная особа?

– Позвольте вам представить мою добрую знакомую Анастасию Гуан, – молвил Баг. Стася, слегка порозовев, поклонилась.

– А! Очень приятно, чертовски приятно видеть добрую знакомую милейшего господина Лобо! – вскричал Люлю, вызвав небольшой переполох среди посетителей Павильона. – Зовите меня просто Люлю, а это вот – Сэм Дэдлиб.

Дэдлиб поискал на голове шляпу на предмет снять, но не нашел, завладел Стасиной рукой и церемонно ее поцеловал.

Стася зарделась не на шутку.

– И как вам Свенска? – пришел на помощь Баг, оттирая Дэдлиба в сторону.

– А, Свенска… – Нихонец сплел пальцами в воздухе пренебрежительную фигуру. – Мы ничего не приобрели от ее посещения. Тихая и унылая страна, медленные люди… неплохое, правда, пиво. Мы провели там три седмицы, и за все это время не случилось ничего достойного внимания, можете себе представить?

Баг не очень понял, что Люлю имеет в виду, но на всякий случай понимающе кивнул. Какие именно предметы и материи считал достойными внимания нихонский князь – оставалось загадкой.

– …И вот однажды утром я спросил Сэма: а какого черта мы тратим время в этой Свенске, коли совсем рядом, в Ордуси, есть Александрия Невская, которую мы толком не осмотрели, а в Александрии Невской есть милейший господин Лобо, который так славно владеет мечом! И тогда мы собрали чемоданы. – Люлю сиял, как новенький чох. – Господин Лобо, я прошу вас посетить вместе со мной какой-нибудь… э-э-э… местный зал для фехтования, дабы мы в полной мере смогли оценить способности друг друга. А потом все вместе пропустим наконец по стаканчику, а? Что вы скажете?

– Вы мне льстите! – Желание нихонца было Багу близко и понятно. Он и сам с удовольствием посмотрел бы, что еще, кроме виртуозного владения дубинкой, умеет Люлю. – Быть может, вы оставите мне адрес и телефон и я свяжусь с вами?

– Э-э-э… – Люлю, раздумчиво шевеля губами, взглянул на Дэдлиба. Тот, достав из внутреннего кармана визитную карточку, примостил ее на спине нихонца и написал что-то на обороте. Сунул Люлю в руку. – Вот! – Люлю протянул карточку Багу.

– Благодарю. – Баг принял карточку, взглянул мельком: «Сэмивэл Дэдлиб, инспектор полиции». «Надо же! – изумился Баг. – Человекоохранитель!» И поинтересовался у Люлю: – А где же другой ваш спутник, кажется, Юллиус Тальберг?

Жизнерадостное лицо Люлю омрачила пелена легкой грусти.

– О, Юллиус… Вы знаете, милейший господин Лобо, Юллиус нездоров.

– Сильно нездоров, – закивал Дэдлиб.

– А кто это – Юллиус? – спросила Стася.

– Это один из спутников младшего князя Тамура, – пояснил Баг и, заметив удивление на лице Стаси, добавил: – Младший князь Тамура – прямо перед тобой, драгоценная Стася. Князем владеет тяга к суровой простоте, оттого он просит называть себя Люлю. Но при этом он все равно князь.

Стася присела в глубоком поклоне.

– Ну вот, ну вот! – всплеснул руками Люлю. – Я так и знал! Что это вы, господин Лобо, к чему, зачем?! Дорогая, – Люлю порывисто подхватил Стасю под руку и заставил ее выпрямиться, – я, знаете ли, терпеть не могу все эти ваши церемонии, я хочу, чтоб запросто, и если вы назовете меня иначе, чем Люлю, я, право слово, буду вынужден немедленно покинуть Александрию, сохранив об этом городе весьма неважные воспоминания! Ну? Ну? Хорошо? Да?

Стася с улыбкой посмотрела на Люлю снизу вверх:

– Хорошо… Люлю.

– Ну и славно! Славно! – Люлю перевел дух и тоже улыбнулся. – А что до бедняги Юллиуса… Вы знаете, господин Лобо, он занемог. Да. Еще в Свенске.

– Что приключилось с ним?

– О, трудно сказать, трудно! – Люлю пожал плечами. – Врачи говорят: переутомление.

– Юлли чертовски переутомился, – подтвердил Дэдлиб.

«Еще бы, – подумал Баг, – любой бы переутомился, когда у него неиссякающий бар в кармане. И какие напитки подают в том баре! – Багу вспомнилось содержимое фляжки Тальберга, которым тот угостил его после спасения из хладных вод Суомского залива: Тальберг называл эту огненную жидкость «Бруно»[10], и даже эрготоу бледнел рядом с ней. – Тут кто хочешь переутомится».

– Ну и вот, – продолжал Люлю, – и Юллиусу прописали покой. А вдобавок всякие там укрепляющие процедуры, массажи, ванны, ну вы знаете…

Баг кивнул. Он знал.

– А тут у вас, под Александрией, в ближнем пригороде Москитово, открылась новая лечебница «Тысяча лет здоровья». Грязевые ванны, фитотерапия, коррекция кармы и прерывание спонтанных выходов в астрал. Тысячелетние традиции и все такое. Мы даже в Свенске про это в газетах читали. И завтра с утра повезем туда Юллиуса.

– Он сейчас в гостинице лежит, – пояснил Дэдлиб. – Отдыхает.

– Лечебница «Тысяча лет здоровья» – поистине волшебное место, – вдруг прозвучал совсем рядом хриплый, слегка надтреснутый, но очень уверенный голос. Баг обернулся и увидел высокого и чрезвычайно худого преждерожденного в очках в золотой оправе. Его темный халат, пошитый из весьма дорогого сорта шелка, нарочито был лишен каких-либо вышивок и украшений. Лишь небольшой металлический значок – буква «К», образованная как бы кнопками компьютерной клавиатуры, – аскетично блестел на правой стороне груди. Баг знал этого человека. Имена таких людей известны всем, но их не узнают, когда встречают на улице.

– Извините, что вмешиваюсь в вашу беседу, – преждерожденный коротко, с достоинством поклонился, – но услышав, о чем вы говорите, не смог промолчать.

– Позвольте представить, – молвил Баг, – преждерожденный Лужан Джимба, владелец объединения «Керулен».

Джимба сызнова отвесил отдельный поклон Багу, явно благодаря за то, что тот так любезно представил его своим друзьям, потом, опять-таки отдельно, с ощутимым оттенком, так сказать, куртуазной галантности – Стасе, единственной даме на всю компанию, и, наконец, со светской непринужденностью, вполне на варварский манер, пожал руки Люлю и Дэдлибу. Видно было, что ему и такое не внове.

Манеры одного из богатейших людей планеты были безупречны.

– А, вы тот, который… э-э-э… компьютеры? – с детской непосредственностью заулыбался Люлю. Джимба коротко кивнул. – Ну да, ну да! У меня есть парочка ваших компьютеров. Даже три.

– И как они вам?

– Отменные, отменные! Не нарадуюсь. Ни я не нарадуюсь, ни Сэм не нарадуется, правда, Сэм? Ни Юллиус… – Люлю опечалился. – Правда, теперь Юллиус вообще не радуется.

– Все будет в порядке, поверьте! Открою вам маленький секрет. Я сам две седмицы назад проходил в Москитово курс лечения от дурных снов. Все сняло как рукой. Это волшебное место. Вы поступаете правильно, доверяя вашего друга тамошним целителям, – скупо улыбнулся Джимба.

– Очень хотелось бы, – энергично закивал Люлю. – Не могу смотреть, как Юллиус в хандре лежит носом к стенке! Просто хочется плакать!

Дэдлиб шмыгнул носом и потянул из кармана цветастый платок.

– Ну что же, – Люлю вздохнул, – однако позвольте откланяться! Нам с Сэмом пора промочить горло, а у вас, я знаю, это не в обычае – вот так запросто, посреди бела дня, пойти да и промочить горло… Был очень рад, господин Лобо! – Учтивый кивок Багу. – Господин Джимба! – Кивок Джимбе. – Прекрасная госпожа Гуан! – Поклон Стасе. – Еще увидимся.

– Всего наилучшего вашему приятелю! – Джимба сверкнул стеклом очков, пожимая руку Дэдлибу. – Не пройдет и нескольких дней, как он почувствует необыкновенный прилив сил!

– Только на это и надеюсь! – отвечал Люлю. – Значит, господин Лобо, завтра мы в Москитово, а послезавтра, если у вас найдется время, я в вашем распоряжении!

– Я свяжусь с вами, – кивнул Баг.

– Суета… – глядя вслед удаляющимся Люлю и его спутнику, протянул Лужан Джимба. – Западные варвары тратят впустую слишком много энергии. Лучше бы они лишний раз взглянули вокруг. – Джимба обвел широким жестом висевшие на стенах картины. Рука его замерла напротив «Бессмертной Ордуси». – Когда я смотрю на эти лица, с небесным талантом изображенные великим мастером Цзуновым, суетные мирские дела отступают куда-то далеко. Ибо рядом вечность…

Следуя руке Джимбы, Баг снова вгляделся в лица, усеивавшие колоссальный свиток, как опята пенек. Его внимание привлекло одно – неподалеку от благоверного князя Александра, решительное, одухотворенное… Ощущение сродни тому, что варвары называют дежавю, посетило Бага: лицо казалось очень знакомым… Ну конечно! Оно-то и было изображено на обложке странного издания «Слова о полку Игореве», которое Баг нашел в номере асланiвськой гостиницы, только там выражение этого лица было тупым и даже злодейским. Баг еще раз удивился откровенной недоброжелательности неизвестного оформителя.

– А кто это, преждерожденный Джимба? – поинтересовался, указывая на картину, Баг, уверенный в том, каким будет ответ.

– Ну как же! – Джимба заложил руки за спину. – Князь Игорь, – он глянул на Бага с легким недоумением. – Это ведь очевидно!

– Я так и думал, – кивнул Баг. – Просто… видите ли, мне совсем недавно попалось на глаза… гм… совершенно иное толкование образа, и это на миг сбило меня с толку.

Джимба поджал губы и взглянул на Бага с уважением.

– С тех пор, как нас представили друг другу два года назад, – сказал он, немного подумав, – я внимательно слежу за вашей деятельностью. Должен признать, мне это доставляет искреннее удовольствие, драгоценный преждерожденный Лобо. Вы – человек выдающихся способностей, достойный занимать высокие должности.

– Служебный рост меня не интересует, – мягко отвечал Баг. Уверенная и скупая обходительность владельца бесчисленных предприятий производственного объединения «Керулен» была ему по душе. – Мне нравится то, что я делаю. – И он улыбнулся Стасе.

– Вы – человек на своем месте. Правда. – Джимба взял Бага под свободный локоть и увлек его и Стасю вдоль ряда картин. – Я восхищен тем, как вы проявили себя в асланiвських событиях. Говоря откровенно, драгоценная преждерожденная Гуан, – обратился он к Стасе, – императорский двор мог бы быть более щедр к вашему спутнику.

– Что вы, награды тоже не интересуют меня! – запротестовал Баг, опять ощутив неловкость. – Прошу вас, не станем об этом.

«Чудо, как он скромен», – подумала Стася.

– Ваша сдержанность делает вам честь, драгоценный преждерожденный Лобо, – кивнул Джимба. – Воистину трудно сыскать второго такого человека. Совершенный муж совершенен во всем. – Он взглянул на Стасю. Та смущенно улыбнулась в ответ. – Как раз сегодня утром я думал о вас, – продолжал между тем миллионщик. – И вот я случайно встречаю вас здесь, драгоценный преждерожденный. И вашу прекрасную спутницу. Это – знак судьбы, это неумолимый закон кармы. И вот я подхожу к вам, и мы беседуем… – Джимба остановился рядом с полотном, изображавшим Будду Гаутаму, Лао-цзы, Иисуса Христа, Мухаммада и великого Учителя Конфуция на горе Синайской. Окинул взором величественную композицию. – Вы знаете, драгоценный преждерожденный Лобо, я хочу сделать вам одно предложение.

Баг внимательно посмотрел на Джимбу. На его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул.

– Видите ли… В моем объединении скоро полгода как свободно место начальника стражи. Есть такая должность. Наши огромные заводы, конструкторские бюро, лаборатории, где идут испытания и делаются новейшие разработки, приходится охранять. В мире существуют вещи, да простит меня достойная преждерожденная, о коих не говорил Конфуций: души умерших, СПИД, промышленный шпионаж… Вы обратили внимание, что для обозначения большинства из них даже не подыскать исконно ордусских слов? Только заимствования. Увы, прежний начальник стражи безвременно оставил свой пост… да и вообще наш мир. Я пытаюсь подобрать нового человека. Признаюсь, мною было рассмотрено множество лиц. Но… вы знаете, это все не тот уровень. Начальник стражи такого предприятия, как «Керулен», должен быть человеком острого ума и разностороннего образования. Человеком с государственным мышлением. Сегодня я знаю только одного подобного человека. Это вы, драгоценный преждерожденный Лобо!

Баг был несколько ошеломлен. Он ожидал, что Джимба захочет от него совета в части подбора нового начальника стражи, попросит порекомендовать кого-нибудь, и лихорадочно прикидывал, кого бы назвать; но ему и в голову не пришло, что Лужан Джимба имеет виды на него самого.

Баг совершенно не представлял себя в должности начальника стражи частного предприятия. Совершенно. Ну никак.

– Не отказывайтесь сразу! – быстро сказал Джимба, видя его замешательство. – Вы ведь еще не знаете, что я вам предлагаю. А это маленькая армия из трех тысяч человек, находящаяся в полном вашем подчинении. Это новейшие средства безопасности, последние разработки «Керулена». Это апартаменты улучшенной планировки в центре Александрии и загородное имение в Пусицзине. Это целый парк служебных повозок и служебный воздухолет. Это высокое, очень высокое денежное содержание, гораздо выше вашего нынешнего. Правда, все это предлагается вам не даром. Занимающий этот пост человек будет загружен бо́льшую часть времени. И днем, и, часто, ночью. Зато к услугам вашим и вашей семьи, – Джимба коротко взглянул на Стасю, девушка сжала локоть Бага, Баг легонько кашлянул, – бесплатное обслуживание в лечебнице «Тысяча лет здоровья», с которой мы на днях заключили долгосрочный договор.

– Вы знаете… – начал было Баг, но Джимба властным жестом прервал его.

– Нет, нет! Подумайте, посоветуйтесь с родными. – И он вновь коротко, но веско глянул на Стасю. Та слушала очень внимательно, и Баг понял, что Джимба, кажется, обрел единочаятеля и союзника. Как мужчине Багу было донельзя приятно, что эта прекрасная девушка так реагирует на слова «семья», «родные»… Сие свидетельствовало о глубине ее чувств и серьезности намерений. И все же ему отчего-то стало тревожно.

– А потом позвоните мне, – закончил Джимба. – Договорились, драгоценный преждерожденный Лобо? – Он протянул Багу визитную карточку. – В любое время. И еще. Какое бы решение вы ни приняли, я не буду на вас в обиде. – Джимба опять коротко, с достоинством поклонился и, повернувшись, пошел к выходу из Павильона.

Баг тупо вертел в руках его визитную карточку.

– Деловой человек, – пробормотал он.

– Дорогой Баг, – вполголоса проговорила Стася, заглядывая ему в глаза. – По-моему, это очень хорошее предложение. Щедрое. А?..

– «К услугам вашим и вашей семьи»… – передразнил Баг Джимбу, скорчив рожу. Стася высоко подняла брови, вытаращила глаза, стиснула губы и слегка втянула щеки – точь-в-точь как верная жена в четырнадцатом акте известной пьесы «Красная кувшинка». Долго, правда, такое выражение ей сохранить на лице не удалось – оба прыснули со смеху, едва успев прикрыть лица рукавами халатов.

Посетители выставки поглядывали на Бага и его спутницу с легким неодобрением.

Богдан Рухович Оуянцев-Сю

Загородный дом Великого мужа

Мокия Ниловича Рабиновича,

19-й день восьмого месяца, шестерица,

позднее утро

День выдался яркий, звонкий, но близость осени ощущалась во всем – в арктической просторности стылого безветрия, в бездонной черноте теней, где проваливается и меркнет взгляд, в ослепительности прозрачно-голубых, как лед, небес.

Главный цензор Александрийского улуса, Великий муж, блюдущий добродетельность правления, мудрый и бдительный попечитель морального облика всех славянских и всех сопредельных оным земель Ордуси Мокий Нилович Рабинович – сотрудники уважительно-ласково называли его Раби Нилычем – хлебнул горячего чаю из блюдца, поставил блюдце на стол и потянулся к изящной соломенной корзинке с сушками.

– Рива, как всегда, преувеличивает, – сказал он и захрустел сушкой.

Красавица дочь Мокия Ниловича, сидевшая рядом с отцом, от души засмеялась.

– По-моему, папенька, не три, а все-таки по крайней мере четыре, – проговорила она, лукаво косясь на Богдана. – Это ты преуменьшаешь.

– Вот нынешняя молодежь, – глубоко вздохнул Мокий Нилович. – И спорят, и спорят…

Мокий Нилович Рабинович бросал курить.

– Честное слово, Раби Нилыч, – примирительно сказал Богдан, – мне иногда казалось, что для вас и пять пачек не предел.

Они чаевничали втроем – супруга Великого мужа на несколько дней отбыла по служебной надобности в Иерусалимский улус – на искусственном островке посреди пруда в саду загородного имения Мокия Ниловича, в увешанной длинными свитками с изречениями из Торы беседке, именуемой «Залом, с коим соседствует добродетель».

– Ну, может, и бывали напряженные дни, когда я выкуривал по четыре пачки, – сдался Мокий Нилович. – Но нечасто. Нечасто.

– А кашлял-то как по утрам! – с ужасом припомнила Рива.

– Честно сказать, я и теперь еще подкашливаю слегка, – признался Мокий Нилович. – Но все равно чувствую себя иначе. Совсем иначе. Пару-тройку сигарет за день выкурю – и хорошо, и ладно.

– Поверите ли, Богдан Рухович, – доверительно поведала девушка, – я уж и мечтать перестала о том, что папенька бросит табак этот. Просто чудо Господне! Только вот Карпуша тоскует, – вздохнула Рива и, ладонью попробовав, не остыл ли чайник, чуть повернулась и попыталась, прищурившись, глянуть на горящую от солнца гладь воды. Сразу отвернулась, махнув рукой. – Нет, не вижу. Слепит очень.

– Там он, сердешный, там, – сказал Богдан, который сидел сбоку: ему отчетливо различим был сквозь воду силуэт громадного, замершего в унылой неподвижности карпа, которого заботливая Рива в свое время приучила подъедать за батюшкой бесчисленные летящие в воду окурки.

– Я ему с позавчерашнего вечера стала целые кидать, – сообщила Рива. – Кушает… Но все равно скучает. Еда едой, а общение? Бывало, папенька тут посидит, покурит вечерком с полчасика – Карпуша оттуда смотрит, губами шевелит… окурков пять-шесть схрумкает – вроде и побеседовали. А теперь… Или, может, обиделся, – продолжала она задумчиво, – вчера-то мне так жалко его стало, так жалко, что я… – девушка замялась, – уж простите, батюшка, а только целую сигару из тех, что вам в прошлом году с Кубани прислали, ему кинула. Карпуша-то ее – ам! Ан не окурок… Наверное, крепкая она ему, сигара-то…

Мокий Нилович шутливо погрозил дочери пальцем и сказал:

– Вот мы и стараемся, Богдан, на пруду чаи гонять почаще. Все-таки ему повеселей.

– Понимаю, – сказал Богдан и взял бублик. – Божья тварь.

– Во-во… Так что сильно тебе сие заведение рекомендую, – вновь вернулся к прежней теме Мокий Нилович, подливая себе из чайника чаю. – И название-то какое: «Тысяча лет здоровья»!

– Да я не курю. И не пью. Почти…

– Я говорю тебе, Богдан, там вообще от всего лечат. Новейший центр. Живописное место на самом берегу залива, нетронутый лес по сторонам, озера. Воздух, как в горах. Высокотехнологичное оборудование последнего поколения, ничего ввозного. Правда, – Мокий Нилович усмехнулся, – слов варварских много. Животворное общение у тамошних медиков не иначе как «витагенные контакты». А пиявколечение – как бишь… гирудотерапия!

Богдан едва не уронил чашку.

– Как-как? – в полном восторге переспросил он, сразу вспоминая завсегдатая харчевни Ябан-аги йога Гарудина. – Гарудотерапия?

– Нет, – с сожалением возразил Мокий Нилович. – Мне тоже по первости показалось, будто они от птицы Гаруды[11] словцо выродили… Нет, это на латынский манер. Пиявицы – гируды по-ихнему.

– Вот и верь ученым, – подперев щечку кулачком, задумчиво произнесла Рива, – когда они утверждают, будто не все языки произошли от одного, древнейшего единого…

– Но сами эти… витагенные контакты, – со вкусом повторил смешное словосочетание Великий муж, – дорогого стоят! Я с одним ечем[12] там разговорился… Желудок ему безо всяких таблеток и ножей вылечили. Просто специально дрессированную кошку здоровенную клали на больное место, и он ее гладил по паре часов кряду – дескать, сворачивается божия тварь как-то особо ласково, греет… статическое электричество дает, наводит и снимает поля. Чудо-кошка, ей-богу! Через десять сеансов язвы как не бывало! Да и я – посмотри. Ведь действительно с двух укусов курить перестал. Вот в эту точку и в эту… – Мокий Нилович распахнул теплый халат на смуглой волосатой груди и показал две метки под ключицами. Там виднелись уже сходящие синяки. – Нет, Богдан, кроме шуток. Рекомендую.

– Я здоров, – почти с сожалением ответствовал минфа. И благоразумно добавил: – Пока.

– Ну, на будущее учти… А младшая супруга твоя как? Вот бы ее подлечить там после асланiвськой-то встряски – ей-богу, милое было бы дело! Недешево, конечно, да после повышения тебе это все ништо!

Богдан немного помедлил с ответом.

– Жанночка, слава Богу, вполне поправилась. Конечно, суетиться подле нее пришлось немало… но… Это мне только в радость.

Рива мечтательно подперла щечки обоими кулачками.

– Вы, наверное, замечательный муж, Богдан Рухович, – проговорила она, неотрывно глядя на Богдана своими огромными глазами. – Добрый, заботливый и справедливый.

Тут настала очередь Богдана краснеть.

– Да как вам сказать, Рива Мокиевна… – пробормотал он смущенно.

– Дочка, – Мокий Нилович негромко кашлянул, – чай простыл.

– Да, папенька, – ответствовала Рива, с готовностью вскакивая и чуть кланяясь отцу. Споро поставила на серебряный поднос чайник, три пустые чашки и, мелко ступая в длинном кимоно, выскользнула из беседки, грациозно проплыла над уютным горбатым мостиком и скрылась в саду.

Мода на кимоно нихонского кроя, в середине весны вдруг полыхнувшая среди молодых девушек Александрийского улуса, все не проходила. «Странно, – подумал Богдан. – И почему тех, кто вступает в жизнь, вечно тянет на иноземное? Ханбалыкские халаты куда удобнее… Вон как славно сидит на Раби. И тепло, и вольготно».

– Совсем в возраст вошла, – вполголоса поведал Богдану Мокий Нилович.

– Хороша, – искренне ответил Богдан.

– Глаз с тебя не сводит.

– Да помилуйте, Раби Нилыч…

– Вот те крест. Сам не видишь, что ли?

Богдан не нашелся, что ответить.

– А я бы не против, – вдруг сказал Мокий Нилович, глядя мимо Богдана и задумчиво сцепив пальцы лежащих на столе рук. – То есть дело ваше, конечно… Просто мне бы, старику, спокойней было. Может, каким любительницам острых ощущений с тобою и пресновато, – но за тобой как за каменной стеной. Вот уж в чем я уверен. – Он усмехнулся. – И тебе бы весело. Собрал бы целый, как одно время в Европах модно говорить было, интернационал. Узбечка, француженка, ютайка[13]…

Несмотря на прохладу, Богдана бросило в жар.

– Маловато для интернационала, – натужно попытался он отшутиться.

Вотще. Голос прозвучал как-то сипло.

– Какие твои года, – спокойно ответил Мокий Нилович и глянул подчиненному в лицо. – Ты и пятерых теперь вполне прокормишь, после повышения-то в ранге. Тем более, скажем, Рива моя бездельничать не будет, работать пойдет обязательно. Математикой бредит, астрофизикой… Помнишь, я тебе рассказывал, что в прошлом году она на объявленный Тибетской обсерваторией конкурс сочинение подавала?

– Помню.

– Первое место заняла, – сдержанно, но гордо уронил Мокий Нилович. – Директор обсерватории, цзиньши[14] астрофизических наук Чэн Тойво Петрович ей золотой диск Галактики прислал, с личной подписью и киноварной печатью на веревочке…

– Вот умница девочка! – искренне восхитился Богдан. Талантам ближних он всегда радовался безоглядно, от души. – А ведь я ее совсем пацанкой помню, по деревьям любила лазить… Наверное, к звездам поближе подбиралась.

Мокий Нилович хмыкнул.

– Как же вы до сих пор не похвастались-то, Раби?

– К слову не пришлось, – слегка замялся суровый отец.

Из-за поворота ведшей к дому дорожки, аккуратно посыпанной ярко-желтым песком, показалась Рива Мокиевна с подносом в руках. Богдан неловко отвел глаза – и поднял их, лишь когда девушка, улыбаясь ему, поставила перед ним чашку и наполнила темным, ароматным, слегка дымящимся в прохладном воздухе чаем.

– Благодарю вас, Рива Мокиевна, – проговорил Богдан.

– Ах, что вы, Богдан Рухович, – ответствовала та.

Мокий Нилович с легкой доброй усмешкой, чуть исподлобья, наблюдал за ними. А когда девушка уселась на свое место и налила чаю себе, достал из лежавшей в кресле рядом с ним пачки «Гаолэ»[15] сигарету. Подержал в руках мгновение, а потом решительно встряхнулся и, не закуривая, метнул ее в пруд.

Карпуша увесистой чешуйчатой молнией вознесся из воды, на лету жамкнул сигарету и с аккуратным плеском провалился обратно в расплавленное сверкание.

– Эк! – довольно крякнул Мокий Нилович, провожая любимца взглядом. – Молодца!

– А ведь это несправедливо, – вдруг проговорил Богдан.

– Что? – не понял Мокий Нилович.

– Я бы даже сказал, жестоко. Уж простите меня, Раби Нилыч, на резком слове.

– Да ты о чем, Богдан? – нахмурился сановник.

– О карпе. Мнится мне, его, как и вас, пора лечить от пристрастия к табаку. Наверное, табак и рыбе вреден.

Яркие, пухлые губы Ривы Мокиевны изумленно приоткрылись: редко кто брал на себя смелость делать замечания ее отцу.

– Каков! – одобрительно буркнул Мокий Нилович после короткой паузы. – Нет, каков, а, дочка! Яко благ и человеколюбец. Даже – рыболюбец!

Богдан поправил очки.

– Нет, ну правда, Мокий Нилович…

– Не знаю, какой ты на самом деле муж, – проговорил Раби Нилыч, – это Фирузе и Жанну спрашивать надо…

Лицо и даже шея Ривы в момент стали пунцовыми, словно в ее сторону плеснуло по ветру пламенем близкого костра, – и девушка в полном смущении отвернулась.

– Но вот что Великий муж из тебя получится отменный – тут у меня сомнений нет. Ни малейших. Вот на сей предмет я и хотел поговорить с тобой, когда звал откушать чаю…

Богдан покрутил головой.

– Слушаю вас, – пробормотал он.

– Меня, может, уложат на время. Может, на десять дней, может, седмиц на пару. Обследоваться да подлечиться как следует, без спешки. И… старый я стал. Год ли, два ли еще протяну в главных блюстителях – все равно уходить вскорости. Вот тебе и тренировка, пока я в этой самой «Тысяче лет» сибаритствую. Временным Великим мужем я оставляю тебя. Привыкай.

Богдан не сразу нашел в себе силы ответить. Слишком все это было неожиданно.

– Мокий Нилович, я недостоин… – монотонно забубнил он, пытливо вглядываясь в глубину чашки с чаем, но Мокий Нилович его перебил.

– Брось. Я и с князем давеча говорил на сей предмет. У него нынче голова кругом идет, конечно, ибо на днях голосование по челобитной этой, насчет снижения налога… Но твое имя он хорошо помнит. И он целиком за.

Тут уж перечить было бессмысленно. Богдан только сглотнул пару раз, чтоб не перехватило горло некстати, встал, одернул ветровку, которую Жанна не называла иначе как «а-ля Рюрикь», опустил руки по швам и сдержанно отчеканил:

– Служу Ордуси.

Рива, с прижатой к груди чашкой чая в руках, восхищенно глядела на него снизу вверх. Пруд у нее за спиной торжественно сверкал.

Благоверный сад,

19-й день восьмого месяца,

шестерица, день

Начальные восемь седмиц супружества проходят под знаком Огня. Вечно куда-то спешащие западные варвары называют начало брака медовым месяцем, отводя молодоженам на первый пыл срок постыдно короткий, и фантазия европейская в сравнениях не идет дальше меда. Что ж, там и прекрасную часть женского тела, которую по всей Ордуси благоговейно и поэтично именуют «яшмовой вазой», зовут honey pot – «горшочек с медом»; можно подумать, изголодались они в Европе совсем, и предел тамошних вожделений и мечтаний – по-быстрому сладкого от пуза налопаться. Нет, конечно. Неистовые размолвки и страстные примирения, судорожные ночи и мгновенные дни – никакой это не мед. Даже не сахар.

Огонь.

Потом эту стихию начинает тушить холодный душ общего быта и каждодневного неприукрашенного трения. Начинается власть Воды. И длится она еще семь месяцев. А если брак устоит, не размокнет и не утонет под сим остужающим напором, власть над ним берет плодоносная стихия Земли. Два да семь – девять. Начинаются дети.

Рожать, разумеется, не возбраняется никому и через пять, и через десять лет после заключения брака, если есть на то обоюдные возможности и общее желание. Но считается, что знак Земли властвует над мужем и женою ровно три года. Потом его сменяет знак Дерева. Семья перестает быть суетливой и недолговечной травой, торопливо лезущей из земли, и становится крепким, могучим древом, пустившим корни и поднявшимся, чтобы зеленеть и ветвиться, всерьез и надолго.

И наконец, если брак не распадается за десять деревянных лет, над ним простирает свои несокрушимые крыла Металл. Дальше вступают в силу иные, более частные степени: серебряная годовщина, золотая годовщина; ну а если Господь, Аллах или кто еще наделил супругов из ряда вон выходящим долголетием, то и ванадиевая, и иридиевая…

Моменты перехода от одной стихии к другой – самые опасные для семьи. Понимающие супруги ведут точный календарь совместной жизни и в эти дни стараются быть друг с другом особенно нежными и уступчивыми, вслух не произнося ни слова о причинах такого поведения – зачем говорить о том, что общеизвестно; чудеса изобретательности проявляют, дабы потешить близкого человека, поелику возможно: подарком ли нежданным, путешествием ли долгожданным… да хоть чем.

А в тяжкий день перехода от Огня к Воде обязательно творят благодарственные жертвоприношения там, где когда-то повстречались.

Всех этих тонкостей прекрасная варварка Жанна, конечно, не знала, да и знать не могла; Богдан и не обольщался. Но сам-то он был, слава Богу, человеком культурным. И подготовился ко дню, коим начиналась девятая седмица их странного супружества, загодя.

Все получилось как нельзя лучше. В несколько смятенных чувствах вернувшись от Мокия Ниловича, Богдан, отобедав и успокоившись, уговорил Жанну поехать кататься. Погода какая, посмотри, Жанночка! В наших широтах столь яркий день – редкость… Поехали?

Поехали.

А в просторном гараже под их двадцатиапартаментным особняком Жанна с ее истинно галльским темпераментом и безупречным чувством прекрасного не могла не обратить внимания на неожиданно возникшую по соседству с потрепанным «хиусом» Богдана и своим заморским «феррари» новенькую сверкающую повозку небесно-голубого цвета – напевного и глубокого, как первый гул колокола в рождественскую ночь. Удивительно изящные, хотя и, на аскетичный вкус Богдана, несколько кричащие о собственной породистости очертания разительно отличались и от неброской уютности «хиуса», и от зализанной европейской сплюснутости. Почти не отличаясь от соседей по размерам, новая повозка выглядела рядом с ними как императорская яхта среди рыбачьих катеров.

– Какая! – восхищенно произнесла Жанна. Неизбывная женская страсть ко всему блестящему и чистая, совсем непредосудительная зависть к неизвестному владельцу вдруг возникшей роскошной игрушки мигом засветились в ней, ровно стосвечовая лампочка под шелковым абажуром, расписанным видами священных гор. Жанна подошла, присматриваясь внимательнее, вплотную к незнакомой повозке. – Никогда еще не видела такой…

– Это «тариэль», – сказал Богдан. – Последняя модель, три месяца назад пошла в серию. Скорость до пятисот ли[16], движок вдвое экономичнее твоего «феррари»…

– Дорогая, наверное?

– Довольно дорогая, – уклончиво сказал скромный минфа[17]. Значительная прибавка к жалованью, воспоследовавшая сразу за награждением Богдана званием Всепроницающего Зерцала, оказалась весьма кстати.

– Смотри-ка! Ключ торчит. Какие вы все-таки в Ордуси беспечные… Интересно, – Жанна с любопытством оглянулась на двери гаража, словно ожидая, что сейчас сюда спустится неизвестный владелец молниеносно пленившей ее сердце повозки, – чья это?

Всех соседей по дому она теперь знала наперечет, и ясно было, что сейчас молодица лихорадочно перебирает в уме их фамилии, финансовые возможности и транспортные потребности.

– Твоя, – просто ответил Богдан.

Жанна окаменела. Потом растерянно посмотрела в лицо мужу.

– Что?

Богдан смущенно улыбнулся.

– Твоя, – повторил он. – Что ты по сию пору на своей италийской ездишь, ровно какая-нибудь гокэ.

– Богдан… – потрясенно проговорила Жанна.

– Сегодня началась девятая седмица нашей совместной жизни, – торжественно проговорил Богдан. – В этот день у нас принято делать подарки.

Жанна, забыв о драгоценной повозке, порывисто шагнула к нему. Прижалась, спрятала лицо у него на груди, обняла. Коротко прошуршал ее плащ – и в просторном гараже вновь стало совсем тихо.

– Ты лучший из людей, – шепнула Жанна.

«Во всяком случае, не худший, – без ложной скромности подумал Богдан. – Но как бы я это мог тебе показать, если бы не прибавка?»

…Они остановились на набережной возле Благоверного сада – как раз в том месте, где два месяца назад, ища стоянки, юркий «феррари» скользнул перед носом «хиуса». С охапкой купленных по дороге роз в руках Богдан выбрался из «тариэля», который, восхищенно осваиваясь, от самого дома осторожно вела Жанна – и, отделив одну розу от остальных, выпустил ее из пальцев.

– Богдан! – Жанна, уже ушедшая на несколько шагов вперед, вовремя обернулась. – Ты розочку потерял!

И метнулась подобрать.

– Не трогай, – сказал Богдан, едва видный за ворохом алых роз. – Я нарочно. Ведь именно здесь я тебя в первый раз увидел. Это… ну… вроде как жертвоприношение. Если цветок лежит ни с того ни с сего посреди улицы – всем сразу понятно почему. Никто не возьмет. Пока не завянет.

Неторопливо, бок о бок, они пошли по чистой и ухоженной, как дворцовый паркет, аллее к Жасминовому всаднику.

Воздух под хлесткими лучами солнца потеплел к середине дня. День сиял. В Благоверном саду, пользуясь погожей шестерицей, гуляли и стар и млад. Мамы с колясками, дедушки с внуками, ученые с книгами, женихи с невестами, молодежь с гитарами…

– А вот здесь я впервые всерьез обратил на тебя внимание, – сказал Богдан, когда они приблизились к постаменту. Святой князь Александр на вздыбленном коне грозно и гордо смотрел вдаль, распаленный битвою конь топтал копытами образину гадюки в католической тиаре… все как два месяца назад. Как двести, триста, четыреста лет назад…

– А почему? – не удержалась Жанна.

– Ты не фотографировала. Стояла такая задумчивая… Явно размышляла о главном.

– Не помню, о чем, – призналась Жанна.

Они приблизились вплотную к постаменту. Теперь стали различимы выгравированные на глыбе карельского гранита скупые, но проникновенные и исполненные самых глубоких чувств слова: «Благоверному князю – благодарные потомки». И несколько правее надпись ханьская – четыре строки по четыре иероглифа:

Вэнь у ань жэнь
Ван чжи сы хай
Тянься вэй гун
Се минь лэ бай[18].

Аккуратно лавируя между созерцающими памятник людьми, Богдан и Жанна подошли к постаменту вплотную. Богдан медленно, церемонно поклонился памятнику в пояс – положил у постамента половину букета – и выпрямился. Сразу за ним, словно тень повторяя его движения, выпрямилась его жена.

После они двинулись к Сладкозвучному залу, где стараниями Фирузе, старшей жены Богдана, впервые заговорили друг с другом.

– Жаль, Зал закрыт днем, – уже понимая его намерения, сказала Жанна.

– Положим у двери, – ответил Богдан. – Это все равно.

При выходе на аллею, ведшую с поляны Всадника к Залу, Богдан внезапно остановился, прислушиваясь.

– Хо, – сказал он. На лице его проступила счастливая, совершенно детская улыбка. – Коллеги будущие! Сто лет этой песенки не слышал…

Облепив, будто галчата, одну из многочисленных скамеек, под аккомпанемент двух дребезжащих гитар, с десяток развеселых парней и девчонок пели, то попадая в ноту, то кто во что горазд, однако громко, азартно и от всей души:

Мы не Европа и не Азия,
Но сожалений горьких нет.
Возникла странная оказия – да!
В последние полтыщи лет!

– Подойдем? – покосившись на жену, спросил Богдан.

– Как скажешь, любимый, – ответила Жанна. Она твердо решила с сегодняшнего дня на все просьбы и предложения мужа отвечать только так.

Не откажите мне в любезности
Прочесть со мною весь «Лунь юй» – у-юй!
Дабы где мы гуляем местности – да!
Приобрели благой фэншуй!

Они подошли.

С любопытством повернувшись к ним, ребята перестали петь.

– Последний экзамен сдали? – спросил Богдан.

– Ага! – раздался в ответ нестройный гомон. – Так точно, драг прер еч!

– Законоведческое отделение великого училища?

– Ага!

А кто-то особенно честный добавил:

– Заочное. Очники вчера гуляли.

– Я вас по гимну узнал. Десять лет прошло, а ничего не изменилось, – сообщил Богдан Жанне. – Приятно…

– И нам приятно! – ответил звонкий девичий голос.

Букет стал меньше, и Богдан нес его теперь в одной руке – поэтому супруги держались теперь под руки. И Жанна почувствовала локтем, как Богдан окаменел.

Она с тревогой глянула ему в лицо.

Нет, ничего. Только смотрит на ответившую ему девушку как-то… странно. Сама не своя от внезапно всколыхнувшегося неприятного чувства ревности, Жанна присмотрелась к девице внимательнее. Девица как девица – сидит на спинке скамейки с бутылочкой кваса в руке; штаны в обтяжку, просторная кожаная куртка… Красивая, хотя и вполне специфической красотой – ханеянка, наверное. А может, казашка. В таких тонкостях Жанна еще не научилась разбираться. Непроизвольно она взяла мужа под руку покрепче. «Мой!» И тут же вспомнила о Фирузе.

А Богдан, похолодев, думал в эти мгновения: «Нет. Нет. Не может быть». Девушка как две капли была похожа на принцессу Чжу Ли[19].

– Желаю всем вам стать через пять лет сюцаями, – сказал Богдан. В ответ к лучезарным небесам торжественно вознеслись многочисленные руки с разнообразными бутылочками.

– Совет да любовь! – закричали развеселые юнцы и юницы, заметившие, видно, как супруги приносили в жертву Всаднику цветы. – Многая лета! Ваньсуй! Служим Ордуси!

Богдан и Жанна двинулись дальше. За спинами их с новой силой забренчали обе гитары.

Отринем напрочь колебания,
Вися в Великой пустоте!
И наше первое свидание – да!
Пройдет на должной высоте!
Ча-ча-ча!

«Ничего не скажу Багу, – думал Богдан. – Ничего. У них со Стасей, похоже, так сообразно все складывается – грех спугнуть… – Он вспомнил, как мечтала принцесса Чжу работать следователем, преследовать человеконарушителей на крышах… – Не может быть, – решительно сказал он себе. – Нет. Просто сходство».

«Не хватало еще, – думала Жанна, – чтобы он у меня на глазах ханеянку подцепил. И, главное, на той же площади, что и меня!»

Богдан обернулся. И Жанна, коли так, на всякий случай обернулась тоже.

Красивая девушка с раскосыми глазами смотрела им вслед.

Харчевня «Алаверды»,

19-й день восьмого месяца, шестерица,

ранний вечер

Исторические места имеют обыкновение обрастать реликвиями, как днища кораблей-ветеранов – моллюсками.

Недавно над одним из столиков в харчевне Ябан-аги повисла на цепях массивная бронзовая дщица с гравированными в древнем стиле надписями по-русски и по-ханьски: «Здесь в 3-й день восьмого месяца 2000 года по христианскому летоисчислению (девятый год под девизом правления „Человеколюбивое взращивание“) специальным Гонцом Великой Важности драгоценные императорские награды были вручены ургенчскому беку Ширмамеду Кормибарсову, срединному помощнику Возвышенного Управления этического надзора Богдану Оуянцеву-Сю и приравненному ланчжуну[20] Управления внешней охраны Багатуру Лобо».

Ябан-ага, конечно, предпочел бы перечислить героев в обратном порядке, начав со своего старинного приятеля Бага, – но как ни крути, а бек Кормибарсов был среди прочих старшим по возрасту, а что до Богдана, то с императорскими цензорами, будь они хоть трижды милейшими людьми, лучше держаться поуважительнее. На всякий случай. На Аллаха надейся, а верблюда привязывай.

Впрочем, когда дщица впервые была продемонстрирована недвижимо сидящему на своих книгах йогу Гарудину, тот, хоть так и не открыл глаз, вздохнул с одобрением – и пиво в его кружке, оглушительно хлюпнув, исчезло напрочь. Пришлось не просто добавлять, а наливать заново.

За этим самым столиком, которому, даже когда он пребывал незанятым, иные посетители осмеливались теперь лишь почтительно кланяться, расположились нынче единочаятели со своими подругами.

Некоторое время обсуждали напитки. В ответ на предложение Бага слегка расслабиться несгибаемый Богдан мягко, но решительно отказался от алкоголя вовсе, Жанна, благодарно и гордо стрельнув на мужа глазами, небрежно сказала: «Я за рулем» и спросила шампанского; Стася же, ломая голову над тем, как уговорить Бага принять предложение обаятельного миллионщика (для Баговой же пользы, разумеется), безразлично пожала плечами – и Баг решил, что не на особицу же ему хлебать эрготоу. «В конце концов, кто мешает мне прийти сюда в другой раз, как встарь, одному?» – рассудительно подумал честный человекоохранитель и заказал себе и Стасе пива «Великая Ордусь», а для Жанны попросил Ябан-агу принести, гм, шампанского, что вызвало у последнего некоторое замешательство, – после которого, впрочем, на столе возникла бутыль «Игристого Гаолицинского». «Варвары», – читалось во взоре Ябан-аги, и Баг его вполне понимал: запивать шуанъянжоу кислыми пузырьками мог только варвар. Богдан пил манговый сок.

Пригубили по первой. Принялись за шуанъянжоу. Для дорогих гостей Ябан-ага, как всегда, расстарался от души: в центре стола исходил паром один из первых в этом году булькающий самовар «хого» – блестящая бронзовая труба его, которую опоясывал раскаленный резервуар с беснующимся кипятком, выдавала еле видный дымок. Свернутая в трубочки тонко нарезанная баранина грудами возвышалась на обширных блюдах по правую руку от каждого; слева разместились блюдечки с потребными соусами, доуфу, лапшой и прочими закусками.

– …У него такой одухотворенный облик, – говорила Жанна, вспоминая посещение Жасминового всадника и смиренно мучаясь с палочками. Можно было попросить и привычный прибор, но она сама решила начиная с сегодняшнего дня есть так, как полагается приличной ордусянке; надо ведь привыкать. – Красивое лицо. Вызывающе одухотворенное и красивое, вот что я хочу сказать. На нынешний лад. И мне хотелось бы знать – а какие-то современные, скажем, Чудскому побоищу изображения Александра сохранились, или все это лишь воображение ваятеля? – Жанна бросила баранину в кипящую воду и теперь наблюдала за ней, собираясь с духовными силами для того, чтобы достать мясо палочками и не уронить его при этом ни на стол, ни себе на подол.

– Ну, во-первых, – с обстоятельностью, достойной лучшего применения, тут же начал просвещать ее Богдан, – ваятель, Жанночка, тоже жил четыре с половиной века назад. Так что о нынешнем ладе уже речи быть не может. Во-вторых, в ту пору, как ты сама понимаешь, в его распоряжении могли быть какие-то изображения, какие до наших дней и не дошли. Этого мы просто никогда уже не узнаем. В-третьих…

Баг налегал на мясо. Возвышенное созерцание всегда возбуждало в нем аппетит и желание выпить. Поскольку выпить сегодня не получалось, следовало хоть поесть; широкие и тонкие до полупрозрачности пластины баранины с его блюда двигались по непрерывному конвейеру: кипяток – соус – рот. Через равномерные промежутки времени в это размеренное действо вклинивался глоток ледяного пива. О том, что Жанна запивает мясо «Гаолицинским», Баг старался не думать.

Стася допила свой бокал. «Пора подключать независимых экспертов, – подумала она, невольно пользуясь выражениями, привычными ей по работе в лаборатории Управления вод и каналов. – То есть Богдана и Жанну. Надеюсь, они не подведут. Они же настоящие друзья – а друзья не посоветуют плохого. Как бы так ненавязчиво, невзначай…»

Щеки девушки раскраснелись, голос сделался особенно звонким.

– Кстати, насчет облика, – сказала она, задорно улыбнувшись. – Вы представляете, мы смотрели сегодня работы Гэлу Цзунова…

– Ох, а мы до сих пор не выбрались, – сокрушенно покачал головой Богдан.

– Давай завтра, любимый, – сразу предложила Жанна. И улыбнулась при мысли о том, что было понятно лишь им двоим: – Я тебя мигом до Павильона домчу.

Богдан улыбнулся ей в ответ и легко подхватил палочками оброненный ею кусочек доуфу.

– …И на одном из свитков – совершенно замечательных, честное слово, – Баг не узнал князя Игоря! – продолжала Стася.

Баг поджал губы.

– Да узнал, узнал… – выговорил он, слегка смешавшись. – Лик написан вполне канонически. Просто, знаешь ли, драгоценная Стася… совсем недавно я видел это же изображение. Но весьма далекое от канонического! Это меня и сбило…

– Как интересно, – сказал Богдан, и Стася, уже готовая ненавязчиво перейти от князя Игоря к Лужану Джимбе, а затем и к его предложению, прикусила губку, поняв, что придется по меньшей мере переждать. – Где же это? Ты не рассказывал.

Жанна отпила еще глоток из своего бокала. «Поразительное вино, – снова подумала она. – Лучше любых наших шампанских. Надо будет придумать какой-нибудь праздник, купить бутылку… лучше две… и выпить с Богданом наедине. Дома, – и не кривя душой перед собою, закончила мысль так: – Пока Фирузе не вернулась». Жанне было стыдно так думать о старшей жене Богдана, о женщине, которая их познакомила, но она ничего не могла поделать с собою, ничего. «А ведь она меня сама привела к нему, сама… Все же в Ордуси люди какие-то иные», – заключила Жанна, наверное, в миллионный раз.

– Недосуг было, – небрежно взмахнул палочками Баг. – В Асланiве, в… как они говорят – в готеле. Там кто-то из прежних постояльцев забыл на тумбочке довольно странное издание «Слова», и на обложке был рисунок… Тоже странный. Да вы ешьте, ешьте!

– Удивительный памятник это «Слово», – задумчиво сказала Жанна, старательно обмакивая в соус кусок дымящейся баранины. – Такой совершенно ордусский. Помню, я еще в великом училище поражалась. Все европейские эпосы, какой ни возьми – «Роланд», «Нибелунги», «Эдда», «Сид»… кровь, измены, насилие. Все персонажи такие непорядочные… фильма ужасов какая-то. И только у вас… – Богдан, вздрогнув, посмотрел на нее строго и печально. – У нас, – поправилась она послушно, и с каким-то ознобным, почти мистическим наслаждением отметила, как, услышав эти слова, умиротворенно улыбнулся муж. Подобного наслаждения она до знакомства с Богданом не ведала. – Только у нас, – повторила она, – это светлая пиршественная песнь. Свадебная песнь.

У Жанны всегда была отменная память, а русский эпос ей действительно нравился. Готовая на все, лишь бы повторить головокружительное, не от мира сего наслаждение, она, чтобы сызнова порадовать сидящего рядом с нею лучшего из людей, легко начала:

– «Не пристало ли нам, братия, начать старинными словесами радостное повествование о брачном походе Игоревом, Игоря Святославича, во просторно красно поле половецкое, к сродникам да содружникам своим, ханам Кончаку Отроковичу да Гзаку Бурновичу, а и к лебедушке невесте своей, милой нежной хоти свет-Кончаковне?»

Баг перестал жевать.

– Минуточку, – сказал он невнятно. Торопливо проглотил. Глотнул пива. – Клянусь тебе… там не так начиналось!

– Не может быть, – подняла брови Жанна, – что значит «не так»? Восемь веков для всего человечества «так», а для тебя – «не так»?

– Драгоценная Жанна… – Баг оставил палочки и для убедительности прижал обе руки к груди. Но тут подал голос Богдан, и голос этот дрожал от никому не понятного волнения.

– Постойте, постойте. Баг, как там было?

– Можно подумать, я запомнил… Повесть там сразу же, в самой первой фразе называют горестной. И я так понял, князь военным походом к половцам шел. Чего-то про храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую. И затмение…

– Баг! – гаркнул Богдан. Взгляд у него стал совершенно диким, и очки прыгнули на самый кончик носа. – Ты это держал в руках?!

Сей вопль души донесся до Ябан-аги, мирно дремавшего по случаю раннего часа и сообразного ему малолюдья. Даже пиво в кружке пребывавшего где-то в дальнем астрале йога Гарудина почти не уменьшалось нынче – и почтенный харчевник позволил себе расслабиться. Теперь он, нервно всхрапнув, вздрогнул, выглянул в зал – но быстро понял, что никого не убивают. «Беседуют о главном, – уважительно подумал Ябан-ага. – Это надолго. Жаль, доблестный Лобо не успел доесть шуанъянжоу… Впрочем, доест. Вот я еще топлива подброшу…»

– Это поразительная и мало кому известная история, – заговорил Богдан уже относительно спокойно. – В восьмидесятых годах позапрошлого века один из высших чинов стражи города Мосыкэ сообщил руководству, что при обыске штаб-квартиры подпольного масонского кружка «Крест и молот» был обнаружен загадочный текст, оказавшийся ни много ни мало вариантом знаменитого и всему свету давно известного «Слова о полку Игореве». Звали этого чина Му Син-пу… только этой находкой он и вошел в историю. Один из задержанных масонов показал, что данный текст является в их среде чем-то вроде священного писания. Вернее, противусвященного. Поскольку герой эпоса князь Игорь, да и вся тогдашняя Русь, изображены в «Противу-Слове» весьма неприглядно, отвратительно даже – это в отчете сыскной управы так говорится, я не виноват… мол, карикатурно описаны тупые нападатели и грабители, ни в чох не ставящие ни свою, ни чужую жизнь… новообращенные приверженцы «Креста и молота» именно на «Противу-Слове» воспитывались в неприязни ко всему русскому и на нем же клялись положить жизнь свою ради того, чтобы изменить существующие в Александрийском улусе порядки на европейские. Существовали у нас одно время такие настроения, да-да, существовали, – повторил Богдан специально для недоверчиво покосившейся на него Жанны. Баг хмыкнул. Стараясь не мешать умной беседе, беззвучно подкрался Ябан-ага и от души зарядил самовар новой порцией сухого спирта; Багу же он принес еще кружку пива.

– А противуположности, – пользуясь всеобщим вниманием, продолжал Богдан, – сходятся: в материалах дела есть намек, что этот же текст использовался так называемыми славянофилами. У них была иная идея: Русь должна выделиться из дикой Ордуси и, более того, отомстить потомкам степняков за разгром полка Игорева. Вот тогда-то, дескать, расцветет исконная русская культура и мощь. Что существенно: и те и другие в равной степени веровали, что подлинная версия «Слова», та, которую ты так замечательно напомнила нам сейчас, Жанночка, является подделкой, еще в древности запущенной в народ имперскими идеологами, то ли чтобы приукрасить отвратительные ордусские порядки – это масонское объяснение, то ли чтобы идейно разоружить славян перед азиатами – это славянофильское объяснение. А вот их-то, дескать, повествование, в коем князь едет с половцами бессмысленно и гнусно воевать, – «Слово» подлинное. К сожалению, дело это тогда было секретным, с текстом «Противу-Слова» работали только чиновники стражи, а ученые и понятия о нем не имели, поэтому ни о каких серьезных исследованиях не шло и речи. Кто сию злопыхательскую фальшивку создал на самом деле – масоны ли, славянофилы ли в своих кружках, или и впрямь где-то в древности постарались под впечатлением, скажем, страшных первых лет Батыева нашествия – неизвестно. А после обнародования народоправственных эдиктов[21] Дэ-цзуна произошли беспорядки в Мосыкэ… Представляете, и здание мосыковской управы, где хранился захваченный подлинник «Противу-Слова», и особняк Му Син-пу, где хранилась копия, в один день сгорели дотла. Не уцелело ни одного списка. Разумеется, после этого дело рассекретили, будто в издевку – и вот уже чуть не два века историки просто на луну волками воют, в их распоряжении только отдельные, не очень-то тщательно сделанные выписки из «Противу-Слова», сохранившиеся в следственных бумагах. Масонские кружки давно исчезли, о славянофильских тоже уж лет семьдесят нет никаких сведений… – он осекся и поглядел на жену. – Ты что-то хотела сказать, родная?

Жанна, и впрямь встрепенувшаяся словно бы с желанием его перебить, после короткого, но явного колебания ответила:

– Нет, ничего…

Богдан чуть качнул головой с сомнением, но не решился настаивать и вновь уставился на сидящего напротив друга:

– Ну ладно… Так вот я… Словом, ты понимаешь, Баг, что держал в руках? Ты говоришь, просто-напросто книгой издано, типографской книгой? Уму непостижимо! – он опять покачал головой. – Неужели это оно? Получается, отделенцы в Асланiве как-то раздобыли текст и использовали для усиления противуалександрийских настроений. Так, что ли? Или сами состряпали? Надо немедленно…

Ябан-ага снова высунулся из-за стойки – и снова спрятался. Покачал головой. «Минут пятнадцать говорит, не меньше… М-да, – философски подумал Ябан-ага. – Если бы этот вельможа не был таким симпатичным и славным человеком, он бы, наверное, был совершенно невыносим».

За столиком вдруг раздался общий хохот. Ябан-ага опять на миг высунулся и порадовался за своих знакомцев – они смеялись, и говорила теперь, оживленно жестикулируя, молодая дама, подруга драгоценного Багатура Лобо.

Вставив в речь Богдана легкую и сообразную шутку относительно открытых перед частной стражей возможностей для раскрытия загадки «Противу-Слова», Стася все-таки сумела наконец перевести разговор на нужную ей тему: сообщила собравшимся о соблазнительном во всех смыслах предложении Лужана Джимбы, которое он сделал Багу в Павильоне Возвышенного Созерцания.

– Что же, – уважительно качнула головой Жанна, когда девушка закончила. – Весьма лестное предложение.

– По-моему, это очень хорошее предложение, – широко раскрыв глаза, сказала Стася. – Очень хорошее. Просто глупо было бы не воспользоваться такой возможностью.

– А ты как к этому относишься, еч? – спросил Богдан. Баг яростно поскреб в затылке.

– Сам не знаю, – признался он. – С одной стороны, это золотой дождь. Да и, наверное, интересная работа-то… Но…

– Не для такого, как ты, – мягко закончил фразу Богдан.

Стася глянула на него с неудовольствием. Богдан поймал ее взгляд и обезоруживающе улыбнулся. Стася, горестно сдвинув брови домиком, потупилась.

– А что случилось с прежним начальником стражи, Джимба не сказал? – спросила Жанна, откладывая палочки.

– Нет, – качнул головой Баг.

– Он просто сказал: оставил свой пост и вообще сей мир, – добавила Стася.

– Он покончил с собой, – проговорил Богдан.

На несколько мгновений за столиком воцарилась совершенно гробовая тишина.

– Почему? – отрывисто спросил Баг затем.

– Никто не знает, – ответил Богдан.

Он подождал, но все молчали, явно ожидая дополнительных разъяснений.

– Так получилось, что я осуществлял этический надзор за ведением этого расследования, – сказал Богдан. – И знаю доподлинно, что причину установить не удалось. Веселый, здоровый, энергичный, удачливый и благополучный человек взял да и учинил сэппуку. Он нихонец был по крови, начальник этот. Два месяца и так и этак крутили… ничего не выкрутили. Никаких мотивов. Никаких.

Ябан-ага, заслышав знакомый неторопливый и негромкий голос, лишь втянул голову в плечи. «Опять заговорил, – с ужасом подумал он. – Аллах милосердный, он что, говорить сюда пришел, а не кушать?»

– Оставил он записку, но от нее еще хуже, – продолжал Богдан. – Текст такой: «Мне повелели то, чего я не могу исполнить. Я хочу того, чего хотеть не должен». И все.

– Три Яньло[22] мне в глотку… – прошептал Баг.

– Закрыли дело хитрым манером. Начальник стражи был сын нихонского эмигранта – помните, в середине сороковых годов, когда североамериканцы Нихон крепко прижали, оттуда много к нам просилось? И сам был воспитан вполне в классических нихонских традициях. Кодекс воина и все подобное. У меня по документам создалось ощущение, что очень порядочный и дельный был человек. Но… разница культур иногда сказывается совершенно неожиданным образом. И вот умники из следственного отдела решили, что его просто кто-то случайно оскорбил. Ну, скажем, на улице… в продуктовой лавке… мало ли где. Не со зла, а так, невзначай. Какой-нибудь охламон ляпнул: а пошел ты, мол, туда-то и туда-то. А у того – честь. Вот и объяснение фразы: «Мне повелели то, чего я не могу исполнить». И, опять-таки, он, как истинный буси, должен был бы, если уж подчиняться не собирается, кишки обидчику выпустить – а страна не та, время не то, нельзя. Вот объяснение фразы: «Я хочу того, чего хотеть не должен». И ничего не оставалось честному воину, как покончить с собой.

Некоторое время все за столом молчали. Потом Баг тряхнул головой:

– Чушь какая.

– Курам на смех! – пылко поддержала Бага Стася.

Богдан только развел руками.

Некоторое время они еще рассуждали на эту тему, не забывая отдавать должное шуанъянжоу – Ябан-ага подкладывал брикеты сухого спирта в самовар еще дважды и единожды принес блюдо, заново наполненное свеженарезанным мясом. Баг все пытался выяснить у Богдана, какие следственно-разыскные мероприятия проводились по случаю сомнительного самоубийства. Следы использования дурманных зелий? Нет следов. Может, конкуренты замучили? Нет конкурентов. Может, провинился как-нибудь перед Джимбой? Нет, не провинился…

«Так и не покушали толком, – сокрушенно думал Ябан-ага, заметив, что дорогие гости покончили с наваристым бульоном и поднимаются из-за стола; он тут же устремился к ним: прощаться. – И не попили. Все о главном, о главном… Ай, что за жизнь!»

Уже стемнело, когда ечи со своими подругами вышли из «Алаверды». Лица у всех горели, опаленные долгим дыханием могучего самовара, и студеный вечерний воздух оказался весьма кстати. Чтобы освежиться после обильной горячей трапезы, Стася, которой совсем не хотелось расставаться с Багом, предложила пройтись всем вместе к Нева-хэ и, быть может, даже дойти по широкому мосту Святой Троицы до храма Света Будды, что на острове Лунного Зайца.

Предложение было встречено с охотой. В конце концов, оставленные у входа в харчевню повозки подождут, никуда не денутся. По крайности, можно потом позвонить на ближайший пост вэйбинов[23], и двое-трое дежурных за умеренную мзду на счастье[24] пригонят их, куда им укажут. Жанна, правда, подумала, как было бы неплохо оказаться самой за рулем «тариэля» именно теперь, чтобы и Баг, и Стася увидели, какой у нее замечательный муж; уж она бы нашла повод невзначай обмолвиться, откуда взялась такая замечательная повозка. Но мысль промелькнула и исчезла, как легкое дуновение ветерка, и Жанна, чуть улыбнувшись, крепко сжала локоть идущего рядом Богдана; а когда муж повернулся к ней вопросительно, лишь привстала на цыпочки и коснулась его щеки губами.

Стася тоже чувствовала себя вполне счастливой. Рядом с нею вышагивал Багатур Лобо – такой оживленный, веселый и улыбчивый после прекрасно проведенного вечера, такой надежный и спокойный, и рука его, учтиво державшая Стасю под локоть, была крепка как бронза – невыразимо приятно крепка. Как-то скомкался разговор про должность в «Керулене», ну и что же, ну и что? Все равно этот Джимба не найдет никого лучше, чем Баг. Ее Баг…

Они как раз подходили к знаменитому Трехмостью на речке Моикэ-хэ, чье название в переводе с ханьского значит «Гости в испачканных тушью одеяниях»[25] – наверное, оттого-то коренные жители Александрии спокон веку вполне по созвучию, но явно из чувства противуречия, зовут ее Мойкой. Дома на том берегу расступились, давая простор Георгиеву полю с невидимым отсюда Вечным огнем посредине, и вся темно-синяя ширь по-осеннему прозрачного, усыпанного льдистыми созвездиями небосклона открылась справа.

– Смотрите, звезда падает! – воскликнула Стася, указывая веером на прочертившую небо яркую точку. – Загадывайте скорее желания!

– Я успела, любимый… – прошептала Жанна, прижавшись к Богдану. – А ты?

Богдан улыбнулся:

– Я…

Откуда-то сверху, заставив всех вздрогнуть, ударил гулкий звук лопнувшего стекла.

Инстинктивно Баг выхватил из рукава боевой веер – и тут же, звеня и взрываясь твердыми брызгами на брусчатке, посыпались осколки. Веер, тускло мерцая, заплясал, выметая из воздуха прочь, подальше, падающее на головы стеклянное крошево.

То, что веером отбить бы не удалось, с коротким воплем рухнуло от Бага в двух шагах.

Стася, спасая глаза, вовремя успела зажмуриться – и потому лишь отвратительный, мокро хрустнувший удар чуть впереди подсказал ей, что сверху падают не только осколки окон.

Богдан еле успел подхватить внезапно обмякшую Жанну.

Вновь стало тихо.

Баг и Богдан

Апартаменты покойного,

20-й день восьмого месяца,

отчий день, ночь

«…И потому именно сейчас снижение налогов с высокотехнологичных предприятий, расположенных на территории нашего цветущего улуса, необычайно благотворно скажется на развитии всего улусного хозяйства в целом, поскольку позволит… позволит… позволит…»

– Прер Лобо!

Баг оторвался от компьютера – изящная машинка, «Яшмовый Керулен», одна из последних разработок подопечных Лужану Джимбе научников, светила удивительно плоским и тонким, как рисовый фарфор, жидкокристаллическим экраном посреди обширного письменного стола, среди нагромождения бумаг, неподалеку от монументальной малахитовой пепельницы, исполненной в виде играющих с жемчужиной драконов. По назначению пепельницей не пользовался никто и никогда: она была идеально чиста. «Позволит… позволит…» – висела посреди экрана незаконченная фраза. Почему-то она напоминала Багу ящерицу с недооторванным хвостом.

– Прер еч Лобо! Можно начинать? – Есаул Максим Крюк был бледен. Бравые его усы уныло свисали сосульками.

– Еч Крюк! – Баг старался говорить мягко. Насколько умел. – Я же сказал вам, не обращайте на меня внимания. Я здесь частным порядком. Просто именно мне на голову выпал потерпевший… и я вас вызвал. И все… Действуйте сообразно уложениям, а я в сторонке постою. Просто не могу уйти, пока хоть что-то не прояснится.

– Так точно! – Крюк отер лоб. – Тогда, значит… – Он как-то неловко повернулся и направился к прибывшим научникам из Управления внешней охраны.

Баг невнимательно посмотрел ему вслед, заложил руки за спину и подошел к окну.

Отсюда открывался прекрасный вид на Георгиево поле – был отчетливо виден трепетный свет Вечного огня, особенно яркий в этот глухой полуночный час, – и на Великокняжеский Летний сад, темнеющий громадами крон столетних лип и дубов. Вид ничем не замутненный: в левой, ближней к столу половине рамы огромного окна, скругленного наверху в виде арки, стекла отсутствовали напрочь и никак не препятствовали спокойному и вольному течению ночного эфира внутрь боярских апартаментов; с правой стороны нависали три ужасающих осколка.

«Неизбежно выпадут… – отстраненно подумал Баг, – надо сказать, чтоб убрали…»

В рукаве запиликала трубка.

– Драг еч? Добрались? Ты дома? Хорошо… У Стаси чудесная мама? Ну… Нет, я еще не был ей представлен. Как Жанна? Более-менее? Понятно… Ладно, хорошо, спасибо тебе… Да ничего пока не ясно! То есть на первый взгляд как раз ясно все – но как-то несообразно… Ладно, что сейчас говорить – надо разбираться тщательно. Я посмотрю тут, что к чему, да почему… Утром заеду, расскажу толком.

…Прекрасный вечер шестерицы прервался самым пренеприятным образом. Даже повидавший виды и побывавший во многих переделках Баг содрогнулся, когда, отмахнувшись от последних крупных осколков, закрыл веер и разглядел, что же упало буквально им на головы.

Мгновения назад этот человек дышал одним с ними прозрачным воздухом заходящего лета. Теперь он мертвым комом, врезавшись в камни точнехонько головой, лежал на брусчатке, нелепо вывернув одну ногу и раскинув руки.

Богдан побледнел. Жанна испустила задушенный вздох и мягко стала оседать наземь; Богдан успел ее подхватить только потому, что она держала его под руку.

Стася смотрела на тело широко открытыми глазами, и у нее что-то булькало в горле. Баг еще удивился – не может быть, не бывает у человека таких громадных глаз.

Потом Стася пронзительно завизжала.

Все это напоминало какую-то уродливую синематографическую картину – из тех, которыми так любят скрашивать однообразную свою жизнь себялюбивые западные варвары: глядят на половодье экранной крови и млеют от облегчения: «Хорошо, что это не со мной…»

Баг не очень помнил, как они привели в чувство Жанну, как с трудом успокоили Стасю и как он, остановив повозку такси, сумел посадить в нее друзей – с тем чтобы они поскорее покинули кошмарное место. Богдан пробовал возражать – нет, еч, я должен остаться. Нет, отвечал Баг терпеливо, останусь я, драг еч, как свидетель, а ты должен позаботиться о Жанне, она еще не совсем оправилась от асланiвськой травмы, да и Стасю домой отвезти…

Какой вечер пропал!

Баг тряхнул головой.

– Прошу простить, драгоценный преждерожденный Лобо… – Мимо него к окну с чемоданчиком прошел научник, человек невыразительной внешности, почти лысый. Баг хорошо знал его – то был весьма сведущий следознатец Управления Антон Иванович Чу, человек деятельный и немногословный. Не раз они с Багом работали вместе.

– Да-да, конечно… – Баг, чтобы не мешать, отошел от окна.

Все в кабинете говорило о достатке и высоком положении его ныне покойного хозяина: изразцовый высокий камин, дорогие, заполненные книгами шкапы с инкрустациями, редкие картины старых ханьских мастеров, икона Спаса Ярое Око в серебряном окладе, отделанном изумрудами, наградной драгоценный меч на отдельной подставке…

«Ртищев Христофор Феодорович. Истиной правлению прозорливо помогающий, – прочел Баг на нефритовой пластине на ножнах подле иззолоченной гарды. – Ртищев… Ртищев…»

Блеснула вспышка: научники приступили к работе. Их негромкие скупые реплики звучали буднично и по-деловому. Фотографирование. Осмотр места происшествия. Личность потерпевшего. Свидетели.

Рутина.

В дверях есаул Крюк отдавал вэйбинам какие-то распоряжения.

«Как-то он устало выглядит, – подумал Баг, доставая пачку „Чжунхуа“, – а может, просто нездоров…»

Крюк поймал взгляд Бага и вяло улыбнулся.

– Что-то недавно жгли, – донесся до Бага голос второго научника, присевшего у камина, – что-то бумажное. Очевидно, книгу. – Научник подхватил пинцетом обгорелый ломоть переплета и ловко бросил в подставленный вэйбином прозрачный пакет.

– А что за книгу? – заинтересованно спросил Баг.

– Пока не могу сказать точно… Только после приборной обработки пепла и обугленных остатков.

«То ли боярин сам жег перед прыжком… То ли кто-то из домашних после…»

Баг в раздумье достал роговую карманную пепельницу и вернулся к столу.

Бумаги. Много бумаг. Трогать их Баг не стал – не он ведет осмотр, в конце концов. Просто молча стоял, курил и смотрел.

«Александрийский Гласный Собор. Соборный боярин Ртищев, – прочел он красивую вязь на одном из лежавших сверху листов. – Проект челобитной о снижении налогов с высокотехнологичных предприятий, расположенных на территории Александрийского улуса…»

«Амитофо… Событие-то из ряда вон…»

К столу подошел завершивший обследование окна Антон Чу.

– Ничего такого, – пожал он плечами в ответ на вопросительный взгляд Бага, – на первый взгляд, никаких признаков насилия. Во всяком случае, у окна боярин был один. – И склонился над пепельницей.

Баг кивнул, загасил окурок и направился вон из кабинета – туда, где были слышны глухие женские всхлипы.

В соседней комнате, по виду гостиной, на узком диванчике с резной спинкой очень прямо сидела бледная величавая женщина, судорожно сжимающая в руках большую синюю шаль. Женщина смотрела перед собой невидящими глазами. С нею беседовали бледный есаул Крюк и печальный дежурный лекарь.

– Драгоценная преждерожденная… – уговаривал Крюк женщину, – прошу вас… Я понимаю, какое у вас горе, но прошу вас… Как это могло произойти?

– Как… Ничего я не могу вам сказать… – Ее губы дрогнули. – Ничего. Христофор, он… – Голос прервался.

– Вот выпейте это, – усатый лекарь подсунул женщине чарку. – Непременно выпейте.

Она взяла чарку слегка дрожащей рукой и поднесла ко рту. Выпила. Половину. Другую половину расплескала. Но, кажется, не заметила этого. Глубоко вздохнула несколько раз. Крюк с пониманием глядел на нее, молчал.

– Все было как всегда, – сказала женщина тихо, выпуская чарку из пальцев. Лекарь успел подхватить. – Все как всегда. Даже помыслить не могла бы…

– Вам не показалось, что он озабочен чем-то? Подавлен?

– Все как всегда.

Крюк помолчал.

– Тут кто-то был кроме него?

– Никого…

– А вообще сегодня его кто-либо навещал? Или, может, странные письма, звонки по телефону? Вы не слышали?

– Никого… И ничего. Пришел, как обычно. Сказал, поработает. Он всегда допоздна работает… Работал…

– Прошу вас, преждерожденная… Никого и ничего? Вы точно уверены?

Женщина мельком глянула на него с каким-то скорбным и одновременно высокомерным недоумением и вновь уставилась на обои. Чуть поджала породистые губы.

Есаул Крюк выпрямился, растерянно взглянул на Бага и развел руками. Достал платок и промокнул обильный пот.

– Вам нехорошо, еч Крюк? – понизив голос спросил Баг.

– Что-то в последнее время… – Крюк кашлянул. – Ничего, ерунда. Вдова говорит, в кабинете было тихо, потом – вдруг грохот, звон, крик. Она вбежала, а Ртищев уже того. Прыгнул. Вынес собою стекло и прыгнул.

«Стало быть, – отметил Баг, – до нее тут никто побывать не успел. Получается, что в камине хозяйничал сам боярин…»

– «Керулен» проверьте тщательно, – сказал он Крюку. – Скажите Чу, пусть попытается восстановить все стертые файлы. Сделайте полную копию диска, отдельно освидетельствуйте все означенные на нем сетевые адреса, Ртищев мог сбрасывать какие-то данные на них. Проверьте почтовые узлы, на которых у покойного были ящики.

Крюк кивнул.

Баг, поймав себя на мысли, что приноравливается, как бы сподручнее взяться за расследование, и уже начал раздавать указания, смутился, кивнул в ответ и вышел на лестницу.

Там, пролетом ниже, на площадке у окна меж двух вэйбинов стоял дворник – пузатый, ярко выраженного монголоидного вида человек средних лет, в грубом халате с начищенной до блеска номерной бляхой, с лицом, выдававшим неудержимую страсть к горячительным напиткам.

– …Так точно или точно? – строго спрашивал его один вэйбин. – Ты мне все в точности припомни, до мелочей!

– А я что, я ничего, я все в точности, как было! – горячо говорил дворник, тряся редкой бороденкой. – Как оне пришли в девятом часу, боярин-то, так, почитай, в парадное больше никто и не заходил, так? Туточки, изволите ли видеть, шесть этажей, так что три семьи, квартиры туточки двухэтажные. Чурлянисы, оне, как всегда об эту пору-то, до поздней осени всем семейством в Жемайтии, в имении своем, ну в том, что дедушка нонешнего князя ихнему предку художнику за картинки-то его замечательные пожаловал… Так что и нету их никого.

«Вот так особнячок! – подумал Баг с невольным восхищением. – Ходишь по улицам, ходишь – и ведать не ведаешь, под чьими окнами проходишь… Знаменитый народоволец[26] боярин Ртищев, младшие Чурлянисы… Гуаньинь милосердная! Вот уж воистину – дом на набережной… речки Моикэ-хэ. Сколько их, таких домов на многочисленных набережных древней Александрии!»

– Это, знамо, первый и второй этажи… – Увидев спускающегося Бага, дворник осекся и сделал безуспешную попытку втянуть живот, а вэйбины вытянулись во фрунт.

– Драгоценный преждерожденный Лобо, докладываю! – согласно уложениям начал было один, но Баг махнул на него рукой; и вэйбин, расслабившись, заговорил обыкновенно: – Дворник Бутушка показал, что сегодня с той поры, как преждерожденный Ртищев вернулся домой, посетителей к нему не было и от него тоже никто не выходил.

Баг строго взглянул на Бутушку. Бутушка преданно вытаращил глаза и перестал дышать.

– Продолжайте, пожалуйста, еч дворник, – сказал Баг.

– Ну так я ж и продолжаю… – с готовностью возобновил Бутушка дачу показаний. – Посередке живут знаменитый ракетных дел мастер Мстислав Глушко, так? Вдовые оне, с сыночком проживают. Сыночек в десятый класс перешел, а покамест каникулы – он уж третий год мальчиком на побегушках к древнекопателям нанимается… Каргопольское подворье этого… как его? А!.. Андрея Первозванного раскапывают. Так что тоже не вернулся еще. А сами-то – оне третьего дня на полигон изволили отбыть, в Плисецк… в честь нашей русской небесноталантливой балерины названный. Так что, знамо, по всей лестнице, окромя верхних этажей, – ни души.

– Ну-ну, – Баг на всякий случай принюхался к Бутушке. Бутушка и вовсе окаменел. Нет, вроде спиртным не пахло. – Вы оказали большую помощь следствию, – автоматически проговорил он и повернулся ближнему вэйбину. – Доложите есаулу.

Апартаменты Богдана Руховича Оуянцева-Сю,

20-й день восьмого месяца, отчий день,

раннее утро

По давней александрийской привычке расположившись для непринужденного общения не где-нибудь, а на кухне и плотно прикрыв дверь, единочаятели некоторое время мрачно молчали. Богдан сосредоточенно заваривал чай; Баг вертел в пальцах помятую, за ночь почти опустевшую пачку «Чжунхуа».

– Как Жанна? – спросил он.

– Спит, – коротко ответил Богдан. – Еле успокоил, – запнулся. – Теменные боли возобновились, пришлось снотворной травы заварить… Не каждый день все же на голову люди падают. А Стася твоя держалась молодцом… Ты есть хочешь, еч?

– Нет, я к Ябан-аге заскочил.

– Может, лучше кофею?

– Нет. Чай.

Богдан поставил на стол блюдо печенья с кунжутом. Сел напротив Бага.

– Ну, рассказывай.

– Ты не поверишь, драг еч, – Баг с легким кивком принял чашку и достал сигарету. – Можно?

– Да кури! – Богдан вскочил, торопливо пересек кухню и растворил левую створку окна. Повеяло утренней свежестью, и стал слышнее слитный, стремительный шелест повозок, безмятежно летящих в этот ранний час по названной в честь древнего богатыря-степняка улице Савуши. «В славном месте апартаменты у еча, – мельком подумал Баг. – Зелени много, а русские, лесные души, это любят. Парковые острова чуть не под окнами…»

– Так вот… – Баг закурил. Богдан в растерянности оглянулся вокруг в поисках чего-нибудь, пригодного под пепельницу, но друг опередил его, достав свою роговую походную. – Нам на головы свалился не кто-нибудь, а соборный боярин Александрийского Гласного Собора Ртищев Христофор Феодорович. Кавалер Меча, Правлению помогающего, второй степени, между прочим.

Богдан перекрестился:

– Господи помилуй! Это который из дана народовольцев?

– Вот-вот, драг еч. Страшное дело. Бояре не каждую ночь из окон прыгают.

– Прыгают?

– Пока по всему получается, что он сам собою в окно кинулся. Там Крюк приехал, он нынче поставлен за срединою города надзирать… Так вот. Чужих в апартаментах не было. Неприятностей жизненных у боярина не было. Звонков странных или там безымянных писем… Все как обычно. Ртищев вернулся с данского совещания в приподнятом настроении. Поужинал, пошел в кабинет работать. Писал, судя по всему, какую-то речь про необходимость снижения налогов. Голосование же на днях… И вот представь, заклинивает его на слове «позволит» – там компьютер остался включенный, и слово это несколько раз подряд написано, – и боярин, никому не говоря ни единого «прости-прощай», прыгает из окна. Сам. Жена в соседней комнате, а он… Никому ничего.

Баг замолчал.

– Да-а-а… – протянул задумчиво Богдан и отхлебнул чаю. – Хорошая ночка… Как на грех. Только вчера я вам про то самоубийство загадочное рассказал – и нате…

– Я, признаться, тоже об этом подумал. Очень похоже.

– Очень.

– Но тут еще непонятнее.

– Почему?

– Потому что в кабинете… – Баг щелкнул зажигалкой, прикуривая. – В кабинете у него икона висит.

– То есть ты хочешь сказать…

– Да. Именно. Судя по всему, Ртищев был истовый христианин. И супруга подтверждает… За стол без молитвы не шел, за компьютер без молитвы не садился… И сам руки на себя наложил.

– Грех-то какой… – только и сумел выдохнуть Богдан.

– Ага. Не укладывается это как-то у меня в голове: христианин – и вдруг самоубийство.

Богдан вновь сел на место и в молчании уставился на свою чашку.

Баг кашлянул.

– Есть еще две вещи…

– Ну? – вскинулся Богдан.

– Первая: что-то он жег перед самоубийством. Книгу какую-то. Какую именно – пробуют установить… научники работают первоклассные. Да и Крюк парень хваткий, все там перевернет, и если есть какая зацепка, найдет всенепременно. Но пока так: просто книгу. По опросу домашних можно считать, что жег сам, а по времени – похоже, непосредственно перед прыжком.

– Значит, это не помутнение душевное и не минутный хандровый срыв…

– Да вот похоже, что так. Что-то более… сложное и непонятное. И второе. Это я под утро выяснил. Крюк со своей бригадой, наверное, в эту сторону копать не начали… – Баг запнулся, затянувшись поглубже сигаретой. Не хотелось ему углубляться в эти скользкие материи, видит Будда, не хотелось. Но делать было нечего. – Когда проект челобитной этой, налоговой-то, был предложен, Ртищев… как бы это… был одним из наиболее ярых ее противников. А слово его большой вес в Соборе имеет, он – один из наиболее влиятельных народовольцев…

– Мне ли не знать!

– Ну да, ну да. Так вот седмицы три назад в одночасье он вдруг делает резкий поворот и из ярых противников становится столь же ярым сторонником. Просто-таки враз.

– Матерь Божья… – пробормотал Богдан потрясенно. – Но ведь, значит…

– Значит, – глядя в сторону, нехотя ответил Баг.

– Политика, – чуть брезгливо произнес Богдан.

– Весьма вероятно, – бесстрастно уронил Баг.

Богдан тяжко вздохнул и, поднеся чашку к губам, сделал несколько глотков.

– Остыл, – сказал он потом.

– Все равно… – пробормотал Баг. – Это все равно… – Он отстраненно подумал, что Богдан чай заваривать так и не научился и вообще странно относится к благородному напитку: пьет только красный, кладет в чайник порядочно листьев, но лишь немного полученного настоя наливает в чашку, потом разбавляя кипятком и размешивая в получившейся жидкости сахар. Ну не смешно ли? Чай… Одно название, что чай.

Установилось длительное молчание.

Баг погасил окурок и вытащил из пачки новую сигарету.

Выжидательно глянул на Богдана.

Богдан задумчиво двигал пальцем по столу печенье. Потом поднял глаза на напарника.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

«Все понятно. Карма», – подумал Баг.

«Нельзя иначе», – подумал Богдан.

Потом Баг вздохнул и спросил:

– Драг еч… Я вот подумал: Крюк – он настырный, способный, но… Не его уровень. И опять-таки: не просто так Ртищев именно перед нами на камни-то выпрыгнул. Знак это. Карма.

Богдан бледно улыбнулся.

– Карма? А по-моему – долг.

– Так я позвоню Алимагомедову… – Баг в нетерпении сунул руку в рукав за трубкой.

– Я сам позвоню. Моего ранга, думаю, будет достаточно, – ответил Богдан. – Вести это дело тебе, а этический надзор осуществлять – мне, и шабаш. Ниточки тут высоко могут потянуться… Очень высоко.

Баг только вздохнул. Язык уже щипало от сигаретного дыма.

А все еще только начиналось.

Апартаменты Багатура Лобо,

20-й день восьмого месяца, отчий день,

середина дня

Шилан[27] Палаты наказаний Редедя Пересветович Алимагомедов к неурочному звонку минфа из Управления этического надзора отнесся благосклонно. И хотя отчий день Алимагомедов, как и миллионы прочих ордусян, проводил в кругу семьи, в загородном имении – детские голоса задорно звенели где-то неподалеку, – он потребовал к трубке еще и Бага и внимательно выслушал основные обстоятельства, после чего повелел ланчжуну Лобо возглавить потребные деятельно-разыскные мероприятия, пребывая при том в тесном взаимодействии с минфа Оуянцевым-Сю. Соответствующую же сим полномочиям пайцзу Багу можно будет взять в Управлении внешней охраны и в первицу, ничего, не до формальностей.

Затем, выждав некоторое время – чтобы соответствующие повеления успел донести до подчиненных сам шилан Редедя Пересветович, – Баг позвонил в Управление и отдал два распоряжения. Во-первых, все материалы по делу по мере их поступления немедленно пересылать к нему на «Керулен» зашифрованными обычным для таких случаев способом. И во-вторых… Баг мрачно покосился на Богдана, который сидел над остывшим чаем и, чуть вытянув худую шею, прислушивался к царящей в апартаментах тишине (не проснулась ли Жанна?), кашлянул и преувеличенно бесстрастно приказал отслеживать по городу и окрестностям все случаи покушений на самоубийство (удавшихся и предотвращенных – все равно) и тоже незамедлительно сообщать ему лично. Богдан, услышав это, совсем пригорюнился, но покивал. Он, как видно, тоже не исключал подобного развития событий.

Затем Баг стал откланиваться: Богдану пора было в храм – отчий день все-таки, это свято; а сам Баг, не сомкнув в эту ночь глаз ни на мгновение, просто с ног валился. Они уговорились с ечем повстречаться ближе к вечеру сызнова, на сей раз, чтобы не беспокоить Жанну, дома у Бага – и там обменяться полученной информацией и возникшими соображениями.

Буде таковые соображения возникнут.

Баг приехал домой около полудня и сразу прилег вздремнуть, приняв для скорейшего восстановления сил позу нефритового утробыша[28]. В редкие дни отдыха Баг умел спать впрок, не обращая внимания на время суток и длительность пребывания за гранью суетной яви; в периоды же напряженных расследований ему хватало и часа, и даже получаса – если спать умеючи. Так и теперь: к часу Баг был свеж, бодр и готов к работе. «Керулен» преданно ждал.

…Колокол на Часовой башне принялся отбивать пять часов пополудни, когда Баг оторвался от экрана. Хватит.

Он сбросил халат и в одних шароварах вышел на залитую предвечерним солнцем террасу, дабы немного освежить ум и тело дневным комплексом тайцзицюань. Судья Ди рыжим ковриком давно возлежал на теплых плитах.

Александрийское лето было на излете, и близкая осень уже касалась листьев легкими ладонями; ночи становились холодней, а дни – сумрачнее и строже. Но этот отчий день выдался погожим, как и шестерица, – погожим настолько, что казалось: это последняя улыбка уходящего лета.

При появлении Бага на соседней террасе с плетеного кресла вскочил, уронив книжку, сюцай Елюй и почтительно согнулся в поклоне. Баг кивнул ему в ответ. Затем сюцай, явно копируя Бага, тоже принял исходную позу для упражнений. «И выглядеть он стал спортивнее, – мельком отметил Баг не без удовольствия. – Рыхлость изгнал, леность победил. Только вот слишком уж героем стать хочет, причем в одночасье. Эх, молодость! Не кинулся бы он в какую новую крайность…»

Баг отрешился от мирского и, неторопливо и плавно двигаясь по каменным плитам, погрузился в мир «Алтарной сутры». Там не было места ни коварному похитителю и вымогателю Ивану Абу Яху-ком, вот уж девять седмиц ожидающему в Павильоне Предварительного Заключения осеннего солнцеворота – Баг взял ирода с поличным, и теперь тому грозила высшая мера наказания, бритье подмышек с последующим пожизненным заключением; а столь суровые кары по древнему ханьскому обычаю приводились в Ордуси в исполнение, чтобы не нарушить гармонии мироздания, только в период между осенним солнцеворотом и зимним солнцестоянием, когда и сама природа день ото дня суровеет. Там не было места легковерным подданным, доверившим свои честно заработанные ляны сомнительной конторе «Сорок пять процентов» – поиски внезапно исчезнувших предпринимателей и денег, пропавших с ними вместе, еще не были закончены, но следы уверенно вели в неблагополучные лабиринты хутунов[29] Разудалого Поселка. И соборному боярину Ртищеву, чьи останки под надзором научников покоились на кафельном столе в соответствующем отделе Управления, там тоже места не было.

Гармония движений на грани животной естественности и механической неодолимости, сродни порханию фениксов над утунами[30] или скольжению планет по орбитам, плавное перетекание из позы в позу – и чеканные строки великого текста в просветляющемся уме…

Завершающий медленный взмах левой руки совпал с получасовым ударом часов на башне, и Баг, глубоко выдохнув, вернулся в реальность. Прямо напротив него, на соседней террасе, в сходной позе стоял Елюй: юноша, по всей вероятности, проделал всю череду движений вместе с Багом. «Однако поразительно быстро он продвигается по ступеням приращения телесного совершенства, – с искренним изумлением подумал Баг сызнова. – Поразительно быстро. Не использует ли, по юношескому недомыслию, каких-либо усилительных снадобий? Надо бы с ним поговорить обстоятельно…»

Елюй, перехватив взгляд Бага, смущенно улыбнулся и опустил глаза. Дыхание его почти не сбилось – что не могло лишний раз не изумить Бага. Обнаженное по пояс молодое тело сюцая за каких-то полтора месяца стало упругим и жилистым, а кожа приобрела легкий бронзовый оттенок и гладко, безупречно блестела, наглядно свидетельствуя о сообразном обмене веществ, лишь под ключицами цвели два свежих, полнокровных синяка. «Тренируется он всерьез. Интересно обо что-то приложился, – отметил Баг мельком. – Будто о чьи-то рога…»

Сюцай стоял в приличествующей позе, по-прежнему скромно опустив глаза, и явно жаждал беседы. Баг коротко глянул на часы. До приезда Богдана оставалось еще не менее двадцати минут. «Благородный муж находит друзей на стезе культуры, но самое дружбу направляет на стезю человеколюбия», – вспомнились Багу слова Учителя[31]. «Да, – подумал Баг, – Учитель знал в человеческих отношениях толк. Как это он ответил Цзы-гуну? „Быть истинным другом – значит увещевать откровенно и побуждать к доброму, но если тебя не слушают, не упорствовать и не унижать настойчивостью ни себя, ни друга“…»[32]

Баг сделал шаг навстречу сюцаю – и лицо Елюя озарилось улыбкой радости.

«Пусть-ка он попробует меня не послушать», – подумал Баг не без симпатии.

Там же,

через двадцать минут

Богдан вошел, с любопытством оглядываясь: он впервые переступал порог жилища Бага.

С террасы ленивой походкой явился Судья Ди, внимательно осмотрел Богдана, поприветствовал его подергиванием хвоста и прыгнул на диван. Баг между тем накинул халат и широким жестом указал на свой стоящий у окна рабочий стол, где мерцал экран компьютера.

– Драг еч, – Богдан, косясь на обнаженного по пояс друга, поставил свой «Керулен» рядом с «Керуленом» Бага, – извини за несообразный вопрос, но… Вот этот шрам у тебя на груди…

– А, это… – Баг слегка смутился. – Пару лет назад было дело. В одной деревне на Валдае местный шифу[33] с учениками установил свои порядки, говоря прямо, обложил своевольно окрестных селян данью. Представляешь? Пришлось съездить.

– И что?

– Известно что… Порядок мы быстро навели: вэйбины учеников повязали, а вот шифу и его помощник оказались им не по зубам.

– И?

– Один думал, что он бог меча, а другой – что бессмертен. Оба ошибались.

– Жутковатый шрам, – помолчав, поежился ученый минфа.

– Вздор. Вроде синяков у мальчишки… Вот сейчас только наблюдал соседа – такие синячищи себе на грудь посадил… Ан до свадьбы заживет. Ну так – к делу. Картина прежняя: никаких свидетельств постороннего присутствия в квартире Ртищева на момент самоубийства не обнаружено. То же при опросе старшей вдовы покойного, ее служанки Сары Юташкиной, а также дворника… э-э-э… Бутушки. Был обычный, ничем не примечательный вечер. Соборный боярин вернулся домой, поужинал и удалился в кабинет работать. Примерно через полтора часа после этого из его кабинета раздался грохот, крик и звон… Что для нас особенно существенно – никаких посторонних веществ в крови покойного. Ни алкоголя, ни веселящих или дурманных снадобий, ни, наоборот, каких-либо психоисправительных или сильновразумляющих средств… Я было подумал, что его могли загодя опоить, вот у него в голове и смерклось. Нет. Специально по моему повелению еще пять или шесть разборов крови учинили… Ничего, что могло бы вызвать душевный сбой нарочно. В желудке, как и следовало ожидать, наполовину переваренный ужин. Совершенно невинный, я бы сказал, вегетарианский. Ртищев был вполне здоровый человек – с учетом возраста, конечно… Составлен большой список обнаруженных в кабинете документов и файлов на жестком диске «Яшмового Керулена». Я внимательно просмотрел: это главным образом деловые бумаги – тексты речей в Соборе, тезисы, проекты законов. Покойный вел обширную переписку на пяти наречиях, всю ее пока прочесть не успели, сейчас над этим работают. А кроме этого – ничего. Никаких врагов, настолько серьезных, что вздумали бы покушаться на жизнь соборного боярина, никаких попыток вымогательства или шантажа… Убитая горем любящая старшая жена… Ну, разве в письмах что-то найдется. Или выяснят, что за книжку сжег покойный в камине. Но, как ты понимаешь, мало ли на свете книжек…

– М-да… – растерянно протянул Богдан, прихлебывая чай, – я думал, хоть ты что-то нашел…

– А что, и у тебя ничего?

– Я пока не вижу никаких зацепок. Ртищеву весной этого года исполнилось пятьдесят два года, он окончил Александрийское Великое училище, цзиньши законоведения, три раза подряд избирался соборным боярином от дана народовольцев, автор тридцать девятой поправочной челобитной к Уложению о наказании большими прутняками, одобренной большинством Собора и высочайше утвержденной. Соавтор проекта знаменитой челобитной восемьдесят пятого года о перестройке. Помнишь, наверно? Это когда народовольцы под лозунгом «Развернем доменные печи лицом к народу!» настаивали на структурной перестройке тяжелой промышленности. С той поры его взлет начался. Представь: недавно избранный тридцатисемилетний боярин – и сразу один из вождей… Христианин, объехал, пожалуй, все святые места улуса. Старшая супруга, Аделаида Фирсовна Чам, сорока девяти лет, из той ветви Чамов, которые осели в Александрийском улусе в середине позапрошлого века. Две младшие жены, постоянная и временная; постоянная сейчас в отъезде, на водах. Ртищев и Аделаида Фирсовна состоят с обеими в прекрасных отношениях… Ой!

Судья Ди, подкравшись совсем неслышно, мягким прыжком взлетел Богдану на колени. Обнюхал руку минфа и, независимо отвернувшись, улегся. Богдан осторожно погладил его, к чему Судья отнесся, в общем, терпимо.

– Котик… Да, так вот. Младший сын, вполне благополучный, в возрасте, когда надевают шапку[34]. Старшему под тридцать, давно живет своей жизнью, в прошлом году занял видную должность в Сибирском улусе. Сейчас спешно выправляет траурную отставку… Блестящий, ничем не замутненный послужной список верного сына страны. Спокойная, счастливая семейная жизнь.

– И вдруг ни с того ни с сего – в окно… – задумчиво проговорил Баг, подливая другу горячий чай. – Чертовски подозрительно. – Он достал сигарету. – Кот тебе не мешает?

– Нет, – улыбнулся Богдан, – он такой… уютный.

Судья Ди лениво сверкнул на Богдана зеленым глазом.

Установилось молчание.

– Относительно резкой смены точки зрения на налоговую челобитную ничего не удалось выяснить? – осторожно спросил Баг.

Богдан отрицательно качнул головой. Потом сказал:

– Взял да и сменил. Вот и все.

– А бывшие единомышленники?

– Удивились, – нехотя проговорил Богдан, поглаживая Судью Ди, который тем временем совсем расслабился у него на коленях: свесил лапы и стал издавать подобное гудению трансформаторной будки мурлыкание. – Один перестал обмениваться с ним поклонами… Иные пришли в восторг от его искренности. Вот и все… Для сторонников челобитной – большая победа, конечно. Дан народовольцев стараниями Ртищева теперь почти весь за положительное голосование.

Баг промолчал.

– Чего-то мы не понимаем… Что-то пропустили.

– Или еще не нашли? – Баг поднялся и медленно прошелся по комнате. – Или не там ищем?

Баг помолчал сызнова. Потом сказал без улыбки:

– Вот я тебе сейчас смешное расскажу. Мой сосед, Елюй, – помнишь?

– Как не помнить? Это которому ты в свое время стул седалищем расколотил в назидание…

– Именно. Он, кажется, окончательно заучился. Мы с ним гимнастику вместе делали, а после смотрю – он вроде побеседовать хочет. Ну ладно, думаю… Так он говорит, только что новости по телевизору показывали… Елюй их, оказывается, всякий раз смотрит, заинтересовался пару седмиц назад политикой – хотя, казалось бы, накануне экзаменов-то какая политика? Ну, Гуаньинь с ним. И вот сегодня он услыхал, что приятеля моего по Асланiву, блаженного суфия Хисм-уллу, нынче ночью задержали за нарушение общественного спокойствия. Тут, неподалеку, в Утуновом Бору. В Александрию, говорит, спешил, ехал на попутных повозках, заодно водителей вразумлял… на свой манер. Водители, конечно, подали жалобу.

– Понимаю их! Насколько я помню то, что ты о нем…

– …Составили членосборный портрет, а тут и сам Хисм-улла в пригороде появился… Его под руки – а он говорит, видение, говорит, мне было, нестроение в столице начинается… И тут кадр, Елюй сказал, сменили, и пошло про новостройки. Но он-то со мной не про суфия поговорить хотел, просто к слову вспомнил о нестроении – все, мол, одно к одному. Он про Ртищева поговорить хотел.

Богдан подобрался.

– И что он знает о Ртищеве?

– Вот то-то и оно. Сказал, странно, что только один Ртищев самоубийством жизнь покончил. Представляешь? Я, конечно, удивился, спрашиваю: да что ж тут странного? Наоборот, странно, когда благополучный человек в полном расцвете сил, истово служащий родной стране, вот так с собой поступает.

– И что Елюй тебе ответил?

– О, я же говорю: заучился наш сюцай! – Баг махнул рукой. – Конечно, перед экзаменами такое напряжение, кто хочешь заговариваться начнет… От смертной, дескать, обиды в этой стране любой русский вполне может покончить с собой. Вот так вот. Я, честно сказать, растерялся. Совсем не о том с ним говорить думал… Но спрашиваю: в каком смысле? А он: русские-де в Ордуси самые несвободные, их все гнетут и унижают, видишь ли. Для величия и единства Ордуси они постарались и продолжают стараться больше всех – а где благодарность? Пора, мол, их освободить. И он, Елюй-то, все для этого сделает.

– От кого освободить? – поинтересовался Богдан. – И потом… Елюй – разве русский?

Баг пожал плечами:

– Конечно, нет! Просто какая-то нелепица. Я его о том же спросил. Извините, мол, сюцай, но вы-то из Ханбалыка, древнего рода, так откуда ж вы это взяли? А он в ответ: знает, мол, прочитал. Что же до его собственной национальности, то какая разница? Ему, мол, удивительно немного, что я задаю подобные вопросы… ведь русский – это не национальность, это особое состояние души. Понял, драг еч? – Баг несколько искусственно рассмеялся.

– Ну и ну! – пробормотал Богдан, поправляя очки. – И где твой сосед такого начитался?

– Извини, я не успел выяснить – с минуты на минуту тебя ждал. По-моему, он перезанимался просто, под надзором-то Судьи Ди. Этот с любого три шкуры сдерет.

Кот на коленях у Богдана, сообразив, что речь идет о нем и о его наставнических способностях, поднял голову, открыл пасть и протяжно, жутковато зевнул.

– И потом… Я вот представил тебя, такого обиженного, понимаешь, такого угнетенного… Ты же, как я мыслю, русский?

– Конечно, вполне, – бесхитростно ответил минфа Оуянцев-Сю.

– Обижаешься на меня, нерусского? Или, скажем, на… не знаю… На Раби Нилыча твоего?

– Угу, – проговорил Богдан. – Каждый вечер зубами скрежещу. Полночи ворочаюсь, спать не могу от угнетения.

– Вот-вот! У меня настроение – три Яньло, а все ж таки, понимаешь, чуть не засмеялся. Только кивнул для вида. Мало ли у молодежи завихрений. Посвободней стану – буду уделять ему побольше внимания. Парень он хороший, хоть и с закидонами… – Баг был излишне многословен, говорил в несвойственной для себя расплывчатой манере, и Богдан понял наконец, что друг не решается о чем-то сказать таком важном, о чем промолчать совершенно невозможно, и потому, сам того не сознавая, тянет время.

– Так и что? – несообразно перебив друга, спросил Богдан.

Баг осекся.

– Да ты понимаешь… – проговорил он, глядя в сторону. – Под конец Елюй мне коротенько и небрежно, как о вещи само собой разумеющейся, сообщает: я уверен-де, что такие самоубийства только начинаются. И тут ты в дверь позвонил.

Некоторое время друзья молчали.

– Типун ему на язык! – в сердцах выругался Богдан потом и тут же испуганно перекрестил себе рот. – Прости Господи…

На столе запиликал телефон.

– Да, Лобо. Слушаю. Да… Где? Понял. Еду. Ничего не делайте. – Баг положил трубку. – Ну вот, – сказал он Богдану. – Елюй накаркал.

Улица Крупных Капиталов,

четвертью часа позже

Баг остановил цзипучэ[35] на углу улицы Крупных Капиталов и Лекарского переулка. Отсюда хорошо была видна цепочка вэйбинов, отсекающая толпу от огромной серой спасательной подушки, вздувшейся до уровня первого этажа, – страховка на случай падения.

– Не могу сказать, что мне это нравится, – сказал Баг, глядя сквозь лобовое стекло на снимателя и осветителей с телевидения, развертывающих свои приборы напротив места грядущих событий. – Ну что, пойдем, еч?

Богдан молча кивнул, поправил шапку-гуань. На душе было мерзко: вчера ночью боярин, сегодня – еще один подданный вибрирует на кромке карниза, вот-вот прыгнет.

Вышли.

От оцепления отделился начальник отряда вэйбинов квартальной управы Бурулдай Худов – невысокий, почти квадратный молодец среднего возраста – и уверенной рысью устремился к ним. Подбежал. Вытянулся уставным порядком.

– Драгоценный преждерожденный Лобо, докладываю! Полчаса назад дворник пятнадцатого дома выразил испуг, что на крыше кто-то стоит и не уходит. Мы связались с преждерожденным есаулом Крюком, каковой повелел позвонить вам, а мы тем временем распорядились, чтоб никого сюда не пускали и чтоб подушку подвезли. Личность установлена: соборный боярин Гийас ад-Дин. Живет в этом же доме. На четвертом этаже.

– Хорошо, – похвалил Баг, про себя удивившись поведению Крюка: насколько Баг есаула знал, тот примчался бы сам. Однако Крюка нигде видно не было. – Вольно. Пошли.

«Опять боярин, – потрясенно думал Богдан, с трудом удерживаясь, чтобы не пуститься бегом. – Это что же творится такое, пресвятая Богородица?»

Худов шагал рядом.

Вблизи оказалось, что толпа не так и густа: немногие ордусяне в отчий день бродили по улицам; в основном то были, скорее, жители окрестных домов.

На широком карнизе пятого этажа выкрашенного в зеленое дома с белой лепниной между двух окон недвижно стоял, вжавшись в стену и раскинув руки, рослый человек в темном халате и с непокрытой головой.

– Так все полчаса и стоит? – вглядываясь, спросил Баг.

– Так точно! Не пошевелился ни разу! – отвечал бравый Бурулдай. – Не положено! Не положено! – замахал он руками на устремившегося к ним тощего юношу в варяжской ветровке и с микрофоном. Юноша отступил.

– По какому поводу он туда залез-то? – вглядываясь в боярина Гийас ад-Дина, поинтересовался Баг. – Как он это объясняет? Хочет чего? Или кто-либо вынудил?

– Он, драгоценный преждерожденный Лобо, никак не объясняет. Одно окно там на лестницу выходит, так я высунулся спросить, что, мол, случилось, а он молчит, не отзывается.

Богдан сокрушенно покачал головой.

– Мы вызвали пожарных, у них лестница, чтоб снять…

Баг нахмурился.

– И как вы себе это представляете? – Повернулся к Богдану. – Вот что, драг еч, ты тут постой, а я пойду, достану боярина.

– Может, лучше пожарных подождать?

– А если он свалится?

– Так подушка же…

Баг с сомнением покрутил головой.

– А ну как промажет?

Он кивнул Бурулдаю:

– Ведите!

Скоростной лифт мгновенно вознес их на пятый этаж; Баг, предшествуемый Худовым, споро преодолел лестничный пролет и очутился на площадке у открытого окна. Тут маялись два вэйбина; то и дело высовываясь в окно, они тревожно посматривали в сторону замершей на карнизе фигуры. При появлении начальства вэйбины прервали наблюдение и уставным образом вытянулись.

Баг аккуратно выглянул наружу. Справа, буквально в шаге от окна, стоял, трепеща на легком ветру темным халатом, соборный боярин Гийас ад-Дин: смуглолицый преждерожденный лет сорока, рано начавший лысеть, гладко выбритый – оттого особенно заметна была необычайная бледность его лица. Хорошо освещенный лучами солнца, боярин бессмысленным, как показалось Багу, взглядом уставился в фасад дома напротив, а губы его что-то неслышно шептали.

Баг, глядя на ад-Дина, кашлянул.

Никакой реакции.

– Драгоценный преждерожденный, а драгоценный преждерожденный… – позвал Баг боярина.

Никакого ответа.

Внизу между тем добрые полторы сотни людей замерли, глядя на них с Гийасом, и где-то среди них был Богдан.

– Преждерожденный соборный боярин Гийас ад-Дин! – воззвал Баг. – Что вы делаете здесь в этот замечательный день?

Нет ответа.

Баг взобрался на подоконник и поставил ногу на карниз. Внизу кто-то еле слышно ахнул.

Баг убедился в прочности карниза и осторожно шагнул к недвижному Гийасу.

Богдан и Баг

Следственный отдел Палаты наказаний, кабинет шилана Алимагомедова,

20-й день восьмого месяца,

отчий день, вечер

– Еще раз прошу прощения, ечи, – сдержанно сказал Редедя Пересветович, – за то, что, собрав вас здесь сейчас, я лишил вас возможности спокойно провести конец отчего дня в кругу семьи, среди родных и близких. Но дело не терпит отлагательств. Происходит нечто несусветное, – он помолчал, словно желая что-то добавить, однако, похоже, так и не придумал что. Лицо шилана было мрачнее тучи. – Прошу садиться, – скупо проговорил он и первым уселся во главе широкого стола, прямо под висящим на стене большим портретом Конфуция в парадной шапке, по сторонам коего красовались парные надписи на двух языках: на господствующем в улусе русском наречии и в оригинальном древнем начертании: «Благородный муж наставляет к доброму словами, но удерживает от дурного поступками».

Коротко, словно голые ветви деревьев под свирепым порывом ноябрьского ветра, простучали по полу придвигаемые к столу стулья.

Баг, машинально вертя в руках непочатую пачку «Чжунхуа», уселся рядом с начальником. Напротив него, бледный, с мешками под глазами, неловко утвердился Максим Крюк; он впервые оказался на совещании столь высокого уровня. По правую руку от Крюка на краешек стула присел, теребя редкую седую бороду, главный лекарь следственного отдела, блестящий знаток психоисправительного иглоукалывания, маленький и уютный Рудольф Глебович Сыма.

Богдан скромно пристроился в кресле в углу, под раскидистым фикусом в большой кадке, рядом с лаковым столиком, на котором пестрели заботливо разложенные письмоводителем шилана, но так никем и не прочитанные свежие газеты. Алимагомедов сделал Богдану приглашающий жест – мол, садитесь рядом со мною, во главе стола, драг прер еч; но Богдан лишь помотал головой и негромко проговорил с улыбкой:

– Нет-нет, я лучше тут…

Алимагомедов кивнул и не стал настаивать. Было не до церемоний. Да и, по сути, этот симпатичный этический надзиратель был прав: за столом собрались профессионалы сыска, он же представлял здесь совсем другую ветвь человекоохранения.

– Начнем, – угрюмо проговорил шилан. – Еч Сыма, прошу вас. Можно не вставать.

Баг наконец сунул пачку в рукав халата: все равно курить сейчас было никак не сообразно.

Сыма в последний раз, совсем ожесточенно, подергал длинные волоски бороды и чинно сложил руки на столе.

– Я очень мало что могу сказать, – сообщил он с легким, но узнаваемым наньцзинским акцентом. – И, собственно, суть моего доклада будет сводиться к одному: ничего. Ничего не обнаружено. Ничего не могу понять. Ничего не могу порекомендовать. – Он перевел дух. – После того как присутствующий здесь прер еч Лобо столь удачно и столь мужественно снял драгоценного боярина с карниза и доставил его вниз…

Баг при этих его словах невольно потрогал свежую царапину на щеке. Боярин очень не хотел, чтобы его снимали и доставляли. Отбивался. Кричал. Даже ногти в ход пустил. Пришлось перекинуть особу боярина через плечо и в таком виде доставить к служебной повозке.

Неприятное воспоминание.

– …прер Гийас ад-Дин был немедленно доставлен в центральную больницу Палаты наказаний, на психоневрологическое отделение. Я прибыл туда в девятнадцать ноль семь. Был проведен весь возможный комплекс исследовательских разборов и лечебных мероприятий. И то и другое – вотще. Мы не нашли никаких причин внезапного помутнения рассудка. Ни физиологических, ни психических, ни химических, ни гипнотических… ни каких-либо иных. И не смогли привести боярина в себя. Боярин по-прежнему плох. Он постоянно порывается лезть куда-то наверх, не отвечает ни на какие вопросы, не понимает, где он, и бормочет бессвязные фразы, суть которых сводится примерно к следующему: я здесь больше не могу находиться, здесь больно, я разорвусь пополам, я хочу улететь, отпустите, я улечу. – Сыма опять глубоко вздохнул, его щека нервно дернулась. – Весь мой опыт говорит, что подобное состояние является, несомненно, результатом некоего излишнего психоисправительного вмешательства. Дурманного, естественно. Но никаких его признаков обнаружить не удается, а значит, и осмысленно лечить мы не в состоянии. Наблюдать это очень тяжело, ечи. Беспомощность… она просто душит.

Врач несколько раз с силой провел взад-вперед ребром ладони по сукну, покрывавшему стол.

– Уфа жэньшоудэ… – едва слышно пробормотал он, потом вздрогнул и, хотя все его прекрасно поняли, повторил по-русски: – Невыносимо. – Он запнулся. – Говоря иными словами, налицо немотивированное, внезапное и устойчивое, ничем не объяснимое безумие, – закончил он сухо. – В данный момент мне сказать более нечего.

Шилан, уложив подбородок на смуглые волосатые кулаки, громко втянул воздух носом.

Сыма помолчал, потом вынул из рукава халата туго скрученный, плотный свиток.

– Здесь все в подробностях, – сказал он и положил свиток на стол перед собой. – Отчет о проведенных разборах и отчет о принимавшихся мерах. Если хотите, доложу прямо сейчас…

Он умолк.

– Пока не стоит, Рудольф Глебович, – мягко ответил Алимагомедов. – Пока не стоит. Суть мы поняли: ничего.

Маленький врач покивал.

– Ничего, – подтвердил он.

– Еч Крюк, – сказал Алимагомедов.

Есаул пригладил волосы, чуть кашлянул.

«Да что это с бравым козаком? – не на шутку встревожился Баг. – На себя не похож…»

– Я приехал к месту происшествия несколько позже других – вследствие недомогания, – сипловато проговорил он, – но все мероприятия проводились уже моей бригадой и под моим руководством. Сразу после того как неотложная повозка увезла драгоценного преждерожденного боярина, в присутствии трех понятых и представителя этического надзора преждерожденного Оуянцева-Сю, нами для проведения первичного осмотра была, согласно уложениям, вскрыта дверь боярских апартаментов, и я могу озвучить…

Алимагомедов брезгливо вздрогнул и раздраженно хлопнул ладонью по столу.

– Дражайший Максим Леопольдович, – язвительно перебил он, – я не совсем вас понимаю. Вы что же, не присутствовали на месте происшествия и собираетесь читать по бумажке то, что вам написали подчиненные? – Крюк побагровел. – Или плохо владеете русским наречием? Извольте правильно подбирать слова! Странно, что мне, даргинцу, приходится сообщать это вам, русскому. Подобные мелочи, конечно, условность… но, смею вам напомнить, культура на девяносто процентов состоит из условностей. А мы, в нашем учреждении, по отношению к культуре должны быть особенно щепетильны и трепетны… Продолжайте.

«Нервничает Пересветыч», – подумал Баг.

«На каком он нерве, однако!» – подумал Богдан.

Рудольф Глебович Сыма глянул на Алимагомедова с пониманием.

Баг неловко поерзал. Он сам несколько раз ловил себя на том, что бездумно повторяет в подобных ситуациях это бессмысленное словцо, вошедшее в употребление с легкой руки одного модного телеобозревателя, даже, помнится, однажды – в разговоре с тем же Пересветычем. Алимагомедов тогда высоко поднял правую бровь и посмотрел с недоумением на Бага, но ничего не сказал… А тут отыгрался – и, конечно, нарочно, чтобы Баг слышал. «Не повезло Крюку, – подумал Баг сочувственно, – попал под горячую руку…» И чтоб не глядеть ни на Крюка, ни на Алимагомедова, он уставился на украшавший стену напротив него портрет знаменитого человекоохранителя времен Великой Танской династии Ди Жэнь-цзе.

Крюк побагровел.

– Прошу прощения, драгоценн… – сдавленно начал он, но грозный шилан нетерпеливо его прервал:

– К делу, к делу!

Крюк вытер пот со лба.

– Первичный осмотр позволил установить, – продолжал он, – что у драгоценного преждерожденного боярина…

– Говорите короче, – мягко попросил Богдан из своего угла. – Пожалуйста. У прера ад-Дина…

– У прера ад-Дина, – вздрогнув, повторил после паузы несчастный Крюк, – совсем недавно, перед самым… происшествием был посетитель. Один. Мужчина. Оба курили. Судя по количеству окурков, разговор был довольно напряженным и длился не меньше часа. Разбор окурков никаких посторонних примесей в табаке не выявил.

– Разбор проводился… – начал было Алимагомедов, но Крюк предвосхитил его вопрос:

– Самый детальный, вплоть до спектроскопического.

– Я настоял, – подал голос Сыма. Шилан, коротко покосившись на врача, кивнул и вновь перевел взгляд на козака.

– На столе в гостиной обнаружены были также кофейник и две чашки с остатками кофея. – Крюк отчетливо и старательно выговорил последнее слово, вспомнив, видимо, что среди неработающих столичных дам не так давно стало модно выговаривать его на варварский манер: «кофе» – и если шилану почудится, будто так сказал и он, новой взбучки не миновать. – Кофей бразильский, судя по характерному набору микроэлементов, обнаруженных при разборе – с плантаций фирмы «Гомеш, Лумиш и Хипеж». Высококлассный кофей. Никаких посторонних веществ ни в кофейнике, ни в чашках – ни в той ни в другой – не обнаружено. Там же, на столе, находилась наполовину пустая бутылка вина «Цветущая слива»…

– Слабые следы алкоголя в крови потерпевшего нами найдены, – вновь уточнил Сыма, – но доза крайне незначительна. Вино никак не могло привести к подобным последствиям.

– Пили также оба, – продолжал Крюк, – следы вина найдены в двух бокалах. Если пили поровну, на каждого пришлось не более ста – ста десяти граммов. Никаких посторонних веществ в вине нет – ни в бокалах, ни в самой бутылке. Надо отметить еще, что ни малейших видимых признаков беспорядка, ссоры, чересчур эмоциональных действий не обнаружено. Тщательный разбор бумаг производится. По апартаментам всё, – он перевел дух и опять нервным жестом пригладил волосы. – Показания соседей-свидетелей позволили установить, что прер ад-Дин жил довольно одиноко и уединенно… Хотя он и имел временную супругу, но, как говорят, та не жила с ним под одной крышей и посещала мужа довольно редко, не чаще раза в седмицу. Последний раз появлялась на Больших Капиталов три дня назад. Во всяком случае, так показали соседи.

– Личность супруги установлена? – спросил шилан.

– Да, – взял слово Баг. – Это известная тележурналистка Катарина Шипи́гусева. Особа молодая, крайне талантливая и, как я понимаю, крайне честолюбивая – конечно, ей не до нормальной жизни с мужем. Я видел несколько ее обзорных передач… По-моему, из тех, кто ради красного словца сыном назовут отца.

Сидящий поодаль маленький врач отчетливо передернулся: видимо, ему, как уроженцу Цветущей Средины, особенно явственно представился увековеченный этой знаменитой поговоркой предел информационной нечистоплотности[36].

– Возможно, это несущественно, – проговорил из своего угла Богдан, и все обернулись к нему, – но последние полгода она специализируется на соборных сюжетах, причем явственно поддерживает народовольцев. Очень информированная о боярской политической жизни особа. Возможно, ее увлеченностью этими проблемами и объясняется сей брак. Оба супруга шли от деловых интересов.

– Продолжайте, еч Крюк, – устало проговорил Алимагомедов. Его угрюмость можно было понять: соваться в подобные круги – всегда лишняя головная боль. Расследование и так обещало быть головоломным – а тут законопросительная ветвь власти купно со средствами всенародного оповещения… С ума сойдешь.

– Согласно свидетельским показаниям, – продолжал, тщательно выбирая слова, Крюк, – у прера ад-Дина действительно непосредственно перед происшествием был посетитель. Гость. Трое свидетелей заметили, что примерно за полтора часа до начала событий к парадному подъезду дома, где проживает боярин, подъехал бежевый «тахмасиб», номерной знак которого предположительно оканчивался на 85 или 86. Из него вышли потерпевший и некий мужчина представительной наружности, примерно одного с потерпевшим возраста. Они, оживленно беседуя, скрылись в парадном. Через некоторое время мужчина, с которым приехал прер ад-Дин, спустился один, сел в повозку и уехал. Свидетельница Федосеева, девяноста семи лет, живущая напротив и почти все время коротающая в кресле у окна, припомнила, что этот человек бывал гостем прера ад-Дина довольно часто.

Ноздри шилана хищно расширились.

– Удалось установить, что чему предшествовало – выход прера ад-Дина на карниз или отъезд гостя?

– Нет, – ответил Баг, – не удалось. Никто из свидетелей не мог сказать точно, гулял ли боярин по карнизу, когда отъехал от парадного «тахмасиб», или еще нет.

– Личность гостя? – отрывисто бросил Алимагомедов.

– Личность гостя установлена практически достоверно, – отвечал Баг. – Бежевый «тахмасиб» с номерным знаком 3 АлУ 27–85 принадлежит преждерожденному Даниилу Казимировичу Галицкому, сорока семи лет. – Баг чуть выждал, потом добавил: – Мы успели выяснить, что в свое время этот прер был человекоохранителем, блестящим воином. Два десятка лет назад он какое-то время даже возглавлял один из боевых отрядов особого назначения, боровшихся с «дурманными баронами» и их шайками на юго-восточных рубежах Цветущей Средины – знаете, «золотой треугольник»… Джунгли, тайные базы, единоборства, бесшумные захваты… Специалист. Пять боевых наград, одна – непосредственно от императорского двора. А сейчас прер Галицкий… – Баг опять чуть выждал. – Сейчас прер Галицкий – александрийский соборный боярин.

– Одно к одному… – пробормотал шилан.

– Несколько фотографий прера Галицкого были мною предъявлены, – сказал Баг, – свидетельнице Федосеевой. На всех она опознала человека, посетившего боярина ад-Дина непосредственно перед началом событий.

– Вы попытались связаться или как-то встретиться с прером Галицким, еч Лобо?

– Личность его была окончательно установлена не более получаса назад, – покачал головой Баг. – Сейчас у нас четверть двенадцатого. Ночь. Беспокоить подданного Галицкого в такое время, да еще в отчий день, мы с ечем Оуянцевым сочли несообразным.

Шилан покусал губу.

– А если он все-таки как-то причастен…

– Тем более, драг прер шилан. Что мы можем ему предъявить сейчас, чтобы разговаривать… столь чрезвычайным образом?

– Хорошо, – Пересветыч после отчетливых внутренних колебаний сдался. – Согласен. Есть какие-то предварительные соображения?

Повисла тяжелая тишина. Потом Баг решительно ответил за всех:

– Никаких.

– Еч Сыма, – сказал шилан. – Что может человека вот так вот… ни с того ни с сего, после вполне мирного разговора с коллегой, а возможно, и приятелем… другом… заставить…

– Ничего, – сказал лекарь. – Собственно, я это уже сказал: насколько мне известно – ничего. Разве что драконова доза какого-то психоисправительного снадобья. Но ее не было.

Шилан выпрямился, расправил плечи. Густые брови его как сошлись в начале совещания на переносье, так там и оставались.

Вдруг встал с кресла Богдан и неторопливо, мягко подошел к столу. Все повернулись к нему.

– Вероятно, следует учесть еще и вот что, – негромко сказал он. – Прер ад-Дин, как и загадочно погибший вчера прер Ртищев, – оба принадлежали к наиболее активным вождям соборного дана народовольцев и горячо поддерживали идею небезызвестной налоговой челобитной. А прер Галицкий входит в руководство соборного дана кормильцев[37]. Это само по себе ничего не значит, конечно. Я знавал людей, которые придерживались различных политических взглядов и были при том прекрасными друзьями… Но все же. Все же, – он остановился у стола слева от Алимагомедова и обвел взглядом присутствующих. – Народовольцы склонны поддержать налоговую челобитную – в значительной степени стараниями покойного Ртищева и ад-Дина. А вот кормильцы горячо ратуют против нее. Последствий утверждения челобитной князем и введения в действие предлагаемых ею изменений, воздействия их на экономику улуса и империи в целом точно и доказательно просчитать сейчас не может никто. Голосование по челобитной – через три дня, в четверицу. Таковы факты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Описанное Х. ван Зайчиком государство в целом официально именовалось Цветущей Ордусью (по-китайски – Хуася Оуэрдусы ) и состояло из собственно китайских территорий, неофициально называвшихся Цветущей Срединой (Чжунхуа ), а также Внешней Ордуси, поделенной на семь улусов (Здесь и далее – примеч. переводчиков).

Вернуться

2

Подробнее о перечисленных здесь животных см. статью «Предварительные разыскания о звере пицзеци» в конце данного тома.

Вернуться

3

Дошедшие до нас списки «Лунь юя» («Суждений и бесед») насчитывают двадцать глав. Двадцать вторая глава, представлявшая собою, по свидетельству некоторых древних комментаторов, квинтэссенцию конфуцианской мудрости и написанная Учителем собственноручно за несколько месяцев до кончины, считалась утерянной еще во времена царствования Цинь Ши-хуанди (221–209 гг. до н. э), во время его знаменитых гонений на конфуцианскую ученость и культуру. Однако мы не исключаем, что в руки столь пытливого исследователя и неистового коллекционера, каким является Х. ван Зайчик, каким-то образом мог попасть текст драгоценной главы, неизвестной современному востоковедению. Домашняя библиотека мастера до сих пор закрыта для посторонних, и лишь правнуки ученого посредством весьма длительных и утонченных процедур ежедневно оспаривают друг у друга честь стирать с ксилографов и свитков пыль и не подпускать к ним чужаков.

Вернуться

4

На простом русском языке сказали бы по-болонски: бакалавр. А может, магистр. И сразу стало бы понятней, правда?

Вернуться

5

А вот это уже скорее магистр, чем бакалавр. В общем, кандидат. Повыше сюцая, пониже цзиньши. Диплом получили, поели лапши…

Вернуться

6

Обычно на европейские языки термин цзайсян переводится словами «канцлер», «премьер», «первый министр». В «Деле незалежных дервишей», например, Баг называет германским цзайсяном Бисмарка.

Вернуться

7

Асланiвськая эпопея Бага и Богдана описана Х. ван Зайчиком в «Деле незалежных дервишей».

Вернуться

8

Божество милосердия в пантеоне китайского простонародного буддизма.

Вернуться

9

На протяжении многих веков всех иностранцев в Ордуси, следуя древней китайской традиции, называли варварами, не вкладывая в это слово оттенков превосходства, презрения или высокомерия, присущих его буквальному значению. Однако в последние десятилетия, избегая употреблять этот не вполне уважительно звучащий термин, людей, по тем или иным причинам приезжающих в Ордусь из-за границы, именуют гокэ , то есть «гостями страны».

Вернуться

10

Действительно, в «Деле жадного варвара» любитель крепкого гаолянового самогона двойной очистки Багатур Лобо сталкивается с потрясающим по мощи воздействия на организм напитком под названием «Бруно» сразу после того, как выбирается из воды на спасательный катер, ведомый Люлю и его сотоварищами. Никакими дополнительными подробностями о напитке под названием «Бруно» переводчики в настоящее время не располагают.

Вернуться

11

Вообще-то это чудо-птица, да к тому же знающие люди говорят, что на ней сам Вишну ездит. А если мы начнем объяснять, кто такой Вишну, то сноска получится длиннее самой книги.

Вернуться

12

При неофициальном общении многие ордусяне, особенно коллеги, сокращали общепринятые обращения одного человека к другому до возможного минимума. Например, безупречно вежливое ордусское обращение низшего к высшему – «драгоценный преждерожденный единочаятель такой-то» – в деловой обстановке, особенно если разница в чинах не слишком велика, редуцировалось до «драг прер еч». Основным же и наиболее общим обращением ордусян друг к другу является слово «единочаятель» – в подлиннике ван Зайчика: «тунчжи» , – сокращенно: «еч». В «Деле жадного варвара» Х. ван Зайчик прямо пишет о том, что ордусские офицеры силовых ведомств ввиду специфики работы зачастую «пренебрегали правильными церемониями» и, вместо того чтобы произносить полностью положенное обращение «единочаятель», говорили коротко «еч». Судя по всему, подобное обращение свидетельствовало также о степени взаимного уважения и доверия между должностными лицами; так, в «Деле жадного варвара» Багатур Лобо, обращаясь к Якову Чжану, нарочито употребляет полную форму – «единочаятель», подчеркнутой уважительностью ненавязчиво демонстрируя, что, несмотря на его, Чжана, молодость, неискушенность и неопытность, он относится к нему как коллега к коллеге.

Вернуться

13

Ютаями в Китае спокон веку называли евреев. Ютай, или, полностью, ютайжэнь  – это, несомненно, в первую очередь транскрипционное обозначение. Однако оно может одновременно читаться и по смыслу. Первый иероглиф значит «все еще», «несмотря ни на что», «вопреки», «по-прежнему». Второй употребляется в китайском языке крайне часто и входит, например, составной частью в такие известные слова, как «тайфэн» (прозвище Багатура Лобо), или, в японском чтении, «тайфун» – «великий ветер». Третий же иероглиф постоянные читатели ван Зайчика, вероятно, уже научились узнавать сами – это «человек», «люди». Таким образом, в целом «ютайжэнь» значит: «как ни крути – великий народ».

Вернуться

14

По контексту всяк догадается, что выше цзиньши в науке не прыгнешь. Так и есть. Доктор он и есть доктор. Доктор наук может стать вдобавок профессором, но профессором наук стать никак нельзя.

Вернуться

15

Букв.: «Высокая радость» , но, в сущности, это можно было бы перевести просто как «Кайф».

Вернуться

16

Китайская верста, около полукилометра.

Вернуться

17

Ученая степень Богдана. По-китайски это значит «проникший в смысл законов» и пишется так: . Данная степень существовала в Китае по крайней мере со времени династии Хань, то есть с начала нашей эры.

Вернуться

18

По-китайски это выглядит так: . В переводе это значит: «Культурность и обороноспособность способствуют успокоению людей. Совершенный правитель упорядочил все земли в пределах четырех морей. Поднебесная ныне принадлежит всем. Благодарный народ радостно кланяется». Как явствует из иных текстов ван Зайчика, существует несколько стихотворных переводов данной иероглифической надписи на русский язык. Каноническим считается, несмотря на некоторую свою архаичность, вариант, сделанный еще в середине XVI века, сразу после установки памятника, духовным наставником тогдашнего великого князя Александрийского улуса, знаменитым Сильвестром: «Сила словесная, сила оружная людям покой и достаток дает. Князь благоверный всю сушу огромную, правя, навеки в порядок привел. Кланяясь земно, воздвиг этот памятник радостный и благодарный народ. Общая ныне для всех Поднебесная, будь ты чиновнище, дух или вол» (современный вариант текста приводится в авторизованном переводе О. В. Сметанкина).

Вернуться

19

Принцесса императорской крови Чжу Ли – один из основных персонажей «Дела жадного варвара».

Вернуться

20

Досл.: «мо́лодец посредине» . Баг давно получил ранг, соответствующей этой высокой должности (она примерно равна должности начальника отдела в министерстве); мог бы занять и саму должность – но так и не променял милой его сердцу оперативной работы на кабинетную рутину.

Вернуться

21

Здесь ван Зайчиком употреблено выражение «минь чжи чи» , то есть дословно: «люди, народ – выправлять, упорядочивать – эдикт». Словосочетание «минь чжи» в равной степени может означать и «то, чем выправляют народ», и «то, что выправляет народ». Следовательно, минь чжи чи следует понимать как «эдикты, регламентирующие, как народ выправляет и упорядочивает правителя и как правитель выправляет и упорядочивает народ». Нельзя не видеть, что понятие минь чжи чи во многом приближается к понятию так называемой конституции. В «Деле незалежных дервишей» упоминается, что эдикты были провозглашены в 1812 году. Однако, как можно понять из заметок самого Х. ван Зайчика, сообразному становлению народоправства предшествовал неизбежный период неразберихи и путаницы. В некоторых уездах решили, что вводится демократия варварского образца – например, с оголтелыми, нескончаемыми выборами всех сверху донизу, публичным взаимным поливанием грязью и тому подобными гримасами, крайне пагубными для души и ума народа, зато дающими полный простор так называемым любителям «половить золотых черепашек в мутной водице». В других уездах, напротив, тот разумный элемент народоправства, каковой был дарован Дэ-цзуном, показался чрезмерным; один край (какой именно, ван Зайчик не конкретизировал) был даже охвачен серьезными волнениями, вошедшими в историю империи под названием «октябрьского восстания»: подданные, вконец обезумев от свалившейся им на головы необходимости иногда думать самим, с оружием в руках требовали от властей даровать им обратно привилегию безропотно подчиняться начальникам, произвольно назначаемым сверху. Оба вредных уклона с полного одобрения Дэ-цзуна были в том же году решительно пресечены тогдашним цзайсяном М. Сперанским.

Вернуться

22

Яньло-ван – владыка загробного мира в пантеоне богов китайского буддизма.

Вернуться

23

Букв.: «охранники» . Низшие чины Управления внешней охраны («Вайвэйюань» ), что-то вроде городовых или полицейских.

Вернуться

24

Суть этой неоднократно описанной ван Зайчиком процедуры такова: один из государственных служащих, приятно улыбаясь, выполняет свои обязанности, в то время как другой (или другие) приносит большой металлический ящик с гравированной надписью «Счастье» и широкой прорезью на верхней крышке. Сообразное поведение всякого нормального ордусянина в этой ситуации заключается в опускании в прорезь некоторого количества денег, причем размер мзды никак и нигде не оговорен и зависит лишь от доброй воли опускающего. Сходным образом мы без всякого понуждения и даже с удовольствием безвозвратно дарим морской стихии монетки различного достоинства, чтобы вновь вернуться к морю следующим летом. «Мзда на счастье» является одной из древнейших ордусских традиций, общей для всех представленных в империи культур; в Цветущей Средине она возникла еще во времена совершенномудрых императоров древности Яо и Шуня, на Руси – при святой равноапостольной княгине Ольге, а возможно, и еще раньше, у монголов же – по крайней мере не позднее эпохи, когда они еще были гуннами.

Вернуться

25

В подлиннике слово Моикэ выглядит так: . Русскоязычный читатель может второпях решить (как, вероятно, решили в незапамятные времена сами александрийцы, отразив в русской версии названия речки стремление отстирать, отмыть одеяния дорогих гостей – вот вам диалог культур в натуральную величину!), будто данный оборот несет в себе некий уничижительный смысл. Следует сразу оговорить: это не так. Напротив, то, что гость пришел в испачканной тушью одежде, характеризует его и его приход с самой лучшей стороны: ведь чтобы почтить кого-то визитом, человек явно оторвался от находящихся в самом разгаре литературных или каллиграфических трудов. Бо́льшую степень уважения и почтительности гостя по отношению к тому, кого он навестил, невозможно вообразить.

Вернуться

26

У Х. ван Зайчика здесь сказано «жэньминь ичжи дан» . Первые два иероглифа означают «народ», «народный, вторые два переводятся как «воля», «общее стремление», «мысль» (и не имеют, что существенно, ни малейшего отношения к понятию «воли» как «свободы»); последний же иероглиф (дан) используется в современном китайском языке для обозначения партий или фракций – но только за отсутствием более подходящих терминов. Подобные понятия в европейских языках восходят к понятию части целого, отделения, даже обломка, тогда как «дан» в китайском изначально обозначает, напротив, некую целостность: целокупный круг чьих-либо родственников, род, клан. Сказав «материнский дан», мы не сможем перевести это как «часть матери», но обязательно и единственно – как «род матери». Дословно выражение «жэньминь ичжи дан» следует понимать, как «люди, ставшие родственниками по духу на основе стремления осуществить насущные чаяния, веления, наказы народа»; мы же переводим это «дан народовольцев», имея в виду некое объединенное общими политическими устремлениями сообщество.

Вернуться

27

Досл.: «мо́лодец-помощник» . Обычно переводится как «заместитель министра», «вице-директор». В прямом подчинении у шилана находились ланчжуны. Судя по имеющимся в повестях Х. ван Зайчика сведениям, в каждом улусе во главе улусного отделения Палаты наказаний и подчиненного ей Управления внешней охраны стоял шилан.

Вернуться

28

Подробное описание этой восстанавливающей силы, энергию и вообще во многих отношениях незаменимой позы дано Х. ван Зайчиком в «Деле незалежных дервишей».

Вернуться

29

Букв.: Узкие – два велосипедиста с трудом разъедутся – хаотические переулки, образуемые беспорядочными застройками одноэтажных, как правило, каменных домов. Издавна своими хутунами был известен Пекин, столица Китая. На окраинах этого огромного города хутуны можно увидеть до сих пор, хотя современные здания с каждым годом сокращают их количество и с течением времени, несомненно, сведут на нет столь яркую примету китайской городской жизни. Можно полагать, применительно к Ордуси Х. ван Зайчик под хутунами имел в виду районы обитания наименее культурных и наименее обеспеченных жителей крупных городов; весьма показательно то, что указанные жители и не стремились к повышению своего культурного уровня или хотя бы к приращению достатка.

Вернуться

30

Род платана, неоднократно воспетый в древней китайской поэзии; гнезда свои фениксы предпочитают вить именно на утунах. Из текстов Х. ван Зайчика даже известна ордусская поговорка: «Всякий феникс славит ветви того утуна, на коем свил гнездо»; выражение это приписывается непосредственно Конфуцию.

Вернуться

31

Конфуций. Лунь юй. XII:24.

Вернуться

32

Там же. XII:23.

Вернуться

33

Букв.: , довольно распространенное китайское обращение к незнакомому лицу мужского пола, отдаленная аналогия нашего «командир», «шеф», «эй, шеф!». Здесь – «мастер», «наставник».

Вернуться

34

Х. ван Зайчик нигде не раскрывает сути этого понятия применительно к Ордуси. Известно, что в старом Китае же «шапку надевали» по достижении пятнадцати лет; после этого юноша считался уже взрослым.

Вернуться

35

Досл.: «джиповая повозка» .

Вернуться

36

Легко понять, как отвратительна такая распущенность для человека, предки которого две с лишним тысячи лет жили под сенью великой формулы гармоничного общественного устройства, данной еще Конфуцием (см.: Конфуций. Лунь юй. XII:11): «Цзюнь цзюнь чэнь чэнь фу фу цзы цзы» , то есть «Правитель да правительствует, подданный да подданствует, отец да отцовствует, сын да сыновствует». Правда, относительно недавно злые языки начали переводить первую часть этой заповеди как «Правитель да правит, подданный да поддает…»; но ведь не зря подобные языки зовутся злыми.

Вернуться

37

Дословно название упомянутого здесь Х. ван Зайчиком дана можно перевести как «наставники в кормлении», «умельцы пропитания» – «ши ши» . Писатель никак не проясняет этот термин. Возможно, имеется в виду нечто вроде наших аграриев, – но это всего лишь ничем не подкрепленное предположение, основанное только на аналогии.

Вернуться