Симона Вилар
Тяжесть венца

Облако ненависти

В годы войны Алой и Белой Роз Англия была подобна бурному морю: шквалы и штормы сменялись коротким затишьем, а затем подводные течения и ветры вновь приносили грозы и бедствия. Но и в бурю, и в штиль без устали лилась кровь. И если стихали военные действия Ланкастеров и Йорком, то еще долго под небом старой доброй Англии мелкие феодалы пользовались неразберихой в государстве, сводили мелкие счеты, совершали набеги, грабили. Нация сделала себе жестокое кровопускание. И хотя простой люд был бесконечно утомлен постоянной смутой, именно родовая знать понесла наибольший урон.

В свое время один из самых видных участников войны Роз, могущественный Уорвик – Делатель Королей – бросил клич убивать лишь рыцарей противника, но щадить простых ратников, «ничем не повинных в этой войне». Этим жестом Уорвик добился огромной популярности среди простого люда Англии, однако именно так было положено начало истреблению древнейших родов. В войнах Роз пали трое Сомерсетов, два графа Нортумберленда, молодой Суффолк, отец и сын Клиффорды, престарелый герцог Солсбери, погиб сам великий Уорвик, его брат Монтегю, лорды Экзетер, Бекингем, Герберт и последняя надежда Ланкастеров – юный принц Эдуард. Те же из Ланкастеров, кто уцелел после окончательной победы Эдуарда IV Йорка, например юный Генри Тюдор и его дядя Джаспер Тюдор, вынуждены были бежать из Англии.

И неожиданно король Эдуард IV ощутил пустоту в палате лордов. Представители древних родов, имевшие в жилах хотя бы унцию королевской крови, смотрели на нового короля из рода Йорков, как на равного себе, разве что немного более удачливого. Они были реальной силой, и им следовало противопоставить кого-то, а заодно наполнить поредевшую палату лордов. И тогда король Эдуард возвеличил многочисленную родню своей супруги Элизабет Вудвиль.

Жена Эдуарда Йорка не была высоких кровей, но некогда Эдуард женился на ней по страстной любви, хотя она и была его старше, да к тому же подобным браком он оскорбил самого Делателя Королей и окончательно рассорился с матерью – вдовствующей герцогиней Йоркской. Последовавшее же возвышение многочисленной родни королевы вызвало недовольство не только родовитой знати, но и многих сторонников Эдуарда. Даже простолюдины возненавидели амбициозных и жадных Вудвилей.

Впрочем, саму королеву щадили. Со временем она уже не так поражала англичан своей красотой, но она оставалась супругой их короля, матерью его многочисленных детей, в том числе двух прекрасных мальчиков, старшему из которых предстояло взойти на престол. Зато братья Элизабет – граф Риверс, Лионель епископ Солсберийский, красавчик и развратник Эдуард Вудвиль и совсем еще мальчишка Ричард, кавалер Ордена бани, – все они были столь надменны и заносчивы, что их недолюбливали в народе, а представители старой знати, скрепя сердцем, терпели их и отдавали за них своих дочерей. Были еще два сына Элизабет от ее первого брака, носившие имя Грей, – Томас Грей, маркиз Дорсет, очень красивый и честолюбивый юноша, и Ричард Грей, лорд, недавно посвященный королем в рыцари. Семь сестер королевы были выданы замуж за самых родовитых лордов, и, помимо того, было еще великое множество тетушек, кузенов, племянников, не столь возвысившихся, но все же являющих опору клану Вудвилей, мощной новой знати, противопоставляющей себя старой английской аристократии, какая в свое время помогла молодому Эдуарду Йорку укрепиться на троне.

Одним из представителей этой старой аристократии был сэр Уильям Гастингс, назначенный королем чемберленом Англии. Гастингс смело выступал против возвышения Вудвилей, и королю стоило немалого труда поддерживать дружеские отношения между преданными родственниками жены и старым другом Гастингсом. Среди старой знати были еще Джон Ховард и легкомысленный Томас Стэнли, женатый на открытой недоброжелательнице Йорков Маргарет Бофорт. Маргарет была опасна тем, что происходила из Ланкастеров, а ее сын Генри Тюдор являл открытую оппозицию королю, правда, из-за Ла Манша. И был еще красавец Генри Стаффорд, герцог Бекингем, осмеливавшийся открыто оспаривать у короны графство Херефорд, давно ставшее королевскими землями, но на которое Бекингем имел права по закону. Вот и получалось, что строптивые аристократы не единожды выступали вопреки воли короля, в то время как льстивые Вудвили пользовались его расположением и милостями.

Тем ни менее Эдуард ценил старую аристократию, ибо хотел чувствовать себя в кругу равных – тех, кто уцелел в войне Роз, независимо на чьей стороне они сражались. Он удерживал их при себе и всячески старался разрядить атмосферу ненависти, которая, как грозовое облако, повисла над двором. Король Эдуард IV, в прошлом самый привлекательный и веселый монарх, когда-либо восседавший на троне Англии – шесть футов мужской красоты, как говорили о нем – растратил себя в нескончаемом вихре удовольствий. И теперь же его нескончаемо изнуряли требования враждующих группировок, их взаимные обиды, споры, и, возможно, чтобы отвлечься от ядовитой атмосферой двора, он страстно предавался развлечениям, охоте, рыбной ловле, бурным оргиям, в которых знал толк, как никто. А его последняя пассия, жена лондонского ювелира Джейн Шор, считалась самой обворожительной женщиной столицы. Королева Элизабет терпела при дворе эту распутницу только потому, что та был по своей природе добросердечна и не властолюбива. К тому же Джейн была бесплодна, а значит ничто не могло упрочить ее связь с королем. В то время как Элизабет являлась матерью английских принцев и принцесс.

Детей от королевы Эдуард любил безумно. Особой его любовью пользовалась старшая дочь, названная, как и мать, Элизабет. Для нее Эдуард выхлопотал выгоднейшую партию, обручив с наследником французского короля, и теперь при дворе принцессу Элизабет было полагалось называть не иначе как мадам дофиной[1]. Но и иные принцессам предлагались блестящие союзы. Так вторая дочь Эдуарда была помолвлена и шотландским принцем, а для малюток Мэри и Анны готовились браки с датским и австрийским королевичами. Сыновей короля звали Эдуард и Ричард. Старшему надлежало однажды занять английский трон, а для младшего, пятилетнего карапуза, уже готовился брачный контракт с четырехлетней Анной Моубрей, одной из самых состоятельных наследниц королевства.

Старший сын короля воспитывался в отдалении от двора – в замке Ладлоу, на границе с Уэльсом. Король желал, чтобы наследник вырос среди шропширских охотничьих угодий, в окружении благодатной природы. И лишь немногие догадывались, что лишая себя общества сына, король просто желает уберечь юного принца Эдуарда от атмосферы вражды и ненависти, воцарившихся при дворе.

Однако куда больше чем противостояние знати, короля удручала распря, тлевшая в его собственной семье. Братья – Джордж Кларенс и Ричард Глостер – были постоянной головной болью короля. Даже победа в войне Роз не сплотила трех братьев Йорков. Более того, головокружительные успехи и слава старшего брата не давали покоя ни Джорджу, ни Ричарду.

В свое время мать Эдуарда, герцогиня Йоркская, стремясь в критической ситуации спасти голову сына, объявила, что понесла его не от своего мужа Ричарда Плантагенета, герцога Йоркского, а от некоего стрелка Блейборна. Сына-то она спасла, но сам Эдуард воспринял поступок матери как предательство и так и не смог окончательно простить ее. Когда же она попробовала разъяснить все Эдуарду, он грубо возразил:

– Я вам не верю, сударыня! Клянусь небом, ни для кого не секрет, что именно мой брат Джордж всегда был вашим любимцем и занимал особое положение в семье. И подобно тому, как Ревекка хотела, чтобы наследником отца, вместо Исава, стал Иаков, так и вы готовы были сделать все, чтобы Джордж получил более прав на корону, нежели я. Я никогда вам не прощу этого и требую, чтобы вы покинули мой двор.

Многие тогда поддержали короля, заявив, что женщина, открыто признавшаяся в прелюбодеянии, не заслуживает лучшего обращения. К тому же теперь второй сын Сесилии Йоркской и в самом деле представлялся имевшим больше прав считаться наследником Плантагенетов, нежели Эдуард. Сам же Джордж, еще с тех пор, как при Уорвике парламент принял закон, согласно которому, если после Ланкастеров не останется потомства, именно средний Йорк взойдет на трон, был убежден, что он, а не Эдуард должен править Англией – и как прямой наследник своего отца, и как наследник Ланкастеров. Поэтому Джордж Кларенс все время возглавлял любую оппозицию против старшего брата, без устали плетя сеть интриг. Можно было диву даваться, как хватает у короля терпения смотреть сквозь пальцы на бесчисленные измены Кларенса. Король не наказал его, даже когда люди брата под пыткой признались, что он возводил порчу на короля. Более того, Эдуард даже оказал Джорджу поддержку, когда тот вдруг объявил, что намерен жениться на сестре Якова Шотландского Маргарите. Казалось, долготерпению Эдуарда нет предела, и даже Элизабет, всегда ровная и невзыскательная супруга, едва ли не впервые в жизни вспылила, явившись в покои короля и потребовав объяснений.

Эдуард долго молчал. Лишь когда Элизабет выдохлась, заговорил с нею тихо и устало. Его голос звучал настолько невнятно, что даже те, кто подслушивал у дверей, не могли разобрать слов. Когда же он умолк, королева заплакала.

– Как ты мог, Нэд[2]!.. Как ты мог так поступить со мной?

Голос королевы прерывался. Эдуард сел рядом и обнял жену. Элизабет была старше его, но сейчас, когда этот рыхлый, страдающий отдышкой и изнуренный постоянными приступами малярии человек обнимал ее, королева казалась едва ли не его дочерью. А ведь она ждала седьмого ребенка.

Из покоев мужа Элизабет вышла только под вечер. Она выглядела усталой и подавленной. Старший сын от ее первого брака, Томас, маркиз Дорсет, постарался утешить мать:

– Государыня, прикажите, – и мы устроим такую охоту на Кларенса, что ни один из лордов королевства не рискнет предоставить ему свой кров!

Королева ласково коснулась щеки юноши.

– Боюсь, мой мальчик, что нам отныне предстоит ублажать Джорджа.

Это было непонятно, однако слово королевы для Вудвилей являлось законом. И они роем вились вокруг Кларенса. Маркиз Дорсет сводил его с прелестными леди, епископ Лионель засиживался с ним за партией в шахматы, изящный и образованный граф Риверс знакомил с неким предпринимателем Кэкстоном, которому покровительствовал, дабы тот установил в Вестминстерском аббатстве первую в Англии печатную машину. Джордж Кларенс охотно принимал знаки внимания, однако оставался насмешлив и дерзок. К тому же он был не дурак выпить за чужой счет, и юному маркизу Дорсету зачастую приходилось едва ли не на себе тащить осоловевшего герцога из притонов Саутворка.

Однажды Кларенс, пьяно опираясь на Дорсета, сказал:

– А ты славный малый, Томас! Думаю, однажды когда я уже буду королем, то смогу отплатить тебе за твое усердие.

Дорсет отворачивался от дышащего перегаром герцога и упорно направлял его туда, где у причала их ожидала лодка.

– Но как же вы, дядюшка собираетесь занять трон? Впрочем, видимо, вы говорите о троне Шотландии, раз уж вы сватаетесь к принцессе Маргарите Стюарт?

Герцог выругался так, что стоявшие неподалеку шлюхи весело расхохотались, и маркизу пришлось приложить немало усилий, чтобы отвлечь от них внимание родича короля и вновь направить его мысли в нужное русло. Наконец Кларенс раздраженно сказал:

– Ты еще молокосос, Томас, и ничего не понимаешь. Я стану королем уже потому, что твоя матушка попросту мнит себя королевой, а твоих сводных братцев-принцев – наследниками трона. На самом же деле она ничем не лучше этих девок и такая же шлюха, как и они. И я докажу это, предъявив парламенту брачное свидетельство Элионор… Но тсс! Ни слова более. Споем-ка лучше, малыш Томас!

И он принялся орать песни, пока Дорсет не погрузил его в лодку.

Когда маркиз Дорсет поведал матери об этом разговоре, та заметно разволновалась.

– Мы должны разведать, где находится документ, упомянутый Джорджем. Иначе, клянусь святой Елизаветой, моей покровительницей, настанет день, когда этот негодяй и впрямь сможет отнять трон у моих детей…

Больше она ничего не добавила, но лицо ее, озаренное племенем свечей, исказилось такой ненавистью, что Дорсет невольно переглянулся со своими дядьями – графом Риверсом и епископом Лионелем. Они знали, что Элизабет недолюбливает Кларенса, но чтоб настолько…

Обычно недругом королевы считался младший из Йорков – горбатый Ричард Глостер. Королева враждовала с ним даже в дни, когда Кларенс переметнулся на сторону Делателя Королей, а Ричард оставался с Эдуардом, сражался за него под Барнетом и Тьюксбери. Но и тогда Элизабет не подавала ему руки.

– Ты должна быть благосклоннее к Дику[3], – говорил ей Эдуард и королева, как верная жена, подчинялась. Однако ни показные любезности, ни показная дружба не мешала обоим понимать – они враги.

Королева не доверяла Глостеру, она видела, как все больше власти и могущества приобретает этот третий из Йорков. Титул следовал за титулом, должность за должностью, манор[4] за манором. Элизабет замечала, как мало-помалу, Ричард подчинил себе все северные владения королевства. Теперь от Ноттингама до границ с Шотландией, не считая отдельных владений Кларенса, власть полостью была у хромого Дика. Король Эдуард, сильно сдавший в последнее время, редко заезжал так далеко, и люди на Севере Англии считали младшего Йорка более влиятельным правителем и именно в его лице видели силу. Даже гордый Перси, граф Нортумберленд, единственный, кто мог противостоять Ричарду, и тот должен был смириться перед мощью горбатого Глостера.

– Не кажется ли вам, государь, – несколько нервно говорила королева мужу, – что неразумно давать Дику подобные полномочия над половиной королевства? Пусть бы на Севере у него был достойный противник в лице Перси.

Но Эдуард не уступал.

– Бог свидетель, Бетти, я доволен, что поставил Дика наместником Севера. Он загнал в угол последних непокорных ланкастерцев, он прекрасно контролирует неспокойное Пограничье, заставил повиноваться Нортумберленда, того самого Нортумберленда, для которого всегда существовал лишь один девиз: «Перси должны служить только Перси!» Нет уж, если Белый Вепрь загонит в клетку Синего Льва[5], я буду только доволен.

Так обстояли дела в королевской семье и при дворе, когда в начале осени 1479 года король Эдуард решил собрать парламент. На него должен был приехать и герцог Глостер. Он написал Эдуарду, что хотел бы наконец жениться, чему король обрадовался, хотя был несколько обескуражен, поскольку младший брат не назвал имени своей избранницы, сообщив лишь, что вопрос этого брака должен быть оговорен на парламенте. И это Дик, который всегда твердил венценосному брату, что никому, даже королю, не позволит вмешиваться в свою личную жизнь и сам выберет себе невесту.

Глава 1
Anguis in herba[6]

Ричард Глостер прибыл в Лондон в первые дни августа. Встреча трех братьев Йорков прошла с показной приветливостью, но все одно многие разглядели за улыбками и объятиями известное напряжение.

Ричард Глостер держался лучше других. На устроенном его в честь пиру, был общителен и весел, много шутил, но его внимательный взгляд холодно подмечал все перемены. Он видел, как постарел и обрюзг король. Эдуард почти не поднимался с кресла, а его любовница – кареглазая Джейн Шор – проплясала весь вечер то с лордом Гастингсом, то с красавчиком маркизом Дорсетом. Ричард заметил, что эти двое готовы не на шутку схватиться из-за нее, а она лишь смеялась да поглядывала в сторону короля.

Джордж Кларенс много пил, а потом, как водилось, завел разговор о собственном могуществе и о том, что Яков Шотландский уже почти готов отдать за него свою сестру. Как бы не так! Яков и не помышляет об этом, в особенности после того, как Ричард передал весть об отравлении жены Джорджа, Изабеллы Невиль, и о том, насколько зыбко положение самого Джорджа при дворе. Что ж, пусть пока веселиться, пьяный болтун, а уж он, Ричард, сумеет преподнести ему сюрприз, объявив парламенту, что считавшаяся погибшей дочь Уорвика, Анна Невиль, жива и Кларенс незаконно владеет ее землями.

Ричард не сводил взгляда с лица Джорджа и не замечал, как внимательно за ним самим наблюдает королева. Элизабет знала о ненависти между Джорджем и младшим из Йорков, и ей пришло на ум, что в лице Ричарда она может приобрести сильного союзника в борьбе против Кларенса.

Поздно ночью, кода гости разъехались и со всех башен Лондона отзвучал сигнал гасить огни, королева призвала к себе своего второго сына, Ричард Грея, и велела ему подать лодку к тауэрским водным воротам под башней Святого Томаса.

– Матушка, прикажете взять охрану? – спросил мальчик еще ломающимся голосом.

– Не, сын мой. Мы будем одни, и ни единая душа не должна знать об этой поездке.

Ричард Грей провел лодку под нависающей громадой ворот. Одинокий факел, горевший в железной клетке под аркой, осветил их. Королева с улыбкой глядела на сына. Она любила всех своих детей, но не могла поборот особой нежности к этому не по годам рослому, красивому подростку. Он был сильным и высоким, его пышные пепельные волосы вились крупными волнами, у него был прямой нос, резко очерченные скулы и ярко-синие глаза под прямыми темными бровями. Внешне он очень напоминал королеве… Элизабет вздохнула и отвела взгляд. То было в далеком прошлом, о котором она запретила себе вспоминать.

Лодка плавно шла по течению Темзы. Юный Ричард греб легко и вскоре они миновали арку Лондонского моста. Вдоль берега проступали темные силуэты уснувшего города, над рекой клубился туман. Мерно ударил колокол в соборе Святого Павла. Королева всматривалась в северный берег, пока не различила стоявшее почти у самой воды каменное строение. Ярусы черепичных крыш, высокие окна, башенки по углам и удобный причал со ступенями, омываемыми водами Темзы. Байнард-Кастл! Прежде этот особняк принадлежал матери короля Сесилии Йоркской, но Ричард, при явном попустительстве Эдуарда, попросту вытеснил оттуда старую герцогиню. И теперь это была только его резиденция.

– Риччи, сверни к Байнарду, – велела сыну королева. Она видела, что за окнами теплится свет, а значит, Глостер еще не ложился.

В это время герцог сидел перед украшенным мраморной резьбой камином, слушая доклад Джеймса Тирелла. Этот человек представлял Ричарда на Королевском Совете, был его глазами и ушами при дворе, его ближайшим поверенным.

Тирелл имел привычку одеваться всегда в черное, за что и был прозван Черным Человеком. Его недолюбливали за скрытность и нелюдимость, но он был близок к сиятельному герцогу Глостеру, и перед ним надлежало заискивать. Джеймс был еще молод, ему не исполнилось и тридцати, но странная неподвижность его черт, делала его старше. У него были черные довольно коротко подстриженные волосы и желтые как патока непроницаемые глаза. Голос его звучал мягко, и Ричард внимал ему, машинально водя кончиком трости по узорам ковра на полу.

Уже в который раз герцог убеждался, что этот Тирелл просто находка для него. Хотя некогда не так-то просто было приручить этого мальчишку… Но то уже в прошлом, ныне же Глостер имел в его лице преданного человека, которому мог поручить любое, даже самое щекотливое дело. Причем сэр Джеймс всегда справлялся с блеском. Он был неглуп, умел держать язык за зубами, но мог, когда надо и сказать веское слово.

Сейчас Джеймс Тирелл посвящал своего герцога в последние новости двора. Сообщил, что король по прежнему поддерживает торговцев, посещает Гилдхолл и отдает дань коммерции, чем наносит ущерб своему достоинству в глазах знати. Из лордов двора Эдуард ныне более других приблизил к себе лорда Гастингса, хотя тот и встречается украдкой с фавориткой короля Джейн Шор. Королева Элизабет в последнее время странно нервозна, возможно это из-за того, что она вновь в тягости. Однако стало известно, что ее величество недавно тайно ездила в Саутворк к местной гадалке, и та сделала ей предсказание: покуда жив брат короля – детям Элизабет не бывать на троне.

При последнем сообщении Ричард поднял глаза, и в отсвете камина они неожиданно сверкнули красноватым волчьим блеском.

– Продолжайте, Джеймс.

Но едва Тирелл начал докладывать о необычной популярности при дворе ученого епископа Илийского Джона Мортона, как в дверь постучали. Герцог чуть повел перекошенным плечом, его брови недоуменно поползли к короткой черной челке. Кто мог потревожить его в столь поздний час? Однако Тирелл, вернувшийся от дверей, в своей обычной холодной манере сообщил, что в Байнард-Кастл прибыла сама королева.

Пусть Ричард и был озадачен поздним визитом Элизабет, но он тотчас распорядился ввести ее.

И вот королева и герцог восседают друг против друга в высоких резных креслах подле разведенного камина. Лакей придвинул инкрустированный перламутром столик, на котором возвышались серебряный кувшин с подогретым вином и два узких бокала. В посудине для лакомств, напоминающей по форме раку для церковных мощей, горкой лежали засахаренные фрукты.

Они остались одни и герцог с самой любезной улыбкой наполнил бокал королевы. Элизабет огляделась. Пламя камина поглощало речную сырость, а мягкие ковры приглушенных тонов придавали комнате уют. В полумраке поблескивали тяжелые бронзовые вазы на поставцах, полные цветов. Странно было видеть в жилище этого сурового воина Ричарда такое множество душистых растений, но королева уже давно знала, что Глостер неравнодушен к цветам, как и к дорогому оружию, инкрустированной посуде, породистым, обязательно белым, лошадям.

Она прямо взглянула на Ричарда. Он несколько изменился за минувшие годы, возмужал, резкие складки легли от крыльев носа к тонкогубому жесткому рту. А темные глаза стали еще более непроницаемыми. Младший их Йорков оставался все тем же калекой с перекошенными плечами, искривленной спиной, хромой ногой. Однако, как слышала королева, он очень много внимания уделял своему увечному телу, физическими упражнениями развивая ловкость и всячески старается, чтобы его недостатки были не так заметны. Элизабет отметила, что Ричард почти не расстается с тростью, однако эта черная с золотым набалдашником трость скорее служила дополнением к его одеянию из темного с золотым шитьем бархата, и опирался он на нее даже с известным изяществом.

– Я слышала, Ричард, что вы наконец-то намерены связать себя узами брака. Рада за вас.

Герцог улыбнулся одними уголками губ. Он не спешил поддерживать беседу, выжидая, когда Элизабет заговорит о цели своего визита, а тем временем внимательно изучал ее. Некогда лицо Элизабет Вудвиль имело задумчивое, мечтательное выражение, а слова она произносила медленно, слегка растягивая, так что речь ее лилась словно музыка. Но годы у власти наложили на это красивое лицо свой отпечаток, мечтательность исчезла, взгляд стал твердым, а спокойствие черт только подчеркивало властность. Сказались на ее облике и частые роды. Элизабет утратила свежесть, краски ее поблекли, даже ее холенная белая кожа приобрела некий нездоровый оттенок. Хотя королева сохранила благородную осанку, тело ее располнело, что она всячески декорировала широкими одеждами. И она опять была беременна. Может этим объясняется ее усталый вид, некая нервозность. Однако пока она будет рожать от Эдуарда, она будет иметь над ним власть, ибо признанная фаворитка Джейн Шор бесплодна, как сухая смоковница. И все же, несмотря на некоторую вялость, королева все еще привлекательная женщина: эти большие фиалковые глаза, гордый разлет каштановых бровей, светло-золотистые волосы, изящным плетением выступающие вдоль висков, где их открывала откинутая за плечи дымчато-фиолетовая вуаль. Элизабет всегда умела одеваться с неизменным вкусом, пусть даже для столь незначительного повода, как поздний визит к брату мужа. Но, черт возьми, что вынудило ее прийти?

Наконец королева заговорила, как всегда неторопливо, чуть растягивая слова:

– Мы не всегда были в добрых отношениях, Дик, не всегда ладили. Однако сейчас у нас появился общий недруг. Я говорю об известном возмутителе покоя герцоге Кларенсе. И мы с вами, ради блага королевской семьи и династии, должны заключить перемирие. Вы понимаете, о чем я? Я хочу, чтобы мы сообща выступили против Джорджа Кларенса.

Если Ричард и был поначалу обескуражен неожиданным предложением королевы, уже в следующую секунду оценил все его выгоды.

Их беседа затянулась. Ожидавший мать юный Ричард Грей, чтобы не уснуть, мерил шагами пустынную галерею, примыкающую к кабинету герцога Глостера. Почти все канделябры, кроме одного, висевшего подле высокой двустворчатой двери кабинета, были погашены, и когда юноша доходил до конца галереи, он оказывался почти в полнейшей тьме, если не считать слабого света луны, проникавшего сквозь частые переплеты готического окна, А когда возвращался, то неподалеку от двери при желтоватом пламени оплывавших свечей видел застывшую, как изваяние, фигуру Джеймса Тирелла. Кроме них здесь больше никого не было, и Грей дорого бы дал, чтобы получить возможность подслушать у дверей. Но присутствие Черного Человека сковывало. Тирелл стоял не шевелясь, чуть расставив ноги в высоких сапогах и перебросив через плечо полу широкого плаща. Лицо его было скрыто в тени глубокого капюшона, но юноша был уверен, что Тирелл внимательно наблюдает за ним.

И все-таки, каждый раз оказываясь у двери, юноша замедлял шаги и напрягал слух.

– Я пришла не за тем. чтобы брать у вас уроки красноречия, Ричард, – говорила его мать. – И если я уйду без ответа, вы потеряете союзника в моем лице, тогда как вместе мы могли бы наконец уничтожить Кларенса. Король оберегает его, но мы сумели бы противопоставить Кларенсу парламент, своих сторонников, знать. В одиночку Джордж ничего не сможет, будь он хоть трижды брат короля и трижды богат как Крез.

– Вы предлагаете союз, моя королева, однако не доверяете мне. Неужели вы полагаете, что я поверю, будто вам не известна тайна, с помощью которой Джордж многие годы держит в руках короля?

Глостер прибавил еще что-то, но Ричард Грей уже отдалился от двери, а когда вновь приблизился, звучал уже глубокий голос его матери:

– Я не знаю, что в том документе, верьте мне, Ричард. Но пока эта бумага остается у Кларенса, у короля связаны руки. Джордж изо дня в день шантажирует этой бумагой моего супруга, утверждая, что если Эдуард предпримет что-либо против него, то прибудет его человек и огласит в парламенте нечто, представляющее угрозу для всей династии Йорков.

– Огласит в парламенте… – задумчиво повторил Глостер. – Значит, человек Джорджа влиятелен настолько, что его могут выслушать первые пэры. К тому же предан Джорджу настолько, что тот не убоялся доверить ему сию бумагу. Если мы установим, кто этот поверенный – полдела сделано. У вас есть какие-либо соображения на сей счет, Элизабет?

Юный Грей, раздираемый любопытством, невольно застыл у входа, вытянув шею. Внезапно рядом оказался Черный Человек.

– Простите, милорд, но я просил бы вас отойти.

Грей резко повернулся и торопливо прошагал в другой конец галереи. Оттуда сердито оглянулся на Тирелла. Этот вон, стоит почти у двери. Может сам же и подслушивает.

Юноша снова двинулся обратно, замедляя шаги, чтобы услышать несколько взволнованный голос матери.

– Анна Невиль? Дочь Коронатора Уорвика? Вы отдаете отчет в том, что говорите, Дик?

– Клянусь всевышним, это так. Наследница Делателя Королей жива. И я намерен жениться на ней, а прежде того – потребовать у короля и парламента половину наследства Уорвика в качестве приданного моей будущей жены. Что же вы молчите, прекрасная Лиз? Я обещал помочь низвергнуть Джорджа – вы должны поддержать меня в вопросе наследства Анны. Ведь вы только выиграете от этого, ибо если Анна Невиль получит земли отца, наш Джордж, заграбаставший все себе, потеряет ровно половину из них. И станет слабее. Не в этом ли мы оба заинтересованы – ослабить Джорджа?

Грей услышал, как его мать невесело рассмеялась.

– Увы, Ричард. Ubi mel, ibi fel.[7] И вы рассчитываете, если Кларенс из-за Анны Невиль потеряет часть своих владений, именно вы, наместник Севера и констебль Англии, при помощи ее приданного станете первым лордом в королевстве?

Теперь смеялся Глостер.

– Я всегда был высокого мнения о вашем уме, королева Лиз! Да вы правы, я возвышусь, но разве я отныне не ваш союзник? И вознесшийся Глостер будет куда более значимой силой в борьбе с неуязвимым Джорджем Кларенсом.

За дверью юный Грей почти приник к створкам, желая услышать отчет матери. Он начисто забыл о Черном Человеке и лишь когда тот довольно бесцеремонно взял его под руку и увлек в сторону, словно очнулся. Вырвав руку, юноша бешеным взглядом ожег Тирелла. Что позволяет себе этот прислужник! Как смеет он так обращаться с лордом Греем, пасынком короля, единоутробным братом наследника престола!?

Но пришлось смолчать. Нельзя, чтобы мать и герцог Глостер узнали, что он подслушивал. К тому же Джеймс Тирелл – человек заменяющий наместника Севера в королевском совете, и его не отчитаешь, как зарвавшегося лакея.

Тирелл учтиво поклонился сыну королевы и занял свое прежнее место у дверей. Грей оскорблено удалился в дальний конец галереи и уселся на подоконник в нише окна, обхватив руками колени. Несколько раз он с вызовом поглядывал на сэра Джеймса, но тот стоял по-прежнему неподвижно, и невозможно было разглядеть выражение его лица под тенью капюшона.

Грею скоро надоело глядеть на него, и он повернулся к окну. Сквозь мутные ромбы стекол было видно, как тонкий серп луны погружается в мглистые облака. За широкой лентой Темзы виднелись островерхие крыши Саутворка. Грей улыбнулся, вспомнив, как недавно познакомился там с прехорошенькой дочкой пекаря. С тех пор, как Джейн Шор стала признанной фавориткой, при дворе стало считаться хорошим тоном заводить связи с горожанками. Надо вот только почаще выбираться в Саутворк…

Замечтавшись Грей не заметил, когда заснул. Проснулся от легкого прикосновения королевы.

– Риччи! Сын мой, нам пора.

Голос ее звучал немного раздраженно. Грей спросонок едва поспевал за матерью, но и прихрамывающий герцог не отставал от них.

Над Темзой сгущался туман. Королева осторожно ступила в лодку. Суденышко закачалось, и юный Грей вынужден был замешкаться. Герцог Глостер протянул ему руку и помог спуститься.

– Вы не должны сердиться на меня, ваше величество, – негромко сказал он королеве. – Я обещаю вам, что Джордж не сможет ничего предъявить парламенту. Я добуду этот документа во что бы то ни стало.

– Я не об этом просила вас, Дик Глостер. Вы должны были настроить против Джорджа северных лордов, а не начинать охоту за…

Она не договорила.

Глостер стоял, опираясь на трость. Грей переводил взгляд с герцога на королеву, ожидая, когда сможет оттолкнуть лодку от каменных ступеней.

– Мадам, – продолжил Глостер, – я сделаю то, о чем вы просили. Северяне выступят против Кларенса в его северных землях, и во всей Англии не найдется человека, какой бы захотел вступиться за него. Что бы ни имел Джордж против короля, ему не устоять против всего королевства. Однако и вы должны поддержать меня в вопросе с наследством Анны Невиль.

Королева молчала, сидя на корме лодки.

– Хорошо, – наконец проговорила она. – Греби, Риччи.

Юноша налег на весла, Глостер, опираясь на трость, пошел за лодкой вдоль последней ступени спускавшейся к воде лестницы.

– У вас красивый сын, Элизабет.

Грей задержал весла над водой, но королева даже не повернулась. Грею показалось, что он видит, как в улыбке сверкнули зубы герцога.

– Кстати, мадам, король, разумеется, поведал вам о гибели сэра Филипа Майсгрейва?

Теперь Элизабет повернулась к нему.

– Нет.

– Увы, это так. Это был великолепный и преданный воин. Но пути Господни неисповедимы. Год назад Майсгрейв погиб при набеге шотландцев. Мне удалось отбить его замок, но, увы, не удалось спасти самого его владельца. Странно однако, что Эдуард утаил это от вас.

– Греби, Риччи, – тихо сказала королева.

Юноша сильнее налег на весла, и лодка стала удаляться, растворяясь в речном тумане.

Глостер, улыбаясь, глядел им вслед. Неожиданно улыбка замерла у него на устах. Выплыла луна, и сквозь клубы речных испарений герцогу вдруг показалось, что подле королевы в лодке находится Майсгрейв. Он оглянулся и через плечо гладит на герцога. Глостер узнал эти длинные волнистые волосы, этот надменный поворот головы, резко очерченную линию скул…

– О, святые угодники!..

Глостер даже перекрестился.

Но уже через миг опомнился. Никакой мистики – просто молодой Грей очень похож… Герцог перевел взгляд на кутавшуюся в плащ королеву на корме лодки.

– Шлюха!

Далеко идущий над водой звук донес до него голос сына королевы:

– Мадам, а кто такой Филип Майсгрейв?

Скрип уключин – и молчание. Элизабет не ответила. И лишь когда лодка уже приближалась к Тауэру, Ричард Грей услышал, как всхлипнула и тяжело вздохнула королева.

Наконец настал день, когда под сводами огромного Вестминстер-Холла собрался парламент. Его заседание началось со скандала, что случалось всегда, когда в столице собирались братья Йорки.

Эдуард IV, обрюзгший, обильно потеющий под горностаевой мантией, в короне Плантагенетов[8] и со скипетром восседал в окружении своих пэров, прелатов и лордов, с неудовольствием наблюдая за поведением младших братьев. Да и не только он – все эти многочисленные рыцари, эсквайры и шерифы, съехавшиеся по зову короля со всей Англии, не могли отказать себе в удовольствии полюбоваться, как, задыхаясь от ненависти, поливают друг друга отборной бранью сиятельные герцоги Кларенс и Глостер.

Шутка ли, Ричард Глостер вдруг объявил, что любимая дочь Делателя Королей Анна Невиль вовсе не умерла, как утверждал восемь лет назад Джордж Кларенс, и что последний все эти годы незаконно пользовался владениями наследницы Уорвика, как своей собственностью!

– Это ложь! – гневливо кричал Кларенс. – Анна мертва.

Но Ричард настаивал на своем.

– Нашему брату Джорджу было выгодно, чтобы Анна Невиль исчезла. Думаю, еще многие помнят, как он прятал младшую сестру своей жены Изабеллы, когда Эдуард с триумфом вернулся в Англию. Принцессе Уэльской тогда удалось сбежать, переодевшись служанкой. И все эти годы она скрывалась, опасаясь за свою жизнь. Как выяснилось не зря, если вспомнить, какие слухи ходили о скоропостижной смерти леди Кларенс, сестры Анны.

Эдуард невольно усмехнулся. Каков ход! Так одним махом младший брат объяснял и причину столь долгого отсутствия в Анны, и напоминал парламентскому собранию об обвинении против Кларенса в связи с кончиной его супруги.

Но Джордж не собирался сдаваться. Он потер кончик носа, где у него был небольшой шрам, и злорадно рассмеялся.

– Вопрос о смерти моей супруги так и остался непроясненным. Что же касается Анны… Если она жива, то следует отметить, что женщина ее положения не может оставаться одинокой и без покровителя. И я, как ее свояк и ближайший родственник, имею все права стать ее опекуном.

В зале поднялся шум. Одни говорили, что наглости Кларенса нет предела, другие отмечали, что его притязания отвечают закону.

Ричард терпеливо выждал, пока утихнет весь этот гомон.

– Мой государь, милорды! В словах нашего брата Кларенса имеется резон. Но недаром Анна Невиль скрывалась долгие годы, после того, как короткое время находилась под опекой Кларенса. Она наследница земель Уорвика, которые Джордж считает своими и, видит Бог, вверить сейчас леди Анну его заботам – все равно, что доверить волку овцу. К тому же, у леди Анны уже есть иной заступник. Мы помолвлены с ней, милорды, и я предъявляю в парламенте интересы моей невесты, от имени которой требую у герцога Кларенса возвращения ее доли наследства Делателя Королей!

Краем глаза Ричард видел, что Эдуард весь превратился в слух. Впервые появилась реальная – и законная – возможность ослабить Джорджа.

В зале Вестминстера стоял шум. Гул голосов эхом расходился под великолепными деревянными арками зала. Герцог Кларенс, путаясь в складках своей мантии и сделавшись столь же пунцового цвета, яростно орал:

– Анна Невиль не для тебя, Глостер! Она не станет твоей женой уже потому, что брак наместника Севера вопрос государственный, и лишь король может дать на него разрешение.

– Разрешение уже у меня есть! Король Эдуард дал мне его еще после битвы под Барнетом, еще до того, как ты, Джордж, объявил Анну мертвой.

– Однако вы не можете пожениться уже по причине вашего близкого родства. Анна твоя кузина, и без разрешения Папы ты не смеешь объявить ее своей невестой!

– Однако же Изабелла Невиль являлась твоей супругой!

– Такова была воля ее отца. К тому же тогда шла война и не время было спрашивать разрешения у Святого престола.

Король Эдуард со своего места какое-то время еще наблюдал за препирательствами братьев и наконец поднял руку. Но и тогда герольдам трижды пришлось протрубить в трубы, пока в зале не воцарилась тишина.

– Милорды, то, что мы сейчас делаем, древние называли ante lentem augere ollam.[9]

Эдуард говорил негромко, прерываемый отдышкой.

– Мы доверяем тебе, Ричард. Ты всегда был безупречен по отношению к нам и делам нашего королевства. Однако мы не можем назвать лжецом и Джорджа. А ведь именно он восемь лет назад установил, что Анна Невиль мертва.

Ричард тряхнул длинными черными волосами.

– Но разве сегодняшним своим поведением Джордж не признался в давнишней лжи? Его более волновали его опекунские права над леди Анной, нежели сомнения в смерти дочери Уорвика.

Но Кларенс тут же вспылил:

– Человек и не совершенен. Я мог и ошибиться тогда.

– Но эта ошибка предоставила тебе годы и годы безграничного владения землями Делателя Королей.

– Но, государь…

– Ни слова более. Я надеюсь, что найденная Ричардом женщина Анна Невиль. Однако пока она не предстанет пред нами и не подтвердит, что согласна стать женой герцога Глостера, мы не будем принимать никаких решений.

Такое положение не устраивало Ричарда. Он понял, что Эдуард просто вспомнил сколько ранее Анна сбегала от него, и теперь желает сам иметь над ней опеку.

– Ваше величество, – выступил вперед Ричард. – Я понимаю, что вам и всему высокому собранию непросто поверить, что женщина, которую все столько лет считали умершей, жива. Однако я умоляю не настаивать на ее немедленном прибытии. Я дал слово леди Анне, что пока она не станет моей супругой и не окажется под моей защитой, я буду хранить в тайне место ее пребывания. И тем ни менее я считаю справедливым ваше желание удостовериться, что речь идет именно о младшей дочери графа Уорвика, бывшей некогда женой Эдуарда Ланкастера. Поэтому предлагаю избрать из среды тех, кому доверяете, своих представителей, которые отправятся со мной к моей невесте, дабы опознать ее.

Далее Ричард назвал нескольких кандидатур, из которых король остановил выбор на двоих: жене своего друга лорда Гастингса, Кэтрин Невиль, родной тетке Анны, и на лорде Стэнли, некогда тоже женатом на другой родственницы Невилей, но главное близко общавшемся с младшей дочерью Коронатора, когда она, будучи принцессой Уэльской, жила при дворе короля Генриха VI Ланкастера.

Избранные кандидатуры тотчас, под предводительством Глостера, отбыли из Лондона. И конечно Кларенс постарался проследить их путь. Тщетно. Каким бы хитрецом не слыл Джордж, не ему было тягаться с младшим из Йорков. Кларенс мог только гневаться, когда его люди сообщили, что посольство, после остановки в Сент-Ольбансе посольство словно растворилось в воздухе. Вернее, сопровождающие, слуги и эскорт были на месте, но сам Глостер, кроткая леди Гастингс и дебошир лорд Стэнли пропали бесследно.

Они вернулись меньше чем за две недели. И появились в Лондоне столь же неожиданно, как и исчезли, подтвердив, что встречались с самой настоящей Анной Невиль.

– Конечно, в последний раз я видела ее еще девочкой-подростком, – говорила леди Гастингс. – Однако берусь утверждать, что это именно моя племянница Анна.

То же подтвердил и лорд Стэнли.

– Она очень изменилась, ваше величество. Когда-то это была жизнерадостная, полная огня девушка, очаровывавшего каждого, с кем общалась. Она и сейчас хороша. Более того, я бы сказал, что с годами леди Анна стала даже красивее. Однако такая тоска и безразличие читаются в ее зеленых глазах… По крайней мере встреча с родственниками ее не оживила.

Эдуард, услышав о красоте Анны, заинтересовался, стал расспрашивать. Ричард даже заволновался, как бы легкомысленный Стэнли каким-нибудь неосторожным словом не подсказал жадно слушающему Кларенсу, где скрывается Анна. Но Стэнли выдержал испытание. Отвечая на вопросы короля, он ловко и учтиво избегал ответов о том, где и когда происходила встреча. Ричард даже подумал, что ему стоит повнимательнее приглядеться к Стэнли, ибо неплохо иметь в его лице союзника при дворе. Представитель старой аристократии, человек мягкий и покладистый; правда в свое время Стэнли совершил ошибку, женившись на женщине из стана Ланкастеров, да к тому же неимоверно честолюбивой и властной. Некогда Стэнли был влюблен в нее настолько, что готов был пойти на плаху, лишь бы оградить ее от мести Эдуарда Йорка. Однако пора влюбленности давно прошла и теперь Стэнли знал, что женился на сущей мегере, с лицом ангела и манерами ханжи.

Тем ни менее показания лорда Стэнли и леди Гастингс сделали свое дело, и Ричард на правах жениха выступил в парламенте с требованием вернуть Анне Невиль наследственные земли.

Этот вопрос вылился в настоящие торги. Кларенс цеплялся за каждый манор, каждое угодье. Но Ричарда поддержали направляемые королевой Вудвили, и большинство в парламенте оказалось на его стороне. Теперь Ричард получал за Анной один из лучших замков Уорвика Мидлхем, получал земельные угодья в Йоркшире, прекрасное имение Шериф-Хаттон. Но вопрос застопорился, когда Ричард потребовал вернуть Анне владения ее деда по отцу – графство Солсберийское. Король начал колебаться, Элизабет не спешила тут потакать Ричарду, Вудвили молчали. А потом… Неожиданно король сообщил, что с Ричарда и так довольно. На остальное имеют все права Кларенс и его дети от Изабеллы Невиль.

Дождливым октябрьским вечером Ричард Глостер и королева вновь тайно встретились, на этот раз в старинной церкви Святого Клемента Датского за Темплской заставой.

– Вы нарушили наш уговор, – сухо сказал Ричард. – Вы обещали помочь мне ослабить Кларенса, но как погляжу, вы куда более опасаетесь роста моего влияния в Англии. Поймите, Элизабет, ни я, ни вы, ни король не сможем обезвредить Джорджа, пока он так могущественен.

Ричард говорил ровно, его гнев выдавала лишь нервно подергивавшаяся на рукояти кинжала рука. Королева молчала. Они стояли подле позолоченной дарохранительницы, освещенные слабым отсветом подвесной лампады. Ричард не мог разглядеть лица королевы под вуалью, но заметил, как бурно колышется от ее дыхания легкая ткань. Однако когда Элизабет заговорила, ее голос звучал как всегда – медленно, чуть нараспев.

– Клянусь своей христианской верой, вы несправедливы ко мне, Ричард. Все это время я была вашей верной союзницей. Однако король перестал слушать даже меня, когда Джордж вновь пригрозил ему обнародованием проклятого документа.

Ричард резко отвернулся. Когда же через некоторое время он оглянулся через свое более низкое плечо, королева молилась, стоя на коленях перед изображением святого Клемента. Ричард выждал и подал ей руку, когда она поднималась. Элизабет уже должна была скоро родить и двигалась тяжело.

– Лиз, лучшее, что мы можем сделать, это выпытать у Джорджа, где находится документ.

Королева отбросила вуаль с лица, вглядываясь в глаза Глостера.

– Но как это сделать?

Ричард, прихрамывая, обошел вокруг нее. Он машинально покусывал нижнюю губу.

– Вот что, Лиз… – в его голосе звучала фамильярность, но королева, обычно столь щепетильная в вопросах этикета, сейчас не обратила на это внимания. – Вот что, Лиз, наверняка сейчас никакого документа у него при себе нет. Иначе он бы уже давно потребовал, чтобы Эдуард выступил против меня в деле с Анной Невиль.

– Джордж не настолько глуп, чтобы требовать там, где Эдуард ничего не может поделать. На твоей стороне закон и парламент.

Но Глостер не обратил внимания на слова королевы.

– Кровь Господня, Лиз, может нам стоит рискнуть и попытаться заманить Джорджа в капкан? Заставь Эдуарда не уступать, заставь Джорджа взъяриться и тогда он вызовет своего поверенного. А человека приезжего, который имеет привилегию предстать в палате лордов, трудно не заметить. Тут-то мы и перехватим его!

– Нет! – твердо ответила королева.

Ричард засмеялся.

– Ну же, Лиз! Вудвили и Ричард Глостер – немалая сила, и мы сумеем справиться с человеком Кларенса. Вы и я. Так или иначе, с этим шантажистом пора кончать.

– Нет!

Королева вдруг резко повернулась и направилась к выходу. Ричард, злясь, крикнул ей вслед:

– А ведь вы солгали, говоря, что вам неведомо, что в том документе. Но вы боитесь, что я заполучу его раньше и воспользуюсь им против вас, как и Кларенс. Но вы забыли мой девиз – «Ligat me fides!»[10]

Элизабет не остановилась. Ричард видел, как развевается покрывало на ее голове, как скользит по плитам церкви длинный шлейф. «А ведь она опасается меня куда больше, чем Кларенса», – отметил он и решился на последнюю попытку.

Прихрамывая, он устремился за королевой.

– Лиз, а ведь мне известно, что эта бумага каким-то образом связана с епископом Батским Стилингтоном.

Элизабет остановилась, словно наткнувшись на стену. Ричард выжидал.

Королева повернулась медленно, очень медленно. Даже в полумраке Глостер видел, как сверкают ее глаза.

– Никогда больше, сэр, не смейте называть меня Лиз. Я ваша государыня, и вы должны говорить со мной, не поднимаясь с колен.

«Я угадал» – понял Ричард, глядя вслед удаляющейся королеве.

И Ричард решил действовать против брата Джорджа самостоятельно. По его приказу в северных владениях Кларенса вспыхнули мятежи, причем восставшие требовали, чтобы Эдуард отрекся от престола в пользу более достойного потомка Плантагенетов – Джорджа Кларенса. Это было неожиданностью для всех, и в особенности для самого Джорджа. Поэтому, когда король пригласил среднего Йорка на заседание парламента и при всех заклеймил как изменника, Кларенс даже не нашелся, что ответить. Он только покраснел и через весь зал крикнул брату:

– Я не позволю оскорблять себя, Нэд! Ибо я воистину наследник Плантагенетов и мои дети уж наверняка получат то, что им полагается по праву. Другое дело – твои ублюдки от шлюхи Элизабет.

За сим последовала сцена, недостойная королевских палат. Король и его брат ругались, как грузчики в доках, а закончилось все тем, что Эдуард кликнул стражу и приказал отправить Джорджа в Тауэр и заточить в отдаленной башне Боуйер.

– Ты еще пожалеешь об этом, брат! – вопил Джордж, когда охрана выводила его из Вестминстер-Холла.

Король же в присутствии многолюдного собрания заявил, что Джордж давно испытывает его терпение, но теперь оно иссякло и герцог Кларенс предстанет перед судом.

Ричард мог торжествовать. Теперь оставалось только ждать, кто встанет на защиту Кларенса в парламенте. Ричарда взволновало только то, что теперь за каждым новоприбывшим бдительно следили, и понял, что Элизабет тоже стремится перехватить ожидаемое лицо, у которого на руках был компрометирующий документ.

Правда Элизабет не могла теперь лично вмешиваться в ход дела. Пришло ее время родить и в положенный срок она разрешилась от бремени дочерью. Правда в Лондоне столько говорили о судебном процессе над средним из Йорков, что рождение очередной принцессы, особо никого не взволновало.

И тем ни менее Ричард навестил царственную своячницу, заверив в своей самой искренней симпатии, как к ней, так и к новому ребенку рода Йорков. Ему даже было позволено взглянуть на малютку.

– Прелестное дитя, – сказал герцог, сутулясь над украшенной кружевами колыбелью. – Когда у младенца такие реснички, можно предположить, что она вырастет красавицей. Какое имя решили ей дать?

– Эдуард хочет назвать ее Кэтрин.

– Прелестное имя. Кстати, у меня тоже есть дочь, и ее тоже зовут Екатерина.

– У вас есть дочь? Но я слышала, что у вас только сын. Джон, если не ошибаюсь.

– О, я должен быть польщен тем, насколько вы осведомлены, моя королева. Но вам и впрямь не доложили, что у меня есть еще и маленькая девочка. Ей восемь лет, и она само совершенство.

– Рада слышать. Жаль только, что ваша Кэтрин всегда будет иметь эту досадную полосу бастарда в своем гербе.[11] Как и ваш сын. Впрочем, надеюсь, Анна Невиль народит вам кучу законных наследников.

– Безусловно.

– Если, конечно, разрешение на брак будет одобрено Римом, – улыбаясь, закончила королева.

«И если мне удастся склонить к браку саму эту упрямицу Анну», – подумал про себя Глостер, продолжая как ни в чем не бывало любезничать с королевой.

Элизабет роды пошли на пользу. Она выглядела даже цветущей. Занятая материнством, отвлеченная от обстановки ненависти и интриг, она еще не облачилась в маску холодного высокомерия, отличающую ее при дворе.

– Ричард, по сути, я рада, что вы наконец нашли себе избранницу по сердцу. И я больше не буду попрекать вас той некрасивой историей, когда вы столь жестоко обошлись с моей маленькой фрейлиной Бланш Уэд. Ведь вы тогда просто вскружили бедняжке голову, а затем заставили подстричься в монахини.

– О, у вашей шпионки, моя королева, было слишком много грехов на душе, и ей было, что замаливать в святой обители.

Королева лукаво погрозила Ричарду пальцем.

– Малышка Уэд так привязалась к вам, что уже не была моей шпионкой. Воистину вы, Ричард, странный человек. Вы можете заставить полюбить себя даже самых корыстных. Наверняка и Анна Невиль уже без ума от вас. И какая жалость, что ей так и не удастся стать графиней Солсбери.

Улыбка застыла на губах Глостера. Но он все же решил закончить:

– Дело Кларенса еще не завершено, и, следовательно, вы еще нуждаетесь во мне. И думаю, если король все же решит вернуть леди Анне владения ее деда Солсбери, вы первая сообщите мне об этом.

– Сомневаюсь.

Они обменялись самыми кроткими улыбками, но их взгляды были подобны ударам кинжала.

В Байнард-Кастл Ричард вернулся в бешенстве. Он швырнул повод коня слуге и двинулся через двор, не обращая внимания на толпящуюся вокруг незнакомую челядь и богатый дормез с белой розой на дверце. И лишь когда он увидел Джеймса Тирелла, отдававшего распоряжения каким-то людям, резко осведомился, что означает все это столпотворение.

– Простите, милорд, но в Байнард-Кастл прибыла герцогиня Йоркская.

– И ты принял ее?!

Тирелл спокойно глядел на Ричарда.

– Она ваша мать, милорд. И она утверждает, что Байнард-Кастл – ее особняк.

– Вот старая дьяволица! Сейчас я покажу ей!

И Ричард, прихрамывая и перепрыгивая через ступеньки, бросился наверх.

Сесилию Невиль, герцогиню Йоркскую, он нашел в своей опочивальне. Она стояла подле огромного камина, но, едва ее младший сын вошел, торопливо отошла и опустилась в резное кресло под балдахином, в котором обычно сиживал сам Ричард Глостер.

Это окончательно возмутило Ричарда.

– Ко всем чертям! Какого дьявола вам тут понадобилось, матушка?

Старая герцогиня гордо выпрямилась в кресле.

– Байнард-Кастл мой. И я здесь у себя дома.

– Где же тогда я, любопытно узнать?

– Вы у меня на постое.

Ричард от возмущения лишился дара речи, лишь в его темных глазах полыхала такая ненависть, что обладай его взгляд убойной силой, от Сесилии Йоркской не осталось бы и тени.

Однако и взгляд герцогини нельзя было назвать нежным. Ричард всегда знал, что мать недолюбливает его. Почти с младенчества он был заброшен ею, и леди Сесилия, так много уделявшая внимания остальным детям, удосуживалась лишь изредка справляться о Ричарде.

Поговаривали, что ей после рождения последнего сына было сделано некое предсказание, после которого герцогиня была готова даже отречься от младшего ребенка, если бы не вмешательство ее мужа, взявшего маленького Дика под свое покровительство. Ричард-младший рос в атмосфере смутных слухов и недомолвок. Из болтовни служанок он узнал, что Сесилия Невиль едва не умерла, рожая его, и что она была в ужасе, узнав, что ее ребенок родился весь покрытый волосами, к тому же еще и с зубами. Позднее оказалось, что одно плечо у него выше другого, позвоночник искривлен, а одна нога короче другой. Сущий урод. А ведь он был ее одиннадцатым ребенком, и все остальные, не считая четверых, умерших в младенчестве, выросли удивительно крепкими и красивыми… Ричард же ненавидел мать за то, что она родила его калекой, за то, что не любила и игнорировала его. Однако он был любезен с ней, пока она была в силе, пока Эдуард не изгнал мать. И тогда Ричард просто вышвырнул старую герцогиню из ее особняка, очень довольный, что Эдуарду на это наплевать, а он наконец-то может хоть частично отомстить матери за прошлое пренебрежение. И вот – взгляните – она осмелилась вернуться!

– Похоже, в прошлый раз я был с вами сама любезность, миледи, если вы решились вернуться под сей кров.

Сесилия в упор глядела на сына. Ее зеленые продолговатые глаза Невилей с возрастом поблекли, морщины избороздили лоб, а у губ залегли горькие складки. Тронутые сединой волосы она прятала под плотным вдовьим покрывалом, а темная глухая барбетта[12] скрывала дряблый подбородок. От былой красоты этой леди, прозванной некогда Рейбийской Розой, остались лишь царственная осанка да ровные белые зубы, хищно сверкнувшие, когда герцогиня одарила сына зловещей улыбкой. Но в ней по-прежнему чувствовалась сила, и Ричард отметил, что Сесилия вовсе не собирается уходить из жизни и еще долго будет вмешиваться в дела своих детей. Ей уже было далеко за шестьдесят, а она все еще ездила верхом. Сейчас она выглядела так, словно для нее пара пустяков проделать прогулку с Севера королевства в столицу.

Герцогиня Йоркская гневно глядела на сына, продолжая держаться с тем же отчужденным презрением, какое он ощутил на себе еще с детства.

– Я всегда знала, что ты чудовище, Дикон.

– Какого дьявола, скажите на милость, вы явились?

– Разве у меня не родилась новая внучка? Я хочу на нее посмотреть.

– Не лгите. Вы слишком ненавидите Элизабет, чтобы проявлять интерес к ее детям, даже если это дети от Эдуарда. Поэтому лучше скажите мне правду, или я велю своим слугам вышвырнуть вас из Байнард-Кастла.

– Ты все-таки чудовище, Дикон, – глядя исподлобья, процедила герцогиня. – И не будь ты так похож на своего отца, я бы считала, что понесла тебя от нечистого духа.

Ричард осклабился.

– И тем не менее я сын герцога Йоркского, а не какого-то руанского лучника Блейборна, как Эдуард. Ах да, я и забыл, что для вас всегда был важен только Джордж, наш кудрявый красавчик Джордж, которого вы баловали, как никого из прочих детей. А прибыли вы столь спешно, милая матушка, лишь когда узнали, что вашему баловню предстоит предстать перед судом и ответить за все злодеяния, коим нет счета.

– Хотела бы я знать, а когда придет твой через отвечать, а, Дикон?

– Ко всем чертям! Вы немедленно уберетесь из Байнард-Кастл. Это мой дом, и я не желаю жить под одним кровом со старой блудницей.

Сесилия Невиль встала. Губы ее побелели.

– Я останусь здесь, Ричард, до тех пор, пока сочту это нужным. И ты не выгонишь меня. Эдуарду сейчас более чем достаточно скандала с Кларенсом, он не станет еще разбирать и свару между младшим братом и собственной матерью.

Ричард рвал и метал. Он угрожал, оскорблял мать, требуя, чтобы она немедленно убиралась, однако одновременно и недоумевал. Он видел, что старая герцогиня до дрожи боится его, и тем загадочней было ее желание остаться с ним под одним кровом.

В конце концов он уступил.

– Забери вас чума, матушка. Байнард-Кастл не настолько мал, чтобы мы не разместились под его сводами. Однако, клянусь Святым Томасом Кентерберийским, вы должны сейчас же убраться из моих апартаментов и поселиться в другом крыле особняка.

Сесилия Невиль вновь опустилась в кресло.

– И не подумаю. Эта комната всегда была моей. К тому же, ее окна выходят в сад, а не на реку, откуда тянет гнилой сыростью. Клянусь солнцем в гербе Йорков, никакими силами ты не заставишь меня покинуть эти апартаменты!

Ричард вновь задохнулся от гнева. Вскочив, он повернулся на каблуках и стремительно вышел.

– Старая шлюха! – цедил он сквозь зубы. – Тварь, изменявшая отцу с первым же смазливым выродком! Да я велю ее в два счета вышвырнуть вон!

Он уже спускался по ступеням, когда неожиданно замер так резко, что длинные рукава его верхнего камзола обвились вокруг его тела. Ричард окаменел, пораженный неожиданной догадкой.

Сесилия Невиль, герцогиня Йоркская, наверняка и была тем человеком, о котором говорил Кларенс! Могущественная настолько, чтобы предстать перед лордами в Королевском Совете, и никто не посмел бы ее не выслушать. А Джордж, знавший, как его боготворит мать, доверял ей безгранично, и если он действительно обладал документом, способным погубить короля, то доверить его он мог только ей. Джордж отлично понимал, что за ним самим и за его людьми установлена слежка. Более того – Сесилия прибыла в Лондон именно тогда, когда он находился под судом и мог лишиться всего. Ричард не обольщался насчет того, что Сесилия имеет влияние на старшего сына, чтобы вымолить прощение своему любимцу Джорджу, однако она могла иметь права голоса и нечто сообщить. Кстати, а что это за нелепое упрямство остаться именно в Байнард-Кастл, откуда ее уже выгоняли? Почему она желает жить именно с Ричардом, почему так настаивает, что должна обосноваться в прежних своих покоях? Это она, которая всегда была так равнодушна к комфорту и не отличалась мелочным упрямством!

Ричард со всех ног бросился назад. Дверь в его спальню оказалась запертой, и он принялся стучать изо всех сил.

– Дьявол и преисподняя! Откройте немедленно, или же, клянусь всеми силами ада, я велю взломать дверь!

Он услышал ее торопливые шаги. Услышал и звук – как будто захлопнули небольшой ящичек. Ричард принялся молотить с новой силой. Его душила злость, и он не знал на кого больше сердит – на мать, которая обвела его вокруг пальца, или на себя – за то, что давно не догадался, что именно в его спальне, бывшей некогда спальней самой Сесилии, и должен находиться тайник. Семь лет назад он столь стремительно изгнал ее из Байнард-Кастла, что, возможно, она и не успела захватить все, и вот теперь герцогиня вернулась в Лондон, в свое прежнее обиталище, где ее тупоголовый сынок все эти годы в блаженном неведении оберегал ее секрет.

– Джеймс, зови Фореста, зови Грина! Будем ломать дверь!

Но в этот миг герцогиня Сесилия сама отворила дверь. Ричард ворвался в комнату, лихорадочно озираясь. Все было как всегда: бархатные портьеры на высоких окнах, в алькове – ложе под затканным шелком покрывалом, массивное резное кресло возле хрупкого столика на единственной ножке, на поставцах вазы с осенними цветами.

«Где же здесь может быть тайник? – наскоро прикидывал Глостер. – Да где угодно. Под плитами пола, в стенах под гобеленами, в подиуме ложа. Я могу велеть отковыривать панель за панелью, плинтус за плинтусом, минет месяц, но так ничего и не обнаружится».

Он вспомнил, что когда вошел в первый раз, его мать довольно быстро отступила от камина. Ничего необычного. На дворе моросит, она с дороги, и естественно грелась у огня. Но сейчас для Ричарда все это наполнилось иным смыслом. Огромный, занимавший почти всю стену камин был сложен в виде портала готического храма – с тонкими колоннами, стрельчатой аркой, ажурным тимпаном, сплошь изукрашенным библейскими сценами и фигурами пророков, с аллегорическим изображением Пляски смерти и целым строем святых и мучеников с молитвенно сжатыми ладонями. Причудливые краббы[13]украшали фронтон камина, крохотные башенки по сторонам еще больше усиливали это сходство с миниатюрным собором. О небо! В этой мешанине резьбы по мрамору где угодно могла быть спрятана пружина тайника, и неудивительно, что Ричард, столько времени проводивший в Байнард-Кастле, так ничего и не заподозрил.

Ричард повернулся в матери.

– Мадам! Давайте перестанем играть в игры пажей и поварят. Я знаю причину, из-за которой вы так возжелали вернуться в Байнард, и поэтому советую передать мне этот документ по доброй воле. В противном случае – и в этом я могу поклясться на Библии – в противном случае я забуду, что вы дали мне жизнь, и стану видеть в вас лишь заклятого врага.

Сесилия Невиль сделала вид, что совершенно не понимает, о чем речь. Однако она испугалась. По тому, как она отвечала, запинаясь и делая над собой усилие, Ричард понял, что для Сесилии такой поворот событий оказался полной неожиданностью.

Герцог распахнул дверь.

– Сер Джеймс! Отпустите на сегодня всю прислугу. И пусть люди герцогини Йоркской ищут себе пристанища в Лондоне, а не в Байнарде. Мне необходимо, чтобы особняк был совершенно пуст. Возвращаясь, захватите с собой Майлса Фореста. Мне может понадобиться ваша помощь.

Герцогиня Йоркская еще не верила и старалась сохранить достоинство. Сын же засыпал ее лавиной вопросов, в каждом из которых крылась ловушка, и с каждой минутой все больше убеждался, что его догадка верна. Последним подтверждением послужили слова самой старой герцогини, утомленной допросом, когда она, вспылив, заявила, что Ричард – последний из смертных кому она отдаст то, что доверил ей Джордж.

Осенние сумерки незаметно перешли в ночь. Дождь пошел сильнее, и герцогиню все больше стала тревожить тишина пустынного особняка. Наконец она сказала, что крайне утомлена и ей нужны ее слуги.

Ричард коротко засмеялся не предвещающим ничего доброго смехом. Сесилия Йоркская возмущенно откинулась на спинку кресла. Она видела глупо ухмыляющееся лицо здоровяка Майлса Фореста, без дела торчавшего у окна и время от времени подносившего к носу цветок, вытащенный им из высокой бронзовой вазы. У дверей неподвижно застыл Джеймс Тирелл. Лицо его было словно изваяно из камня. Она видела странное выражение в глазах сына, но отводила взгляд. Ни за что на свете упрямая гордячка Сис – как прозвали герцогиню за надменный нрав – не призналась бы, что ей невыносимо страшно. И когда Ричард ударил ее, она скорее удивилась, чем испытала боль.

Джеймс Тирелл со своего места невозмутимо наблюдал, как Глостер избивает мать. Он был очень силен, этот хромой горбатый калека, и, нанеся удар наотмашь в лицо, едва не опрокинул тяжелое кресло вместе с герцогиней. По губам старой женщины струйкой побежала кровь, но она лишь глухо охнула. Молчала она и потом, когда упала с кресла на ковер, а ее сын продолжал избивать ее ногами, а потом и набалдашником трости. Сесилия только раз со стоном произнесла, что Ричард не человек, а исчадье преисподней, и даже если он сейчас убьет ее, она так и не сознается, где сокрыто то, что он ищет.

Потом она потеряла сознание. Лежала без чувств на полу, лицо ее было залито кровью, головное покрывало сорвано, седые волосы разметались, и теперь невозможно было представить, что это та полная достоинства аристократка, что так решительно вступила сегодня в Байнард-Кастл.

Ричарду стало жарко. Он сбросил камзол, и теперь оставался в узких черных штанах, плотно облегавших его мускулистые ноги, и свободной светлой рубахе, распахнутой на груди. Прихрамывая, он стремительно заходил из угла в угол, его иссиня-черные волосы сбились на более низкое плечо, а тонкий шелк рубахи натягивался на спине там, где выступал горб. Ричард со злостью поглядывал на лежавшую без чувств мать. Пожалуй, он перусердствовал. Но она сама виновата. Упряма, как старый мул. Пора бы понять, что сила давно на его стороне. Как она сказала, не скрывая издевки: «Ричард, ты даже не предполагаешь, как близко от тебя то, что ты так жаждешь заполучить!»

Она еще смела потешаться над ним! Неудивительно, что он так погорячился…

И опять Ричард подошел к камину и принялся ощупывать, надавливать и пытаться повернуть мраморные изваяния. Огонь в камине догорал, груда углей рассыпалась, и тени на резных украшениях углубились. Герцог велел Форесту принести свечи. Тирелл, заметив, что корзина для дров почти пуста, предложил принести еще поленьев и вновь развести огонь.

Герцогиня слабо стала стонать, приходя в себя. Ричард покосился на нее и нехорошо улыбнулся.

– Ступай, Джемми. И принеси побольше дров. Они нам понадобятся.

Едва Джеймс Тирелл покинул спальню герцога, его гранитную невозмутимость словно ветром сдуло. В длинной галерее он отворил окно и несколько минут жадно вдыхал сырой воздух.

– Силы небесные! Он же готов убить ее!..

Лишь через несколько долгих минут он смог взять себя в руки, но не пошел сразу на хозяйственный двор. Торопливо перейдя через ряд переходов, стал подниматься по витой лесенке в помещение, где находилась соколятня. Здесь в полумраке на насестах сидели птицы с колпачками на головах, на стене висело сокольничье снаряжение и было тепло и сухо. С лежанки в углу раздавался зычный храп.

Джеймс Тирелл принялся бесцеремонно расталкивать спящего. Тот выругался, сел, сонно тараща глаза. Потом подскочил.

– О, сэр Джемми!

Пожалуй никто, кроме старого сокольничего, не мог столь фамильярно общаться с мрачным Черным Человеком, которого челядь герцога недолюбливала и побаивалась. Сокольничий даже улыбнулся ему.

Тирелл негромко и торопливо заговорил:

– То, что я скажу тебе, Джексон, очень важно. Но если ты меня предашь, я собственноручно сверну головы всем твоим кречетам, перепелятникам и даже большому белому соколу из Берберии.

Джексон стал серьезен, однако отнюдь не потому, что на него подействовала угроза.

– Да ладно, разошелся… – проворчал он незлобливо. – Я и так не предам тебя, Джеймс, хотя скорее поверю, что ты свернешь шею мне, чем обидишь хоть одну из этих чудесных птиц.

– Ладно, ладно, ты прав, – Тирелл торопился, у него не было времени на споры. – Джексон, ступай на конюшню и возьми самую быструю лошадь, но так, чтобы тебя не заметили. Потом ты должен помчаться в Вестминстер и там разыщи кого угодно из Вудвилей. Пусть не медля ни секунды передадут королеве, что Сесилия Йоркская в Байнард-Кастле и что она собирается отдать нашему герцогу бумаги. Если сделаешь все тайно и быстро, клянусь обедней, я отдам тебе моего уэльского кречета.

Уже возвращаясь с охапкой дров в покои Глостера, Тирелл пожалел о содеянном. Он слишком хорошо знал своего господина и то, как расправляется герцог с изменниками. Джон Дайтон, как-то подвыпив, рассказал, как некогда Ричард разделался с неким аббатом, предавшим его: святого отца бросили в бочку с кипящей смолой, а потом его изуродованные останки закопали где-то среди йоркширских пустошей. Дайтон утверждал, что именно по вине этого аббата от Ричарда и ускользнула та женщина, на которой он ныне вознамерился жениться.

Когда Тирелл вернулся, Ричард и Майлс Форест уже привязывали герцогиню к столешнице большого стола. Герцог зло рыкнул на Тирелла за задержку и велел пожарче развести огонь в камине. Тирелл повиновался, хотя, несмотря на жар огня, у него леденели руки.

Он долго возился у камина, стараясь оттянуть время. Подкидывая самые сырые поленья, Тирелл мысленно прикидывал: вот Джексон выводит коня из конюшни, вот садится верхом и мчится к заставе Темпл-бар. Сколько времени ему понадобится на дорогу. И если он не справится… А то и того хуже проболтается не тому, кому надо… От этих мыслей Тиреллу стало так худо, что он перестал замечать едкий дым, от которого из глаз полились слезы.

Огонь в камине наконец разгорелся, снопы искр понеслись в трубу. Майлс по приказу герцога раскалили на огне кочергу.

– Ты не сможешь этого сделать, Дикон, – приподняв голову, глухо проговорила герцогиня.

– Смогу, клянусь страстями Господними! Но мне очень не хочется этого, матушка. Лучше бы нам договориться полюбовно.

– Лучше бы я умерла, прежде чем произвести тебя на свет! – откинулась назад старая леди.

– Что же, видит Бог, я надеялся, что вы окажетесь благоразумнее.

Ричард быстрым резким движением разорвал платье на груди матери. И тотчас она тихо заплакала.

Ричард с насмешкой глядел на старую, опавшую грудь герцогини, на ее выступающие ключицы.

– Рейбийская Роза! – хохотнул он. – Майлс, кочергу мне!

Герцогиня Йоркская потеряла сознание, как только раскаленный металл коснулся ее кожи. Ее стали приводить в чувство, однако обморок был таким глубоким, что Ричард даже забеспокоился, не умерла ли она.

– Этого мне только не доставало!

Он шагнул к одной из ваз и, вышвырнув из нее цветы, вылил воду на голову матери. И едва она стала приходить в себя, он почти ласково стал умолять открыть ему, где тайник. Однако герцогиня лишь тихо стонала, но молчала.

Наконец Ричард не выдержал.

– Бог свидетель, я не хотел снова повторять это. Джеймс, добавь огня!

Пламя лизало багровыми языками высокий свод камина. Святые на его карнизе, казалось, шевелятся, а скелеты в Пляске смерти оживают. Тирелл раздувал огонь мехом, лихорадочно думая, что Джексон уже давно должен был оказаться в Вестминстере, и если ему повезет, вскоре сделает то, что ему приказал Тирелл. Время, время! Как еще можно затянуть время?

Неся кочергу герцогу, он сделал вид, что споткнулся и уронил ее в лужу воды у стола. Потом, когда вновь принялся раскалять кочергу, задвинул так далеко в угли, что Майлс не смог ее извлечь. Наконец Ричард сам взялся за дело, но когда он, потный, в расстегнутой рубахе, с раскаленной до малинового свечения кочергой в руке вновь приблизился к матери, та вдруг перестала стонать и внятно произнесла:

– Довольно, Ричард. Вели развязать меня. Ты получишь то, чего добиваешься.

Ричард удовлетворенно хмыкнул, глядя, как мать запахивает изорванную одежду и, стеная, делает несколько осторожных шагов к камину. Она старалась сохранить остатки достоинства и, хотя и выглядела после пережитого весьма жалко, с негодованием отвергла предложенную ей Тиреллом руку. Ричард лишь усмехнулся, откинувшись в кресле.

– Давно бы так, матушка. Я ведь знаю, как добиваться своего. А вы, к тому же, заставили взять меня такой грех на душу. И хотя я и подозревал, что тайник скрыт именно где-то в этой каминной резьбе…

В следующий миг он подскочил и бросился к герцогине.

Но опоздал. Никто из них так и не заметил, какой выступ нажала Сесилия, но одна из фигур Пляски смерти сдвинулась, и прямо в руки герцогине упал свернутый в трубку лист пергамента, который она тут же отправила в огонь.

Тиреллу пришлось схватить Ричарда, который, казалось, готов был кинуться даже в гудящую пасть камина за вожделенной бумагой. На нем затлела рубаха, задымились волосы. Герцогиня с криком стала сбивать с его рукава огонь. Но боль уже отрезвила Дика, хотя он все еще не терял отчаянной надежды достать таинственный документ, имеющий такое влияние на короля и королеву. Он принялся расшвыривать поленья, разгребать угли. Вспыхнула бархатная портьера от далеко откатившейся головни. Форест едва успел сорвать и затоптать ее. В воздухе повис запах гари. Стал тлеть и ковер на полу, но, к счастью, в комнате еще было достаточно ваз с цветами, и Тирелл с Форестом залили огонь.

Ричард же был словно в припадке безумия. То, что он извлек из огня, уже ни на что не было похоже. Хрупкий черно-сизый клочок, на котором можно было разобрать только одно слово. Имя – «Элеонора».

Ричард опустился на пол, тупо глядя в это ничего не говорящее ему слово.

Джеймс же думал лишь о том, какова будет ярость герцога, когда он окончательно очнется. Но в этот миг он услышал шум в глубине переходов, и вскоре за дверью раздались тяжелые шаги и громкий голос именем короля потребовал отпереть.

Сесилию Йоркскую в тот же вечер отвезли в Вестминстер, а на другой день Ричард имел крайне тягостное свидание с братом. Эдуард так бушевал, что с ним сделался припадок, и пришлось вызвать лекаря и пустить кровь. И лишь когда он ослаб от потери крови, Ричард позволил себе немного отыграться.

– Ты, Нэд, привык что кто-то делает за тебя всю грязную работу. И сейчас ты должен не метать громы, а благодарить меня. Ведь этот пресловутый документ сгорел и теперь Джордж не представляет для тебя никакой опасности. Наконец ты можешь предать его суду, не опасаясь шантажа!

И действительно, спустя несколько дней состоялся суд над герцогом Кларенсом, и Ричард был приглашен на судебное заседание. Это означало одно: король простил младшего брата. При их встрече Эдуард был даже любезен с Ричардом, а поскольку король по натуре скорее был прямолинеен, чем скрытен, Ричард понял, что Нэд, как всегда решил воспользоваться чужими трудами.

Однако сам Глостер был мрачен и раздражен. «Видимо, я упустил единственный шанс добиться влияния на него. И если Джордж так долго оказывал давление на царственного брата, значит, в этом проклятом документе было нечто такое, что могло поставить на колени и короля, и Элизабет, и всю ее родню».

Ричард почти без интереса наблюдал за крикливыми выпадами Джорджа, который, поняв, что больше нечем защищаться, вел себя более чем по-хамски. Он поминутно клялся на Библии, говоря, будто ему ведомо, что оба его брата только и ждут его смерти, что его хотят отравить, что клевещут на него, чтобы отнять земли Уорвика. Наконец он опять заявил, что имеет больше прав на корону, и судебное заседание закончилось скандалом, когда король, до последнего хранивший хладнокровие, кинулся с кулаками на брата.

После этого инцидента королю опять стало так плохо, что вновь пришлось прибегать к услугам лекарей.

«Сколько он еще протянет?» – прикидывал Глостер, снова и снова вспоминая с какой уверенностью Джордж твердил, что после Эдуарда только он один имеет права на корону. Но отчего при этом он забывал о законных сыновьях Эдуарда? Нет, тут что-то явно было. Ведь не зря же так опасался Джорджа старший брат. Дьявол! Знать бы хоть строчку из документа, сгоревшего в его собственном камине! И что это за таинственность вокруг некоего аббата из города Бат, которого так охраняют люди короля?

Наступили рождественские праздники. Ричард стал подумывать об отъезде. У него ведь было еще дело – следовало завершить приручение Анны Невиль, этой дикой кошки, которая еще не знала, что на их с Ричардом брак уже дано высочайшее разрешение. А здесь… Ричард не сомневался, что Джордж уже проиграл, и не сегодня-завтра его кудрявая голова скатится с плахи. И потому он был так удивлен, когда его опять тайно навестила королева.

Ричард уже готовился к отъезду и встретил ее не слишком любезно.

– Что вам надо, Лиз?

Не так давно она запретила ему так называть себя, однако на этот раз словно не придала этому значения.

– Ричард, мне нужна твоя помощь. Видишь ли… – она странно мялась. – Дело в том, что Эдуард никогда не доведет дело с Джорджем до казни.

Ричарду даже показалось, что он ослышался. Ведь приговор был уже произнесен, все пэры высказались за смертную казнь, а Эдуард… Но ведь Эдуард и впрямь все никак не решится назвать день казни!

Видя его замешательство, Элизабет в своей обычной неторопливой манере поведала о том, что давно поняла: последнего решительного удара брату Эдуард не нанесет. Он может разорить его, унизить, заточить в тюрьму, но никогда не лишит жизни.

Когда королева умолкла, они с Ричардом долго глядели друг на друга. Оба были заинтересованы в смерти Джорджа, и это делало их союзниками.

– Я никогда не поверю, – начал Глостер, – чтобы такая умная женщина, как ты, Лиз, не смогла уговорить Эдуарда.

Она медленно вздохнула.

– Есть вещи, в которых я бессильна. Это когда речь идет о вашей семье, Ричард. Вы – Плантагенеты. И ты, и твоя мать значите для Эдуарда куда больше, чем я.

Ричард машинально поиграл рукоятью кинжала на поясе.

– Как я понял с твоих слов, Сесилия Йоркская просила сына о своем любимчике?

– Да. Она, по сути, не вставала с колен, хотя я еще раньше поняла, что Нэд пощадит Джорджа. Эта ваша нелепая поговорка: Йорк никогда не пойдет против Йорка…

На ее лице отразилась досада, но Ричард усмехнулся.

– Что касается меня, то я не нахожу ее такой уж нелепой. Однако в одном ты права, Лиз: если Эдуард решил пощадить брата – он это сделает.

Последнюю фразу Ричард произнес самым бесцветным тоном. А через миг уже улыбался.

– Ты права, Лиз, что вновь прибегаешь ко мне за помощью. К тому же разве я не говорил, что ты первая сообщишь мне, если моей невесте все-таки вернут ее солсберийское наследство?

Элизабет согласно кивнула.

– Вы опять становитесь, Дик, моим bono socio[14]. Как я могу отказать вам в такой мелочи?

Она долго и напряженно смотрела на него. Наконец Ричард сказал:

– Вы можете устроить так, чтобы мои люди были назначены стражниками в Тауэре?

Тонкие крылья носа королевы нервно дрогнули, но больше ничто не выдало, что она поняла его замысел. Элизабет осознавала, что, если Джорджа не станет, Ричард будет вторым человеком в королевстве с огромной властью! Однако гораздо больше ей необходимо было уничтожить того, кто был посвящен в их с Эдуардом тайну. И она опять согласно кивнула.

На следующий день, отправляясь в путь, Ричард отдал Джеймсу Тиреллу и его людям кое-какие распоряжения и свел их с людьми королевы. После этого у него в Лондоне больше не оставалось дел. Его тянуло на Север. Его ждала… Он усмехнулся, вспомнив свою невесту. Которая еще не знает, что попалась.

Уже отъезжая, на склоне Хемстедского холма Ричард приостановил коня. Его отряд, повозки, вьючные животные не спеша взбирались на дорогу, ведущую к северным графствам. Удерживая у горла срываемый ветром капюшон, Ричард смотрел на оставшиеся позади башни и шпили Лондона – туда, где за серебристой гладью Темзы мрачно высились старинные башни Тауэра. Там теперь пребывал в заключении герцог Кларенс. Пока пребывал. Ибо Ричард был уверен в своих людях. Они сделают все, как полагается.

Глава 2
Сент – Мартин Ле Гран

Этот февраль так походил на весну!.. В один из дней, словно по волшебству, улеглись бесконечные, непрекращающиеся по полгода ветры Йоркшира, выглянуло солнце и пригрело так, что вскоре сошел снег и лесистые взгорья Литтондейла зазеленели, а пастухи погнали на дальние пастбища овец. Первые цветы запестрели на склонах, порой долетали нежное блеяние ягнят да тонкая песня дрозда. Все говорило о весне…

Однако вода в ручье у подножия склона, на котором белели старые стены монастыря Сент-Мартин ле Гран, все еще оставалась ледяной, и, когда две женщины, полоскавшие белье на деревянных мостках, сложили его в тележку, руки у них так ломило, что несколько минут они усиленно растирали их овечьим салом, чтобы кожа не растрескалась до крови.

Одна из двух прачек, полная и румяная, была в черном одеянии монахинь-бенедиктинок, с длинным покрывалом поверх светлого наплечника. Другая, повыше и хрупкая, как подросток, носила темно-коричневый грубый наряд послушницы, перетянутый в талии плетеным ремешком. На голове ее было черное траурное покрывало, плотно охватывающее лицо со сливочно-матовой кожей и удлиненными изумрудно-зелеными, прозрачными, словно виноградины, глазами.

Монахиня украдкой поглядывала на свою спутницу. Та смотрела на противоположный склон, где среди нежной травы сквозь тонкий слой дерна проступали каменистые осыпи, увенчанные скальными обломками. В солнечных лучах они отливали синим и серым. Оттуда долетало пение птиц, и там же, среди камней, бегали и играли ребятишки. Огромный серый пес заливался лаем, гулким эхом разлетавшимся по долине. Он прыгал среди детей, пытаясь отобрать у них большой клубок шерсти, которым они перебрасывались.

Наблюдавшая за ними послушница улыбнулась. Ее нежное лицо под траурной повязкой тотчас приобрело удивительное очарование. Ресницы затрепетали, как крылья бабочки, ослепительно сверкнул ровный ряд белых, как жемчуг, зубов. Монахиня подле нее так и застыла, ухватившись за край тележки. Улыбка ее спутницы излучала тепло и доброту. А ведь было время, когда в монастыре Сент-Мартин ле Гран считали, что эта женщина навсегда забыла, что такое улыбка.

– Идемте, леди Анна.

Они принялись толкать вверх по склону тележку, полную мокрого белья. Ее колеса, вырубленные из цельного дерева, жалобно скрипели и то и дело застревали среди плоских камней.

– Не понимаю, – вдруг сказала та, которую звали леди Анна, с трудом переводя дыхание. – Не понимаю, зачем нужно тащить все это наверх, на монастырский двор. Вы ведь согласны, сестра Агата, что если бы мы развесили простыни прямо на берегу ручья, то на ветру они просушились бы гораздо быстрей, чем в закоулках между стен.

Толстая монахиня, отдуваясь, продолжала толкать тележку.

– Наказ матушки Эвлалии. Вот если бы вы раньше сказали ей это, леди Анна, она бы вас послушала.

Ответа не последовало. Сестра Агата покосилась на свою спутницу. Всем было известно, что настоятельница и слова не смеет сказать наперекор этой послушнице, а на деле знатной даме, которая, хоть и носит грубую одежду, но пользуется покровительством самого герцога Глостера. Впрочем, леди Анна почти никогда не пользуется этой своей властью. Странная дама, более чем странная!

Они почти уже достигли стены. Главный вход в обитель находился с другой стороны, у дороги, а к ручью вела маленькая калитка, в которую приходилось протискиваться, сгибаясь едва ли не пополам. Теперь леди Анна шла первой, волоча за собой тележку, да, видно, утомленная подъемом, не рассчитала и крепко ударилась головой о низкую арку прохода. Охнув, она отступила назад и едва не села в тележку с бельем.

Толстая сестра Агата издала краткий хрюкающий звук, пытаясь сдержать смех. Но щеки ее раздулись, и через миг она уже хохотала, раскачиваясь и хватаясь за бока.

Анна недоуменно взглянула на монахиню. От боли на глаза ее даже слезы навернулись. Однако на круглом красном лице сестры Агаты было написано такое простодушное веселье, а громкий, чуть визгливый смех был столь заразителен, что Анна тоже поневоле засмеялась. Сначала негромко, все еще потирая ушибленный лоб, а потом уже от всей души, привалившись спиной к стене, откидывая назад голову и сверкая влажным жемчугом зубов.

Сестра Агата внезапно умолкла и, все еще тяжело дыша, смотрела на хохочущую перед нею леди. Та же под серьезным взглядом монахини буквально покатывалась от хохота, совсем как девчонка. Ей едва удалось вымолвить сквозь смех:

– Святые угодники! Преподобная сестра, я и не знала, что вас может так развеселить чужое горе!

У нее был слегка хрипловатый грудной смех. И это тоже было удивительно, потому что сестра Агата никогда раньше не слышала, как эта женщина смеется. Да она никогда раньше и не смеялась.

– Вы разве не помните, миледи, как год назад, когда вы точно так же помогали мне полоскать простыни, вы на этом самом месте обзавелись шишкой на лбу?

На лице у толстой монахини было довольно странное выражение. Анна перестала смеяться.

– Нет, не помню, – тихо сказала она. – Я вообще ничего не помню из того, что было со мною год назад.

Они вкатили тележку во двор и стали развешивать простыни на протянутых вдоль задних стен веревках. Сюда из-за крыш монастырских опочивален попадало немного солнца. Уже отслужили Sext,[15] вокруг стояла благоговейная тишина. Монахини-бенедиктинки хлопотали по хозяйству. Оставив сестру Агату, Анна прошла на главный двор, где перед статуей святого Мартина мелодично ворковали голуби. Каменная стена монастыря упиралась в сложенную из местного серого камня церковь. Храм возвышался над другими постройками и имел два этажа, с западной стороны увенчанных островерхой деревянной башенкой. Вокруг всего двора тянулась крытая галерея, кровлю которой поддерживали резные колонны. Нигде ни души: настоятельница, мать Эвлалия, всегда такая предупредительная с Анной, очень сурова к остальным сестрам. Бенедиктинкам, называемым также сестрами Святого Причастия, в свободное время должны строго соблюдать целомудренное молчание. И если откуда-то доносились голоса или сестры вступали в беседу за работой, мать Эвлалия отправлялась прямиком туда, сурово повторяя слова из устава святого Бенедикта:

– В Писании сказано: «Во многоглаголании не убережешься от греха!»

Сама матушка отнюдь не слыла болтуньей. Может, в этом были повинны и ее недостатки – у настоятельницы были волчья пасть и заячья губа. Когда мать Эвлалия роняла словечко, звук выходил не из самых музыкальных, а губа безобразно раздваивалась. Дочь одного из знатных северных семейств, она вряд ли бы где еще смогла достичь положения настоятельницы, если не в этом отдаленном краю Литтондейла, в стороне от замков и дорог, среди болотистых низин и нагорий старых Пеннин.

Анна огляделась. Светило необычно яркое для февраля солнце, звенели синицы, разомлев от тепла, сонно ворковали голуби. В открытое окошко были видны склоненные головы монахинь в ткацкой. В хлеву блеяла коза. Кривобокая сестра Геновева, спрятав руки в широкие рукава сутаны, словно тень, прошмыгнула в часовню – отправилась подливать масло в лампады.

Анна вышла через открытые ворота из обители. Возможно, солнце и по-весеннему теплый день были виной тому, что ей вдруг нестерпимо захотелось побродить по округе. Над аркой ворот возвышалась деревянная статуя Девы Марии, потемневшая и растрескавшаяся от времени, покрытая потеками сырости. Анна благоговейно перекрестилась, глядя на нее, потом повернулась и направилась прочь.

Она спустилась по каменистой дороге в долину. Здесь, несмотря на солнце, все еще держалась промозглая сырость. Однако одежда послушницы из толстой грубой шерсти была достаточно теплой, деревянные башмаки защищали ноги от влаги. Раньше Анна и шагу ступить в такой обуви не умела. Сама не заметила, как привыкла.

Она видела селение в долине – дома из серого камня под тростниковыми кровлями, неподалеку на ручье стояла плотина, и слышно было, как шумит вода под лопастями колеса водяной мельницы. В ограде были сложены мешки с зерном, раздавался ровный гул жерновов. Анна знала, что мельница принадлежит монастырю и приносит неплохой доход, ибо другой нет во всей округе вплоть до Грассингтонского моста. Но туда добираться добрых восемь миль, и местные крестьяне предпочитали платить за помол бенедиктинкам Сент-Мартина.

Спустившись с откоса, тропинка вилась теперь совсем недалеко от селения. Легкий ветерок доносил запах овчарни и кисловатого торфяного дымка. В тишине отчетливо разносилось монотонное постукивание по металлу – трудился кузнец. Слышалось неторопливое поскрипывание колодезного ворота, который вращал низкорослый черный ослик.

Заливистое ржание лошади привлекло внимание Анны. Из болотистой низины к селению легкой рысью приближался всадник. Его кольчуга тускло мерцала при свете солнца. Кажется, он заметил Анну и, заслонясь от солнца, стал смотреть на нее. Анна повернулась и пошла прочь. Сама не зная почему, она недолюбливала этого начальника отряда стражи. Когда-то он некое время служил в замке, где она жила, в Нейуорте. Потом переметнулся к Глостеру. Обычное дело: наемник часто меняет господина. Однако Анна почему-то стремилась избегать общества этого Джона Дайтона.

Обогнув выступ монастырской стены, Анна миновала мостки, где они с сестрой Агатой недавно полоскали белье, и, поднявшись по каменистому склону, оказалась на своем излюбленном месте у ручья. Здесь лежал ствол старого бука, поваленного бурей, его вывороченные корни нависали над водой. Анне нравилось проводить здесь время, склоняясь над вышиванием или книгой, а порой просто наблюдая, как в водоворотах ручья мелькает форель. Сейчас она снова глядела на противоположный склон, где среди других крестьянских детей мелькала фигурка ее дочери Кэтрин. Девочка все чаще убегала от матери, и не в силах Анны было удержать ее подле себя. Счастье еще, что прошел тот страх, который первое время настолько мучил ее, что она вообще не отпускала дочь от себя. Да и теперь, если Кэтрин задерживалась в долине и не являлась к трапезе в монастырь, Анна начинала испытывать беспокойство. Но детей в селении было немного, и далеко они не забредали. Вот и сейчас Кэтрин и ее маленькие приятели, устав дразнить пса, собрались в кружок и что-то разглядывали на земле. Потом веселой стайкой потянулись в сторону зарослей тонкоствольных берез. Кэтрин, ведя пса за ошейник, шла одной из последних. Анна проследила за ней взглядом.

Ее дочь, несмотря на живой характер, никогда не была заводилой. Наоборот, Кэтрин была ранима и часто терпела обиды от своих сельских приятелей, которые обращались с девочкой из монастыря, как с равной, и лишь посмеивались, когда она принималась доказывать, что она дочь благородного рыцаря. Кэтрин жаловалась матери, но Анне нечем было ее успокоить. Растрепанная, в темном, напоминающем сутану платьице, немного великоватом и с уже обтрепавшимся подолом, ее дочь ничем не отличалась от местных ребятишек. Анна сама была такой в детстве, и ей тоже не верили, что она дочь могущественного графа. Впрочем, это вовсе не мешало ей командовать целой ватагой детворы, и она всегда оставалась признанным вождем, хотя бывало и так, что ей приходилось кулаками доказывать свое превосходство.

Кэтрин же была слабее и чуть что бросалась искать утешения у матери или монахинь. Монахини, лишенные радости материнства, просто обожали ее. Она была их баловнем, их бедной сироткой. Особенно в ту пору, когда ее мать, казалось, не замечала дочь, пребывая в мрачном забытьи.

Анна вздохнула. Она сама не заметила, как вышло так, что дочь отдалилась от нее. Всему виной, конечно, то оцепенение, в которое она впала, в одночасье лишившись и мужа, и сына. Она тогда тянулась к дочери, словно ища в ней опору, но ее несчастье было слишком велико, чтобы взваливать его на хрупкие детские плечи. Кэтрин бежала от горя матери, ей хотелось, чтобы ее любили, забавляли, ласкали. Ей хотелось радоваться тому миру, в котором она жила.

Над головой Анны с писком пролетела болотная ржанка. Ветер шевелил на каменистых россыпях побуревшие прошлогодние листья папоротников. Шумел ручей, земля пахла сыростью и горечью мха. Удивительный февраль! Анна смотрела вокруг в каком-то изумлении. Мир был прекрасен, но пережить такое горе и однажды встать с ощущением, что жизнь продолжается, что можно радоваться этой жизни, казалось невероятным. Неужели она еще сможет жить?..

«У меня есть дочь, – думала Анна. – Я не одна. И я хочу, чтобы девочка не одичала в глуши. И лишь после этого… Тогда я посвящу себя Богу. И тебе, мой Филип…»

Эта захолустная обитель стала ее домом. Здесь она боролась со своим горем, здесь обрела покой, после того как полтора года назад ее, почти бесчувственную, привез сюда брат короля Ричард Глостер. Ей было все равно, что с нею происходит. Она ощутила это, как только исчезли вдали старые башни Нейуорта. Анне было безразлично, куда ехать, главное, что с ней была Кэтрин – все, что оставила ей судьба.

И тем не менее, когда на второй день пути они остановились в каком-то неизвестном ей замке, Анна спросила у Глостера голосом, который ей самой показался незнакомым:

– Куда мы едем, милорд? Моя дочь утомлена столь долгими переходами.

Кажется, Ричард рассмеялся.

– Что вы, кузина! Ваша девочка в восторге от поездки. Мы же проследуем в удаленное от людских глаз место, где вы сможете отдохнуть телом и душой. Я имею в виду монастырь Сент-Мартин ле Гран.

Анна прищурилась, припоминая.

– Сент-Мартин ле Гран? Это в Лондоне, если я не ошибаюсь?

– У вас отличная память, кузина. Но везти вас в Лондон было бы совершенным безумием. А тот Сент-Мартин, о котором я говорю, это просто маленький монастырь, тезка знаменитой лондонской обители. Там вас никто не побеспокоит.

Анне все это было безразлично. Ей хотелось покоя, а вовсе не долгой скачки с чужими для нее людьми. Чужими, как и весь обступивший ее мир. Даже давний враг Ричард Глостер казался ей незнакомым. Он был добр и внимателен к ней. Неужели она никогда не знала его? Да и был ли он в действительности ее врагом? Ей не хотелось рассуждать об этом. Остаться одной – вот в чем она нуждалась. Молитва и покой лучше всего врачуют душу.

Так она оказалась в этих безлюдных местах, где, казалось, жизнь остановилась давным-давно и лишь благовест с колокольни старого монастыря святого Мартина, нарушал безмолвие холмов. Вокруг простирались пологие склоны Пеннинских гор, где среди известняковых россыпей произрастал хрупкий лиловый вереск, пригодный в пищу лишь овцам да диким оленям, а в низинах отблескивали черными зеркалами воды болот, перемежающихся с изумрудно-зелеными лужайками, готовыми поглотить неосторожного путника. Эти обширные топкие долины отрезали монастырь Сент-Мартин ле Гран от всего остального мира, и не многим были известны тропы в это лежащее поодаль от дорог место. Здесь Анна Невиль смогла наконец безраздельно отдаться своей тоске.

Сент-Мартин ле Гран был небольшой обителью – дюжина стареющих монахинь да две послушницы из ближнего селения, исполняющие, по сути, обязанности служанок, ибо в бенедиктинские монастыри принимали людей, принадлежащих к дворянскому сословию. Незатронутый бурными событиями войны Алой и Белой Роз, монастырь был поистине тихой обителью, и жизнь его обитательниц протекала в покое, молитвах и постах, так что самыми большими несчастьями казались угнанные грабителями коровы или тихая кончина одной из сестер, а выдающимися событиями, о которых долго потом говорили, – редкие наезды настоятеля Болтонского аббатства, исповедовавшего сестер и служившего мессу.

И вот в монастыре появилась эта женщина с ребенком, доставленная сюда самим наместником Севера Англии Ричардом Глостером, братом короля.

Несмотря на устав святого Бенедикта и требование соблюдать молчание, сестры не могли отказать себе в удовольствии посудачить о вновь прибывшей. Все они были уже в преклонном возрасте, самой молодой, сестре Агате, было за тридцать, но уединение и посты не лишили их от любопытства. Таинственная протеже герцога Глостера вызывала жгучий интерес, более того – страх. Никогда еще монахиням Сент-Мартин ле Гран не приходилось видеть такой душераздирающей скорби, такого безысходного отчаяния. Бледная, безразличная ко всему, даже к своему ребенку, Анна была словно слепая. Естественно, девочка потянулась к монахиням, которые наперебой старались угостить ее незатейливыми лакомствами из монастырской кладовой, расчесать ей волосы, рассказать сказку. От Кэтрин сестры узнали, что прежде она с матерью жила в замке в Пограничье, потом на них напали шотландцы, ее отец и маленький брат погибли, а их с матерью увез добрый герцог Ричард.

В обители леди Анне Майсгрейв жила на положении мирянки-постоялицы, хотя и носила одежду послушницы и почти не поднималась с колен у алтаря. Там она проводила большую часть своего времени. Лишь изредка ее навещал наместник Севера. В остальном же ее жизнь в обители отличалась от монашеской лишь тем, что леди Анна имела отдельное помещение, а остальные сестры спали в общей спальне-дормитории. Послушание, воздержание во всем, молчание. Если бы монахини не слышали, как порой она разговаривает с дочерью, они бы решили, что леди Анна – немая.

Сейчас, сидя у воды и подставляя лицо солнцу, Анна пыталась вспомнить то время. Она помнила лишь, что ночами подолгу не спала, и если не молилась о муже и сыне, то лежала, вспоминая свою жизнь с Филипом Майсгрейвом, начиная с того дня, когда, она, одетая мальчишкой, смеясь, вошла в покои епископа Йоркского и увидела синие внимательные глаза незнакомого рыцаря, до того момента, когда она в последний раз прижалась к его остывшим губам и тяжелая крышка гроба скрыла его навсегда. Анна часто плакала в темноте, а позднее ее стали посещать кошмары. Она кричала и металась на своем ложе, маленькая Кэтрин просыпалась и испуганно плакала. Прибегала мать Эвлалия. Ее келья находилась рядом, а спала она на удивление чутко.

– В чем дело, дитя мое? Что тебя мучает?

Анна дрожала, как в лихорадке.

– Я не могу найти его тела, матушка! О Боже! Я брожу с Филипом среди руин Нейуорта и ищу тело своего сына. Вокруг кровь, грязь, смрад. Копошатся на земле отрубленные конечности, поднимают головы трупы. Филип смотрит на меня насмешливо, а я вся дрожу. Пресвятая Дева! Я ищу это крохотное тельце, которое было изувечено взрывом. Мой мальчик! Рядом с отцом покоится лишь шлем, который был на нем в последний час, останки же смешались с плотью тех, кто штурмовал замок, и не в человеческих силах было отыскать его!

Анна рыдала. Мать Эвлалия прижимала к груди ее голову, утешала. Слова ее звучали глухо, безобразная раздвоенная губа топорщилась.

– Плачь, дитя мое, плачь. Слезы – благодать Божья. И уповай только на Него. Ибо учит Он нас: призови Меня в день скорби, и Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня.

Когда сестры-монахини после ночного богослужения возвращались в общую опочивальню, Анна оставалась стоять на коленях, не отрывая взгляда от тонкой свечи, что теплилась перед реликварием со святыми дарами. Сжав на груди руки, она трепетно повторяла:

– Слава и хвала тебе, Мария Присноблаженная. Благословенна ты в женах, и благословен плод чрева твоего – Иисус, проливший кровь свою за грехи наши… Пресвятая Дева! Будь заступницей Филипу, ибо все, что ни делал он, он делал ради меня. Господь всемилостивый, будь добр к мужу моему и сыну, невинному и не познавшему еще греха!..

В то время Анна находила утешение, просиживая с Кэтрин, прижав к своей груди белокурую головку дочери Филиппа, сестры Дэвида… Но девочку раздражали эти молчаливые объятия матери. Она начинала ерзать, вырывалась и в конце концов убегала либо на кухню, смотреть, как сестра Геновева печет пирог, либо на стены обители, откуда с завистью наблюдала, как деревенские ребятишки шумной гурьбою рвут плющ и остролист для рождественских украшений. Девочка отчаянно томилась в заточении. Привыкнув к жизни в шумном замке, где она была маленькой госпожой и все счастливы были поиграть с ней, она испытывала глубокое разочарование оттого, что это чудесное путешествие завершилось столь печально. Порой она просила мать вернуться в Нейуорт, но леди Анна всякий раз при одном упоминании о замке заливалась слезами. Когда в Сент-Мартин наведывался герцог Глостер, Кэтрин требовательно настаивала, чтобы он увез ее. Добрый герцог лишь улыбался в ответ.

– Ты хочешь оставить маму совсем одну?

И когда Кэтрин начинала отрицательно мотать головой, он прибавлял:

– Будь умницей, Кэт. Ты должна быть поласковее с матерью и пореже напоминать ей о Гнезде Орла. И тогда однажды я возьму тебя с собой в Йорк или в Ноттингем, где по озерам плавают лебеди, и ты будешь кататься на белом как снег пони, которого я тебе подарю. Все мальчики и девочки захотят с тобой играть, потому, что ты станешь принцессой.

Но герцог уезжал, а Кэтрин по-прежнему продолжали держать взаперти.

В день Богоявления, когда окрестные крестьяне сошлись в монастырскую церковь на праздничную службу, Кэтрин была чрезвычайно оживлена и без устали болтала о чем-то в притворе церкви с деревенским мальчишкой. Однако во время трапезы вдруг стала подозрительно смирной, отказалась от праздничного пирога и необычайно рано ушла спать в общую опочивальню, куда в последнее время окончательна перебралась.

Ближе к вечерней молитве Анну разыскала перепуганная сестра Агата, сообщив, что у девочки жар, лицо ее опухло, покрылось сыпью и она никого не узнает.

Как ни странно, именно это новое горе словно бы пробудило Анну. Осмотрев дочь, она повернулась к перепуганным монахиням и начала властно и твердо отдавать приказания. Сестры засуетились, забегали, и даже не терпевшая посягательств на свою власть мать-настоятельница покорно отправилась выполнять ее распоряжения.

Монахини-бенедиктинки были обязаны заниматься врачеванием, поэтому в кладовых монастыря нашлось достаточно лечебных трав и снадобий. Сестры удивились, что Анна оказалась столь сведущей в медицине, но еще в большее изумление их привели та твердость и сила духа, что обнаружились в этой, казалось бы, совершенно сломленной женщине.

Как оказалось, в приходе эта болезнь уже расползлась довольно широко, и леди Анна, бодрствовавшая у изголовья дочери двое суток, пока у нее не начал спадать жар и не исчезла сыпь, тотчас отправилась в селение и принялась врачевать детей из долины. Тогда-то она неожиданно и узнала, что начальником отряда, охранявшего ее, является тот самый Джон Дайтон, который одно время служил в Нейуорте.

– Когда я попросился к герцогу в услужение, он велел мне стать вашим охранником – глухо проговорил Дайтон в ответ на удивленный вопрос Анны Невиль. – Милорд считает, что вам будет спокойнее, если поблизости окажется человек из Гнезда Орла.

Анна была слишком утомлена, чтобы долго расспрашивать его или размышлять над фактом появления нейуортского ратника здесь. Ее больше занимало, как поправляется ее дочь, она навещала детей в долине и находить общий язык с сестрами в обители. Постепенно она начала возвращаться к жизни.

Приехавший к ней с очередным визитом Глостер, сразу отметил это. Он вызвал Анну, и они какое-то время сидели в покое странноприимного дома, где обычно останавливался герцог во время своих приездов. Анна перебирала крохотные посеребренные четки. В камине под колпаком тлели куски торфа и пылал сухой утесник. За окном уже вторые сутки без устали падал пушистый снег.

Молодая женщина заговорила первой:

– Милорд, здесь, в долине я встретила человека по имени Джон Дайтон. Он сказал, что вы повелели ему охранять меня. От кого? Кому может понадобиться вдова нортумберлендского барона, ищущая покой за стенами уединенной обители?

Ричард Глостер внимательно взглянул на Анну. Ему показалось, что ее голос приобрел былую твердость, исчезла прежняя вялость интонации, когда Анна будто делала над собой усилие, роняя каждое слово. Значит, она действительно оживает, а следовательно, настала его пора действовать.

– Вы забываете, Анна, что вы по происхождению из рода Невилей, а ваш деверь, герцог Кларенс, владеет вашей долей наследства Делателя Королей на незаконном основании. Мой брат Джордж некогда объявил вас умершей, дабы прибрать к рукам ваши земли. Однако Кларенс знает, что, если обман раскроется, он вынужден будет поделиться с сестрой покойной Изабеллы, чего ему явно не хочется. К тому же, его люди ищут вас по всей Англии, чтобы подтвердить слова своего господина о смерти Анны Невиль. И для вас это даже опасно.

Анна пожала плечами.

– Сент-Мартин слишком уединенное место, чтобы кто-то мог заподозрить, что здесь скрывается бывшая принцесса Уэльская. Впрочем, если вы не убеждены в надежности Литтондейла, вы можете отправить меня обратно в Нейуорт. Уж там-то меня Кларенс не отыщет, а я буду дома, вблизи могил дорогих мне людей, под охраной преданных слуг.

Ричард задумчиво покусывал нижнюю губу и не отвечал, и в это мгновение Анне впервые пришло в голову, почему Ричард Глостер так стремился увезти ее из Нейуорта и скрыть в своих владениях. Но она не успела ничего сказать, ибо герцог заговорил сам:

– Господь свидетель, что обитель святого Мартина для вас сейчас куда предпочтительнее, чем замок на скале в Пограничном краю. Вы не ведаете о том, как обстоят сейчас дела на границе. Битвы, начавшиеся еще в дни падения Нейуорта, не прекращаются и сейчас. Мои люди и люди Перси без сна и отдыха стерегут рубежи. Одним словом, этот край не походит на землю обетованную, и там вовсе не место для малышки Кэтрин Майсгрейв.

Анна уронила четки. Ее лицо, обрамленное траурным покрывалом, стало еще бледнее.

– Нейуорт когда-то был для меня дороже всей Англии. И моя дочь – наследница нейуортских Майсгрейвов. Это ее земли.

– Это так. Кэтрин навсегда останется хозяйкой Нейуорта. Однако она могла бы владеть и землями в Йоркшире, Уорвикшире, Камберленде и других графствах, и, да позволено мне будет сказать, это может сделать ее куда более счастливой, чем суровая, полная борьбы и опасностей жизнь на краю света.

– Владения, о которых вы упомянули, уже давно не принадлежат мне. Вы сами упомянули, что их присвоил герцог Кларенс, а он не тот человек, чтобы делиться полученным.

– Аминь. Но мне странно, что вы так легко смирились. Ибо эти владения могли бы вновь стать вашими, если вы позволите мне объявить, что вы живы.

В камине с сухим треском вспыхнула вязанка утесника, осветив ясным светом лицо Анны. Ричард заметил, как в ее глазах промелькнуло удивленное выражение.

– Милорд, не хотите ли вы уверить меня в том, что до сих пор хранили тайну Анны Майсгрейв?

Ричард едва заметно кивнул.

– Я не хотел тревожить вас раньше времени. Вы слишком скорбели и очень нуждались в Боге. Как мог я потревожить вас? Однако я знал, что dies dolorem minuit[16], и ожидал часа, когда вы придете в себя.

– И вы считаете, что это время настало?

Ричард снова кивнул.

Анна медленно поднялась и подошла к окну, за которым сгущались зимние сумерки.

– Поймите, милорд, – глухо проговорила она, – в тот день, когда Филип Майсгрейв погиб, половина моего сердца умерла вместе с ним.

Глостер не придал значения безысходной печали в ее голосе.

– Зато другая половина вашего сердца живет вместе с Кэтрин. Разве не так? И, думаю, вы не хотите, чтобы эта девочка когда-либо пережила то, что довелось пережить вам.

Анна вздрогнула, но ничего не ответила. И тогда Ричард поведал ей о событиях в Мидл Марчез[17]. Он говорил негромко, расцвечивая свою речь живописными подробностями, и коснулся всего – от обычного угона скота и огненных крестов на границе до поджогов хижин с запертыми в них людьми и кровавой резни, которую учинили Хьюмы в землях Флетчеров в отместку за похищение юной Маргарет Хьюм. Анна слушала его, и ей казалось, что она снова дышит тревожной атмосферой той дикой земли, где стоит пограничная крепость Нейуорт. Опасный край, который так любил ее муж – край, с которым сжилась и она, потому что иного пристанища у нее не было. Там она научилась быть счастливой – и все потеряла. Хочет ли она вновь оказаться в Пограничье вместе с дочерью и вновь испытать непроходящее чувство тревоги? Ричард Глостер отчетливо дал ей понять, что ничего иного не следует и ожидать. И тем ни менее…

Она вспомнила, как покидала Нейуорт и все его уцелевшие обитатели вышли проводить ее, проявив свою преданность и любовь к ней. Она порой вспоминала их всех с теплотой… Своих верных друзей… Оливер Симел, Молли, отец Мартин и многие другие будут рады, если она вернется.

Но как сложится ее жизнь там, где все будет напоминать ей о безвозвратно утраченном счастье? Хватит ли у нее сил выдержать это постоянное напряжение, тем более теперь, когда в ней осталось так мало сил бороться, и единственное, чего ей хотелось бы, – посвятить себя Богу и воспоминаниям. Однако она понимала, что если откажется от помощи герцога Глостера, то ее дочери рано или поздно придется вернуться в Нейуорт, и неизвестно, что случится там, где не ведают покоя и более сильные, чем хрупкая и мечтательная Кэтрин Майсгрейв.

Ричард не торопил Анну с ответом, и она была ему благодарна. Но он посеял в ее душе зерна сомнения, заставил очнуться и начать думать о будущем. Что станется с Кэтрин? В известном смысле предложение Ричарда Глостера было заманчиво. Согласись она вновь вернуться в мир, предстать как дочь Делателя Королей, и их с Кэтрин ждут богатство, благополучие, власть. Дочь провинциального барона из Нейуорта могла со временем стать одной из первых леди Англии.

Анна размышляла.

Пришла весна. Ричард Глостер порой заглядывал в Сент-Мартин ле Гран. Он редко являлся с пустыми руками, и престарелые сестры Святого Причастия, несмотря на строгость устава, с нетерпением ожидали его визитов. Приволакивая ногу, Ричард входил во двор монастыря, белозубо улыбался, испрашивая у матери-настоятельницы благословения, а с сестрами был почтителен, хотя и умудрялся сказать каждой что-либо приятное – от важной и суровой сестры-ключницы до готовой расхохотаться безо всякого повода сестры Агаты. Для монастыря же наезды герцога стали сущим благодеянием. Благодаря его пожертвованиям угодья Сент-Мартина увеличились, в монастырской церкви появилось прекрасное распятие из драгоценного красного дерева, а для сестер были доставлены из Йорка новые ткацкие станки.

Однажды, оставив свою свиту в селении, герцог явился в обитель в сопровождении одного лишь Джона Дайтона, который нес объемистую плетеную корзину. Когда Анна вместе с дочерью спустились во двор монастыря, Ричард, хитро подмигнув маленькой Кэтрин, сбросил с корзины крышку, и оттуда показалась смешная морда двухмесячного щенка дога. Он поскуливал, опираясь на неуклюжие толстые лапы, и озирался вокруг. Глаза его были разного цвета: один голубой, другой аспидно-черный.

– Соломон! – ахнула Анна, невольно вспомнив некогда имевшегося у нее дога с такими же разномастными глазами.

Но это был другой пес. Он был пепельно-серой масти, но выглядел так забавно, что даже монахини всплеснули руками.

Ричард наклонился и погладил щенка.

– Его зовут иначе, чем вашего прежнего приятеля. Это Пендрагон.

Кэтрин с восторженным визгом уже вытаскивала щенка из корзины.

– Почему Пендрагон? – спросила Анна. – Ведь, если не ошибаюсь, это имя короля древней династии бриттов.

– Все верно. И на языке древних бриттов это означает «голова дракона». А я полагаю, что это неуклюжее существо вырастет огромным, словно истинный дракон.

Теперь настал его черед улыбаться, глядя в спокойные глаза Анны.

– Давным-давно я обещал подарить вам щенка.

– Вот как? Не помню.

Кэтрин, держа поскуливающего Пендрагона за передние лапы, едва не отплясывала с ним перед статуей святого Мартина.

– Пендрагон! Я буду очень любить тебя!

Анна поглядела на несколько растерянную настоятельницу.

– Милорд Ричард, я благодарю вас за подарок. Да и Кэтрин вы доставили истинную радость. Однако он не сможет жить в обители. Это пес для замков, и монахини вряд ли справятся с догом, когда он подрастет.

Ричард, сутулясь и поглядывая через более низкое плечо, слегка повернулся к матери Эвлалии, и та вдруг заулыбалась и с готовностью закивала, свидетельствуя, что в монастыре, где хозяйство не так велико, вполне хватит места и для еще одной Божьей твари.

И все же Пендрагон изменил жизнь тихой обители. Огромный, нескладный, он весело скакал по клуатрам монастыря, игриво хватая за подолы монахинь, пугал монастырскую живность, топтал грядки и задирал ногу на цоколь статуи святого Мартина. Когда же его посадили на цепь, он двое суток выл так, что монахини не могли читать литании,[18] а собаки из селения в долине отвечали ему возбужденным лаем.

– В этого пса наверняка вселился злой дух, – твердила строгая сестра-ключница, торопливо сотворяя крестное знамение.

– Упаси вас святой Мартин так говорить! – сердилась мать Эвлалия. – Его ведь подарил сам герцог Глостер!

Тем не менее щенок нарушал покой обители, и Анна чувствовала, что в этом есть и ее вина. Волей-неволей Пендрагон стал для нее той малостью, которая окончательно вывела ее из оцепенения. Ей часто приходилось брать его с собой, чтобы прогуляться по округе, и вскоре она привыкла к этим прогулкам и полюбила их. Теперь и Кэтрин получила долгожданную свободу и смогла наконец-то явиться со своим псом перед деревенскими ребятишками, которые приходили в восторг от этого чудовища. Пендрагон был самой крупной собакой, какую им доводилось видеть, и намного превосходил всех псов в деревне, но готов был добродушно облизать любого, кто уделял ему внимание.

Ричард продолжал свои визиты, и Анна стала привыкать к ним. Он не был навязчив и больше не заговаривал о ее наследстве, однако рассказывая о событиях в миру, постепенно познакомил Анну с положением при дворе, поведал об изменах и кознях герцога Кларенса.

Анна обычно слушала, не делая никаких замечаний, однако, помимо ее желания, Ричард разбудил в ней прежнюю ненависть к Джорджу Кларенсу. Предатель, насильник убийца – она редко вспоминала его в прошедшие годы, но сейчас, внимая рассказам Ричарда о том, как Джордж приказал отравить ее сестру (они признались в этом во время следствия), слушая, как Джордж уверяет, как его любил легендарный Делатель Королей и именно его хотел видеть на троне, Анна невольно начинала порывисто дышать, в глазах ее вспыхивали гневные огоньки, и она ловила себя на мысли, что охотно помогла бы Ричарду Глостеру в его борьбе со средним Йорком. В том, что Ричард ненавидел брата, она не сомневалась, да он и не скрывал этого.

И тем ни менее она не отказывалась от своих планов принять постриг. Ричарду, похоже, это не нравилось, но Анна не придавала этому значения. Однажды герцог привез ей в подарок книгу «Откровение», написанную бенедиктинской отшельницей, святой Джулианой из Норича Анна приняла подарок, ибо, кроме устава святого Бенедикта и Часослова, в монастыре не было книг, а она давно тосковала без чтения. Однако, когда во время своего следующего визита Ричард заговорил с Анной об «Откровениях», то обнаружил, что, несмотря на то, что она их внимательно прочла, отклика в ее душе они не возымели. Ричард смеялся:

– Do manus[19], милая кузина, что вы еще не вполне готовы примкнуть к сонму Христовых невест. Вам недостает молитвенной сосредоточенности.

Анна поняла, что он имел в виду, лишь когда прочитала другую привезенную им книгу – «Руководство о грехах», писанную Маннингом, насквозь проникнутую осуждением греховности и лицемерия священнослужителей.

– Вы не должны были предлагать мне подобное сочинение, – сказала Анна при новой встрече. – Вы знаете мои намерения и подобными писаниями словно хотите поколебать мою твердость в принятом решении.

– Помилуй Бог, леди Анна! У меня и в мыслях не было ничего подобного. Разве я виноват, что вы куда внимательнее прочитали «Руководство о грехах», нежели «Откровение» святой Джулианы?

Анна почувствовала себя девчонкой, пойманной с поличным. Она хотела покоя, но этот странный человек, поступавший как друг, вместе с тем всякий раз ставил ее в тупик, внося смятение в душу. В то же время она не могла не признаться, что начинает ждать его визитов. Ей было интересно с Глостером, их беседы и теологические споры доставляли ей удовольствие.

А ведь когда-то она считала его едва ли не первым своим врагом. Но тогда шла война, и в образе сутулого Дика для нее воплотилось все зло, исходящее от дома Йорков. Однажды Ричард даже попытался силой овладеть ею, но Анне удалось бежать. Как это было давно! Она вспоминала о том случае, словно речь шла о другом человеке. А ведь тогда она была так напугана, что решила любой ценой уехать из Англии. Получалось, что именно ее страх перед Глостером привел к тому, что она решилась на свой дерзкий побег и судьба свела ее с тем человеком, который на долгие годы стал ее судьбой и любовью – с Филиппом Майсгрейвом. И хотя Ричард продолжал охотиться за ней, а позже держал под наблюдением в замке Хэмбли, он никогда не был с Анной жесток и даже говорил о любви…

Анну передернуло от одного воспоминания об этом. Ричард и любовь – поистине несовместимые вещи. И вовсе не потому, что он калека. Герцогу нельзя отказать в известном обаянии, и при встрече с ним Анна порой даже забывала о его увечьях. Однако скрытый цинизм его шуток и тайная ирония, прятавшаяся за религиозным смирением Ричарда, наводили Анну на мысли о том, что герцог Глостер не способен испытывать искренние душевные порывы. Нет, скорее она готова поверить в его родственные чувства или же в его стремление сделать ее союзницей в борьбе с герцогом Кларенсом. И как ни старалась Анна настроить себя на уединенную жизнь, получилось так, что она дала Ричарду согласие выступить против Джорджа.

Это случилось прошедшим летом. Тогда Ричард приехал внезапно. Анна еще была в церкви, пожелав после службы помолиться в одиночестве, когда ее уединение было прервано звуком шагов, позвякиванием шпор и на плиты пола от двери легла длинная тень. Перекрестившись в последний раз, Анна встала и медленно повернулась к Ричарду. Он стоял на фоне пламенеющего заката, и Анна видела лишь его силуэт. В том, что это он, она не сомневалась: одного взгляда на эти плечи, одно из которых было выше другого, было достаточно.

Анна направилась в его сторону, лишь на миг задержавшись у кропильницы, чтобы опустить пальцы в чашу со святой водой и осенить себя крестным знамением. Ричард, прихрамывая, подошел к ней. Он был в костюме для верховой езды, и от него несло потом, дорожной пылью и седельной кожей. Она на миг испытала отвращение, но не показала этого.

– Мы не ожидали вас так скоро вновь, милорд, – приседая в поклоне, негромко сказала она.

Он долго не отвечал, разглядывая ее, но на фоне алеющего закатного неба Анна не могла разглядеть выражения его лица. Когда же Ричард, прихрамывая, прошел в глубь придела и опустился на каменную скамью перед надгробиями первых настоятельниц монастыря, он словно растворился в сумраке.

– Через пару дней я отправлюсь на юг, в Лондон, – с особым нажимом произнес герцог. – Король созывает парламент. Я уже сообщил ему, что вы живы и вновь стали Анной Невиль. В палате лордов король будет решать вопрос о вашем наследстве.

Сердце Анны учащенно забилось: она поняла, что в ее судьбе грядут перемены. Отныне она более не была только вдовой барона Майсгрейва, она вновь становилась наследницей Делателя Королей. И отныне не вольна распоряжаться собственной судьбой. Она, которая всегда привыкла поступать по собственному разумению, отныне оказывалась полностью в руках этого странного друга, в прошлом врага. Как же так вышло?

Анна ощутила слабость в ногах. Медленно сделав несколько шагов, она опустилась на другом конце скамьи.

– Ричард, вы поспешили. Между нами были только разговоры, однако я не давала согласия…

Ее прервал громкий смех герцога.

– Разве suppression veri[20] не равносильно suggestion falsi?[21] Я и без того слишком долго обманывал своего венценосного брата. К тому же, миледи Анна, о своих планах я вам поведал еще ранее и не единожды повторял о своем решении. И с тех пор вы ни слова не сказали против.

На это Анне нечего было возразить. Она молчала, тем самым соглашаясь с решением Ричарда. И теперь не было дороги назад.

Ричард заговорил. О, он умел убеждать, и Анна, как всегда, уступала под давлением стройной цепи его доводов. Да, безусловно, Ричард не имеет права скрывать и далее, что дочь и наследница графа Уорвика жива. Она сама дала ему понять, что согласна помочь разделаться с Джорджем Кларенсом. Это ее долг – отомстить за отца и сестру.

Долг! Именно этому понятию ее свободолюбивая душа столь долго противилась. Но ранее противовесом зову долга была любовь, и у нее было достаточно сил, чтобы бороться за свое счастье. Теперь все это в прошлом, но долг, как затянувшаяся рана седого воина, не дает о себе забыть. У нее остались обязательства перед отцом, больше того – она сама решила восстановить прежнее положение вещей ради Кэтрин. Значит, Ричард Глостер прав. Она кивнула, выражая свое согласие с ним, и, когда герцог взял ее руку, не отняла ее.

Голос Ричарда звучал как орган:

– Я заинтересован в этом не менее вас. Я не скрывал этого с самого начала, и, клянусь всеми святыми, вам не в чем упрекнуть меня. Мы с вами союзники. Леди Анна Невиль, вам необходимо воспрянуть, расправить крылья, подняться, ибо тот, кто встает на ноги, потерпев поражение, становится вдвое сильнее. А вам еще понадобится сила. У вас есть Кэтрин, и ради нее стоит жить.

Казалось, герцог излучал теплоту и дружелюбие, и Анна слабо улыбнулась Ричарду, когда тот умолк, и даже пошла проводить его, когда он сообщил, что без промедления отбывает.

Солнце уже село. Небо словно подернулось серым шелком, а гряды холмов вокруг погрузились в сумрак. От реки веяло сыростью.

Анна шла рядом с Ричардом. Они спустились к зарослям ольхи, где герцог привязал своего белого скакуна. Почуяв приближение хозяина, конь поднял голову и радостно заржал. Ричард ласково похлопал его по крутой шее, и красавец-скакун, звеня сбруей, ткнулся губами в его плечо.

– У вас замечательный конь, – сказала Анна, разглядывая великолепное животное.

Ричард улыбнулся в ответ.

– О, я и забыл, что вы всегда слыли лучшей наездницей Англии.

Он легко, без стремян, вскочил в седло. Верхом на скакуне герцог казался ловким и изящным, его увечье становилось незаметным.

Неожиданно Анна подхватила лошадь под уздцы.

– Повремените, Ричард! Вы говорили, что намерены выступить в парламенте в качестве истца от моего имени. Но не вызовет ли у лордов Королевского совета недоумение, почему именно вы стали моим представителем? Разве король не пожелает сам распорядиться судьбой и наследством Анны Невиль?

Бросив поводья на шею коня, Ричард неторопливо накинул на голову капюшон оплечья.

– Я восхищаюсь вашей проницательностью, миледи. Но, клянусь всеблагим небом, мне было бы легче не отвечать на ваш вопрос. И все же не пугайтесь того, что я сейчас скажу.

Он сделал паузу, показавшуюся Анне невообразимо долгой.

– Я собираюсь объявить в парламенте, что вы моя невеста и мы помолвлены.

Анна охнула и отпустила повод. Ричард невозмутимо смотрел на нее.

– Надеюсь, вы понимаете, что другого выхода нет?

Анна судорожно вздохнула.

– Это невозможно, милорд Ричард Глостер. Я никогда не выйду за вас замуж!

– Я знаю, – сказал Ричард, надевая перчатки. – Вы мне дали это понять еще несколько лет назад, и клянусь моим рыцарским поясом, это не самое приятное воспоминание в моей жизни. Поэтому я и не собирался говорить с вами об этом, но вы сами спросили.

– Но как вас тогда понимать?

Конь под Ричардом начал проявлять признаки нетерпения: бил копытом землю и встряхивал гривой так, что звенели удила. Герцог ласково погладил его, успокаивая, и намотал поводья на руку.

– Видит Бог, миледи, у меня и в мыслях не было причинить вам обиду. Но, как любит говаривать мой августейший брат Эдуард, после того как проводит время в Гилдхолле с барышниками из Сити, – это просто-напросто сделка. И пусть это слово не оскорбляет ваш слух. Я и в самом деле предлагаю вам сделку. В качестве вашего жениха я потребую у парламента изъятия у Джорджа вашей доли наследства, я получу результат – и вслед за тем наша помолвка будет расторгнута.

Лицо Анны выражало недоверие.

– Я не знаю, насколько искренни ваши слова… – начала было она, но Ричард вдруг оглушительно расхохотался.

– О, эти дамы! Послушать их, так у мужчин не может быть иных стремлений, кроме того, чтобы завоевать их нежнейшую привязанность.

И, дав шпоры коню, он умчался в сгущающийся сумрак, оставив Анну полной тревог и подозрений.

С его отъездом в Литтондейлской долине повисла обычная тишина. Только лай серого дога порой оглашал округу. За последнее время Пендрагон сделался ростом с хорошего теленка. Тем не менее, несмотря на свою ужасающую внешность, пес оставался добряком, и монахини в обители возились с ним с не меньшим удовольствием, чем со своими свиньями, ягнятами и коровами.

Но, несмотря на окружающее Анну умиротворение, у нее шли из головы последние слова Ричарда о том, что тот представит ее в палате лордов как свою невесту. Глостер дал понять, что поступить так необходимо, а сам он вовсе не претендует на ее руку. Можно ли ему верить? В любом случае, если понадобится, она сможет присягнуть, что никакой помолвки не было. Ибо вернув свое имя, вновь став одной из самых именитых дам Англии, она может получить законную защиту как от короля, так и от тех вельмож, которые хранят память о великом Уорвике. И если Ричард захочет ее подчинить… Но захочет ли он? На чем основаны ее опасения? На былой вражде? На том, что ей известна его неприглядная тайна о причастности к гибели брата Эдмунда? Но Ричард в ту пору был мальчишкой, и если однажды он поступил бесчестно, то разве всю последующую жизнь он не вел себя, как и подобает опоясанному рыцарю? Он стал наместником Севера королевства, его имя прославлено, его честь не запятнана. И все же в глубине души Анна понимала: Глостер не был тем человеком, которому она могла бы безоговорочно довериться – так, как много лет назад, не задумываясь и не сомневаясь, доверилась Филипу Майсгрейву.

Однажды в конце октября Анна вместе с другими монахинями отправилась в сосновый бор, чтобы собрать со стволов старых сосен древесный лишайник для изготовления зеленой краски для шерсти. День стоял сухой и ясный, пахло хвоей, и было так тихо, что женщины еще издали услыхали лязг железа и дробный топот копыт. Вскоре на тропинке под скалой показался небольшой отряд.

– Кто бы они ни были, надо как можно скорее сообщить стражникам в долине, – пугливо крестясь, сказала сестра Геновева.

Анна молча поставила свою корзину на плечо и двинулась в сторону монастыря. Она подумала прежде всего о своей дочери, которая вместе с настоятельницей поехала на мельницу.

Она ушла уже далеко вперед, когда монахини, замешкавшиеся из любопытства, вдруг стали кричать ей, твердя, что это приехал герцог Глостер.

Если Анна и испытывала волнение, то внешне это никак не проявилось. Она продолжала стоять с корзиной на плече, глядя на приближающихся всадников. Вскоре она поняла, почему не сразу узнала герцога. Она привыкла видеть его во главе вооруженной свиты, на копьях которой развевались флажки с эмблемой Белого вепря[22], восседающим на великолепном, словно мифический единорог, белом скакуне, и как было признать теперь Ричарда в простой запыленной накидке купца и верхом на неприглядном коренастом муле. На его спутников она и вовсе не обратила внимания, ибо они, как и герцог, были сплошь в пыли, а их мулы выглядели изможденными. И лишь когда они оказались совсем близко, Анну вывел из оцепенения высокий женский голос:

– Помилуй Бог, милорд! Но ведь это она! Клянусь небом, это так же верно, как и то, что я сама из рода Невилей.

Чуть приподняв бровь, Анна с некоторым удивлением всмотрелась в эту сидевшую в седле по-мужски женщину в простой суконной накидке. Та, в свою очередь, не сводила с нее удивленных глаз.

Ричард Глостер первым соскочил с седла и, учтиво поклонившись Анне, помог сойти с мула своей спутнице – невысокой немолодой дамой. Та слабо охнула, ступив на землю, и несколько минут покачивалась, разминая ноги после долгой поездки. Однако вскоре выпрямилась и, сбросив капюшон, шагнула к Анне. Несмотря на усталость и запыленную дорожную одежду, она держалась с достоинством, говорящим, что эта дама принадлежит к высшему кругу. У нее были спокойные зеленые глаза и улыбка, напоминающая Анне кого-то.

– Вы не узнаете меня, милая племянница?

Анна опустила на землю корзину и смущенно извинилась. Женщина продолжала улыбаться.

– Немудрено, что вы не узнали свою тетушку Кэт, милая девочка. Ведь последний раз мы виделись, когда вам было не больше десяти лет, и, видит Бог, я и сама не признала бы вас, если бы вы не были так похожи на моего дорогого брата.

Анна окончательно растерялась, но тут ей на выручку пришел Глостер, представив ей супругу лорда Гастингса Екатерину Невиль. Анна почувствовала себя окончательно сконфуженной. Она начисто забыла о существовании этой своей тетушки. Да и немудрено – после свадьбы с Уильямом Гастингсом та крайне редко появлялась при дворе. В памяти Анны всплыло некое безликое существо, абсолютно растворяющееся на фоне своего рослого и привлекательного супруга.

Мягкий мужской голос отвлек Анну от лицезрения леди Гастингс.

– Надеюсь, что меня вы все-таки вспомните, милая племянница?

Рослый и крепкий воин не спеша сошел с мула. Он тоже был в запыленной бесформенной одежде, но на его лоб падала белоснежная челка, а карие глаза под черными бровями смотали на Анну с нескрываемой иронией.

Разумеется, Анна узнала его.

– Милорд Томас Стэнли! Вот странно, никогда раньше вы не называли меня племянницей, хоть и были женаты на моей другой тете – Элеонор Невиль.

Стэнли молча коснулся губами ее руки. Когда же выпрямился, Анна заметила, что он очень изменился. Прежде, несмотря на его раннюю седину, он казался похожим на мальчишку, и ей было легко с ним. Сэр Томас был ей добрым другом, и она доверяла ему. Однако человек, который стоял перед нею сейчас, разительно отличался от того Стэнли, который когда-то явился за нею в Кентербери и почти похитил, затащив в какой-то кабачок, где они лакомились лососиной. Сэр Томас осунулся, как-то полинял, потерял былую яркость. Его осанка по-прежнему была благородна, а широкая грудь свидетельствовала о силе, но плечи его уже сутулились, а движения стали медлительны и степенны. Между бровей Томаса залегли глубокие борозды, а горькая складка у губ придавала лицу разочарованное выражение.

– Вы изменились, милорд.

– Вы также, моя принцесса. Но вы стали еще обворожительнее. Наверное, только жизнь в святой обители придает женщине такое совершенство.

И, тем не менее, Анне показалось, что Стэнли глядит на нее с состраданием.

– Я не всегда жила здесь, милорд. Было другое время…

– Ради всего святого, миледи!

Ричард резко выступил вперед и взял ее под руку.

– Мы проделали слишком долгий путь, принцесса, и поэтому будьте милосердны и проводите нас в обитель. Видит Бог, и я, и леди Гастингс, и сэр Томас нуждаемся в отдыхе, к тому же мы так голодны, что, кажется, готовы съесть собственных мулов.

Он говорил без спешки и с улыбкой, но у Анны создалось впечатление, что Ричард просто поторопился прервать ее, дабы его спутники не услышали лишнего. Она убедилась в этом, когда герцог после вечерней службы попросил уделить ему немного внимания. Они прошли в монастырский сад, где с деревьев уже облетали последние листья.

Леди Гастингс и Томас Стэнли отдыхали в странноприимном доме, а сопровождающей их страже уделили место в сенном сарае, против чего те вовсе не возражали, в особенности после того как розовощекая сестра Агата отнесла туда гору всяческих закусок и кувшин монастырской настойки.

Герцог объявил Анне, что лорд Стэнли и леди Гастингс прибыли, дабы воочию удостовериться в том, что обнаруженная им, Ричардом, дама действительно является младшей дочерью Делателя Королей. Поведал Глостер и о том, в какой гнев пришел Джордж Кларенс, как пытался доказать парламенту, что имеет права на свояченицу. Позже люди Кларенса выслеживали их по дороге сюда и им пришлось прибегнуть к маскараду с переодеванием и изрядно попетлять по дорогам Англии, прежде чем смогли отделаться от шпионов. При этом Ричард с иронией заметил, что леди Кэтрин Невиль, кажется, просто в восторге от подобных приключений, поскольку ее жизнь проходит в полной изоляции в одном из замков сэра Уильяма Гастингса, и даже в Лондон супруг привозит ее крайне редко.

– По-видимому, не вам одной из рода Невилей, леди Анна, присуща страсть к переодеваниям и скачкам в компании мужчин по опасным дорогам.

Он улыбнулся с лукавством, Анна же лишь грустно вздохнула, вспомнив ту одиссею своей юности.

Они неторопливо шли среди сырых облетавших деревьев. Наконец Ричард остановился и заговорил с необыкновенной серьезностью:

– Вы в смертельной опасности, Анна. Джордж Кларенс никогда не простит вам вашего «воскресения». Его люди днем и ночью рыщут в поисках Анны Невиль. Я уверен, что сейчас они шарят во всех моих замках, во всех монастырях, где, по их мнению, я могу вас скрывать. Литтондейл – уединенное место, но и сюда могут проникнуть его шпионы. Надеюсь, Кларенсу не придет в голову, что бывшая принцесса Уэльская скрывается в такой глухой обители, как Сент-Мартин, тем не менее вы должны быть крайне осторожны и как можно реже покидать стены монастыря. Джону Дайтону уже даны необходимые указания. Он верный пес, этот Дайтон, и я ему доверяю. Рядом с ним вы можете быть спокойны.

– Мой муж Филип Майсгрейв погиб, когда этот верный слуга был рядом с ним.

Ричард пристально взглянул на нее.

– А вы недолюбливаете Дайтона, миледи. Впрочем, вас можно понять, клянусь Распятием. Насколько мне известно, этот Джон был последним, кто видел вашего супруга живым. Мне рассказывали, что барон Майсгрейв при взрыве пороха выпал из башенной амбразуры, а внизу на него набросились шотландцы. Дайтон же спасся, потому что его оглушило и отшвырнуло в другую сторону. Не его вина, что небесам было угодно призвать к себе душу вашего супруга.

Анна резко остановилась, из ее груди вырвался отчаянный стон:

– О Господи!..

Она сцепила руки и прижалась к ним лбом, закрыв глаза. Ричард деликатно отступил к ограде сада, а когда вернулся, она уже вполне овладела собой.

– Простите меня, миледи. Я не должен был касаться этого.

Они шли в молчании. Первым заговорил герцог:

– Завтра мы уедем, чтобы никто ничего не заподозрил и люди Кларенса не напали на наш след. У вас будет не так уж много времени, чтобы побеседовать с родственниками. Однако ради всего святого, леди Анна, не открывайте им, что вы были замужем за воином из Пограничья.

Анна ответила не сразу, но по ее взволнованному дыханию Ричард понял, как она возмущена.

– Вы не можете от меня этого требовать, Дик! Мой брак с Филипом Майсгрейвом был освящен законом и церковью, я была леди Майсгрейв, и я горда этим! Я буду говорить то, что сочту нужным.

Ричард встретил эту вспышку гнева с совершенным спокойствием.

– Я понимаю вас, кузина. Вы любили этого человека и никогда не откажетесь от своей любви. Однако при дворе о вас ходили самые противоречивые слухи. Поговаривали даже, что вы повредились рассудком, и герцог Кларенс с готовностью поддерживал эти толки, если, конечно, не сам их и распускал. Поэтому, если лорды в совете узнают, что принцесса Уэльская решилась отказаться от титулов и благ высокого рождения, предпочла, чтобы ее сочли умершей, и все это ради жизни в разбойном Пограничье, нам не удастся объяснить, что вас вела высокая любовь. Они скорее поверят болтовне о вашем помешательстве. И тогда мы не только не выиграем тяжбу, но вас и в самом деле сочтут слабоумной и даже могут отдать под опеку Джорджа Кларенса.

Анна судорожно вздохнула.

– Когда-то вдова Генриха V смогла выйти замуж по любви за простого рыцаря из Уэльса Оуэна Тюдора.

– Не самый лучший пример, мадам. Это дело закончилось скандалом, а саму Екатерину Французскую тоже считали, мягко говоря, особой чудаковатой. И ваш тесть, ее сын Генрих IV Ланкастер, послужил наглядным подтверждением ее психического расстройства. Увы, Анна, наша знать не выносит неравных браков. И лучшее, что мы с вами можем сделать, чтобы выиграть дело и поддержать славу легендарной Анны Невиль, любимицы Делателя Королей, – это скрыть ее брак, который не примет двор и аристократия.

Он говорил, как всегда, весомо, однако Анна не желала сдаваться.

– Все это так, Ричард, но ради всего святого, не заставляйте меня отказываться от Филипа. Это будет подлым предательством!

– Я и не заставляю. Однако вовсе не обязательно всем и каждому сообщать о вашем браке. Останьтесь для нашей титулованной знати принцессой Ланкастерского дома. В их глазах в этом больше чести для дочери Уорвика, чем если бы после принца королевской она стала супругой простого рыцаря из дикого Пограничья. К тому же, как это ни прискорбно, многие по сей день считают, что именно Филип Майсгрейв сразил под Барнетом Делателя Королей. И сейчас, когда в Королевском совете так накалены страсти, не самое лучшее время пытаться доказывать обратное. В свое время я поверил вашему рассказу о том, что Уорвик был убит арбалетной стрелой. Но я ведь хорошо знаю ваш нрав, кузина, и понимаю, что будь так, как гласит молва, вы никогда не стали бы супругой убийцы отца. Однако слишком сложно убедить в этом других. Прошло столько лет, и даже в то, что барон Майсгрейв пытался спасти Уорвика, оттеснив его с поля битвы, тоже не поверят. Все это мы сможем объявить позже, когда вы вновь станете наследницей отца. Пока же, утверждая, что вы были женой человека, считающегося убийцей Делателя Королей, вы будете лить воду на мельницу Джорджа.

Анна зябко поежилась, но тут же резко вскинула голову.

– А моя дочь? Как сможем мы скрыть столь очевидный факт?

– Весьма просто. Кэтрин Майсгрейв не похожа на вас. Поэтому я сообщил лордам, что при вас живет ваша воспитанница, сирота из благородного рода, которую вы намерены удочерить.

– Все это ужасно, – тихо проговорила Анна.

Ричард осторожно взял ее руку.

– Обдумайте то, что я вам сказал, кузина. Это не так тяжко, как кажется. Вы должны мне помочь хотя бы на первых порах – пока мы не сумеем рассчитаться с Джорджем и не получим ваше наследство. И пусть все остается в тайне. Увы, миледи, чтобы понять, почему вы стали супругой барона Майсгрейва, надо было бы, подобно мне, увидеть вас в Нейуорте над телом супруга. Человеческие слова не объяснят лордам в Вестминстер-Холле, почему вы предпочли Пограничье всему, что могли по праву иметь в Лондоне.

На другой день Анна ни словом не упомянула о том, как прожила минувшие годы. Она слушала Кэтрин Гастингс, которая, умиленная встречей с племянницей, без устали вспоминала, какой озорной и избалованной была Анна в детстве. Правда, пыл ее несколько угас, когда обнаружилось, как печальна и задумчива некогда столь взбалмошная Энн и как чужды ей родственные восторги леди Гастингс.

С лордом Стэнли Анна поговорила, лишь когда посланцы парламента уже отъезжали. Ричард Глостер и леди Гастингс неторопливо ехали впереди, за ними следовал немногочисленный эскорт. Томас Стэнли и Анна шли в конце кавалькады, и лорд вел своего мула в поводу.

Анна спросила, как поживает супруга лорда леди Маргарита Бофорт. Стэнли горько улыбнулся и поблагодарил Анну за внимание к его семье.

– Мне кажется, у вас не все ладно, сэр Томас, – мягко заметила Анна. – Простите мое любопытство, но когда-то мы были друзьями, и я радовалась, когда до меня дошли слухи, что вы обвенчались с той, из-за которой готовы были даже взойти на плаху.

Стэнли покосился в ее сторону.

– Откуда вам это известно? От герцога Глостера?

– Нет. Ведь я была в Барнете, когда по приказу короля казнили ланкастерцев. И я сама видела вас рядом с палачом.

Стэнли кивнул.

– Да, тогда все было иначе. Мы сами были другими. И вы, и я. Вы называли меня другом, а мне нравилось вас веселить, моя принцесса. Я тогда был влюблен и совершенно счастлив. Когда же моя первая супруга Элеонор Невиль – упокой, Господи, ее душу – почила с миром, я испытал только облегчение, ибо мог наконец воссоединиться с той, кого любил. Увы, Господь мудрее нас, и он сумел наказать меня за преступное легкомыслие, с каким я воспринял кончину Элеонор.

– Что это значит, сэр Томас?

В воспоминаниях Анны Маргарита Бофорт оставалась элегантной дамой, властной и суровой с приближенными и безмерно любящей своего сына Генри Тюдора. Что, однако, не мешало ей мило кокетничать с обаятельным лордом Стэнли. Тогда она были замечательной парой, и, когда стало известно, что они поженились, Анна порадовалась за них. Теперь же, слушая неторопливую речь сэра Томаса, она испытывала глубокое огорчение.

– Еще до брака мы нередко вступали в споры, но это были всего лишь блестящие словесные поединки, которые забавляли нас, как легкое игристое вино. В этом, будь я трижды проклят, была своя прелесть, своя острота. Однако уже вскоре после свадьбы эти споры все чаще стали превращаться в ссоры, и моя супруга день ото дня все больше становилась похожа на фурию. Ее надменные речи по поводу ее королевского происхождения утомляли меня больше, чем бобовая похлебка во время поста. К тому же все это было сдобрено непомерным религиозным рвением. Каково приходится тому, чья супруга вдруг начинает грезить о крестовых походах, облачается во власяницу и запирает двери своей спальни во время всех малых и великих праздников, не говоря уже о средах, пятницах и воскресеньях!.. – Стэнли внезапно умолк, глядя на мраморный профиль шагающей рядом Анны. – Странно, что я все это вам рассказываю… Наверное, мне просто давно хотелось выговориться перед кем-то, кто далек от суеты и пересудов двора.

Анна повернулась к нему, и тень былой улыбки скользнула по ее лицу.

– Вы забываете, что я невеста герцога Глостера. И однажды могу появиться при дворе.

Стэнли лишь пожал плечами.

– Да, так было объявлено. Но я позволю себе усомниться, что дело зайдет дальше помолвки. – И, поймав вопросительный взгляд Анны, пояснил: – Когда у женщины такая безысходная печаль в глазах, с трудом верится, что она помышляет о замужестве.

Анна была благодарна Томасу Стэнли, но предпочла более не распространяться на эту тему. Она поинтересовалась, как поживает его сын от Элеонор Невиль. Выражение лица барона потеплело, и он сказал с улыбкой, что мальчик очень похож на него, хотя у него и зеленые глаза, как у всех Невилей. Сейчас он в замке Понтефракт, в резиденции Ричарда Глостера, – служит пажом. Анна поинтересовалась, почему не при дворе короля. Стэнли, щурясь от солнца, глядел вперед. Ричард, въехав на пригорок, махал ему, чтобы он поторопился. Сэр Томас легко поднялся в седло.

– Видите ли, миледи, – проговорил он, подбирая поводья, – все дворяне, чьи сыновья находятся в том возрасте, когда нужно проходить службу, стремятся, чтобы они прошли ее у Ричарда Глостера, а отнюдь не у короля. Увы, двор Эдуарда IV, при всем его блеске, известен и своими пороками, в то время как у герцога Ричарда блюдутся старые добрые традиции и юноши при его дворе получают блестящее воспитание, не приобретая при этом скверных привычек. Ричард Глостер крайне строг, и его двор слывет самым благонравным в королевстве.

Анна испытывала смешанное чувство. Восторженным словам о Ричарде монахинь из обители она не слишком доверяла – за ними стояла прямая корысть. Но Стэнли был в гуще всех событий, и, уж если он решился доверить сына Глостеру, значит, и она может положиться на горбатого Дика.

После отъезда посланцев парламента Анна, как и велел Ричард, не покидала обители. Да и внезапно испортившаяся погода не располагала к прогулкам. Изо дня в день дул резкий северный ветер, неся тяжелые тучи с дождем, а затем и со снегом. Вздувшаяся речушка в долине бурлила, а земля превратилась в грязное месиво, пока ее не сковало морозом. Урожай был убран, и монахини вели жизнь затворниц, проводя время между молитвами и рукоделием. Церковные службы в монастыре посещали лишь арендаторы и монастырские работники из долины, да еще разве что стражники во главе с Джоном Дайтоном. Этот высокий сутулый воин с длинными мускулистыми руками, в обшитой металлическими пластинами куртке из бычьей кожи, обычно держался в стороне от прихожан, словно желая оставаться незамеченным. Однако Анна кожей чувствовала его тяжелый взгляд. Она никогда не заговаривала с Дайтоном, понимая, что, поскольку он охраняет ее, она должна испытывать известную благодарность, но не могла преодолеть себя. Этот человек стал для Анны молчаливым напоминанием о гибели ее мужа в Нейуорте.

Долгие часы Анна проводила за чтением. На этот раз Ричард привез ей новую книгу.

– Не знаю, стоит ли это читать женщине, подумывающей о монашеском покрывале, – лукаво улыбаясь, сказал герцог. – Однако сейчас весь Лондон в восторге от «Смерти Артура», и я подумал, что и вам книга доставит удовольствие. Ее написал некий Томас Мэлори. Он из Уорвикшира и был приверженцем вашего отца. Однако вы вряд ли помните его.

Оказалось, что Анна помнила. Томас Мэлори, рыжий пузатый весельчак, отъявленный дебошир и пьяница. Он всегда громогласно чертыхался и раскатисто хохотал, а однажды при всех задрал подол одной из наставниц маленькой Анны и накинул его на ее рогатый чепец, чем привел девочку в неописуемый восторг. Просто невероятно, что этот человек оказался писателем.

Удивительной была и сама книга. Анна никогда прежде не видела столь изумительно красивого и ровного письма, но Ричард пояснил, что эта книга – одна из первых, выполненных в Вестминстерском аббатстве на печатном станке сэром Уильямом Кэкстоном. Листы «Смерти Артура» были снежно-белыми, иллюстрации поражали красочностью, а каждую страницу окантовывал богатый орнамент.

По вечерам, когда за окном выл ветер, пламя в очаге трепетало и дым клубился под сводами старого монастырского рефектория[23] Анна читала вслух изумительные истории о том, как юный Артур легко вынул меч из камня и все признали его королем, о том, как маг Мерлин помогал юному королю и сам оказался в любовных сетях прекрасной Девы Озера. Странствия рыцаря Балина, прекрасная дама, убитая возлюбленным за измену, коварство феи Морганы и волшебный плащ, который испепеляет того, на кого он накинут, бесчисленные поединки благородных рыцарей, прекрасные изгнанницы, находящие приют в сумраке лесов, – все это очаровывало слушателей, и старые монахини, проведшие жизнь в тиши и благочестии, замирали с шитьем в руках, как околдованные, слушая чтение Анны.

За окном завывал ветер, и этому вою вторил вой посаженного на цепь Пендрагона. Теперь монахини знали, в чью честь назван огромный дог. В особо ненастные дни сестры пускали его в прихожую, но пес стремился пробраться поближе к огню. Короткая шерсть не грела, и все массивное тело Пендрагона сотрясала крупная дрожь. Пес растягивался у очага и подремывал, лишь временами недоуменно поглядывая на Анну, когда та, читая Мэлори, вдруг произносила имя короля Пендрагона.

Кэтрин сидела напротив матери и слушала чтение, как завороженная. Она очень выросла за этот год, и Анне пришлось перешивать для нее старые монастырские рясы. Кэтрин, как и ее мать в свое время, стала угловатой, худенькой, с длинными руками и ногами, но с лицом ангела. Анна никогда не была так хороша, как ее дочь. У девочки были длинные шелковистые ресницы, лилейно-белая кожа, пышные, рассыпающиеся каскадами волны пепельно-русых волос. Это были волосы Филипа… Его черты проступали и в лице Кэтрин – тонкий нос, прямые, как стрелы, брови над мечтательными темно-карими глазами южанки – матери Филипа. И ничего от Невилей. Маленький, алый, как вишня, рот Кэтрин был очарователен и по-женски слаб. Все в ней говорило скорее о нежности натуры, чем о силе и цельности матери или твердости отца. Кэтрин казалась хрупким, эфемерным существом, беспомощным эльфом из Ридсдейла, и у Анны сжималось сердце от осознания незащищенности дочери. И лишь присущая девочке живость характера и открытость делали ее не феей, а обычным ребенком, а доброта и врожденное благородство говорили о щедрости натуры.

Этой зимой Анна много времени уделяла Кэтрин. Она учила ее всему, что должна уметь благородная леди: изысканным манерам, знанию латыни, умению читать и вести учтивые речи, красиво вышивать. Девочка училась охотно. В ее возрасте Анна, с ее своенравным характером, куда больше сопротивлялась обучению. К ней это пришло вместе с расцветающей женственностью, когда она пожелала стать красивой. Кэтрин же с детства знала, что хороша, и всегда мечтала стать той прекрасной девой, ради которой ее рыцарь совершит множество подвигов. Поэтому ее так и восхищали романтические истории Томаса Мэлори.

Однажды ночью Анна заметила в рефектории свет и, накинув плащ, спустилась вниз. Деревянные ступени лестницы громко скрипели у нее под ногами, однако Кэтрин даже не повернулась на звук ее шагов. Укутавшись в овчинную накидку, поджав под себя ноги, девочка сидела перед раскрытой книгой. Одинокая лампа коптила, бросая на страницы книги тени. Кэтрин беззвучно шевелила губами и, когда мать погладила ее по голове, вздохнула разочарованно.

– Дитя мое, ты погубишь свои красивые глазки, если будешь читать в такой темноте.

Девочка смотрела на мать серьезно и отрешенно. Она вся была во власти истории любви Тристана и Изольды. Анна догадалась об этом, взглянув на миниатюру на пергаменте. Изящные, несколько удлиненные фигуры влюбленных на борту корабля, обращенные лицами к читателю. Длинные белые волосы Изольды спадают до земли из-под зубчатого венца… Золотые кудри Тристана касаются плеч. Он изображен в модном ныне пурпуэне[24] с широкими рукавами, в черных штанах-чулках и узких башмаках с длинными носами.

Рука Кэтрин с неровно обкусанными ногтями ласково погладила Тристана.

– Какой красивый, правда? Я буду просить Пречистую Деву, чтобы она помогла мне стать женой такого же принца.

Анна улыбнулась. Девочка всегда мечтала в один прекрасный день проснуться принцессой. Что ж, если то, что задумал Ричард, сбудется, ее мечта может стать явью.

Однако «Смерть Артура» оказывала свое воздействие и на Анну. Конечно в отличие от монахинь или маленькой Кэтрин, молодая женщина отмечала нереальность и наивность многих коллизий романа, но вместе с тем они были полны и чарующего простодушия, и бесхитростного изящества. Замысловатая комбинация древних легенд и модных куртуазных манер. Особенно забавно было это отмечать, вспоминая самого автора – пьяницу, блудника и смутьяна. Постепенно Анна увлеклась сюжетом, и ее стали волновать любовные злоключения героев Мэлори. Они любили, мучились ревностью, страдали, как некогда и они с Филипом. Но их чувствам не понадобились ни чары, ни любовные зелья, ни ворожба. Они полюбили друг друга в скитаниях, как и легендарные девы и рыцари сказаний, но им не повстречались заколдованные замки, на них не нападали таинственные воины и злые волшебники… Хотя… хотя именно так все и было.

На Рождество, когда в очаге запылало святочное полено[25], Анна вдруг принялась рассказывать, как в Нейуорте укладывали в камин самое большое дерево, какое находили в округе, и никто не покидал зал, пока оно не сгорало, так что челядь, дети, собаки устраивались спать здесь же, на лавках, или прямо на полу. Многие были навеселе, пение, смех и шутки сливались в сплошной гул. Просто удивительно, как умудрялись засыпать среди подобного шума дети, но увести их из большого зала в эту ночь не представлялось возможным.

Кэтрин, сидевшая тут же, разомлев от тепла и сытного пудинга, и уже начинавшая дремать, привалившись к боку сестры Агаты, тут же встрепенулась и стала, в свою очередь, вспоминать Рождество в Нейуорте. Анна улыбалась, слушая дочь, и вдруг поймала светлый взгляд матери Эвлалии.

– Да будет благословен святой Мартин! Наши мольбы услышаны!

Она улыбнулась и прикрыла ладонью безобразную губу.

– Это значит, что скоро вы оживаете, миледи Анна!

Анна привыкла к монастырю, и порой ей даже не верилось, что в ее жизни что-то может измениться. Зато Кэтрин буквально трепетала от мысли, что однажды приедет герцог Ричард и увезет их в свой прекрасный замок Понтефракт. О, Кэтрин так рвалась отсюда, ее томила зима, и почти каждый день она допытывалась у матери, когда же они наконец уедут.

– Но разве ты не хочешь вернуться в Нейуорт? – спрашивала Анна.

Кэтрин терялась.

– О да, конечно, – говорила она без особого воодушевления. – Но ведь в Нейуорте я никогда не страну принцессой. А с герцогом Глостером я побываю и в Йорке, и в Понтефракте, и даже в Лондоне. Добрый герцог Ричард обещал мне это. Он сказал, что я скоро стану сказочно богатой, у меня будет без числа золотых монет и красивых платьев, и все будут величать меня «ваше высочество».

Зимнее ненастье сделало дороги непроходимыми, и Сент-Мартин словно потерялся в глухой долине. Порой Анне не верилось, что сейчас где-то за горизонтом решается ее судьба, кипят страсти и Ричард Глостер, объявив ее своей невестой, ведет яростную тяжбу со своим братом Джорджем Кларенсом.

За ненастьем неожиданно вернулось тепло. Словно по мановению жезла королевы фей, рассеялись тучи, и весна вступила в свои права на месяц раньше отмеренного срока.

Анна по-прежнему продолжала неторопливо читать монахиням книгу Мэлори. Теперь в рефектории растворяли ставни, и теплые лучи заходящего солнца врывались в помещение вместе с запахами этой февральской весны, перезвоном колокольцев возвращающегося стада, звуками пастушьего рожка.

– «…И вошел Гарет к леди Лионессе, целовал ее без счета, и радости их обоих не было границ…»

Слушавшая это сестра Агата ерзала за прялкой, строгая сестра-ключница сопела, а кривобокая старушка Геновева смахивала слезы умиления краем головного покрывала.

У Анны слегка дрожал голос:

– «…И так они оба сгорали от пылкой любви, что уговорились тайно утолить свое желание. Леди Лионесса наказала сэру Гарету, чтобы он лег на ночь непременно в зале, и обещала перед полуночью пробраться туда к его ложу».

Гулко зазвонил колокол. Мать Эвлалия тотчас приподнялась.

– Довольно, довольно! Наступил час молитвы.

Она торопливо вышла, и сестры, перебирая четки и стараясь не глядеть друг на друга, поспешили за ней.

Анна в этот вечер не пошла к вечерне. Она осталась стоять на крытой галерее монастырского дворика. Держась руками за две колонны, соединенные вверху аркой, Анна глубоко вдыхала влажный, напоенный запахами травяных и древесных соков вечерний воздух. Ей никак не удавалось унять сердцебиение и смутный гул в крови. И вместе с тем Анна испытывала сладкую слабость во всем теле, кости ее словно истаяли, а голова сделалась невесомой и пустой.

«…И явилась к нему леди Лионесса, закутанная в плащ на горностаевом меху, скинула его и легла подле сэра Гарета. Он заключил ее в объятия и стал целовать…»

Анна с дрожью вздохнула.

«Успокойся! – приказала она себе. – Успокойся!»

Она постаралась отвлечься, вслушиваясь в отдаленный шум воды у мельницы, в гулкий лай Пендрагона, с которым убежала в долину Кэтрин, в тихий пересвист собирающихся на покой птиц. Все это таило в себе какое-то очарование…

Кто знает, как это случилось, но в этом небывалом феврале внутри ее существа словно что-то пробудилось. Анна вновь стала ощущать свое тело. Она чувствовала, как касается кожи грубая рубаха и от этого твердеют груди и тянет в низу живота. Когда она по вечерам погружалась в теплую воду в лохани, то испытывала необычайно сильное и полузабытое ощущение.

И еще – сны. Ей снился Филип, она словно чувствовала кожей его кожу, ощущала тяжесть его тела, ловила ртом его поцелуи. Просыпаясь, дрожа и всхлипывая, она все еще продолжала чувствовать на теле, горячее прикосновение его ладоней, а приходя в себя, еще сильнее страдала от одиночества. Пробуждение тела не принесло радости, оно словно вынуждало ее предать память о том, кого она любила. Что значила ее страдающая одинокая душа перед слепой силой плоти!..

– Мы будем молиться за вас, – сказала мать Эвлалия, когда Анна в смятении поведала о том, что с ней происходит. – Мы будем молиться, чтобы демоны оставили в покое вашу душу. Впрочем, все это старо как мир, миледи. После зимы всегда наступает весна: кровь обновляется, и человек оживает.

Мать Эвлалия немного гнусавила, и, несмотря на мягкость ее речей, они нестерпимо раздражали Анну. Не поднимая глаз на ее обезображенное лицо, она отвечала резко, с нетерпением и досадой:

– Но я не хочу этого! Сейчас не весна, за окном февраль – и все в нем ложно!

Мать-настоятельница со вздохом повторила:

– И все же мы будем просить святого Мартина и Пречистую Деву Марию заступиться за вас, Анна…

…И сейчас, сидя на поваленном стволе над ручьем и наблюдая, как играет форель в воде, вдыхая запахи пришедших в движение древесных соков и свежей травы, Анна испытывала наслаждение от покалывания в груди, от того, как млело под лучами солнца ее тело. Мыслей не было, но какая-то сила тихо бродила в ней, словно нежный огонь, сковывая медовой истомой.

Анна прищурилась от бликов солнца на воде, встала и, закинув руки за голову, сильно потянулась всем телом, наслаждаясь его молодостью и гибкостью. Ее руки прошлись по нагретым солнцем плечам, груди, скользнули вдоль бедер. Она засмеялась приглушенным грудным смехом.

И внезапно вздрогнула и замерла, оглянувшись.

Прямо над ней, на склоне, загораживая свет солнца, стоял человек, опирающийся на резную трость. Это был Ричард Глостер.

Глава 3
Мэлхемские болота

Настоятельница Эвлалия с восторгом рассматривала Псалтырь, преподнесенный герцогом Глостером в дар монастырю. Книга была переплетена в малиновый бархат с серебряными застежками и таким же крестом в центре, в который был вделан драгоценный дымчатый топаз размером с голубиное яйцо.

Ричард иронично наблюдал, как на обезображенном лице настоятельницы благочестивое выражение сменяется алчным блеском в глазах. «Все они таковы, эти святоши, – думал он. – Годами носят власяницу, принуждают монахинь к смирению и покорности, а сами готовы бежать хоть к сарацинам за первыми же тридцатью сребрениками, которые им посулят».

– Итак, матушка, я вижу, вам пришлось по душе это скромное подношение. Увы, Сент-Мартин – monasterium sine libris,[26] что весьма прискорбно, тем паче, что едва ли не главный из заветов святого Бенедикта – учение.

Мать Эвлалия отвела взгляд. Она знала, чего ждет герцог в ответ на свое подношение: настоятельница была посвящена в то, кем на самом деле является Анна Майсгрейв, и Глостер поручил ей изучить свою подопечную, сообщая обо всем без утайки его милости. Знала она и то, что эта дивная книга на деле – те же иудины сребреники, за которые ей предстоит предать доверившуюся ей душу молодой женщины.

– Я слушаю вас, матушка.

Ставший привычным вопрос, но мать Эвлалия, как обычно, заупрямилась:

– Вы принуждаете меня совершить неслыханный грех, милорд.

Ее гнусавый голос казался Ричарду вульгарным, а сама старая монахиня отвратительной. Но он должен был знать, какой сейчас стала Анна, доверявшая преподобной Эвлалии.

Впрочем, порой ему начинало казаться, что он и сам достаточно изучил душу кузины. Она не была доверчивой, зато была склонна к состраданию и это можно было использовать. Она была упряма, но становилась совершенно беспомощной, встретившись с обычной человеческой добротой. Анна была умна, и, убеждая ее, Глостер частенько обращался к доводам логики, но она оставалась женщиной, и поэтому герцог всегда подкреплял свои речи пылкими уверениями, заставляя Анну сердцем уступить там, где она сумела бы возразить ему рассудком. Ричард приручал ее, как дикого зверя, без спешки, шаг за шагом. Он был доброжелателен, мягок и настойчив. Он помнил, что некогда ее не испугали ни его угрозы, ни преследования, она никак не реагировала на его любовные речи, но всегда шла навстречу простой дружеской просьбе. «Ее легко мог бы обмануть каждый! Она уверена, что именно я отомстил за ее сына и мужа, разбив под Нейуортом шотландцев, сберег от взятия замок и тем сохранил ей дочь. Одно это уже располагает ее ко мне. Есть еще малышка Кэтрин Майсгрейв. И это веский аргумент, так как девочка привязалась ко мне. Она может стать и той цепью, которой я прикую к себе своенравную Анну Невиль».

– Что вы сказали, матушка?

Настоятельница смиренно перебирала четки.

– Видите ли, сын мой, пастбища на склонах Халтонского холма некогда относились к нашему приходу. Но святые братья из соседнего аббатства отыскали какую-то грамоту, подтверждающую их права на эти угодья. Я всегда готова покориться воле Господа, но нельзя ли было бы похлопотать…

Ричард расхохотался.

– О, преподобная мать, вы умеете торговаться не хуже барышников из Сити, несмотря на ваш сан и, казалось бы, полное пренебрежение земными благами!

– Милорд!

– Истинно так, матушка. Но простите, если я выказал непочтительность. Халтонские пастбища, вы говорите? Помилуй Бог, можете считать их своими! Если, конечно, поможете мне и дадите леди Уорвик понять, что брак со мной может оказаться для нее истинным благом.

Настоятельница бросила на Ричарда быстрый взгляд и снова принялась теребить четки.

– Я давно разгадала ваши намерения, сын мой, но вы стали преданным другом Сент-Мартинской обители, чтобы я осмелилась произнести «нет». И если только в моих скромных силах помочь вам, я это сделаю.

Она вздохнула и перекрестилась.

Ричард откинулся в кресле, вытянувшись всем телом. Ноги герцога были сильные, мускулистые, лишь одна немного короче другой.

– А теперь, преподобная мать, я желал бы доподлинно узнать, что сейчас волнует нашу подопечную.

Раздвоенная губа настоятельницы жалко дрогнула, словно она пыталась что-то сказать. Щеки ее внезапно покрылись румянцем.

– Милорд… Видите ли, сын мой, если вы хотите осуществить задуманное, постарайтесь сделать это поскорее, пока стоят такие ясные, теплые дни.

Она замялась. Ричард раздраженно переспросил:

– Как вас понимать, матушка?

– Видите ли… Леди Анна жила в миру… То есть она обреталась в монастыре лишь… usus facti… et naturaliter…[27] Ах, милорд, есть вещи, о которых мне трудно говорить с мужчиной…

Мать Эвлалия под взглядом герцога чувствовала себя, словно святой Лаврентий на раскаленных угольях. Однако он вдруг понял ее и, странное дело, тоже покраснел. Как он раньше не догадался? Глупейшее положение – обсуждать подобные вещи с богомольной старой девой!

Когда Ричард, прихрамывая, спустился по ступеням в монастырский дворик, там по-прежнему было тихо, лишь Джон Дайтон с самым угрюмым видом сидел на камнях под сводом галереи. Он неторопливо поднялся, когда герцог приблизился к нему. В своей грубой, окованной металлом куртке со спутанными, пегими от проседи волосами, он казался этаким неуклюжим деревенским увальнем, рейтаром-наемником, от которого разило потом и оружейной смазкой, и даже подстриженная аккуратным квадратом короткая борода никак не облагораживала его внешность. Особенно это бросалось в глаза, когда он встал рядом с роскошно одетым, благоухающим духами герцогом.

Дайтон сумрачно оглядел Глостера. На Ричарде был великолепный, ниспадающий до шпор на сапогах, упелянд,[28] казавшийся на расстоянии бархатным, но на самом деле из светло-рыжей кожи, тонкой и шелестящей, и так искусно прошитой золотой нитью, что она словно переливалась солнечным блеском. Широкие отвороты рукавов были подбиты черно-серебристым бархатом. Из такого же бархата были ножны длинного, не менее фута, кинжала, свисавшего с дорогого пояса, набранного из золоченых медальонов, а также небольшой берет с жесткой тульей, почти сливавшийся с иссиня-черными волосами герцога.

– Вы смотритесь словно жених, мой лорд.

Из всех людей Ричарда лишь Дайтону дозволялось такая фамильярность. Глостер рассмеялся.

– А я и есть жених. Мой сланный Джон, недолго тебе осталось гнить в этой глуши.

Под мышкой у Дайтона был дорогой чеканный ларец, и он неуклюже подал его Ричарду, когда тот властно протянул руку.

– Вы все-таки решили связаться с дочкой Уорвика, милорд?

Ричард глядел через голову Дайтона на воркующих на черепичном навершии монастырской стены голубей. Он был совершенно спокоен и уверен в себе.

– Я решил это давным-давно. Еще до того, как сделал ее самой богатой невестой в Англии.

– Вот уж этого она не оценит, клянусь обедней. Я давно догадался, что в леди Уорвик сидит бес, еще когда, загоняя коней, носился за ней по всему королевству. По-моему, взять ее в жены – все равно что вместо кошки держать в спальне охотничьего леопарда. Никогда не знаешь, чего от такой твари ждать. Зачем вам эта морока?

Ричард снова засмеялся.

– Когда леопард хорошо приручен, от него в охоте большой толк.

Дайтон словно не слышал, думая о своем. Потом негромко проговорил:

– Вы ведь сами сказали, что ее наследство не сыграло такой уж важной роли в том, чтобы разделаться с Джорджем.

– Пожалуй, и так, Джон. По дороге сюда я и сам об этом думал. Однако жребий брошен. Вся Англия знает, что она моя невеста, и я не хочу стать посмешищем в глазах знати, если, после того как в качестве жениха Анны Невиль я отстаивал ее интересы в Вестминстер-Холле, она не пойдет со мной под венец. К тому же Всевышний сказал: плодитесь и размножайтесь, и рано или поздно мне придется жениться, хотя бы ради продолжения рода. Так уж пусть герцогиней Глостер станет самая богатая леди королевства.

Джон задумчиво почесал в затылке.

– Если речь идет только о вашей чести… Стоит Анне Невиль скончаться, и вы сможете избежать скандала…

– И лишиться огромных владений и замков на Севере королевства, которые я уже считаю своими? Любопытно, за что ты так возненавидел ее, Джон?

Дайтон слегка повел плечом.

– Бог его знает. Иногда она так поглядывает на меня, словно ей все ведомо о том, что случилось в Нейуорте.

Ричард хмыкнул.

– Клянусь раем и адом, Джон, если бы ей была известна хоть малая толика, она не ограничилась бы одними холодными взглядами. Она дочь своего отца, а Уорвик умел мстить.

– Вот я и говорю, ваше высочество, зря вы хотите сделать ее своей супругой.

– Довольно, Джон! Я уже все решил. И разве тебе не хочется поскорее покинуть Литтондейл?

– Чтобы вернуться в услужение к Джеймсу Тиреллу? Нет, сэр, увольте. Здесь я начальник отряда, а не чей-то конюший.

– Ты служишь мне одному, Джон. Сэр Джеймс Тирелл в Лондоне, и ты, хоть и считаешься его человеком, всегда состоишь при моей особе. Иначе твое неожиданное возвышение может вызвать подозрение у будущей герцогини Глостер.

Он умолк, увидев вереницу направлявшихся к церкви монахинь в черных одеждах и развевающихся покрывалах. Ричард учтиво поклонился им и кивком велел Дайтону следовать за собой.

– Сейчас мы попросим настоятельницу пригласить для беседы леди Анну.

– Ее нет в монастыре. Бродит, как обычно, у ручья, будто привидение.

Спустя несколько минут Ричард, опираясь на трость и удерживая ларец, осторожно спустился по склону к ручью. Он испытывал возбуждение, сходное с хмелем от легкого светлого вина. За глыбами осыпи он увидел Анну, сидящую у воды.

Она не заметила его приближения, погруженная в свои мысли. Ричард не стал ее окликать. Что ж, он сумел добиться ее расположения и доверия, теперь же, когда в его ларце лежит документ, делающий Анну богатой и могущественной, он вправе рассчитывать на благодарность. Пусть знает, что всем этим она обязана только ему. После этого ей будет куда труднее сказать «нет».

Анна встала, когда он был уже совсем рядом. Замерев, Ричард смотрел, как она закинула руки, сцепив пальцы, как сладко потянулась всем телом. Анна не догадывалась, что за ней наблюдают, и в ее движениях было столько томительной медлительности, руки касались тела так сдержанно-страстно, что у Ричарда перехватило дыхание и мгновенно пересохли губы.

Наконец Анна оглянулась. Он увидел ее миндалевидные зеленые глаза, полыхнувшие румянцем щеки. Неожиданно для себя Ричард отвел взгляд. Черт! Похоже, что он, словно мальчишка, украдкой подглядывал за ней. Это было невыносимо унизительно. Он волен сделать с этой женщиной все, что захочет, а вынужден довольствоваться взглядами исподтишка.

Анна опомнилась первой. Она улыбнулась, поначалу смущенно, потом, беря себя в руки, все более приветливо.

– Рада вновь видеть вас, кузен Дик. Слава Иисусу Христу!

– Во веки веков, – заученно ответил Ричард и, сделав еще несколько шагов, подал ей руку, помогая подняться по склону. Когда его сильная, огрубевшая от меча и поводьев рука сжала ее тонкие пальцы, он обрел прежнюю уверенность. Анна в его власти, а то смущение, что он испытал, было просто минутной слабостью.

– Как обстоят наши дела, милорд? – спросила Анна.

Она пребывала в добром расположении духа, И Ричард тут же поспешил сказать:

– Лучше и быть не может! С Божьей помощью мы выиграли, кузина, вы слышите – это победа!

Ричард даже вскинул руку, взмахнув тростью. Заразившись его воодушевлением, Анна засмеялась, и в глазах ее появилось любопытство.

Герцог открыл крышку ларца и протянул ей тугой свиток, с которого на шелковых шнурах свисало несколько печатей.

– Взгляните, миледи.

Он отошел в сторону, ловко сбив тростью головку какого-то цветка.

Руки Анны слегка дрожали, пока она читала, и Ричард понимал ее волнение. Перечень титулов, замков, имений был весьма внушителен. Когда же Анна подняла глаза, они были подернуты влагой.

– О, милорд… Благодарю вас…

Ричард сдержанно кивнул. Анна вновь пробегала глазами свиток.

– Пречистая Дева… Шериф-Хаттон! Мы там справляли Рождество, когда я была совсем ребенком. А Мидлхем! Это любимое поместье моего отца. Когда же состоится акт инвестуры?[29] Когда я смогу посетить свои земли?

Она была очень возбуждена, но неожиданно посерьезнела и внимательно взглянула на Глостера.

– Но что же Кларенс? Как он воспринял этот поворот судьбы?

Они неторопливо двинулись вдоль берега ручья. Ричард поведал, что Кларенс заточен в Тауэр и ожидает казни – таково решение парламента, и теперь ничто не в силах спасти Джорджа. Анна шла, не произнося ни слова. Ричард засмеялся.

– Раны Христовы! Миледи Анна, что вас обеспокоило? Свершился праведный суд, и вы, как никто другой, должны радоваться его решению! Вспомните, какую роль сыграл мой беспутный брат в судьбе вашей семьи. Смерть Изабеллы, предательство вашего отца…

Ричард, как всегда, добился желаемого результата. Лицо Анны стало жестким, глаза сверкнули, и даже в том, как она свернула шелестящий пергамент, чувствовалась решительность. Да, она истинная дочь Невилей, не прощающая обид, умеющая мстить и наслаждаться местью.

В этот миг с откоса донесся звонкий голос Кэтрин, и они увидели девочку, вприпрыжку бегущую от монастыря.

– Ричард Глостер! Ричард Глостер! – кричала Кэтрин, перепрыгивая с камня на камень и спотыкаясь. Она непременно бы упала, если бы герцог не поддержал ее. В тот же миг она радостно обхватила его шею, и Ричард, отбросив трость, поднял ее на руки.

– Милорд, как только я увидела ваших копейщиков в долине, то сразу же бросилась искать вас!

Кэтрин всегда держалась с герцогом весьма вольно, несмотря на явное возмущение матери, и теперь торжествующе поглядывала на нее, болтая в воздухе башмачками.

– Это возмутительно! – Анна казалась не на шутку разгневанной. – Кэтрин! Ведите себя с его сиятельством с должным почтением.

Но Кэтрин и Ричард лишь смеялись. Анне пришлось едва ли не силой оторвать дочь от герцога, и Ричард вступился за нее:

– Будьте милосердны, леди Анна! Вы же знаете, как девочка привязалась ко мне. А я бы и к собственной дочери не относился с большей нежностью.

Выглянув из-за более высокого плеча герцога, Кэтрин состроила матери рожицу и сейчас же, словно забыв о ее существовании, принялась расспрашивать Ричарда, когда же он возьмет ее с собою в Понтефракт.

– Думаю, теперь это произойдет весьма скоро, дитя мое. С сегодняшнего дня многое изменится в вашей жизни, ибо ваша матушка отныне вновь утверждена в своих правах, и теперь у вас будет множество замков, где вас примут с распростертыми объятиями.

– Как чудесно! Милорд Ричард, ваша светлость, многое изменится, сказали вы, разве не так? Неужели моя мама станет вашей женой?

Простодушная догадка дочери на мгновение заставила Анну окаменеть. Она не в силах была вымолвить ни слова. Ричард же расхохотался и, подхватив Кэтрин, подбросил ее так высоко, что девочка завизжала.

– Так я угадала? Угадала?!

Первой пришла в себя Анна и твердо велела Кэтрин возвращаться в монастырь. Голос ее звучал так строго, что девочка сникла и вынуждена была повиноваться. Ричард утешил ее:

– Беги к матушке Эвлалии, Кэт. Пусть она покажет те подарки, что я привез для тебя. Там есть и платье из дамаска,[30] и плащ с бахромой, и остроносые бархатные башмачки. И это не считая коробки с игрушками, открыть которую ты можешь прямо сейчас.

Когда счастливая Кэтрин убежала, Анна принесла свои извинения герцогу за дочь.

– Мое дитя совсем одичало в этой глуши. В мечтах видит себя принцессой, но возится с детьми поселян…

– Кэтрин мечтает стать принцессой?.. Впрочем, вам, леди Анна, немстоит беспокоиться. Я люблю детей. При моем дворе в Йорке воспитывается немало отпрысков самых знатных семейств, и я только приветствую это. Их веселые голоса под старыми сводами гонят прочь уныние и напоминают о юности.

Анна улыбнулась.

– Я слыхала об этом. Лорд Стэнли поведал мне, что при вашем дворе куда больше молодежи, чем у самого короля.

– Лорд Стэнли? Вот как?

В монастыре ударил колокол. Анна сотворила крестное знамение и направилась было к обители, но Ричард ее удержал.

– Могу ли я попросить вас пропустить службу? Видите ли, я хотел, чтобы вы посетили вместе со мною селение. Там у меня для вас припасен подарок.

– Подарок? О, милорд, ваше великодушие не знает границ. Вы и без того щедры ко мне сверх всякой меры, – Анна с улыбкой указала на шкатулку, где покоилась грамота.

Ричард повел своим перекошенным плечом.

– Это не подарок, леди Анна, а всего лишь сделка, которая принесла выгоды и вам, и мне. Теперь же я действительно хочу сделать вам подарок.

Они шли по течению ручья. От воды веяло прохладой, однако было душно, и небо, ясное с утра, казалось, выцвело. Парило, словно летом перед грозой. С трудом верилось, что все еще стоит февраль. Издали слышались звуки пастушьей свирели, шумела вода на лопастях мельничного колеса, а из селения, где остановились копейщики эскорта Ричарда, долетали громкие голоса и ржание лошадей.

Когда Ричард с Анной по мосткам перешли ручей и свернули за двухэтажное, сложенное из неотесанного камня здание мельницы, Анна невольно замедлила шаги. На лужайке толпились ратники и крестьяне, образовав просторный круг, внутри которого на длинном корде, удерживаемый одним из людей герцога, рысил снежно-белый конь.

Глаза Анны расширились. Она и не заметила, как машинально передала Ричарду шкатулку.

– Силы небесные! Не может быть…

Она стояла в толпе, не отрывая глаз от сказочно красивого, легкого, как сновидение, и белого, как горный снег, скакуна. Благородная осанка, горящие глаза, белоснежная грива, гибкая шея, напоминающая лебединую, пышный, немного на отлете, хвост – все выказывало в нем редкостную арабскую породу. Анна, узнав коня, по-прежнему не веря глазам, спросила едва слышно:

– Это… это мой скакун? Это Мираж?

Ричард рассмеялся.

– Клянусь гербом предков, вы, миледи, дали своему коню весьма удачную кличку!

Анна взглянула на Ричарда с признательностью.

– Дик Глостер, как мне вас благодарить? Где вы нашли его?

– В одной из конюшен Мидлхема. После вашего исчезновения леди Изабелла Невиль – да покоится ее душа с миром – взяла его себе. Но, увы, она была не Бог весть какой наездницей, и ваш иноходец большую часть времени проводил в стойле. А жаль. Ведь такой изумительный скакун!

Анна с восторгом следила, как легко, словно паря, Мираж переходил с рыси на шаг.

– Когда-то я едва не загнала его на пути из Венсенна в Клермон…

Она не договорила, глубоко вздохнув.

Ричард велел подвести коня. Анна протянула руку, желая его приласкать, но разгоряченный иноходец прянул ушами, сердито фыркнул и вскинул голову.

– Забыл… А ведь когда-то он начинал призывно ржать, едва заслышав мой голос.

Ричард успокаивающе похлопал коня по холке.

– Ему уже десять лет. Но как и бывает у арабских лошадей, он все еще легок и быстр. Не хотите ли проехаться на нем, кузина? Полагаю, что лучшая наездница Англии вполне справится со старым знакомцем.

Предложение было более чем заманчивым. Анна почувствовала знакомое волнение перед скачкой: напряжение в ладонях, предвкушающих тепло поводьев, ощущение власти над послушным и мощным животным. Глаза ее сверкнули, щеки порозовели.

– Я еду!

– Вот и превосходно! Однако я вовсе не желаю, чтобы вы гарцевали на нем в наряде послушницы. И если принцесса не побрезгует подождать несколько минут в доме мельника, ей доставят туда все необходимое.

По тому, как Анна торопливо взбежала по наружной лестнице на второй этаж, было видно, как ей не терпится сесть на коня. Здесь ее ожидал еще один сюрприз. Слуги герцога внесли небольшой сундучок, и когда Анна его открыла, то обнаружила вделанное с внутренней стороны крышки зеркало из посеребренного листа меди. Ее тронуло внимание герцога, позаботившегося даже о такой мелочи.

Но через миг она уже не думала о Глостере, не в силах оторвать глаз от отражения в зеркале.

Как же должна была заледенеть ее душа, чтобы столь долго пренебрегать собственной внешностью! Анна словно заново узнавала себя. В монастыре не было зеркал, и если порой она ловила свое искаженное отражение в серебряной чаше монстранца[31] или в тихой воде речной заводи, то вовсе не испытывала желания любоваться им. Но сейчас ей хотелось именно этого. Ясное зеркало отражало ее такой, какой она стала за долгие месяцы тоски и одиночества.

– Это не я… – беззвучно прошептала она. – Эта женщина слишком хороша, чтобы быть Анной Невиль.

Лицо ее, прежде сохранявшее почти детскую округлость, приобрело более удлиненный овал, резче обозначились линии скул, а вокруг глаз лежали нежные голубоватые тени, что придавало прозрачным зеленым очам драматическое выражение. Длинные шелковистые ресницы затеняли уголки век, и от, этого разрез глаз казался еще более необычным. Кожа, вследствие уединенной жизни, приобрела ровную перламутровую прозрачность, и поэтому чувственный, несколько крупноватый рот Анны казался вызывающе ярким. Она закусила губы, и лицо сразу стало строгим. Но внезапно всплыло воспоминание, как когда-то в детстве она строила перед зеркалом рожицы, и Анна улыбнулась, с удивлением отметив, что ни черное покрывало, ни траурная, обрамляющая щеки повязка не могут скрыть ее сияющей юности. Ей было двадцать пять лет – вполне зрелый возраст, и после всего пережитого Анна казалась себе состарившейся и умудренной опытом. Однако эта юная женщина, что смотрела на нее из глубины полированной пластины, своей цветущей юностью и красотой словно бросала вызов горю и бедствиям.

– Ты лжешь, – сказала Анна отражению. – Невозможно цвести, когда сердце мертво. Невозможно радоваться жизни, когда только воспоминания могут принести мгновения призрачного счастья. Тебе совершенно незачем быть такой красивой.

И тем не менее ее женское тщеславие было удовлетворено. Отбросив черное покрывало, Анна распустила свои густые и мягкие, как шелк, волосы, цветом напоминающие красное дерево, но более глубокого и благородного оттенка. Когда-то, в знак траура, она обрезала их едва ли не под корень. Теперь они вновь отросли и стали куда пышнее, так что приходилось стягивать их в тугой узел на затылке.

Откинув скрывавшее содержимое сундучка покрывало, Анна стала вынимать и раскладывать на скамье привезенный ей наряд. Порой она даже замирала, не в силах побороть невольное восхищение.

Она одевалась медленно, с каким-то потаенным наслаждением. После грубой шерстяной нижней рубахи батистовое белье и чулки тончайшего полотняного плетения казались невесомыми. Пальцы ее перебирали мягкую фланель нижних юбок с шелковой оборкой, не решаясь коснуться самого платья. Оно было великолепным – из прекрасного генуэзского бархата, на первый взгляд казавшегося черным, на самом же деле необыкновенно глубокого зеленого тона, настолько глубокого, что лишь в складках переливались блики цвета мха. Когда Анна надела платье, оно показалось ей и простым, и в то же время слишком роскошным для обычной прогулки верхом. Нетрудно было догадаться, что Ричард Глостер намеренно устроил для нее весь этот праздник, давая понять, что ждет ее теперь, но она была благодарна ему за это и едва не приплясывала от нетерпения, застегивая длинные ряды мелких, обтянутых тем же бархатом пуговиц от запястья до локтя и от груди до маленького стоячего воротника. Под грудью платье перехватывал широкий пояс, а ниже оно было собрано во множество трубчатых складок, разлетавшихся веером при каждом движении и переходивших сзади в длинный шлейф. Покончив с платьем, Анна примерила овальную стеганую шапочку, обрамленную высоким бархатным валиком. Валик обвивала тонкая золотая цепочка, удерживающая складки свисающей позади черной креповой вуали.

Когда Анна, изящно подхватив шлейф, спустилась по лестнице, к ней устремилось столько взглядов, что она почувствовала себя стесненно. Солдаты в касках и вытертых куртках, крестьяне в дерюге и овчинных безрукавках, немытые и взъерошенные детишки с просвечивающим сквозь лохмотья голым телом – все замерли, не в силах отвести глаза от ослепительной госпожи, Бог весть каким чародейством занесенной в этот дикий край. Они привыкли видеть Анну в монастырской церкви или одиноко прогуливающейся вдоль ручья, теперь же их руки сами потянулись к войлочным колпакам, а спины согнулись.

Ричард приблизился и осторожно поцеловал кончики ее пальцев.

– Подумать только, леди Анна, когда-то я имел дерзость дразнить вас лягушонком!

На губах Анны появилась улыбка. Она была немного выше сгорбленного герцога и глядела на него сверху вниз. Ричард предложил руку, она изящно оперлась на нее, и они прошли туда, где, звеня наборной сбруей, нетерпеливо бил копытом Мираж. На иноходце были дамское седло красной кордовской кожи и шитый галуном чепрак.

Джон Дайтон был единственным, кто никак не реагировал на перемену, происшедшую с Анной. Он невозмутимо подвел к ней коня и придержал стремя. В стороне стоял белый нормандский жеребец Ричарда, а трое копейщиков, которые должны были сопровождать герцога во время прогулки, уже держали под уздцы своих взнузданных коней.

Ричард стремился к тому, чтобы прогулка выглядела не менее пышно, чем королевский выезд. Но здесь он совершил ошибку. Анна и без того была слишком возбужденная своим превращением из послушницы в знатную даму, едва оказавшись в седле, моментально подхватила повод и, хлестнув скакуна, сорвалась с места в галоп.

– Догоняйте, сэр Ричард!

Ричард, еще только прихрамывая приблизившийся к своему коню, а его стражи еще подтягивали подпруги, когда она уже унеслась прочь. И в первый миг они лишь смотрели, как она стремительно скачет по склону прочь от селения, как легко заставляет коня взять с разбега небольшую изгородь, а затем, рассыпая тысячи сверкающих брызг, вброд пересекает ручей. Здесь всадница задержалась, заставив Миража кружить на месте, словно выбирая направление, а затем вновь дала шпоры иноходцу, слегка откинувшись в седле, галопом пронеслась у подножия известняковых скал. Темная вуаль плескалась на ветру. Мираж возбужденно ржал.

Конь Ричарда фыркнул, звеня удилами, и Ричард очнулся. Рывком поднялся в седло и, дав знак копейщикам следовать за ним, сжал коленями бока лошади, посылая следом за умчавшейся всадницей.

«Дьявол! Мне не следовало забывать, что в Анне сидит семейный бес Невилей и никогда нельзя предсказать, что она может выкинуть в следующую минуту».

Темная фигура Анны маячила далеко впереди. Она неслась, как истинная амазонка. Вмиг все навыки верховой езды вернулись к ней. Ричард, приподнявшись на стременах и почти лежа на загривке коня, то и дело пришпоривал его. Все больше отставая, позади скакали охранники.

Ричарду эта бешеная скачка была совершенно ни к чему. Он изначально задумал неспешную верховую прогулку, которая бы настроила Анну на элегический лад. Это было нужно, чтобы начать говорить с молодой женщиной о будущем – об их совместном будущем, – взывая одновременно и к ее чувствам, и к рассудку. Насилие он приберегал на крайний случай, поскольку опыт подсказывал ему: ни к чему хорошему с такой женщиной, как Анна, это не приведет. Ричард все продумал заранее… И вот теперь эта взбесившаяся амазонка несется так, словно за ней гонятся все демоны преисподней, и, судя по всему, вовсе не расположена вести задушевную беседу с кузеном.

Глостер снова пришпорил коня. Он видел, как Анна на миг придержала иноходца и оглянулась. До него донесся ее смех, а затем она круто повернула Миража в сторону от дороги и заставила взбираться по склону холма к темнеющему на вершине лесу. Ричард выругался сквозь зубы. Он надеялся, что, достигнув края долины, Анна все же остановится у водопада, однако вместо этого она затеяла какую-то нелепую игру.

Вскоре герцог обнаружил, что его нормандский жеребец тяжеловат и значительно уступает в скорости арабскому иноходцу, который хоть и был много старше коня Ричарда, но все еще не растерял присущую лошадям его породы резвость. Расстояние меж герцогом и Анной продолжало увеличиваться. Ричарду ничего не оставалось, как попытаться догнать ее, срезав путь. Но местность здесь оказалась непригодной для скачки, ему пришлось объезжать покрытые плющом валуны и размытые ложбины, поэтому, когда он достиг опушки леса, его встретила лишь тишина.

Глостер осадил коня и, сдерживая дыхание, прислушался в надежде различить топот копыт Миража. Но не услышал ни звука. Проклятье! Пуп Вельзевула! Наместник Севера Англии, брат короля, Верховный стюарт королевства вынужден, будто мальчишка, гоняться за этой охмелевшей от скачки вдовушкой. Ричард оглянулся. Отставшие копейщики скакали глубоко в долине. Он решил не дожидаться их, оправил сбившийся от скачки упелянд и медленно поехал между замшелых стволов.

– Анна!

Было тихо, лишь хрустел прошлогодний папоротник под копытами коня. Где-то пискнула мышь. Деревья, скрюченные и истерзанные ветром на вершине, становились стройнее и гуще по мере того, как Ричард спускался по склону. Между светлых стволов старых буков там и сям чернел глянцевый остролист. Прямо среди зарослей попадались крупные валуны, окруженные еще голыми кустами самбука и жимолости. Анна не могла здесь скакать, как на открытом пространстве, и Ричард снова попытался звать ее, но вскоре оставил эти попытки, поняв, что Анне просто захотелось побыть без него. И опять это не входило в планы Глостера. Время, когда он мог тянуть и интриговать с ней, прошло. Ему нужен был ее ответ. Ее «да» на его предложение!

Лес закончился и Ричард, закончив спуск, стал подниматься на противоположный склон. Поднявшись на голую вершину очередного холма, он стал озираться, выискивая взглядом всадницу. Сверху он видел дикое и пустынное нагорье, где меж каменистыми пригорками и зеленеющими топями попадались отражающие небо озерца, кое-где окруженные ивами, погружающими свои ветви в стоячую воду. Эти открытые болотистые пространства носили название Мэлхемских пустошей. Ричард неплохо знал эти места. Порой, проезжая здесь, он не отказывал себе в удовольствии поохотиться тут с соколом, но никогда не забирался далеко, так как местные жители никому не советовали приближаться к топям.

Ричард поскакал по гребню холма, а затем начал спускаться с крутого склона, изрезанного овечьими и козьими тропами. Внизу, в узкой извилистой щели, бежал в сторону болот бурный ручей. Здесь наконец Ричард увидел Анну.

Он так резко рванул поводья, что конь под ним взметнулся на дыбы, осел на задние ноги, заскользил по щебню и заржал. Анна, неторопливой рысцой ехавшая вдоль ручья, оглянулась, заметила Ричарда и также остановила лошадь.

Какое-то время герцог, не отрываясь, глядел на свою будущую жену. Конь переступал под нею с ноги на ногу, и Анна грациозно покачивалась в седле, положив на колено хлыст. Она помахала Ричарду рукой и что-то крикнула. Слов он не разобрал.

«Крест честной, а ведь из нее и в самом деле выйдет великолепная герцогиня! Анна Невиль, дочь великого Делателя Королей…»

А еще он подумал о словах настоятельницы. Весна, солнце, бурлящие соки жизни – и женщина, которая по природе своей… Ричард вспомнил, как Анна чувственно сегодня оглаживала себя, согревшись под лучами солнца. И усмехнулся.

Его конь, перебирая ногами и скользя по каменистой осыпи, начал спускаться по склону. Анна ждала его у ручья. Когда герцог, наконец, приблизился, она с улыбкой собиралась что-то сказать, но Ричард не дал ей времени. Бросив поводья, одной рукой он обхватил Анну за талию, второй сжал ее затылок и, притянув к себе, поцеловал. Ее губы были сомкнуты, словно обтянуты шелком, и Ричард испытал удовольствие, заставив их разомкнуться, подчиниться, пока его зубы не стукнулись о ее. Поначалу Анна даже не сопротивлялась, слишком пораженная, потом вздрогнула и попыталась вырваться, упираясь в его плечо. Кони заволновались, но Ричард продолжал удерживать Анну, вынуждая ее перегнуться в седле, и, лишь когда ощутил резкую боль от укуса, охнул и разжал объятия. Их кони тут же разошлись, и Анна едва удержалась в седле.

Ричард коснулся губ и, прищурясь, посмотрел на Анну. Дыхание его стало тяжелым.

– Зачем же так?

Легкая боль не отрезвила его, а, наоборот, разожгла страсть, воспламенила желание подчинить ее. Герцог пожирал глазами гибкую, грациозную фигурку на белом скакуне.

Анна смотрела на него, а потом демонстративно вытерла рот рукавом. Лицо ее было бледным, зеленые глаза под темным бархатом головного убора казались особенно яркими и сверкали бешенством. Неожиданно она оказалась рядом и, перегнувшись через луку седла, наотмашь ударила Ричарда по щеке.

Увы, Ричард не слишком высоко ставил куртуазное обращение. К тому же Анна задела прокушенную губу, и он ощутил настоящую боль. В следующий миг он нанес ей такой ответный удар, что Анна слабо вскрикнула и, наверное, упала бы на землю, если бы не успела упереться рукой в круп Миража.

Какой-то миг оба молча смотрели друг на друга, сдерживая лошадей, которые приседали и рвались в стороны. Потом Анна намотала поводья на кулак и, с силой хлестнув коня, заставила его с места в карьер ринуться вдоль лощины.

Ричард не тронулся с места, не оглянулся.

– Чертова шлюха!

Он был зол, задыхался и осторожно касался прокушенной губы. Ну нет! Если Анна решила, что он все еще тот простак, на которого она бросилась во время прошлого сватовства в аббатстве Киркхейм, то он покажет, у кого теперь власть. И уж точно не будет церемониться и…

Внезапно Ричард стремительно оглянулся. Топот копыт Миража раздавался где-то в конце лощины, там, где над ней нависали крутые скалы и откуда была лишь одна дорога – на Мэлхемские болота. В тот же миг Ричард повернул коня и, подгоняя его шпорами и поводьями, галопом понесся следом. Он увидел Анну, лишь когда проскакал под скалами и выехал на пустошь. Переведя коня на рысь, всадница старательно объезжала заросли осоки и камыша.

– Анна! – закричал Ричард. – Анна, остановитесь немедленно! Там топи!

Она не могла разобрать его слов на таком расстоянии. Ричард какое-то время наблюдал, как Анна, разбрызгивая воду, пересекает небольшую заводь. Затем она миновала островок, заросший ольхой, и направилась в ту сторону, где виднелся уже начавший зеленеть тополь, у подножия которого высокий каменный крест. Ричард знал, что именно такие кресты указывают положение самых опасных трясин.

«А ведь может статься, что это перст судьбы», – подумал он, вспомнив, как Джон Дайтон сказал: если Анна Невиль умрет… Да, тогда ему незачем будет связывать себя браком с непредсказуемой и своенравной женщиной. Он сможет найти куда более покладистую и покорную супругу, которая нарожает ему кучу детей.

«Но как же Мидлхем, Скарборо, Уэнслидейл, Шериф-Хаттон? Все эти земельные угодья, что лежат на севере и могут сделать меня самым богатым ленд-лордом королевства? А слава Уорвика, так долго осенявшая Кларенса, даря ему любовь народа и популярность, с которой ничего не могли поделать ни я, ни сам король? К тому же разве я и сам не решил, что из этой женщина для меня выйдет подходящая супруга».

Тут до него донесся всплеск и отчаянный крик Анны.

– Силы Господни!

Ричард поскакал по проложенной по болотам гати, свернул в ольшаник, пересек заводь, двигаясь тем же путем, что и Анна. Его жеребец взволнованно ржал, прыгая через рытвины, врезаясь грудью в заросли камыша.

Когда Глостер приблизился, Анне почти удалось вывести Миража на пригорок, но он снова поскользнулся и почти по брюхо ушел задними ногами в укрытую одеялом ряски топь. Анна вновь закричала, стала понукать иноходца. Мираж ржал и бился, пытаясь опереться передними ногами на кочки, но они, одна за другой погружались в болотную жижу.

Ричард спрыгнул с коня, ухватился за ствол тонкой осины и, нагнув его, двинулся к цепляющейся изо всех сил за гриву Миража Анне. Проваливаясь в топь выше голенищ сапог, он сделал шаг, другой, не решаясь подойти ближе из-за судорожных движений бьющегося иноходца.

– Руку! – закричал он, наклоняясь вперед. – Прыгай с коня! Прыгай и хватайся за мою руку!

С широко открытыми глазами, не отпуская гривы, Анна трясла толовой.

– Прыгай, говорю тебе! Он погибнет, и ты вместе с ним!

– Нет!

– Дура! Прыгай!

Наконец она разжала мертвую хватку пальцев и рванулась вперед, прямо в болотную жижу, и сейчас же провалилась до бедер. Ричард поймал ее и выволок на твердую землю. Анна тяжело дышала, ее била дрожь. Наконец она оглянулась.

– А Мираж?

Ричард взглянул на нее с бешенством.

– Не я загнал его в трясину!

Анна едва не плакала.

– Мираж мой!..

После того как она спрыгнула с седла, иноходец сумел повернуться, и теперь, прижав уши, смотрел в их сторону, издавая время от времени жалобное ржание, словно смирившись с неизбежным. Расширенные, налившиеся кровью глаза коня смотрели на людей с невыразимым ужасом.

Анна кусала губы.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Мы даже не можем его пристрелить, чтобы избавить от мучений…

Голос его звучал сухо, но спокойно. Но тут Анна бросилась к зарослям ольхи и принялась ломать ветви, обдирая в кровь руки.

– Я не могу безучастно смотреть, как он гибнет по моей вине. Я попытаюсь…

«Дьявол! В этой душе нет и тени смирения! Чтобы смириться, ей надо расшибить лоб о стену».

Ричард грубо оттолкнул ее, выхватил кинжал и стал рубить тонкие стволы деревьев.

– Подведите моего коня!

Анна бегом кинулась выполнять приказ. О, если бы она всегда так ему повиновалась!

Увидев приближающегося с охапкой сучьев человека, Мираж вновь начал метаться и, лишь когда Ричард гаркнул на него, приутих, испуганно прижимая уши и всхрапывая. Ричард бросил на зыбкую топь срезанные деревца, образовав какое-то подобие хрупкого настила, и, осторожно ступая, начал приближаться к наполовину погрузившемуся в трясину иноходцу. Анна, держа под уздцы жеребца герцога, встала у самой кромки островка.

Ричарду наконец удалось подхватить длинный повод Миража, и он жестом попросил Анну подать ему повод его коня. Намотав его на руку, он велел Анне сесть в седло. Та повиновалась, поняв, что от нее требуется.

– Моли Небеса, чтобы ремень выдержал, – пробормотал Ричард сквозь зубы.

Анна, направляя нормандского жеребца герцога коленями и корпусом, постепенно развернула его и, дав шенкеля, заставила шагнуть прочь от топи. Конь недовольно мотал головой и фыркал, но повиновался.

Ричард, вцепившись в повод Миража, пятился, увлекаемый в свою очередь другим конем. На висках у него от напряжения вздулись вены, сучья под ногами уходили в илистую грязь. Он сделал шаг, другой. Голова Миража задралась, он скалился и хрипел.

«Если иноходцу не удастся вытащить из трясины передние ноги, мы не сможем ему помочь», – думал Ричард, почти не веря, что из его затеи что-либо выйдет.

Но тут его жеребец рванулся, потянув за собой и герцога. Ричард вскрикнул и едва не упал, но увлекаемый им Мираж вытащил ноги из жижи и, подавшись всем телом, обрушил копыта на гать. Ричард продолжал его тянуть и конь, вздымая илистые фонтаны и ломая тонкие деревца настила, рванулся еще раз и, весь покрытый грязью и зеленью ряски, оказался на суше.

Ричард устало опустился на землю и обхватил колени. Теперь его левое плечо стало казаться еще выше, чем обычно. Стащив размокшие перчатки, он обнаружил, что запястья исполосованы багровыми вздутыми рубцами. Мышцы рук и спины нестерпимо ныли. Он слышал, как Анна ласково успокаивает все еще дрожащего и фыркающего иноходца. Наконец она подошла к Ричарду. Роскошный бархат ее платья, казалось, изменил цвет, а длинный шлейф висел лохмотьями.

– Милорд… Ваша светлость…

Она опустилась на землю радом с ним. И внезапно, прежде чем он опомнился, Анна поймала и поцеловала его мокрую грязную руку.

Глостер взглянул на нее и еле сдержал себя, чтобы не расхохотаться.

– Кровь Христова! Леди Анна! Сначала вы отвесили мне оплеуху, а теперь руки целуете!

Она на мгновение растерялась. Потом осторожно потрогала свою скулу, висок.

– Но ведь и вы меня ударили, милорд Глостер. И я была слишком зла. А теперь… Теперь же примите мою сердечную благодарность. Вы спасли мне жизнь…

Ричард криво усмехнулся.

– Это что… Я еще и коня вашего спас.

Губы Анны тронула легкая улыбка.

– Разумеется, и коня. Благодарю вас, Дик. Ни один человек столько не сделал для меня в это тяжелое время. Для меня и для Кэт. Моя дочь жива и со мной – тоже благодаря вам. Признаюсь, были дни, когда я ненавидела вас, но, Господь свидетель, ни в одном человеке я еще так не ошибалась.

В ее голосе звучала нежность.

Ричард отвел взгляд. Было удивительно тихо, лишь в отдалении пробовали голоса лягушки. Над болотами висело душно-белесое марево, словно перед грозой. Дальние холмы подернулись сероватой дымкой.

«Пора», – решил Ричард.

В его голове пестрой кавалькадой промелькнули давно заготовленные для этого случая фразы, но он не стал их произносить. Просто сказал:

– Будьте моей женой, Анна.

Теплый свет в ее глазах потух. Она молчала, глядя на него растерянно и словно огорченно.

– Признаюсь, я подозревала, что за нашей, как вы выразились, сделкой стоит нечто иное. И все эти речи о помолвке – не пустой звук. Вы ведь ничего не говорите и не делаете без цели, Дик Глостер, не так ли?

Она поднялась было с колен, но Ричард схватил ее руку и удержал подле себя. Не поднимая на нее глаз, он медленно и отчетливо произнес:

– Я давно люблю вас, Анна. И не моя вина, что, несмотря на все мои усилия быть для вас просто другом, я не сумел побороть это чувство.

Ричард остался доволен тем, как сказал это. В голосе прозвучала подлинная страсть. Он знал, что Анна останется равнодушной к его признанию, но она слишком сострадательна, чтобы пренебречь душевной мукой того, кого только что благодарила.

И не ошибся. Ее пальцы чуть дрогнули, но она не отняла руки.

И тогда Ричард заговорил:

– Всякий смертный под этими небесами должен с готовностью нести свой крест. И я готов смириться с тем, что ваше сердце глухо ко мне, более того – полно неприязни. Молчите! Я знаю, что никогда не был в ваших глазах образцом достойного мужа. Увы, до вас дошло слишком много неблаговидного и даже позорного обо мне. Те давние события у замка Сендель – страшный рубец в моем сердце, наша с вами стычка в Киркхеймском монастыре, ваш побег от меня под Барнетом… Вам всегда удавалось одержать надо мною верх, Анна. Но именно это и привлекало меня. И я не из тех людей, кто поспешно говорят «аминь» и смиряются. Вы – такая же. Я чувствовал в вас родственную душу и восхищался вами, и именно поэтому не смог позабыть вас все эти годы, когда вас считали умершей. Я понимал, что другой такой, подобной Анне Невиль, мне не встретить.

Анна все же высвободила свою руку, но по-прежнему оставалась рядом. Ричард продолжил:

– Когда я обнаружил вас в Нейуорте, я был ошеломлен, но и счастлив. Вы оказались живы, и Бог дал нам снова встретиться. Однако я запретил себе радоваться, когда та, кого я любил, пребывает в столь глубокой печали. Я решил не смущать ваш покой, но помогать вам, стать для вас опорой, другом, братом… Говорить же о своих чувствах мне казалось святотатством. Вы были словно птица с обожженными крыльями, вы любили и продолжали любить другого. И я смирился с тем, что, если я хочу видеть вас, разговаривать с вами, любоваться, я должен молчать о том, что таится в моем сердце. Но сегодня… Вы были так великолепны верхом, так полны жизни и ослепительно красивы, что я просто потерял голову. Простите мне этот поцелуй. Я воин и привык брать, что захочу. Но я вовсе не желал вас оскорбить… Это так же верно, как то, что все мы нуждаемся в милосердии небес. Я не сознавал, что делаю. Все созданное Богом слабеет и уступает там, где разумом овладевает языческая Афродита.

«С Афродитой я, пожалуй, переборщил. Попахивает куртуазней, а Анна отлично знает, что я не любитель этих модных манер».

Не давая ей опомниться, он встал так, что их лица оказались совсем близко.

– Прошу вас… Во имя Божье, скажите «да», Анна.

Она медленно и печально покачала головой.

– Нет, Ричард Глостер, это невозможно. Я не стану вашей супругой.

Ричард резко отступил, словно обжегшись. В нем закипала ярость, но он понимал, что необходимо взять себя в руки. Еще не все потеряно. Кроме любовных признаний, есть и другие способы принудить Анну. Главное, чтобы сейчас она не заметила бешенства в его глазах. Пока рано отказываться от роли потерявшего голову влюбленного. Она должна остаться в уверенности, что для него сейчас нет ничего важнее ее. Женщин это пленяет.

Анна заговорила, и ее голос звучал ровно, может, лишь чуть подавленно.

– Вероятно, я давно ожидала от вас предложения руки и сердца. Но уж никак не признания в любви. Я считала, что вы блюдете свои интересы, отстаивая мое наследство, ибо, насколько я вас знаю, Дик, вы отнюдь не праздный воздыхатель и всегда рассчитываете каждый шаг. Простите, но обсуждение условий сделки куда больше пристало вам, чем любовные речи. Уже когда вы сказали, что объявите в парламенте Анну Невиль своей невестой, я заподозрила, что все это неспроста. Как и понимала, что теперь расторжение нашей мнимой помолвки будет выглядеть в глазах знати довольно унизительно для вас. И злым языкам будет на чем проверить свою остроту.

«Вот сука! – Ричард готов был взорваться. – За всеми моими признаниями она отлично разглядела суть».

– Миледи Анна, вы загоняете меня в мои же силки. Но вы упускаете из виду, что, стремясь отнять ваши земли у Кларенса, я хотел доставить вам радость и восстановить справедливость. Я достиг этого – и считал себя почти удовлетворенным. Я говорю «почти», потому что человек несовершенен, и все, что он получает по милости небес, кажется ему недостаточным. Я пожелал получить в награду и вас – и это потому, что теперь вы уже вовсе не похожи на раненую птицу. Вы великолепны, как сама жизнь, и я это понял, когда увидел вас сегодня наслаждающейся солнцем у ручья…

Анна быстро отвернулась, и Ричард поспешил прикусить язык.

– Простите, но мы с вами не дети, Анна. И вы знаете, что, говоря о любви, я вовсе не собираюсь петь под вашим окном рондели и приносить обет не погружаться в ванну до тех пор, пока дама моего сердца не сменит гнев на милость.

Он добился того, что Анна вновь улыбнулась. Теперь ему нужна была ее жалость. Следовало показать, что, хотя ей и весело, он страдает. У женщин от жалости до нежности один короткий шаг.

– Ответьте мне, Анна, – обратился он к ней, и голос его зазвенел от напряжения. – Ответьте мне – вы отвергаете меня столь решительно не потому ли, что…

Он сделал паузу.

– Потому, что я калека?

Теперь Ричард и в самом деле испытывал волнение. Его оливково-смуглая кожа приобрела пепельный оттенок. Он не переносил говорить о своих увечьях.

Анна повернулась так стремительно, что ее вуаль взвилась и опустилась на плечо.

– Клянусь Крестом – это не так! Ради всего святого, Ричард, зачем вы это говорите? Вам известно, что от той девчонки, что оскорбила вас в Киркхейме, не осталось и памяти. И я… Вы благородный и блистательный вельможа, сэр Ричард Глостер, и мне давно нет дела до ваших телесных недостатков. И пусть судит меня Господь, если я не в силах ответить на ваше чувство. Я все еще люблю своего мужа, Филипа Майсгрейва, и не могу даже вообразить, что моим супругом станет другой.

Ричард горько усмехнулся.

– Вы странная женщина, Анна. Хранить верность мертвому…

Анна вскинула голову.

– Я благодарна судьбе, что стала его женой и познала в этой жизни столько счастья, что воспоминаний о нем хватит мне до могилы. Я хочу одного: провести остаток дней, посвятив себя дочери Филипа и его владениям.

Ричард больше не скрывал иронии.

– Тогда мне трудно понять, зачем вы снова стали графиней, миледи.

Анна растерянно подняла глаза. Герцог расхохотался.

– Увы, кузина, не сочтите меня невежей, если я скажу, что не могу поверить вам.

– Но, милорд Ричард, – возразила Анна, – вы прекрасно знаете, почему я вновь стала леди Уорвик. Вы сами в свое время приводили столько доводов в пользу этого, что не мне объяснять вам, почему я согласилась.

Теперь Ричард не улыбался.

– Анна, вы умны и рассудительны, и старое горе не должно лишать вас здравого смысла. Вы самое жизнелюбивое создание из всех, кого я знаю. Вы молоды, хороши собой, богаты. Будущее лежит у ваших ног. Невозможно жить одними воспоминаниями. Невозможно любить того, кого не видишь, того, кого нет больше на этой земле.

– Любви всегда недостает здравого смысла, ваша светлость. И разве вы не противоречите сами себе? Ведь совсем недавно вы утверждали, будто помнили обо мне все эти годы, хотя и считали умершей.

Ричарду нечего было возразить. Наконец он усмехнулся.

– Клянусь верой, правы те, кто говорит, что тот, кто не убоится языка женщины, того не испугаешь ничем на свете. Утешением, пусть и слабым, мне послужит то, что теперь вы знаете о моей любви. Хотя, возможно, мне и не следовало бы говорить о ней.

– Возможно, это и так… О, простите, ради всего святого!..

Она шагнула к нему и взяла его руку в свои.

– Дик, простите меня. Вы сильный человек, а кроме того – вы принц и самый могущественный лорд в королевстве. Любая леди или заморская принцесса сочтет за честь стать супругой герцога Глостера… Я же… Это невозможно. Я не могу предать память Филипа.

Ричард лихорадочно размышлял, как должен вести себя человек, получивший столь определенный отказ. Но в голове билась только одна мысль: «Зачем я упражняюсь в красноречии, уламывая эту гордячку? В любом случае она станет моей женой, даже если я за волосы приволоку ее к алтарю, а потом всю жизнь продержу в заточении, как Генрих Плантагенет Элионору Аквитанскую».

Однако он понимал, что это последнее средство. Герцогиня Глостер должна быть столь же хороша, как Анна, чтобы он мог с гордостью восседать рядом с нею за пиршественным столом или выезжать во главе пышного кортежа. Она должна стать драгоценным украшением его двора. Больше того – он нуждается в славе и популярности столь почитаемого Уорвика, которые унаследует его дочь. Владычице Севера придется противостоять стареющей и малородовитой королеве. Именно поэтому он не хотел действовать силой. Вражда в семье подорвала бы авторитет Ричарда, а если станет известно, что он скверно обошелся с дочерью Делателя Королей, – это настроит против него немало старой знати. Конечно, уже сейчас он мог бы принудить Анну, припугнув ее расправой над Кэтрин. Это наиболее действенный способ заставить ее подчиниться, но Ричард не хотел иметь за спиной столь умного врага, ибо для Анны в этом мире не было ничего дороже дочери, и она никогда не простила бы ему, посмей он хоть волос тронуть на голове девочки. Нет, ему следует запастись терпением, чтобы убедить ее. Терпением, подобным терпению хищника, поджидающего жертву в засаде.

Где-то хрипло заверещала, взбивая крыльями воду, болотная птица. Ричард лишь сейчас заметил, как оглушительно расквакались лягушки. Но это только подчеркивало окружающую тишину. Над болотом висело душное белесое марево. Было совершенно безветренно. «Будет дождь», – подумал Ричард. Он вдруг заметил, как холодны сжимающие его руку пальцы Анны. Да и сама она, несмотря на духоту, дрожала в промокшей одежде.

– Вы совсем замерзли, кузина, – мягко сказал он. – Думаю, нам давно пора возвращаться.

Он направился туда, где пощипывали осоку их кони. Мираж все еще нервничал, и Ричард не сразу поймал его повод.

– Сможете справиться с ним?

Анна утвердительно кивнула, и он помог ей подняться в седло.

Они медленно ехали через болота. Кони осторожно ставили копыта на осклизлые кочки, шлепали по мелководью у корней. Мираж закидывал голову и тихо ржал, но Анна сдерживала его поводьями, ласково приговаривая. Конь фыркал и, подчиняясь ей, шел за жеребцом Глостера. Пахло тиной и камышами.

Ричард обдумывал положение. Он слышал, что Анна едет шаг в шаг за ним, опасаясь отстать хоть на пядь, и, лишь когда они вступили на более твердую дорогу, поравнялась с его конем.

– Ричард…

– Я к вашим услугам.

– Ричард, я не хочу, чтобы вы сердились на меня. Я хочу, чтобы мы остались друзьями.

– Друзьями вы можете оставаться с лордом Стэнли. Чего хочу я – вы знаете.

Анна промолчала. Ричард выдержал паузу и заговорил:

– Пожалуй, мы могли бы быть и друзьями. Но в браке. Вы, видимо, полагаете, что я рано или поздно откажусь от своей мысли. Но я терпелив. Я буду вас ждать, как ждал все эти годы. Мы с вами родственные натуры, миледи, мы оба горды и упрямы, оба презираем условности и в конце концов добиваемся своего. Мы бы отлично поладили. Мне нужна именно такая жена, как вы. Гордая и прекрасная, настоящая герцогиня. Вы не хотите, чтобы я говорил с вами о любви? Извольте. Я буду говорить о нашем союзе, как и полагается – как о контракте. Я предлагаю вам дружбу, имя, уважение и защиту. Увы, этот мир жесток, и Господь установил так, что женщина всегда нуждается в покровительстве. Теперь, когда вы стали первой невестой Англии, вас, разумеется, не оставят в покое. Никто не поймет вашей скорби и верности. Вы можете стать lapis offensonis[32] для нашей знати, и тогда сам король решит распорядиться вашей судьбой по-своему. Боюсь, вам придется подчиниться. Если же вы вступите со мной в брак, я сделаю все, чтобы этот союз не стал для вас обременительным. Пускай не будет ответного чувства – я не стану вас ревновать к тому, кто умер. Более того, я позволю вам чтить память о нем, как и раньше. Вы говорите, что новый брак окажется изменой по отношению к Филипу Майсгрейву… Это даже смешно. Он всегда пребудет с вами. Стоит только подумать о нем, и его образ воскреснет в вашем сердце. Независимо от того, замужем или нет.

Впереди показались тростниковые крыши хижин болотных жителей и осыпающиеся стены древней часовни. Ричард повернулся к Анне.

– И еще. Маленькая Кэтрин. Я не знаю, как сложится ваша судьба, кузина, но знайте, что я всем сердцем полюбил эту девочку. Да и она, видит Бог, привязалась ко мне. Я мог бы стать ей отцом и вознести ее так высоко, как только возможно в этой стране. У Кэтрин снова была бы семья. И она стала бы истинной принцессой. Ей ведь так этого хочется, – добавил он полушутливо.

Крохотные хижины на сваях с полусгнившими тростниковыми крышами стояли у самого края трясины. Близ часовни были привязаны два мула, вокруг которых хлопотали монахи в светлых цистерианских рясах. Они с удивлением посмотрели на выезжающих из болот перепачканных тиной всадников. Потом, видимо, узнав герцога, засуетились, но Ричард лишь пришпорил коня.

Анна почти не заметила селения, которое скоро осталось позади. Только ее слух резанул визгливый женский голос, подзывавший ребенка.

Далее дорога улучшилась. Они ехали по холмистой равнине с многочисленными озерцами. Там и тут светлели, словно голая кость, известняковые отложения. Впереди лежала возвышенность, поросшая колючками и желтым утесником. Всадники миновали небольшое овечье стадо, и овчарки с неистовым лаем кинулись им вслед. Мираж снова захрапел, но, повинуясь шпорам и удилам, ускорил бег, обгоняя коня Ричарда.

Наконец собаки отстали. Почва под ногами стала неровной. Анна придержала коня, и Ричард нагнал ее.

Анна оглянулась. Ей казалось, что душа ее, крохотная и замерзшая, падает в какую-то бездну, все ниже и ниже, и нет конца этому смертельному полету. Но лицо ее при этом оставалось спокойным.

– Вы не должны торопить меня с ответом, милорд Глостер. Мне необходимо все обдумать.

Ричард отвел взгляд, опасаясь, что она заметит торжество на его лице. Ведь если она поколебалась там, где стояла так твердо, значит, он почти сломил ее. Возможно, и стоило поднажать чуть сильнее именно сейчас, но он опасался все испортить. И все же не смог удержаться:

– Воля ваша, Анна. Я готов ждать, сколько вы прикажете. Однако, каково бы ни было ваше решение, знайте: если когда-либо вам понадобится друг и заступник, который ради вас пронес бы голыми руками раскаленное железо через всю Англию… Он перед вами.

И, пришпорив коня, он рысью проскакал мимо Анны, глаза которой были до краев полны отчаяния.

До самого монастыря они больше не обменялись ни единым словом.

Глава 4
Ночь наваждений

Когда Анна вернулась в монастырь, колокол уже звонил к вечерне.

Анна оставила Ричарда возле странноприимного дома и прошла во внутренний клуатр[33] Сент-Мартина. Монахини попарно шли мимо нее, направляясь в церковь. Они перебирали четки и негромко напевали: «Приди, Создатель…» Из-под опущенных покрывал Анна ловила направленные на нее удивленные взгляды. Ей стало не по себе: вся в бархате, перепачканная тиной, с забрызганным шлейфом и изорванной вуалью, она представляла поистине странное зрелище. Поэтому она поторопилась отступить в сторону, укрывшись под сенью галереи.

Когда монахини скрылись, Анна увидела скользящую по двору тень сестры Геновевы. Старушка шла, опустив голову и спрятав руки в рукава сутаны. Она ахнула, едва не натолкнувшись на Анну.

– Анна, дитя мое, вы не в церкви?

Казалось, монахиня только сейчас заметила, в каком виде молодая женщина. Какое-то время она почти с детским любопытством разглядывала ее, потом, словно опомнившись, воскликнула:

– Боже, правый! Ступайте скорее на кухню! Вы, верно, голодны, да и обсушиться у огня вам не помешало бы.

Кухня была владением сестры Геновевы. Плетеные корзины с овощами, медные котлы, запах хранящихся в соседней кладовой провизии и сухих трав. В печи под пеплом слабо тлел потайной мох,[34] который монахиня быстро раздула и наложила сверху сухого торфа и смолистых шишек, сразу же с треском разгоревшихся. Она дала Анне тарелку каши и кружку с подогретым пивом, а сама, пользуясь, что рядом не было настоятельницы, принялась болтать о том, как только что побывала в долине, собирая пожертвования.

Анна почти не слушала ее, с жадностью поглощая еду. После долгой верховой прогулки и пережитых волнений аппетит у нее был волчий. От ее шлейфа валил пар, однако вскоре он просох, и Анна согрелась. Зато у нее постепенно начали ныть мышцы ног, бедер и спины. Она давно отвыкла от таких упражнений, как верховая езда, и физическая нагрузка давала о себе знать.

– Сестра Геновева, а где моя дочь?

Монахиня заулыбалась:

– О, Кэтрин убежала в селение. Она такая нарядная, в новом бархатном плаще, что ей не терпелось похвастать своим нарядом перед местной детворой. Но не волнуйтесь, она с Пендрагоном, да к тому же в деревне люди его светлости, а им известно, как печется герцог о нашей маленькой леди. Так что девочка под надежной защитой.

Защита! Анна прикрыла глаза. Это именно то, что ей так необходимо для возвращения в мир. О, она помнит время, когда была совершенно одна, а все, кому она когда-то верила, отвернулись от нее. Ей знакомо это чувство беззащитности перед неизвестностью и бедами. Наверное, именно с той поры она так страшится грядущего. Создана ли женщина, чтобы изо дня в день противостоять миру, в котором правят мужчины? И невольно вспомнила свою неукротимую свекровь – Маргариту Анжуйскую, сжегшую свою жизнь в пламене упорной борьбы.

«Вам нужен защитник, Анна», – сказал сегодня герцог Глостер. Положа руку на сердце, Анна должна была признать, что давно находится под его защитой. Теперь же он потребовал от нее плату за это. И хотя Ричард предоставил ей возможность выбирать, он вполне определенно намекнул, каким должен быть выбор.

Анна очнулась, увидев стоящую перед нею сестру Геновеву. Та держала в руках дымящуюся кружку.

– Я говорю, не выпьете ли подогретого настоя? У вас утомленный вид.

Анна поблагодарила, но отказалась. Покончив с ужином, она направилась к выходу, но у порога оглянулась. Добрая старушка мыла в чане посуду, напевая псалом. Глядя на ее кроткое лицо, на уютную кухню под старыми сводами, на теплые блики огня, пляшущие на развешанных по стенам сковородах и блюдах, Анна вдруг почувствовала, что ей будет недоставать размеренной монастырской жизни.

«Именно здесь, – подумала она. – Здесь мне следовало схорониться от мира и его тревог. Тут я в безопасности».

Но тотчас вспомнила об обитателях Литтондейла – о женщинах, которые старели, не успев расцвести, об их нечесаных, немытых детях, облаченных в лохмотья, и мысленно сравнила их с мечтательной, влюбленной в Тристана Кэтрин.

«Нет! Ради дочери я обязана вернуться в мир».

Она вышла в монастырский двор. Было безветренно и душно. Вдали погромыхивал гром. Гроза в конце февраля… После сырой ветреной зимы и неожиданного тепла долину Литтондейла накрыло свинцовое грозовое облако.

Налетел порыв ветра, зашумел в ветвях, заплясал язычок пламени в лампаде перед статуей святого Мартина посреди двора. Потом вновь все затихло, и Анна услышала, как в церкви монахини поют «Маgnificat».[35] Анна подумала, что и ей, пережившей такую бурю чувств, тоже надлежит возблагодарить Господа и святого Мартина, сохранивших ей сегодня жизнь.

Со стороны монастыря в церковь вел отдельный вход. Миновав его, Анна через ризницу прошла в боковой неф на женской половине.

В церкви было полутемно, горел лишь один светильник на высокой бронзовой треноге, да на пюпитрах монахинь едва теплились крошечные фитильки. Прихожан было немного, и их тени сливались с окутывающим церковь мраком. Запах ладана, оставшийся после дневного богослужения, смешивался с запахом сырого камня.

Близ престола перед раскрытым Писанием стоял священник, сухонький, вечно всем недовольный отец Беренгар. Он служил в монастырской церкви, исповедовал и отпускал грехи, но был столь желчен и сварлив, что монахини старались обращаться к нему как можно реже. Впрочем, для живущего в такой глуши священнослужителя он был довольно образован и неплохо справлялся с обязанностями.

Анна услышала, как он читает:

– О, vos jmnes, qui transitis per viam, attendite videte, si est dolor sicut dolor meus.[36]

Когда прежде Анна слышала эти слова, ее охватывала такая грусть, что она не могла сдержать слез. Теперь же, погруженная в свои мысли, она осталась спокойной. Опустившись на колени и молитвенно сложив руки, она попыталась молиться. Однако то ли из-за волнений прошедшего дня, то ли от необходимости принять важное решение она не могла сосредоточиться на словах, которые шептали губы. Она твердила молитвы одну за другой, но души ее они не касались.

Священник захлопнул книгу и стал негромко что-то говорить, так что Анна не могла разобрать слов. Но она и не слушала, ибо внезапно увидела на мужской половине коленопреклоненного герцога Глостера. Он молился, не поднимая головы.

«Он спас меня сегодня, – вдруг с каким-то отчаянием подумала Анна. – Он спас мне жизнь, а я отвергла его. Он оберегал и защищал меня во все это тяжелое время, а я отринула его. Что же такого в этом имени – Ричард Глостер, что я готова вновь и вновь говорить ему «нет»?»

Она вспомнила то, что случилось много лет назад в Киркхеймском монастыре. Глостер, этот учтивый и галантный вельможа у нее на глазах вдруг превратился в ослепленного яростью насильника. Вот оно! Это та точка, откуда берет начало ее недоверие к герцогу. Как избавиться от ощущения, что в глубине души он остается таким же чудовищем, каким она его увидела тогда? Все достойные рыцари, которых она знала, недолюбливали его. Ее отец был свидетелем тягчайшего преступления, какое может совершить благородный человек, – и его совершил Ричард.

Монахини на клиросе затянули псалом, и их высокие голоса удивительно стройно звучали под романскими сводами:

– Те lucis ante terminum
Rerum Creator poseimus
Ut pro tuaclementia
Sus presul et custodia.[37]

Анна вновь посмотрела на Ричарда. В странной игре света и теней его тело показалось ей еще более согбенным. Коленопреклоненный калека, увечный принц, который стал одним из самых влиятельных людей королевства, переступив через убогость своего тела и заставив склониться перед собой непокорных недругов, – что за человек он был? Возможно, та жестокость, зарево которой она когда-то увидела на его лице, всего лишь знак одиночества уязвленной души?

Анна подспудно ощутила жалость к горбуну Ричарду. Его жизнь была беспрестанной борьбой, и он нес свою ношу так же, как и горб на спине.

Служба завершилась. Анна видела, как, осенив себя крестом, поднялся с колен Глостер, и невольно отступила за колонну. Сейчас она не может с ним видеться, потому что у нее нет для него ответа. На мгновение она задержалась на галерее, опоясывающей внутренний дворик, постояла, наблюдая, как при вспышках молний темная туча наползает на долину. Ощущение тупой ноющей боли в висках смешивалось с мыслью о том, что необходимо дать ответ – и окончательный… – Ричарду.

Анна прошла к себе в келью. Голые стены, узкая кровать, скамья у стены, простой сундук, на котором стоял умывальный таз с кувшином. Над кроватью висело деревянное Распятие. За него была заложена веточка кипариса и ветхий листок с начертанной латинской молитвой. Сколько печальных дней и ночей провела она здесь, сколько слез пролила, сколько чудовищных видений явилось ей в полусне. Теперь она уедет отсюда. Хочет ли она этого? Оставить тихое пристанище, чтобы лицом к лицу встретить жестокую действительность? Пожалуй, хочет.

– Я люблю эту жизнь! – сказала она с вызовом, обращаясь к Распятию. – Мне всегда недоставало смирения. Зачем ты создал меня такой, какая я есть?

И тотчас испугалась дерзости своих слов. Она узнавала в себе прежнюю Анну Невиль – строптивую и упрямую. Даже боль утраты не смогла изменить ее.

Анна отвела створку маленького окошка, прятавшегося в глубокой нише. Оно выходило в монастырский садик, и прямо под ним росло дерево груши. Вдали одна за другой полыхали зарницы, озаряя нижний край тучи, нависшей над монастырем.

Вновь раскатился гром. Анна сжала пальцами виски.

– Это невыносимо! Пречистая, как мне быть?

Что же предлагал ей Глостер в обмен на согласие вступить в брак? Уважение, защиту, высокое положение. И, разумеется, любовь. Изувеченный, жалкий – и очень сильный. Анна не могла не признать, что восхищается им и в то же время побаивается его.

– Но я не хочу этого! – выкрикнула она в темноту.

«Пусть я буду одна. Разве не смогу я сама постоять за себя? Я дочь Уорвика! Мне пришлось многое испытать, но я устояла! Ричард когда-то сам сказал, что тот, кто выпрямился после падения, становится вдвое сильнее. И я не беззащитна. У меня есть мои земли, мои крепости, мои вассалы, наконец. Я смогу, если понадобится, противостоять даже королю!»

Но печальный голос в глубине ее души печально повторял, что она не может уже оставаться той упрямой и своевольной девчонкой, которая однажды перемахнула через забор и удрала куда глаза глядят.

– Я хочу лишь одного! – вдруг воскликнула Анна. – Я хочу вернуться в Нейуорт!

О, эта головная боль! Молодая женщина сжала виски и едва не разрыдалась. Увы, она отчетливо сознавала, что назад дороги нет.

Воля короля! В годы войны Роз, в которой сложили головы столько могущественных лордов, совершенно отчетливо обнажилось, что значит противиться его воле. Эдуард как сюзерен властно вершил судьбы поданных по своему усмотрению. Так было, когда он решился выдать за Джона Вудвиля, младшего брата своей жены, родовитую герцогиню Норфолк, хотя той и было за восемьдесят, и она рыдала от позора, умоляя дать ей спокойно умереть. Маркиз Дорсет, молодой повеса, получил в жены дочь герцога Экзетера, которую ради этого забрали из монастыря, где она уже приняла постриг. А разве герцога Бекингема не вынудили обвенчаться с Кэтрин Вудвиль, хотя он и был первым лордом Уэльса и потомком королей?

Вспыхнула молния. Гром пророкотал совсем близко. Резкий порыв ветра захлопнул ставень. Сразу стало темно и душно. Анна ощущала напряжение.

«Я предлагаю вам дружбу, – говорил Ричард. – Если вам понадобится человек, готовый понести раскаленное железо…»

Эта последняя фраза особенно запомнилась Анне. Когда Ричард ее произнес, у нее невольно сжалось сердце.

«Филип Майсгрейв будет там, где будете вы. Стоит только подумать о нем, как он будет с вами».

При мысли о Филипе она ощутила привычную ноющую боль в груди. Машинально Анна стала доставать шпильки из волос, пока они тяжелой волной не упали ей на спину. Филип так любил ее волосы… Анна ощутила, как одинокая слеза скатилась по щеке.

– Ты оставил меня, – шепнула она в темноту. – Что мне теперь делать? Без тебя я всегда была беспомощной…

Ветер вновь качнул ставень так резко, что Анна вздрогнула. Она слышала, как тяжело упали первые капли, потом еще и еще, а мгновение спустя ливень хлынул, забарабанил по кровлям, словно созывая к битве.

Анна подошла к раскрытому окну. Ослепительно сверкнула молния, и Анна увидела корявые ветви груши, сплошную стену рушащейся воды, за которой едва проступали очертания построек. Где-то там бодрствовал Ричард Глостер.

«Я знаю его самую сокровенную тайну, знаю, что когда-то давным-давно он струсил и предал своего брата Эдмунда. Отец презирал Ричарда за это, и я поступала так же. Ричард был искривлен и хром, я его не любила, и мне было отрадно смеяться над ним. Господи, как я ненавидела его тогда! Как же вышло, что теперь все изменилось, и человек, которого я считала последним негодяем, стал для меня поддержкой и опорой? И вот теперь, вместо того, чтобы ответить на его притязания решительным отказом, я мучаю себя и колеблюсь».

Опять сверкнула молния. Дождь полил еще сильнее, хотя это и казалось уже невозможным.

– Филип, – задыхаясь, прошептала Анна навстречу ветру и дождю, – Филип, как мне быть? Разумом я понимаю, что так и следует поступить, но сердце мое противится. Я люблю тебя, Фил!

Глухо и раскатисто прогрохотал гром. Потом вновь кривая молния расколола непроглядный свинцовый мрак.

Анна подставила лицо ветру, сама не зная, что она ищет в этой ночи, о чем вопрошает ее?

– Твоя душа знает о моих сомнениях, и неужели ты не подашь мне знак? Ты всегда помогал мне, возлюбленный мой, что мне делать? Ответь!

От оглушительного удара грома небо словно раскололось. Анна невольно отшатнулась от окна.

Внезапно среди раскатов грома и слитного шума дождя она услышала тонкий крик:

– Мама!

Не помня себя, Анна выскочила из комнаты и при вспышке молнии увидела бегущую к ней по галерее дочь. Она подхватила ее и прижала к себе.

Дождь шумел в темноте, словно река.

Анна внесла Кэтрин в келью.

– Мне было так страшно, мама! – лепетала девочка. – Я проснулась, а все смотрят в окно. Сестра Геновева молится, а тебя нет.

Анна укутала девочку в одеяло и стала баюкать. Они вдвоем устроились на лежанке. Прижимая к себе дочь, Анна вновь почувствовала себя сильной. Иначе и быть не могло, если с нею ее девочка.

Кэтрин сонно пробормотала:

– Только что мне приснился отец. Он что-то говорил мне, но из-за грома я не разобрала слов. А потом проснулась, и мне стало страшно за тебя.

У Анны гулко забилось сердце. Не это ли тот знак, которого она просила?

– Кэт, а ты не помнишь, что говорил отец?

В темноте Кэтрин сосредоточенно сопела. Потом Анна почувствовала, что девочка недоуменно пожимает плечами.

– Он говорил о тебе. Мне так кажется. Ведь недаром я побежала сюда. Я испугалась, что гром убьет тебя и ты уйдешь туда, куда ушел папа. И это ужасно… Ведь без тебя я совсем одна. Правда есть еще его светлость Ричард.

Последние слова дочери поразили Анну.

– Почему ты считаешь, что что-то значишь для герцога Глостера?

Голос у Анны сел, и слова она произносила через силу. Вот оно – выпавшее звено в цепи ее рассуждений. Все это время она принуждала себя не помышлять о привязанности Кэтрин к Ричарду.

«Ваша дочь станет принцессой», – сказал он.

Кэтрин завозилась и задела головой скулу матери. Молодая женщина невольно охнула от боли. Ричард, однако, довольно чувствительно ее ударил! А потом спас… Он бывал очень груб, как простой солдат. Но при этом был пэром Англии. Который сегодня ринулся спасать ее в болото.

Анна совсем запуталась. И тут Кэтрин вдруг негромко спросила:

– Матушка, вы станете супругой Ричарда Глостера?

«Я просила, чтобы мне был дан знак. И вот – пришла; Кэтрин».

– Тебе хочется этого, дитя мое?

– Да! О да! Я так давно мечтала, чтобы это произошло!

– Разве ты уже забыла отца, Кэтрин, что хочешь назваться дочерью герцога?

– Матушка! Что вы такое говорите?

Кэтрин едва не вскочила от возмущения.

– Мой отец был самым сильным и прекрасным рыцарем во всем христианском мире, и я каждое утро и вечер поминаю его в своих молитвах, так же, как и братца Дэвида. Но, матушка, вы не должны дурно думать обо мне. Ведь даже мать Эвлалия говорила, что, учитывая, как к вам относится милорд Глостер… Ну я слышала, как они судачат, что стать его женой было бы правильно.

Анна глубоко вздохнула.

– Спи, дитя мое.

– Но вы не ответили мне!

«Вы знаете, как мы с девочкой привязались друг к другу, – вспомнила Анна слова Ричарда. – Я бы и к собственной дочери не испытывал большей нежности».

– Да, дитя мое. Возможно, так и будет.

Она почувствовала, как Кэт поймала в темноте ее руку и поцеловала.

– Благослови вас Господь, мама!

Анна ощутила горечь. Итак, Филип прислал к ней Кэтрин. Что ж…

«Будет так, как вы с Кэтрин решили», – мысленно произнесла она в темноту. Она почти не слушала лепет дочери о том, как будет хорошо, когда герцог Глостер заберет их обеих в Понтефракт. Анна наперечет знала все ее мечты: белый пони, обезьянка, которая умеет танцевать, ларчик для перчаток, начинающий играть музыку, едва откроешь крышку.

Кэтрин вскоре умолкла, прижавшись к матери, и по ее ровному дыханию Анна поняла, что девочка уснула.

Гром прогрохотал где-то вдалеке и рассыпался, затихая. Анна тихонько коснулась губами щеки дочери. Стараясь не разбудить ее, она высвободилась из сонных детских объятий и, укрыв девочку, вышла из кельи на галерею. Было тихо, лишь шелестел дождь, да порой поскуливал под навесом Пендрагон. В бледном свете зарниц видны были косые струи дождя да пузырящиеся лужи у статуи святого Мартина.

«Поистине брак не имеет ничего общего с любовью, – размышляла Анна. – И Ричард прав, когда говорит о нем, как о заключении контракта. Супружество всего лишь одна из сторон жизни, любовь – другая. И если однажды я соединилась перед алтарем с тем, кого любила, то я должна лишь благодарить Бога и всех святых за дарованные мне счастливые дни и покорно нести далее свой крест».

Дождь наконец закончился, лишь из водостоков с журчанием бежала вода. Внезапно Анна различила приближающийся топот копыт на каменистой тропе, ведущей из долины к монастырю. Ее это не удивило: к Ричарду часто являлись гонцы, иногда он даже среди ночи покидал Сент-Мартин. Сейчас Анна подумала лишь о том, что гонцу довелось совершить не самое приятное путешествие под таким ливнем. Впрочем, верховые Ричарда – люди чаще всего неприхотливые и выносливые. Им нипочем любое ненастье, у них хорошие лошади, которых они меняют на всех конных перегонах. К тому же наместник Севера извел под корень несколько разбойничьих отрядов, и на дорогах стало спокойнее. Сейчас гонцов не подстерегают опасности вроде тех, с которыми когда-то пришлось столкнуться на пути в Англию рыцарю Майсгрейву и его людям.

Анна услышала, как стук копыт затих у ворот Сент-Мартина, потом раздались громкие удары дверного молота. Анна как раз стояла у того конца галереи, откуда через черепичное навершие стены был виден двор, фасад странноприимного дома и тяжелые внешние ворота, за которыми все еще находился прибывший гонец. Из темноты выступали лишь едва различимые контуры строений, слабо освещенные висящим под аркой ворот бронзовым фонарем, в котором мерцал огонек свечи.

Бог знает, почему Анна задержалась здесь. Она видела, как из сторожки проковылял согнутый ревматизмом старик привратник и завозился у ворот, вглядываясь в зарешеченное оконце калитки. Наконец скрипнули петли и появился силуэт гонца, ведущего на поводу лошадь. Старик принял поводья, что-то сказал, и гонец легкой, пружинящей походкой направился в сторону странноприимного дома. Анна видела его лишь несколько секунд, пока он не растворился во мраке, сопровождаемый скрипом деревянных ступеней, но так и застыла, вглядываясь во тьму. Сердце билось так, что, казалось, грудь сейчас разорвется.

– Не может быть…

Она вцепилась в навершие стены, чувствуя, как в ладони врезались острые изломы старой черепицы.

Анна смотрела туда, где у ворот мерцал неровный круг света. Там только что прошел прибывший…

Он был высок, у него знакомый мощный разворот плеч. На голову накинут капюшон, лица не видно, но дорожная, до колен, накидка была распахнута, и Анна успела заметить обшитую бляхами куртку, длинные сильные ноги в высоких сапогах. И походка – странно видеть такую легкость у высокого, атлетически сложенного мужчины. Анна знала лишь одного человека, в котором несокрушимая мощь сочеталась с мягкой грацией. Этим человеком был Филип Майсгрейв. Но этого не может быть!

Она постаралась урезонить себя, заставила вспомнить восковое лицо Филипа на смертном одре, неестественную твердость руки, которую она судорожно сжимала, не желая расставаться с ним, холод неподвижных губ.

И все же она не могла оторвать глаз от светлого пятна, где только что возник ее возлюбленный. Это, конечно, наваждение.

Но в следующий миг она уже бежала со всех ног, чтобы удостовериться самой…

Она не заметила, как миновала двор, как оказалась в темных сенях странноприимного дома. И лишь когда едва не наскочила на Джона Дайтона, немного пришла в себя.

– Пропустите меня, Джон!

Он смотрел на нее с удивлением, но, похоже, не собирался подчиниться. Анна схватила его за скрещенные на груди ремни и встряхнула с неожиданной силой.

– Где мой супруг? Где Филип Майсгрейв? Я только что видела его!

Челюсть Дайтона медленно и тяжело отвисла, глаза расширились, и он стал мелко креститься. Однако, когда Анна снова попыталась обойти охранника, удержал ее.

– Нельзя. У герцога гонец из Лондона.

– Разрази вас гром, Джон Дайтон! Я должна его видеть. Убирайтесь!

И, как когда-то в детстве, почти не сознавая, что делает, сорвала каску с головы Дайтона и отшвырнула далеко в сторону; когда же наемник невольно обернулся на грохот, проскочила за его спиной и толкнула тяжелую дверь.

Перед ней была комната Ричарда с выбеленными стенами и темными дубовыми балками, поддерживающими потолок. На стенах шевелились тени от огня, блики пламени отражались от оловянных кубков, стоявших на столе. За столом вполоборота к двери сидел Ричард. Беседуя, он наливал из кувшина вино, но так и застыл на полуслове, устремив взгляд на Анну. Она же, словно не заметив его, во все глаза смотрела на человека у камина. Тот сбросил свою мокрую накидку и теперь развешивал ее для просушки на сплетенном из ивовых прутьев экране перед огнем. На звук открываемой двери он оглянулся.

Анна едва сдержала возглас разочарования.

Как она могла спутать этого человека с Филипом!? И хотя он тоже был высок и строен, но на этом сходство и заканчивалось.

– Дорогая моя, чему обязан чести видеть вас в столь позднее время?

Кажется, это проговорил Глостер. Анна перевела взгляд и, не отвечая, вновь посмотрела на незнакомца.

«О небо! Как я могла так ошибиться?»

Резко высеченное лицо, тяжелый подбородок, небольшой прямой нос, выступающие над впалыми щеками скулы. Темные коротко остриженные волосы подчеркивали правильную форму головы и обнажали массивную, как столб, шею.

«Он безобразен! Как я могла сравнить их…»

Она даже не подозревала, какое безграничное разочарование написано на ее лице.

Незнакомец смотрел на нее. Его светлые, глубоко посаженные, почти желтые глаза под темными бровями казались печальными. Но стоявшую перед ним женщину он разглядывал с интересом и некоторым удивлением.

Постепенно Анна пришла в себя. Она поняла, что уже целую минуту неотрывно смотрит на этого человека. С трудом подавив вздох, она перевела взгляд на языки пламени в камине.

«Оттуда никто не возвращался. Как все это глупо…»

– Милорд Ричард…

Она не знала, что скажет сейчас. Герцог глядел на нее озадаченно.

Но тут Анну потеснил возникший откуда-то сбоку Дайтон.

– Ваша милость, я не хотел ее пускать. Но леди была словно… одержимая…

– Помолчите, Дайтон! И выбирайте выражения, говоря о графине.

Ричард шагнул к Анне.

– Что с вами, кузина? Присядьте и выпейте немного вина. Дозвольте вам представить моего поверенного в Лондоне сэра Джеймса Тирелла. Кажется, он вас заинтересовал?

– Нет, – ответила Анна.

Только теперь она поняла, сколь нелепо себя повела, ворвавшись среди ночи в покои Ричарда Глостера. Эти трое мужчин ожидали разъяснений, и ей следовало как-то оправдаться. Однако теперь, когда она разглядела поверенного герцога, она скорее бы язык себе откусила, чем созналась, что приняла его за Филипа Майсгрейва.

– Леди что-то говорила о своем муже, – неожиданно произнес Дайтон. – Якобы она видела его.

– Что?!

Анна увидела, как Ричард быстро перекрестился.

– Творец всемогущий! Что это означает, Анна?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Она поставила на стол кубок, который машинально вертела в руках.

Сейчас, после пережитого всплеска чувств и разочарования ей было безразлично, что ее ждет. Если Фила не вернуть, не все ли теперь равно, кто станет ее супругом.

– Я пришла сказать, Ричард, что согласна быть вашей женой.

Она не смотрела на него. Лишь на огонь, на пляшущие языки пламени и шевелящиеся тени вокруг.

Ричард приблизился, взял ее руку, припал к ней долгим поцелуем.

– Мне остается лишь возблагодарить Господа и Пресвятую Деву за счастье, на которое не смел и надеяться.

«Почему не смел? Ведь он знал, что я соглашусь».

Она ничего не сказала. Ее охватила полнейшая апатия. Она слышала, как Ричард приказал Дайтону разбудить священника и мать-настоятельницу, чтобы подготовить все к венчанию.

«Неужели прямо сейчас? Но какая разница, сейчас или позже. Я дала согласие, а дальнейшее – в руках Господних!» Анна вновь поймала на себе взгляд Джеймса Тирелла, и ей показалось, что он полон сострадания. Но нет, лицо его оставалось неподвижным, как маска. Тирелл предложил ей руку. Значит, именно он намерен вести ее к алтарю? Кто он ей? Однако она покорно вложила свои пальцы в его ладонь. В отличие от глаз, его рука была теплой.

Они прошли в церковь. Сейчас, после грозы, здесь стало пронзительно холодно. С губ Анны слетал пар, и на ее плечи накинули плащ с меховой опушкой. Она оглянулась и увидела Джеймса Тирелла, который молча поклонился ей и отступил в тень, туда, где на мужской половине находился еще и Дайтон. По другую сторону нефа стояла мать Эвлалия, улыбаясь ей своей раздвоенной губой.

Священник возжег лампаду над алтарем, затем торопливо принял у Анны исповедь и так же поспешно отпустил грехи. Затем наступил черед Ричарда Глостера.

В церкви царил полумрак. О торжественности момента говорили лишь извлеченные настоятельницей из хранилища богатые церковные сосуды.

«Ричард всегда любил пышные церемонии, – подумала Анна. – Отчего же сейчас он так спешит? Ведь если я дала слово, ему нечего опасаться, что я изменю решение».

В следующую минуту она спросила его об этом.

Ричард круто повернулся к ней.

– Это выглядит странным и в высшей степени неразумным, когда невеста у самого алтаря вдруг начинает колебаться.

Его скулы напряглись, перекатывая желваки. Однако, увидев растерянное лицо Анны, герцог пояснил, смягчив тон:

– Вам незачем унижать меня недоверием, Анна. Вы, как никто другой, знаете, сколь долго я ждал этого момента. И я более не намерен откладывать наше венчание.

Словно сквозь мутную пелену смысл его слов достиг сознания Анны. Лицо ее застыло, но она вся дрожала, когда пришлось положить руку на сжатый кулак Ричарда и последовать к алтарю, где оба они опустились на колени.

Она как будто со стороны наблюдала, как совершается обряд. Ее мысли находились страшно далеко отсюда.

«А ведь все это уже было со мной», – подумалось ей.

…Маленькая церковь, одинокая свеча, священник, произносящий слова обряда… Но тогда она вся сияла и не сводила глаз со стоявшего подле нее Филипа. Отец Гудвин обвенчал их в церкви святого Катберта – древнего святого Пограничного края. В прошлый раз, как и сейчас, она не могла сосредоточиться на обряде. Филип порой взглядывал на нее, нежно, но вместе с тем и строго, как на ребенка. Одинокая свеча сияла, как Вифлеемская звезда, и Анне от переполнявшей ее радости хотелось рассмеяться, броситься на шею Филипу или заговорщически подмигнуть маленькому священнику с серебряным, наподобие нимба, венчиком волос вокруг тонзуры, который навсегда соединил ее с тем, кого она любила больше жизни…

…Чья-то тень закрыла от нее мерцающую звезду. Она очнулась, вновь ощутила промозглый холод старой церкви, услышала сухо дребезжащий голос отца Беренгара. Сейчас закричать бы от тоски, но вместо этого она стала покорно произносить положенные ей по обряду слова.

– …В болезни и в здравии, в горе и радости, отныне и навсегда, покуда нас не разлучит… смерть.

Она не смогла удержать протяжного вздоха перед последним словом.

После этого ей стало окончательно безразлично, что с нею происходит, и, лишь когда священник подал кольца на подносе, испытала легкое недоумение, не понимая, как Ричард так скоро сумел отыскать обручальные кольца.

– Соедините ваши руки, – раздался голос отца Беренгара.

Анна стояла покорная и печальная, в тяжелом меховом плаще поверх платья послушницы, с распущенными волосами, ниспадающими вдоль бледных щек.

Ричард глядел на нее, и глаза его казались черными провалами.

– Во имя Отца, – медленно произнес Ричард, коснувшись кольцом ее большого пальца. Потом он проделал то же с ее указательным и средним пальцами. – Во имя Сына и Святого Духа…

Кольцо скользнуло на ее безымянный палец.

– Аминь!

Присутствующие стали креститься.

Внезапно Анна взглянула в сторону нефа на мужской стороне.

«Это невыносимо! Один раз я уже обманулась. Он не вернется, чтобы не отдать меня Ричарду Глостеру».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дофина – невеста французского принца – дофина.

Вернуться

2

Нэд – сокращенно от Эдуард.

Вернуться

3

Дик – уменьшительно от имени Ричард.

Вернуться

4

Манор – феодальная вотчина в средневековой Англии.

Вернуться

5

Белый Вепрь – геральдический знак в гербе Глостера; Синий Лев – геральдический знак в гербе Перси.

Вернуться

6

Змея в траве; скрытая опасность (лат).

Вернуться

7

Где мед, там и яд (лат).

Вернуться

8

Плантагенеты – английская королевская династия; Йорки и их соперники Ланкастеры были боковыми ветвями от рода Плантагенетов.

Вернуться

9

Покупать горшок прежде чечевицы (лат).

Вернуться

10

Меня связывает верность (лат).

Вернуться

11

Особым образом расположенная полоса в гербе – знак бастарда, незаконнорожденного отпрыска знатного рода.

Вернуться

12

Барбетта – часть головного покрывала, проходящая лентой под подбородком и обрамляющая щеки.

Вернуться

13

Краббы – декоративные элементы в виде стилизованных листьев.

Вернуться

14

Добрым союзником (лат.).

Вернуться

15

Церковная служба в полдень.

Вернуться

16

Горе забывается со временем (лат.).

Вернуться

17

Мидл Марчез – центральная область на границе с Шотландией, где ранее жила Анна.

Вернуться

18

Литания – длинная молитва, сопровождаемая песнопениями.

Вернуться

19

Ручаюсь (лат.).

Вернуться

20

Сокрытие правды (лат.).

Вернуться

21

Утверждению лжи (лат.).

Вернуться

22

Белый вепрь – геральдический знак Глостера.

Вернуться

23

Рефлекторий – помещение в монастыре, предназначенное для трапез и чтения.

Вернуться

24

Пурпуэн – короткая стеганная куртка, стянутая в талии поясом.

Вернуться

25

Обычай, сохранившийся еще с времен язычества. В камин клали цельный ствол дерева или особо крупное полено (в зависимости от размеров очага). Если оно сгорало за полные сутки – впереди хороший год.

Вернуться

26

Монастырь без книг (лат.).

Вернуться

27

Временно… и по природе своей… (лат.).

Вернуться

28

Упланд – верхняя одежда знати и богатых горожан, как правило распашная, с обязательной опояской, с длинными сильно расширяющимися книзу рукавами.

Вернуться

29

Акт инвестуры – в средние века введение в должность или во владение землей.

Вернуться

30

Дамаск – шелковая узорчатая ткань.

Вернуться

31

Монстранц – металлический сосуд для святых даров.

Вернуться

32

Камнем преткновения (лат.).

Вернуться

33

Клуатр – внутренний закрытый двор в монастыре, окруженный галереей.

Вернуться

34

Кусок торфа, в котором, не угасая, но и не расходуя топлива, теплился огонь.

Вернуться

35

Возвеличит (Даша моя Господа) (лат.).

Вернуться

36

Все, проходящие мимо, взгляните и посмотрите, есть ли печаль, как печаль моя (лат.).

Вернуться

37

Мы молит Тебя, Создатель, яви нам свое милосердие, будь нашим пастырем, пока мы не смежим очи (лат.).

Вернуться