Андрей Воронин
Группа крови

© Воронин А., 2014

© Подготовка, оформление. ООО «Харвест», 2014

* * *

Пролог

Дядя Федя съел медведя

Свернув на Остоженку, дядя Федя остановился перед коммерческой палаткой, застекленная витрина которой пестрела яркими обертками шоколадок, пачками жевательной резинки, разноцветными коробками сигарет и этикетками бутылок. Последние притягивали взгляд дяди Феди так же, как сильный электромагнит притягивает новенькую стальную иголку – неумолимо и мощно.

Несмотря на то, что последняя капля спиртного была им принята больше суток назад, двигался дядя Федя не вполне уверенно, – очевидно, по многолетней привычке. Вообще-то, он собирался пройти мимо палатки, даже не повернув головы, чтобы лишний раз не мучиться, но непослушные ноги сами собой тормознули и развернули туловище в нужном направлении. Дядя Федя встал как вкопанный и тупо уставился на витрину воспаленными слезящимися глазами, более всего походившими на два гнойных чирья, вскочивших среди складок морщинистой кожи по обе стороны его вдавленной переносицы. На дряблых щеках дяди Феди играл нехороший румянец, а крупный вислый нос здорово смахивал на топографическую карту из-за испещривших его фиолетовых прожилок.

Разглядывая бутылки с горячительными напитками, дядя Федя сглотнул слюну и переступил с ноги на ногу. При этом в полиэтиленовом пакете, который он держал в левой руке, что-то глухо звякнуло. Мимо прошла парочка: худой парень в клетчатой куртке и высокая блондинка с длинными прямыми волосами. Оба окинули громоздкую фигуру дяди Феди насмешливыми взглядами: уж очень явными были его бесплодные терзания. Парень что-то негромко сказал, девушка в ответ рассмеялась, еще раз оглянувшись на пожилого, скверно одетого мужчину, который торчал перед витриной с бутылками, как Ромео под балконом у Джульетты.

Услышав этот смех, дядя Федя встряхнулся. Это произошло не потому, что хихиканье незнакомой девицы оскорбило его или как-то еще ранило его чувства. Просто, заглядевшись на витрину, дядя Федя будто заснул наяву, грезя о том, как сделает первый глоток прямо из горлышка, и хихиканье блондинки вывело его из ступора, заставив вспомнить, кто он есть и куда направляется…

Дядя Федя был высок и грузен. Теперь его когда-то мощная мускулатура одрябла, обвисла и словно стекла книзу, сделав его фигуру отдаленно похожей на грушу. Широкие костлявые плечи бессильно ссутулились, а все еще здоровенные, поросшие седоватым жестким волосом мосластые кулачища болтались почти у самых коленей, как два ненужных булыжника. Обширную бледную лысину дяди Феди прикрывала похожая на воронье гнездо кроличья ушанка, из-под которой во все стороны торчали засаленные пряди седых волос; на плечах, как на вешалке, висела мешковатая болоньевая куртка – когда-то черная, а теперь потерявшая и цвет, и форму, а из-под куртки на давно не чищеные ботинки с облупленными носами ниспадали просторные, пузырящиеся на коленях и заду засаленные серые брюки. Короче говоря, с виду дядя Федя больше всего напоминал обыкновенного бомжа, хотя в его собственности до сих пор находилась просторная трехкомнатная квартира в самом центре города. В свое время дядя Федя отклонил множество заманчивых предложений о продаже своего жилья – вовсе не потому, что не нуждался в деньгах или был ярым патриотом своей пришедшей в окончательную ветхость берлоги. В ящике обшарпанного комода у него по сей день хранился засаленный партбилет, и лощеные господа, прибывавшие на своих «ауди» и «мерседесах», чтобы уговорить дядю Федю уступить им квартиру, все до единого были в его глазах жуликами, бандитами и кровососами, с которыми не о чем разговаривать.

Вздохнув, дядя Федя снова переступил с ноги на ногу и подошел поближе к киоску. Он вспомнил, что нужно купить сигарет, и принялся шарить по карманам, отыскивая деньги. Старомодный дамский кошелек с облупившимися никелированными дужками обнаружился во внутреннем кармане куртки. Дядя Федя щелкнул замочком, запустил в кошелек толстый, коричневый от никотина указательный палец и покопался внутри, пересчитывая мелочь. Бумажных купюр в кошельке не осталось вообще, а никеля набралось в обрез на пачку дешевого «Памира». Дядя Федя пробормотал невнятное ругательство, просунул руку в узкое окошечко и ссыпал мелочь на пластмассовое блюдце. Получив свои сигареты, он зашаркал прочь от киоска, на ходу вскрывая пачку и раздражаясь тем сильнее, чем дальше удалялся от вожделенной витрины с бутылками.

У дяди Феди имелись очень веские основания для недовольства жизнью. Его пенсии едва-едва хватало на оплату коммунальных услуг и скудное пропитание. На выпивку, до которой дядя Федя был большим охотником, денег не оставалось. До недавнего времени дяде Феде удавалось без труда решать эту проблему, сдавая одну из трех своих комнат. С квартирантом ему, можно сказать, повезло: парень был солидный, уважительный, вел себя тихо, не дебоширил, не лез в глаза, баб не приводил, вовремя платил за квартиру и не забывал время от времени поднести хозяину бутылочку. Да он и появлялся-то у дяди Феди раз, иногда два раза в неделю – приходил, запирался в своей комнате и через час-другой снова уходил, причем так тихо, что дядя Федя частенько даже не замечал, что его квартирант исчез. Ночевал он в дяди-Фединой берлоге крайне редко. В таких случаях он всегда выставлял на стол бутылочку, да не абы чего, а самого настоящего шотландского виски. Употребление виски дядя Федя считал пустой тратой денег, но пилась эта отдающая дубовой бочкой дрянь легко, и похмелья после нее не бывало. Кроме того, какой же русский откажется выпить на дармовщинку, особенно если выпивку подносят с уважением?

Но в последнее время квартирант дяди Феди, что называется, испортился. Сначала он перестал выпивать с хозяином, а потом и платить за квартиру. Хуже того: он ни с того ни с сего переселился к дяде Феде насовсем, сутками просиживая в своей конуре за запертой на задвижку дубовой дверью. Однажды общительный собутыльник дяди Феди, въедливый мужичонка по прозвищу Баламут, попытался выманить квартиранта из его берлоги, соблазняя стаканом бормотухи и дружеской беседой. Дело происходило после второй бутылки портвейна, так что Баламут был чересчур настойчив. Но это все равно не давало квартиранту права так обходиться с пожилым человеком. Баламут барабанил в дверь добрых полчаса, после чего та наконец приоткрылась. Из образовавшейся щели стремительно вынырнула рука, заканчивавшаяся крепко сжатым кулаком, и с неприятным треском приложилась к левой половине лица Баламута. Баламут отлетел назад, шмякнулся спиной о противоположную стену, мешком свалился на пол и встал только минут через десять. За это время его физиономия распухла, перекосилась и приобрела необычный багровосиний цвет. Тем временем новенькая дубовая дверь, довольно дико смотревшаяся на фоне древних, помнивших еще исторический двадцатый съезд партии, обоев, захлопнулась. Лязгнула задвижка, и, сколько дядя Федя ни барабанил по светлой дубовой филенке, пытаясь добиться справедливости, ответом было глухое молчание.

После этого безобразного происшествия дяде Феде стало трудно делать вид, будто все идет так, как должно идти. В его квартире поселился настоящий оккупант, и, хотя до угроз и мордобоя дело не доходило, дядя Федя чувствовал себя не в своей тарелке, словно в одночасье сам превратился в квартиранта в своем собственном доме. Хуже всего было то, что у него не хватало духу поговорить с квартирантом по-мужски и попросить его либо погасить долг, либо съехать с квартиры к чертовой матери. Было в личности этого молчаливого черноволосого парня что-то такое, что заставляло гневные слова застывать на губах у дяди Феди. Стоило дяде Феде поднять кулак, чтобы постучать в запертую дубовую дверь, как перед его внутренним взором вставала перекошенная физиономия Баламута, имевшая такой вид, будто дяди-Фединого собутыльника лягнул конь. Мужики во дворе неоднократно говорили, что Баламуту повезло: таким ударом можно было не только сломать переносицу, но и вовсе сшибить голову с плеч, Баламут же отделался обыкновенным фингалом, пусть себе и редкостной величины и расцветки.

Дядя Федя вставил в угол своего дряблого, безвольно распущенного рта плоскую сигарету со смазанной черной надписью, долго чиркал спичкой о разлохмаченный, затертый картонный коробок и наконец закурил, окутавшись облаком вонючего дыма. За последние полтора-два года он привык курить сигареты совсем другого сорта, и такой резкий переход на ядовитый «дым отечества» его совсем не радовал. Закашлявшись, он поудобнее перехватил пакет с двумя бутылками кефира и немного ускорил шаг.

Поднявшись по замусоренной лестнице с исписанными похабщиной стенами, он отпер обшарпанную дверь и вошел в благоухающий старыми щами и тряпьем полумрак прихожей. Справа от входа на стене висела обремененная грудами ветхой одежды вешалка. За отставшими обоями негромко копошились несметные полчища тараканов. Дядя Федя зло хлопнул по обоям широкой ладонью, от души понадеявшись, что раздавил хотя бы парочку этих рыжих стервецов, которых он именовал «чубайсами». «Чубайсы» за обоями разом перестали жрать мучной клейстер и затаились, ожидая продолжения.

– Потравить бы вас, сволочей, – вслух сказал им дядя Федя.

Это была пустая угроза, поскольку отрава тоже стоила денег, которых у дяди Феди не было. Старик не глядя повесил на вешалку свою ушанку и озабоченно почесал лысину: до пенсии оставалось еще больше двух недель, а деньги уже кончились.

Протянув руку, он нащупал выключатель и дважды щелкнул клавишей. Свет так и не зажегся. Дядя Федя вспомнил, что лампочка в прихожей перегорела еще позавчера, вяло выматерился, стянул с себя провонявшую кислятиной куртку, повесил ее на крючок и прошаркал в кухню, бросив неприязненный взгляд на запертую, как всегда, дверь квартиранта. За дверью было тихо – так, что даже и не поймешь, дома ли постоялец.

В грязной, загроможденной немытой посудой кухне громко гудел древний, побитый ржавчиной холодильник «Саратов». Дядя Федя распахнул дверцу. Из холодильника потянуло слабенькой прохладой, в нос ударила затхлая вонь. На нижней полке тихо догнивал почерневший полукочанчик капусты, под морозилкой валялся подсохший кусок вареной колбасы, в мертвенном свете слабенькой лампочки казавшийся желтовато-зеленым, как лежалый труп. Дядя Федя скривился и выставил в холодильник принесенный из магазина кефир. Он терпеть не мог эту кислую дрянь, но в последнее время у него начались проблемы с пищеварением, и Баламут посоветовал кефир в качестве универсального средства от подобной хвори. Квартирант – вот ведь стервец, прости, Господи! – по этому поводу заявил что-то наподобие: «Блажен, кто рано поутру имеет стул без принужденья.» Он утверждал, что эту белиберду написал лично Пушкин Александр Сергеевич, чему дядя Федя после некоторых колебаний решил не верить: как можно, чтобы классик в своих бессмертных стихах воспевал запоры и поносы?!

После некоторых колебаний он закрыл дверцу холодильника: при одной мысли о том, чтобы хлебнуть кефира, к горлу подкатывала тошнота. Вот если бы водочки!.. Или, на худой конец, пивка.

Шаркая ботинками по облупившимся доскам пола, дядя Федя бесцельно вышел в прихожую и наудачу толкнулся в дверь к своему постояльцу. Та, как всегда, оказалась запертой, причем было совершенно невозможно понять, снаружи или изнутри. «Сучий потрох», – пробормотал дядя Федя и в сердцах грохнул по двери кулаком. За дверью было тихо, как в могиле.

Дядя Федя не заметил, как оказался в ванной. Здесь он озабоченно потоптался по грязной метлахской плитке, заглянул в треснувшее зеркало с отставшей амальгамой, рассеянно поскреб ногтями небритую щеку и огляделся по сторонам, пытаясь понять, каким ветром его сюда занесло. Руки он, что ли, собирался помыть? Да нет, как будто. Но ведь было же у него здесь какое-то дело!

Из прохудившегося крана в рыжую от ржавчины ванну размеренно капала вода. В забрызганном зубной пастой зеркале маячила одутловатая физиономия дяди Феди с тусклым электрическим бликом на вспотевшей лысине. Отражение было наполовину заслонено грязным пластмассовым стаканчиком, из которого торчали две зубные щетки – растрепанная, почти совсем облысевшая дяди-Федина и новенькая, с мудреной ручкой и двухцветной синтетической щетиной щетка квартиранта. Еще в стаканчике стоял наполовину выдавленный тюбик зубной пасты. Рядом со стаканчиком на грязноватой стеклянной полочке лежала безопасная бритва квартиранта, стоял его помазок и двухсотграммовый флакон с одеколоном.

Словно во сне, дядя Федя протянул руку и взял с полочки флакон. Одеколона в нем было больше половины. Старик повертел флакон в руке, пытаясь разобрать готическую вязь на этикетке, неуверенно отвинтил пробку и понюхал. Запах был приятный, дорогой – не то что у отечественного «Шипра» или, скажем, «Русского леса». Да и крепость, надо полагать, соответствовала…

В следующее мгновение зубные щетки, дребезжа, запрыгали по стеклянной полочке. На дне пластмассового стаканчика темнел неприятный ободок влажной грязи, но сейчас дяде Феде было не до гигиены. И потом, спирт – это же дезинфекция, так какого черта?!..

Одеколон полился из узкого горлышка, аппетитно булькая и распространяя по ванной терпкий аромат дорогой косметики. Трясущейся от предвкушения рукой дядя Федя отвернул кран, пустив тонкую струйку холодной воды, и разбавил одеколон – совсем чуть-чуть, только чтобы не обжечь гортань. Жидкость в стаканчике сразу помутнела, сделавшись беловатой, как сильно разведенное молоко.

С некоторой опаской понюхав получившийся коктейль, дядя Федя поморщился. Последнее это дело – хлестать одеколон, да еще и ворованный к тому же. Ну, а что делать, если на старости лет трудящемуся человеку, коммунисту с сорокалетним партийным стажем, не на что даже купить бутылку бормотухи? В семнадцатом году наши ребята решили этот вопрос раз и навсегда. Экспроприация экспроприаторов – вот как это называется. А то заперся, морда буржуйская, на задвижку, и думает, что самый умный.

Он резко выдохнул воздух и залпом опрокинул в себя благоухающую французским одеколоном адскую смесь. Гортань все равно обожгло, на глаза навернулись слезы. Желудок попытался бунтовать, толчком послав отраву вверх по пищеводу. Стиснув остатки зубов и надув щеки, дядя Федя удержал выпитое в себе и проглотил одеколон вторично с неприятным булькающим звуком. В нос шибанула душистая отрыжка, и чертов коктейль снова пошел на прорыв. История была знакомая: по правде говоря, дяде Феде было не впервой глотать одеколон, и всякий раз ему приходилось подолгу бороться со своим организмом, прежде чем тот соглашался держать в себе эту дрянь. Это вам, конечно, не виски, но, как говорится, на безрыбье сам раком станешь.

– Ты что это делаешь, старый козел?

Вопрос прозвучал как гром с ясного неба. Это было так неожиданно, что дядя Федя чуть не выпустил наружу драгоценный продукт. Кое-как справившись со своим организмом, кашляя, хватая воздух широко открытым ртом и вытирая засаленным рукавом слезящиеся глаза, он обернулся и увидел своего квартиранта, который стоял в дверях ванной и разглядывал его, как некое редкостное насекомое.

Квартирант дяди Феди был высоким, почти под два метра, и плечистым мужчиной лет тридцати пяти – тридцати восьми. Волосы у него были вороные, как у азиата, подбородок квадратный, а взгляд серых глаз – жесткий и неприветливый. На груди, плечах и руках бугрились продолговатые мускулы, рельефно проступавшие сквозь тонкую ткань застиранной черной футболки. Помимо футболки, на квартиранте были надеты вылинявшие облегающие джинсы и черные кожаные ботинки на толстой подошве. Тяжелая нижняя челюсть потемнела от двухдневной щетины, в уголке твердо очерченных губ дымилась сигарета – американская, дорогая, а не какая-нибудь вонючая «памирина». Вид и запах этой сигареты почему-то больше всего рассердили дядю Федю, и он перешел в наступление, хотя его и застукали на краже чужого одеколона.

– Что надо, то и делаю, – дыша на квартиранта густыми парами французской парфюмерии, агрессивно заявил он. – Я, между прочим, у себя в дому, а не в гостях или, к примеру, на квартире. Тут все мое, понял? Что хочу, то и делаю. Захочу – голый буду ходить и на гармошке песни играть.

– Угу, – сказал квартирант. Он отлепил сигарету от нижней губы, потянулся мимо дяди Феди к раковине умывальника и точным движением сбил туда пепел. – Понятно. Песни – дело хорошее. Насчет твоей голой задницы ничего не скажу, это меня не касается.

– Во-во, – перебил его дядя Федя, – именно! Не касается. Сначала за квартиру, блин, заплати, а потом права качай.

– На твою задницу мне глубоко плевать, – спокойно продолжал квартирант, словно его не перебивали. – Можешь хоть на улицу в натуральном виде идти. Койка в психушке для тебя найдется. Не пойму только, при чем тут мой одеколон. Это ж настоящая Франция, тундра ты! Знаешь, на какую сумму ты сейчас погулял? За эти бабки водярой можно было до смерти опиться.

– А мне нас. ть на твою Францию, – заявил дядя Федя. В голове у него уже раздавался приятный шум, щеки начали деревенеть, язык слегка заплетался. Он хорошо знал это состояние: полчаса легкого кайфа, а потом на целый день головная боль пополам с изжогой. Сто раз зарекался не пить эту отраву, так ведь разве удержишься? Особенно, когда выбора нет. Не от хорошей жизни люди антифриз пьют, и стеклоочиститель тоже. – Водярой опиться. Где она, твоя водяра? Ты когда мне платил в последний раз, а?! То-то. А говоришь, Франция. Франция твоя пошла. ик!.. в счет задолженности. Пеня это, понял? Как в домоуправлении. А будешь вонять, вызову ментов. Ты здесь не прописан. Живешь, к примеру, на птичьих правах, да еще и деньги не платишь. Не было у нас такого уговора. Уговор у нас был – платить раз в месяц, аккуратно. А раз платить нечем – извини-подвинься. Ты мне не сват и не брат, и жилплощадь я могу кому другому сдать, у кого бабки водятся. И нечего на меня таращиться. Не боюсь я тебя! А станешь руки распускать, я живо наряд вызову.

Квартирант поморщился и усиленно задымил сигаретой, стараясь забить густую вонь одеколонного перегара. Дядя Федя продолжал говорить, распаляясь все больше по мере того, как вызванное порцией почти чистого спирта опьянение отключало в нем сдерживающие центры. Он уже кричал, захлебываясь и брызгая слюной, словно торопясь высказать все свои обиды и претензии до того, как пройдет хмель. Он поминал буржуев и жуликов, которые разворовали страну, и все время грозился вызвать милицию – видимо, эта идея показалась ему донельзя привлекательной. Квартирант слушал его молча, привалившись плечом к дверному косяку и высоко заломив густую черную бровь. Он задумчиво дымил сигаретой, с интересом разглядывая дядю Федю. Его спокойствие еще больше раззадорило старика, и он, оставив в покое абстрактных буржуев и расхитителей социалистической собственности, перешел на личности.

– Надо еще проверить, кто ты такой! – сипло вопил он, тараща мутные глаза и размахивая трясущимися руками. – Дармоед, ворюга! С дружками, небось, бабки не поделил, вот и хоронишься тут, как медведь в берлоге. Вот вызову наряд, они живо разберутся, откуда ты такой черномазый – из Грозного или еще откуда.

Квартирант вдруг выбросил вперед руку, сгреб дядю Федю за грудки, развернул и крепко припечатал спиной к стене. Силища у него была действительно медвежья. Из дяди Феди вышибло дух, он непроизвольно вякнул и замолчал. Висевшая на стене банная шайка сорвалась с гвоздя, ударилась о покрытую чешуйками отставшей краски ржавую трубу змеевика, отскочила и с грохотом обрушилась в ванну. Судорожно хватая воздух широко разинутым ртом, дядя Федя с ужасом увидел у самого своего лица бешено суженные серые глаза квартиранта, сейчас казавшиеся темно-синими, почти черными. Постоялец оторвал дядю Федю от стены и еще раз припечатал его к ней лопатками, да так, что кое-как державшийся на одном ржавом шурупе пыльный, засиженный мухами светильник над дверью испуганно моргнул, а со стены сорвалась и с лязгом упала на пол кафельная плитка.

– Помолчи, Федор Артемьевич, – негромко сказал квартирант. В зубах у него все еще дымился окурок. Пока он говорил, с окурка сорвался наросший на нем столбик пепла и бесшумно упал вниз, рассыпавшись в пыль на грязном кафеле пола. – Ты, когда пьяный, много лишнего говоришь. А язык, он ведь, знаешь, не только до Киева может довести, но и до могилы.

Дядя Федя почувствовал, что снова может дышать, и слабо оттолкнулся обеими руками, уперевшись ими в твердую, как доска, грудь своего постояльца. Квартирант его не удерживал.

– Ты. Ты. – пробормотал дядя Федя, трясущимися руками заталкивая обратно в штаны выбившуюся из-под ремня байковую рубашку. – Ты чего делаешь, гад? Ты меня, пожилого человека, в моем же доме.

Голос его внезапно дрогнул от приступа жалости к себе, и по горящей нездоровым румянцем дряблой щеке медленно скатилась одинокая мутная слеза. У квартиранта вдруг изменилось выражение лица – казалось, он борется с сильнейшим приступом тошноты.

– Ладно, старик, – глухо сказал он и, обойдя дядю Федю, подошел к умывальнику. Вода с шумом полилась в треснувшую, заляпанную зубной пастой и ржавыми потеками раковину. – Ладно, – повторил он, споласкивая руки под тугой, сильно отдающей хлоркой струей. – Повоевали, и хватит. Про Грозный – это ты зря. Со зла ты это, Федор Артемьевич. Ну, какой из меня чеченец? А деньги – вот, возьми.

Он сунул руку в задний карман джинсов. Дядя Федя непроизвольно отпрянул – ему почему-то почудилось, что его квартирант сейчас вынет из кармана нож, а то и, чего доброго, пистолет. Но в руке у постояльца действительно оказались деньги – две новенькие, словно только что из-под пресса, зеленоватые купюры с портретом какого-то мордатого мужика с локонами до плеч и с неприятной жабьей физиономией.

– Держи, – протягивая деньги, сказал квартирант. – Я тебе сильно задолжал. Так уж получилось, извини.

– Да чего там, – рассеянно сказал дядя Федя, с опаской беря деньги. Переход от скандала и драки к более приятным материям был чересчур неожиданным, и старик совершенно растерялся. В голове у него было пусто, и в этой полупьяной пустоте гвоздем сидела одна-единственная мысль: двести долларов – это, черт их побери совсем, ровно двести бутылок водки. – Чего там – извини, – продолжал он, бережно засовывая деньги в нагрудный карман рубашки и застегивая клапан на пуговку. – Дело житейское, с кем не бывает. Ты мне слово, я тебе два. Не поубивали друг дружку, и ладно. Я в молодости, бывало, тоже.

Он замолчал и осторожно пригладил клапан кармана дрожащей ладонью, словно боялся, что деньги вот-вот исчезнут. Жизнь буквально на глазах обретала смысл, кровь быстрее побежала по жилам, глаза заблестели.

– В магазин, что ли, сгонять, – с деланной нерешительностью сказал он. – Тебе в магазине ничего не надо?

– Да нет, – сказал квартирант и отступил в прихожую, давая дяде Феде выбраться из ванной. Под ногой у него коротко звякнул осколок упавшей со стены плитки. – Только ты, дядя Федя, деньги в обменник неси. К валютчикам на улице не суйся. Разведут тебя на пальцах, останешься без копейки в кармане, да еще и морду набьют, если шуметь начнешь.

– Не учи ученого, – проворчал дядя Федя, торопливо сдергивая с вешалки куртку и нахлобучивая на плешь шапку.

– Эх, ты, – почему-то загрустил квартирант. – Дядя Федя съел медведя.

* * *

Ноги сами несли его к обменному пункту. Погода стояла пасмурная, сырая и холодная. Выпавший накануне снег еще лежал на газонах рваными грязно-белыми заплатами, но на тротуарах его уже растоптали в сырую серо-коричневую кашу, которая противно хлюпала под ногами и разлеталась во все стороны мокрыми лепешками. Лица встречных людей казались бледными и озабоченными, но дядя Федя не замечал ничего вокруг, окрыленный лежавшими у сердца деньгами. На полпути к обменнику он вдруг спохватился: вряд ли стоило разгуливать по улицам с такой суммой в кармане. Тем более, что менять все доллары разом он вовсе не собирался. Пока хватит и одной бумажки, а вторая пускай полежит в заначке.

Он немного потоптался на месте, а потом решительно махнул рукой: да чего там! Волков бояться – в лес не ходить. У любого из нынешних сопляков каждый день вдвое большая сумма расходится на коньяк, баб и сигареты. Для них это не деньги. А с другой стороны, кому может прийти в голову, что у него, дяди Феди, в кармане засаленной байковой рубахи лежит двести баксов новенькими хрустящими бумажками? Правильно, никому. Значит, нечего дергаться. Надо поторапливаться, а то в горле совсем пересохло.

Очереди в обменном пункте, слава богу, не было. Дядя Федя сложился пополам и заглянул в прорезанное в зеркальном, с золотистым отливом, непрозрачном стекле узкое окошечко. Внутри зеркальной будки, как червяк в ореховой скорлупе, сидела густо накрашенная девица лет двадцати и читала какой-то иллюстрированный журнал. Когда дядя Федя положил в приемный лоток одну из своих бумажек, она отложила в сторону журнал и небрежно взяла купюру наманикюренными пальчиками. Дядя Федя ревниво наблюдал за ее действиями.

– Менять будете все? – не глядя на него, спросила девица.

– Чего? – не понял дядя Федя, который немного отвлекся от дела, задавшись вопросом, какова на ощупь грудь кассирши. С виду она была очень даже ничего, и дядя Федя подумал, что лет тридцать назад наверняка не удержался бы – просунул руку в это окошечко и пощупал. Ну наорала бы она на него, ну кликнула бы милицию. Милиционеры – тоже люди. Отвели бы его за угол, с глаз долой, посмеялись да и отпустили.

– Я спрашиваю, менять будете все сто долларов? – повторила свой вопрос кассирша.

Дядя Федя со скрипом почесал заросший седой щетиной подбородок. С одной стороны, было очень заманчиво взять в руки целую кучу денег, а с другой – ну, на что ему столько за один раз? И потом, есть ведь еще и инфляция, мать ее так и разэтак.

– Баксов двадцать поменяй, а остальное так отдай, – решил он. – Только бумажки чтобы поновее, а то дашь портянки, которые в карман положить срамно. И чтобы не фальшивые!

Девица никак не прокомментировала это заявление и принялась мудрить над дяди-Фединой купюрой. На секунду оторвавшись от своего занятия, она бросила на дядю Федю быстрый взгляд и снова опустила глаза.

– Одну минутку, – сказала она. – Я посмотрю, есть ли у меня сдача.

Дядя Федя пошире раздвинул локти, навалился грудью на узкий прилавок и фасонисто заплел ногу за ногу, сунув небритую физиономию чуть ли не в самое окошко и наполняя тесную кабинку одеколонным перегаром.

– Отчего же не подождать? – благодушно заявил он. – Минутку подождать можно.

Он хотел сказать еще что-то, но в эту минуту позади него с грохотом распахнулась дверь, и по мозаичному полу застучало множество обутых в тяжелые сапоги ног. Девица в зеркальной будке вскинула свои густо подведенные гляделки, уставившись на что-то за спиной дяди Феди. Дядя Федя даже не успел обернуться. Его вдруг грубо схватили за локти, с нечеловеческой силой заводя их за спину, так что старик, потеряв опору, с размаху треснулся физиономией о пластиковый прилавок. Из глаз у него посыпались искры, затмевая дневной свет. Придя в себя через какое-то мгновение, дядя Федя обнаружил, что лежит на полу, упираясь в него носом, и тупо разглядывает высокий черный ботинок армейского образца, запачканный по ранту снеговой кашей. Выше ботинка располагалась штанина камуфляжных брюк. Дядя Федя попытался повернуть голову, чтобы разглядеть того, кто разместился внутри этих форменных штанов, но кто-то грубо придавил его голову к холодному скользкому полу, и чье-то колено больно надавило на его позвоночник между лопаток. Дядя Федя услышал металлический лязг и не сразу понял, что это были защелкнувшиеся на его запястьях наручники.

– Этот? – спросил у кассирши одетый в бронежилет и тяжелую стальную каску коренастый сержант, поправляя на животе короткоствольный автомат.

– Этот, – прокурорским тоном подтвердила девица. – Пытался сдать сто долларов с явными признаками подделки.

– Ребята, – сипло взмолился дядя Федя, – да вы чего? Я же. У меня же сорок лет партийного стажа! Какие подделки? Да вы что? Я ни сном ни духом. Я же пролетарий! Я всю жизнь у станка.

– Вставай, пролетарий, – равнодушно сказал сержант. – В отделении разберутся, у какого такого станка ты всю жизнь стоял.

Дядя Федя тяжело завозился на скользком полу, пытаясь подняться на ноги. Сделать это без помощи скованных за спиной рук было затруднительно, и в конце концов кто-то из милиционеров помог ему, бесцеремонно рванув за воротник куртки. Дядя Федя выпрямился и попытался шмыгнуть распухшим, напрочь потерявшим чувствительность носом. Там, где он лежал, на светлом полу багровело слизистое кровавое пятно. Из расквашенного носа продолжало течь на верхнюю губу и подбородок, а оттуда на грудь. Из-за этого дядя Федя сделался похож на подпольщика, угодившего в руки гестапо.

Его быстро обыскали, без труда обнаружив вторую стодолларовую купюру. Девица в будке, которой ее показали, во всеуслышание объявила, что и эта купюра носит явные признаки грубой подделки.

– Все ясно, – сказал сержант. – Грузите этого пролетария умственного труда. Будем оформлять. Изготовление и сбыт фальшивых денежных знаков. Влетел ты, папаша. Красивой жизни захотелось, старый козел?

Дядю Федю грубо толкнули в спину, разворачивая в сторону дверей. Перед тем, как его затолкали в поджидавшую на улице машину, дядя Федя успел подумать, что, встреться ему сейчас его квартирант, он собственноручно разорвал бы негодяя на куски, невзирая на разницу в возрасте и физической силе.

Глава 1. Мышляев и компания. «Чокнутый профессор»

– Напечатать фальшивые баксы – раз плюнуть, – небрежно заявил Гаркун и взял ломтик ананаса. – В любое время и в любом количестве. Рубли – тоже не проблема, но кому они в наше время нужны?

Мышляев промолчал, ожидая продолжения, но Гаркун, казалось, целиком сосредоточился на поглощении ананаса. Он шумно жевал, с хлюпаньем втягивая в себя сок, который стекал по подбородку и капал на его испещренные самыми разнообразными пятнами брюки. Наблюдая за тем, как он жрет, Мышляев едва заметно поморщился и подлил себе шампанского. Гаркун всегда был свином, причем свином принципиальным, получающим от своего свинства какое-то извращенное наслаждение. Мышляев знал его добрых двадцать лет, и на протяжении всего этого промежутка времени Гаркун чавкал, вытирал грязные руки об одежду, сморкался в два пальца и называл окружающих «стариками» и «отцами», хлопая их по плечу рукой (той самой, при помощи которой только что высморкался). В глубине души Мышляев подозревал, что Гаркун получает удовольствие не столько от самого свинства, сколько от наблюдения за реакцией окружающих на свое тошнотворное поведение.

– Ага, – сказал Гаркун, увидев, что Мышляев наполняет свой бокал, – и мне тоже. При моих достатках только в гостях и пожрешь по-человечески. Ананасы с шампанским – обалдеть можно! А водки с колбасой у тебя нету?

– Есть, – сдержанно ответил Мышляев, наливая ему шампанского. – У меня, как в Греции, все есть. Но прежде, чем ты нажрешься до поросячьего визга, я хотел бы закончить разговор о деле.

– О деле? – Гаркун бросил на стеклянную крышку стола обгрызенную ананасную корку и шумно облизал пальцы. – О деле? – повторил он и со скворчанием отхлебнул шампанского. – Фальшивые баксы – это и есть дело, о котором ты хочешь говорить? Так это, отец, не дело, а безделица. Я же говорю – раз плюнуть. Только расплачиваться потом дорого придется.

– Насчет расплаты я в курсе, – призвав на помощь все свое терпение, сказал Мышляев. – Я только никак не пойму, почему это кажется тебе безделицей. Принято считать, что это не так просто.

– Прогресс, старик! – с энтузиазмом воскликнул Гаркун. Он залпом выхлебал шампанское и схватил еще один ломтик ананаса. – Старые способы защиты денежных знаков от подделки полностью себя исчерпали. Всякие скрытые линии, микроскопические надписи, особые способы гравировки. Любой современный принтер воспроизведет это все точнее, чем в натуре. Всего-то и надо, что обзавестись приличным компьютером с периферией, парочкой купюр для образца и фотографическим резаком, чтобы нарезать денежки. Включаешь машинку – оп-ля! – и через час ты уже миллионер.

– А через два – постоялец Матросской Тишины, – добавил Мышляев. – Это все, что ты можешь мне сказать? Я с тобой советуюсь, как со специалистом и своим старым другом, а ты только зря жрешь мои ананасы и хлещешь мое шампанское. Да еще и издеваешься.

– А ты чего хотел? – с хлюпаньем вгрызаясь в ананас и обливаясь соком, невнятно спросил Гаркун. – Каков вопрос – таков ответ, старик. Это я тебе говорю как специалист и твой. гм. старый друг. Ты спросил, трудно ли сделать фальшивые баксы. Я ответил: раз плюнуть. Способов существует множество. Некоторые, например, на десятки нолики доклеивают. Но, к какой бы технологии ты ни прибег, есть только один верный способ не попасть в тюрьму: никогда не пытаться сбыть свои подделки. А еще лучше вообще за это не браться. Потому что фальшивые деньги – это и есть фальшивые деньги. За это по головке не погладят. Купи себе полотенце с изображением бумажки в сто баксов и ступай с ним в банк. За это, по крайней мере, тебя упекут не в тюрягу, а в дурдом. Ферштейн зи?

– Натюрлих яволь, – откликнулся Мышляев.

Он поднялся с дивана, подошел к мини-бару и вынул из ледяных глубин запотевшую бутылку водки. Гаркун заметно оживился, одним глотком допил прямо из горлышка шампанское и отработанным движением сунул опустевшую бутылку под стол, освобождая место.

– Фигня эти стеклянные столы, – задумчиво сказал он. – Я, помнится, все мечтал такой приобрести. Зря мечтал. Фигня это, а не стол.

– Почему же это? – заинтересовался Мышляев, вынимая из холодильника блюдце с закуской.

– Пить за ним неудобно, – пояснил Гаркун. – Бутылку под стол убрал, а она все равно видна. И кулаком по такому столу не грохнешь. И баб за коленки под ним хватать неудобно – все видать.

Мышляев фыркнул. Иногда было невозможно понять, говорит Гаркун серьезно или придуривается. Гаркун был для Мышляева загадкой. Маленький, чернявый, остроносый, неряшливый и неугомонный, он периодически исчезал из виду на месяцы, а то и на годы, и снова возникал на горизонте, ничуть не изменившись за время своего отсутствия. Его левая нога была на десять сантиметров короче правой, из-за чего Гаркун, не снимая, носил уродливый ортопедический ботинок, одно плечо торчало заметно выше другого, а на спине имелся небольшой, но заметный горб. Короче говоря, это был самый настоящий Квазимодо, и Мышляев только диву давался, наблюдая за тем, как на Гаркуна вешаются бабы. Это было совершенно необъяснимо, особенно если учесть поросячьи манеры горбуна, но факт оставался фактом: Гаркун действовал на женщин, как валерьянка на кошек. Они буквально сходили по нему с ума – не все, конечно, но очень многие.

Помимо этого, Гаркун был гравером-виртуозом и периодически выполнял ответственные заказы для Гознака. Мышляев подозревал, что его приятель пару раз, как говорится, «сходил налево», выполнив аналогичные работы для частных лиц, но проверить это было невозможно, а сам Гаркун в ответ на расспросы лишь улыбался и разражался очередным похабным анекдотом, не имевшим ни малейшего отношения к теме разговора.

Взяв с полки два тонкостенных стакана темного стекла, Мышляев вернулся к столу. Гаркун с треском свернул с бутылки колпачок и расплескал водку по стаканам. Глядя, как он облизывается, Мышляев снова задался вечным вопросом: на самом деле Гаркун такой, каким кажется, или все это только маска, которую он надевает на людях, своеобразная защитная реакция калеки?

Гаркун поставил бутылку на стол, откинулся на спинку кресла, глубокомысленно закатил глаза к потолку и вдруг громко, с удовольствием рыгнул.

– Обожаю шампанское, – пояснил он. – Только меня от него пучит. Давай, старик, дернем по пять капель за все хорошее. Как говорится, не ради пьянки окаянной, а токмо здоровья для. И еще одно. Если хочешь совета специалиста и старого друга.

– Именно, – сказал Мышляев. – Очень хочу.

– Оставь эту идею. Тебе что, бабок не хватает? Упакован ты очень неплохо. Ты всегда умел непыльно устраиваться. Не понимаю, какого черта ты суешь голову в петлю.

Мышляев задумчиво повертел в руке стакан, обводя взглядом просторную светлую комнату, обставленную дизайнером, который очень недешево ценил свои услуги.

– Это все скорлупа, Гена, – негромко сказал он. – Пустая скорлупа. Сожми посильнее, и ничего не останется, кроме щепотки мусора. Всю жизнь бьешься, как рыба об лед, а ради чего, спрашивается? Чтобы заменить деревянные рамы на стеклопакеты или «жигули» на «мерседес»?

– Гм. «Жигули», знаешь ли, тоже есть не у каждого. У меня, например, нету.

– Брось, Гена. Сколько можно прикидываться дурачком? Ты отлично понимаешь, о чем я говорю.

– Не совсем, – заметил Гаркун. – Поясни, если это тебя не затруднит.

– Стареем, Гена, – сказал Мышляев. – Пора подумать о будущем. Пора обзавестись детьми, а в перспективе и внуками. И что я им оставлю? Эту квартиру? Несколько тысяч «зеленых»? Это же капля в море! По-честному у нас в России не заработаешь, а все, что можно было украсть в этой стране, уже давно украдено, подсунуто под жирные задницы и обнесено колючей проволокой. Остается только подбирать крошки, которые ненароком выпадают из этих вечно жующих харь. А меня это не устраивает, понимаешь?

– Угу, – снова принимаясь за недоеденный ананас, промычал Гаркун. – Понимаю, понимаю. Ты у нас всю жизнь метил в великие люди. Если не в Цезари, то, как минимум, в Бруты. Только это скользкая дорожка. Очень скользкая.

– Давай-ка лучше выпьем, – предложил Мышляев. – А лекцию о соблюдении морально-правовых норм общества ты дочитаешь позже. и перед другой аудиторией. Я надеялся услышать от тебя что-нибудь конструктивное.

Гаркун дернул искалеченным плечом и протянул свой стакан, чтобы чокнуться. Пальцы у него были перемазаны ананасным соком, испачканный подбородок влажно поблескивал, и Мышляеву, как всегда, стоило больших усилий не отвести глаза. Ему не к месту вспомнилась библейская притча о Хаме, который отвел взгляд от своего отца Ноя, когда тот валялся на земле нагой и пьяный. Для Хама это кончилось довольно плачевно. И потом, Гаркун был нужен Мышляеву позарез. Чертов калека осторожничал, ходил вокруг да около, но Мышляев надеялся, что водка все-таки развяжет горбуну язык.

Они выпили в торжественной тишине, словно отмечая заключение какой-то важной сделки или, напротив, поминая покойника. Гаркун со стуком поставил стакан на стеклянную крышку стола, немедленно набил полный рот ветчины, протолкнув туда же пальцем пучок петрушки, и принялся хрустеть и чавкать, закатывая глаза от удовольствия. Мышляев не выдержал и все-таки отвел взгляд. Он вытянул из лежавшей на столе пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и окутался облаком ароматного дыма.

– Итак, – сказал он, – мне бы все-таки хотелось услышать от тебя хоть что-то помимо общих фраз. Мне неловко предлагать тебе деньги, но если нужно заплатить за консультацию, тебе остается только назвать сумму.

– Интересное кино, – сказал Гаркун, задумчиво ковыряя в зубах указательным пальцем. – Почему же это тебе неловко предлагать мне деньги? А что еще ты можешь мне предложить – секс? Так я, знаешь ли, предпочитаю баб. Если говорить серьезно, то дело вряд ли ограничится консультацией. Тебе ведь нужна не консультация, а конкретная помощь, не так ли? То есть, что я говорю – помощь? Ты ведь руками работать не умеешь, ты у нас административный гений. Так что то, чем ты сейчас занимаешься, называется организацией преступной группы. Или я неправильно тебя понял?

– Ты правильно меня понял, – сквозь зубы процедил Мышляев. – Только не говори мне, что мысль о нарушении закона повергает тебя в ужас.

– В ужас меня повергает мысль о сроке, который дают за подобные шалости, – вздохнул Гаркун. – Ладно, по старой дружбе дам тебе одну консультацию бесплатно. Я ведь не шутил, старик, когда говорил, что изготовить фальшивые деньги – плевое дело. Фальшивка – она и есть фальшивка. На ней можно провести простака, но простаки в наше время встречаются все реже. Они вымирают в процессе естественного отбора. Чтобы разбогатеть тем способом, о котором идет речь, нужно печатать не фальшивки, а настоящие деньги. Ферштейн зи? Настоящие! Такие, чтобы ни одна экспертиза не могла отличить твое изделие от продукции «Бэнк оф Америка». Чтобы единственное отличие состояло в том мистическом ореоле условности, который окружает эти невинные клочки разрисованной бумаги.

– Ого, – уважительно сказал Мышляев. – Мистический ореол условности. Да ты поэт!

– Ты слушай, я тебе дело говорю. Деньги – это и есть условность, абстракция от начала и до конца. Но реализована эта абстракция во вполне конкретном изделии. А любое изделие, которое сделано человеком, другой человек может скопировать с той или иной степенью точности. Существует набор критериев, по которым определяют подлинность того или иного изделия. Вот ты, например, способен отличить подлинное полотно Рубенса от подделки? Правильно, неспособен! А если подделку создаст грамотный специалист, который не только умеет рисовать, но и хорошо разбирается в химии и имеет доступ к оригиналу, то все эксперты мира окажутся в таком же дерьмовом положении, как и ты, то есть будут не в состоянии отличить подлинную вещь от подделки. Представь себе: стоят в ряд пять одинаковых картин Рубенса, и все до единой – оригиналы!

– Так ведь об этом и речь, – заметил Мышляев, снова наполняя стаканы.

– Разумеется. – Гаркун цапнул свой стакан, рассеянно выхлебал водку, словно это была кипяченая вода, и утер рот тыльной стороной ладони. Мышляев протянул ему пачку, и он закурил, глядя в пространство расфокусированным, обращенным вовнутрь взглядом. – Понимаешь, – продолжал он, – в принципе, ничего неосуществимого в этой затее нет. Это чертовски сложно – так сложно, что большинству фальшивомонетчиков это оказывается просто не по зубам. Тягаться с государством в том, что касается технологических мощностей – это, сам понимаешь. Ведь это же целое производство! Матрицы всякие, рельефы, насечки – чепуха, вчерашний день. Теперь защита начинается на уровне бумаги и красок. Эту бумагу и эти красители ты не купишь ни в каком магазине, и украсть их тоже негде. Значит, нужно выяснить их состав и воспроизвести в точности. А это невозможно сделать на кухне или в ванной. Тут нужны определенные производственные мощности и грамотные специалисты – химики, инженеры, технологи. В общем, целый коллектив. Иначе у тебя получатся не деньги, а фальшивки.

Мышляев почесал переносицу согнутым пальцем.

– Химики, – сказал он, сильно выделяя голосом окончания. – Инженеры. Технологи. А если так: один химик, один инженер, один технолог. А? Я ведь не намерен переплюнуть Соединенные Штаты по объему выпуска купюр.

Гаркун вдруг хихикнул, поблескивая маленькими черными глазками сквозь густое облако дыма.

– Я тебе скажу, что ты намерен сделать, – проговорил он. – Ты намерен подорвать самую основу мировой экономики. Если дело выгорит, то пройдет не один год, прежде чем кто-то заподозрит неладное. И тогда ни один человек на всем земном шаре не сможет быть уверенным в том, что всю жизнь копил настоящие деньги, а не фальшивки.

– Плевал я на земной шар, – заявил Мышляев. – Ты что, в самом деле решил, что мне нужны великие свершения? Мне нужны деньги, понял? Много денег.

– А вот я не прочь тряхнуть этот старый шарик, – с непонятной интонацией сказал Гаркун. – Только все это пустые мечты. Если бы это было так просто, кто-нибудь давным-давно провернул бы что-нибудь похожее. Думаешь ты один такой умный? Кстати, – он опять захихикал, потирая руки, – а может быть, так оно и есть? Ты когда-нибудь думал о том, сколько в России наличной валюты? Откуда такая денежная масса, а?

Мышляева передернуло – ему, в отличие от Гаркуна, было что терять.

– Тьфу на тебя, – с чувством сказал он. – Даже мороз по коже. Может, все-таки вернемся к нашим баранам? Если предположить, что роль технолога возьмешь на себя ты, то что нам остается? Химик и толковый технарь, так?

– Угу, – промычал Гаркун, снова начиняя рот закуской и принимаясь с хрустом жевать. – Все-таки ты, старик, неисправимый романтик и мечтатель. За это я тебя, дурака, и люблю. Ты хоть понимаешь, на что замахиваешься? Это же нужно организовать целое производство. Причем такое производство, оборудование для которого нигде не приобретешь. Придется же буквально все делать своими руками – приспосабливать, переоборудовать и даже конструировать заново. Конечно, можно приобрести оборудование для изготовления бумаги, но, во-первых, оно будет слишком громоздким, рассчитанным на промышленные объемы производства, а во-вторых, у компетентных органов немедленно возникнет вопрос: а что это замышляет наш гражданин Мышляев? Что это он у нас в последнее время такой Замышляев? Буквально Затевахин. Потом ты купишь старый коровник, поставишь в нем оборудование и начнешь на виду у всей округи варить бумагу и шлепать баксы. А бракованную продукцию, в полном соответствии с местными обычаями, будешь сваливать в ближайший овраг, а то и вовсе под забор. Да ты же мигом станешь народным любимцем!

– И как, по-твоему, много ее будет, бракованной продукции? – игнорируя шутливый тон приятеля, озабоченно спросил Мышляев.

– Это смотря как дело пойдет. Может статься, что у тебя вообще ничего не получится, кроме стопроцентного брака.

– У нас, – поправил Мышляев.

– Я еще не согласился, – живо парировал Гаркун. – А впрочем. Что мне терять? Но ты понимаешь, что поначалу это дело потребует довольно ощутимых капиталовложений?

– Не твоя забота, – сказал Мышляев. – Н-ну, химика, я, допустим, найду. Есть у меня на примете один тип. По слухам, большой специалист. Работал в оборонке, пока его «почтовый ящик» не прикрыли. А вот насчет инженера и оборудования. Тут, если я правильно тебя понял, нужен настоящий гений, которому, как и тебе, нечего терять. Боюсь, с гениями в наше время загвоздка.

– Это уж что да, то да, – хихикая, подтвердил Гаркун и вытер жирные пальцы о кожаную обивку дивана. – Все гении давно откочевали в Израиль, а оттуда в Штаты. Кормят их там очень неплохо, так что вряд ли тебе удастся кого-нибудь переманить обратно. Тем более, что в качестве оплаты ты сможешь предложить только самодельные денежные знаки, а широкая известность в таком деле сулит в перспективе только тюрьму, причем на исторически значимый срок. Знаешь, кто тебе нужен? Тебе нужен чокнутый профессор.

– Чокнутый профессор?

– Ну да! Это по-американски. А по-нашему, это один из тех ребят, которые сигали с колоколен на самодельных крыльях, подковывали блох и собирали паровозы из консервных банок.

Бесшумно ступая по пушистому ковру, Мышляев подошел к окну, закурил еще одну сигарету и выглянул наружу. С высоты двенадцатого этажа шумевший внизу Новый Арбат смотрелся совсем не так, как снизу. Отсюда легко просматривалась четкая геометрия широкого и прямого, как стрела, проспекта, подчеркнутая идеально ровными зелеными полосами газонов. Картина была знакомая, но Мышляеву было просто необходимо на какое-то время повернуться к приятелю спиной, чтобы тот не заметил игравшей на его губах довольной улыбки. Сколько бы Гаркун ни ерничал, сколько бы ни иронизировал, но он был и оставался одним из самых компетентных специалистов в своей области. Кроме того, это был один из немногих людей, кому Мышляев мог доверять. Его поддержка в задуманном Мышляевым трудном деле означала половину успеха. Конечно, трудностей и расходов не миновать, но вдвоем они способны провернуть операцию любой сложности с наименьшими потерями.

– Хорошо, – сказал он, продолжая наблюдать за тем, как табачный дым, клубясь, расползается по оконному стеклу. – Я целиком полагаюсь на твое мнение. Раз ты говоришь, что нам нужен Левша, значит, будем искать Левшу.

– Нам нужен не всякий Левша, – снова принимаясь чавкать и хлюпать, самодовольно заявил Гаркун. – Нам нужен Левша. как бы это сказать. не от мира сего. Такой, которого выполнение поставленной задачи будет интересовать само по себе, независимо от результатов и оплаты труда.

– А такие бывают?

– Не-а. Но я одного знаю.

Мышляев не спеша обернулся. На его круглом, по-младенчески гладком и розовом лице медленно расплылась хищная ухмылка, обнажившая тридцать два безупречно ровных и белоснежных зуба.

– Вот и славно, – сказал он. – Познакомишь?

Автомобиль Мышляева сильно смахивал на приземистый, очень обтекаемый концертный рояль глухого черного цвета. На фоне этой сверкающей антрацитовым блеском торпеды пухлый рыжеватый Мышляев, одетый в просторный светло-бежевый костюм, выглядел Колобком, заглянувшим в гости к акуле. Гаркун вознамерился было пошутить на эту тему, но вовремя поймал себя за язык: сам он, в своем засаленном сером костюмчике, со своими кривыми плечами, горбом и ортопедическим ботинком наверняка был жалок рядом с этим чудом заграничной техники. Поэтому он молча сунул под мышку тяжелую трость, на которую опирался при ходьбе, распахнул дверцу и забрался на переднее сиденье.

Сиденье было обтянуто натуральной черной кожей. Оно бесшумно и мягко подалось под весом Гаркуна, слегка обхватив его тощий зад. Мышляев плюхнулся за руль, мягко захлопнул дверцу и повернул ключ зажигания. Мотор ожил, наполнив салон вибрацией, и огромный автомобиль плавно, как по воздуху, поплыл вперед, постепенно набирая скорость.

Когда Мышляев вырулил на Новый Арбат, Гаркун сунул руку в карман, извлек оттуда обкусанный бутерброд с ветчиной, завернутый в бумажную салфетку, и принялся жевать, обильно посыпая крошками кожаное сиденье. Мышляев неодобрительно скосил на него правый глаз, но промолчал: что возьмешь с калеки? Пусть самоутверждается, как умеет.

Чтобы заглушить чавканье Гаркуна, Мышляев включил музыку. Мощные звуки наполнили салон. Они сочились из четырех динамиков, как густое масло, заполняя каждый кубический миллиметр объема и заставляя кончики нервов вибрировать в унисон мелодии. Гаркун поморщился: это была «Нотр Дам де Пари», новенькая, с иголочки, французская рок-опера, которую в этом году, казалось, слушали все, у кого имелось хотя бы одно ухо. Сама по себе музыка была не так уж плоха, но Гаркун, во-первых, терпеть не мог массовых увлечений, а во-вторых, просто не мог не сравнивать себя с главным героем бессмертного романа Виктора Гюго – уж очень похожими были их внешние данные.

Когда зазвучала партия Квазимодо, Мышляев, спохватившись, выключил лазерный проигрыватель и бросил на Гаркуна виноватый взгляд. До него с некоторым опозданием дошло, что Гаркун может воспринять эту музыкальную паузу как оскорбительный намек на собственное увечье или, хуже того, как насмешку. Наступившая в машине тишина лишь усилила неловкость. Если до выключения проигрывателя выбор Мышляева сошел за непреднамеренную бестактность, то теперь Гаркун мог окончательно увериться в том, что это было сделано нарочно. За двадцать лет Мышляев успел более или менее изучить набор основных реакций своего приятеля и знал, что если тот решит обидеться, то месть его будет тонкой, жестокой и дьявольски изощренной.

Заметив состояние Мышляева, Гаркун криво усмехнулся краешком тонких бескровных губ и проворчал:

– Ну что ты скукожился, как слизняк на морозе? Я не виноват, что таким уродился, а ты не виноват, что тебе нравится эта опера. Музыка, кстати, действительно неплохая. Приближает среднестатистического обывателя к классике – ненамного, но это все-таки лучше, чем ничего.

Он замолчал и выудил из кармана второй бутерброд.

– Извини, – с облегчением сказал Мышляев. – Я просто не успел подумать.

Гаркун в ответ лишь махнул перепачканной кетчупом рукой.

Когда они проехали Воскресенск, Гаркун задремал. Спал он так же, как и ел – очень некрасиво, безвольно распустив вялые губы, всхрапывая, булькая, пуская пузыри и даже, кажется, попукивая. Во всяком случае, запах в машине стоял довольно откровенный, так что Мышляеву пришлось приспустить стекло и врубить вентилятор.

За Коломной он притормозил и растолкал совершенно разомлевшего Гаркуна.

– Ну чего, чего? – шлепая губами и утирая набежавшую слюну, забормотал тот спросонья.

– Дорогу показывай, Иван Сусанин, – добродушно сказал Мышляев, протягивая ему сигареты и закуривая сам. – Я в здешних местах сроду не был. Как, говоришь, эта деревня называется, где твой Левша обосновался?

– Ежики, – зевая во весь рот, сообщил Гаркун. – Деревня Ежики. Обалдеть можно, да?

– Да, – согласился Мышляев, – смешное название.

Он тронул машину с места, и через каких-нибудь десять минут свернул налево, руководствуясь дорожным указателем.

Сразу за перекрестком асфальт закончился, словно обрезанный ножом. Приземистая машина запрыгала по ухабистой грунтовке, время от времени с душераздирающим скрежетом царапая днищем твердую, как камень, землю. По обочинам свежо зеленели какие-то всходы, в приоткрытое окно тянуло свежими запахами земли и молодой листвы. Гаркун откровенно наслаждался поездкой, Мышляеву же было не до красот природы – он жалел машину, не приспособленную для езды по пересеченной местности.

– Твою мать, – процедил он сквозь зубы после очередного, особенно сильного удара в днище. – Не дорога, а танкодром. Мог бы, между прочим, предупредить.

– Пардон, – без тени раскаяния в голосе сказал Гаркун. – Как-то не подумал. Своей-то машины нет, так что жалеть чужие не приучен. По мне, так машина – она и есть машина, на ней ездить надо. Есть дорога, нет дороги – какая разница, если человеку надо попасть из точки А в точку Б?

– Умник, – проворчал Мышляев. – Вот заработаешь немного капусты, купишь себе колеса, тогда посмотрим, как ты запоешь! Все во имя человека, все для блага человека. Далеко еще?

– Километров пять, – невинно сообщил Гаркун.

– Убийца, – с горьким упреком простонал Мышляев.

– Между прочим, хорошо, что ты напомнил, – сказал Гаркун. – Если мы с ним договоримся, машину придется сменить. Твоя слишком заметная.

Он замолчал, потому что машина поравнялась со странным колесным механизмом, который двигался в попутном направлении, отчаянно дымя и поднимая тучи пыли. У механизма были огромные, в человеческий рост, очень широкие резиновые колеса и прозрачная обтекаемая кабина с откидывающейся кверху, как у некоторых спортивных автомобилей, дверцей. Поверх кабины на специальной дуге была установлена целая батарея прожекторов, а спереди и сзади крепились какие-то мудреные приспособления, среди которых пораженный Мышляев сумел опознать только дисковый плуг. Позади этого странного транспортного средства громыхал и подскакивал двухколесный жестяной полуприцеп, явно самодельный и до отказа загруженный длинными ошкуренными жердями.

Мышляев так зазевался на это чудо техники, что чуть было не съехал в кювет. Сидевший рядом Гаркун радостно захихикал, увидев его реакцию.

– Хороша штучка, да? – сказал он, потирая руки. – Погоди, ты еще не то здесь увидишь.

– Ты заметил, что у него колеса с независимой подвеской? – ошарашенно спросил Мышляев, непроизвольно косясь в зеркало заднего вида, где не было видно ничего, кроме густого облака пыли.

– Я в этом ни черта не понимаю и понимать не хочу, – откликнулся Гаркун. – Что это значит – независимая подвеска?

– Это значит, что на таком драндулете можно путешествовать по Луне, – ответил Мышляев, – пересекать линии торосов и карабкаться по горам. Если, конечно, хватит мощности двигателя.

– Хватит, хватит, не сомневайся, – заверил его Гаркун. – Я же говорю, ты здесь еще не то увидишь. Мы с тобой едем к серьезному человеку. Он модельками из фольги и папиросной бумаги не занимается. Он строит машины: тракторы, двигатели, автомобили, ветряки, насосы. А поскольку даже творческому человеку периодически хочется жрать, время от времени он по дешевке продает свои поделки окрестным фермерам – разумеется, когда ему удается объяснить покупателю, для чего тот или иной агрегат предназначен. Стоят его машины сущие гроши, а работают десятилетиями и даже не думают ломаться.

– Сказки, – недоверчиво протянул Мышляев, пытаясь скрыть впечатление, которое произвел на него рассказ Гаркуна.

– Ха! – сказал Гаркун, шаря по карманам в поисках очередного бутерброда. Бутербродов в карманах больше не было, и он с заметным разочарованием прекратил свои раскопки. – Ха! Останови машину и подожди, пока эта колымага с. как ты это назвал?.. с независимой подвеской?.. в общем, пока она нас нагонит. Расспроси хозяина, узнай, за какую сумму он приобрел свой агрегат, когда это было и сколько раз он за это время ремонтировался. Можешь предложить ему махнуть не глядя – его трактор на твою тачку. Посмотришь, что он тебе ответит и куда пошлет.

Мышляев не ответил. Он смотрел куда-то вперед, приоткрыв рот от изумления. Машина катилась все медленнее и наконец остановилась на вершине невысокого холма, с которого открывался прекрасный вид на распаханную долину. По склону соседнего холма карабкались домишки и сады небольшой, домов на тридцать или сорок, деревушки, а над всем пейзажем громоздилась, как страшный сон, огромная серебристая тренога высотой с двенадцатиэтажный дом. Она выглядела на фоне мирного сельского пейзажа неуместно и дико, вызывая острое желание проснуться.

– Эт-то что такое? – наконец обрел дар речи Мышляев.

– А хрен его знает, – легкомысленно ответил Гаркун. – Когда я в последний раз сюда приезжал, этого не было. Давай, поехали. Держи прямо на эту фиговину. Видишь вон то, серое, у самого основания? Ну, где кусты погуще. Это как раз его бункер и есть. Давай, давай, поехали. Ты помнишь, о чем мы с тобой договорились? Твое дело – помалкивать в тряпочку и солидно кивать, как Киса Воробьянинов в роли отца русской демократии. И не забудь, что разговаривать надо с акцентом. С акцентом, понял?

– Слушай, – сказал Мышляев, трогая машину, – несолидно как-то. А по-другому нельзя?

– Ну давай, – язвительно откликнулся Гаркун, – давай, скажи ему правду. Так, мол, и так, хотим мы с дружком наладить на твоем приусадебном участке и твоими руками выпуск фальшивых американских рублей, так не хочешь ли, старик, войти в долю? Он же христосик, он тебя просто не поймет, а когда ты ему все растолкуешь, обязательно скажет, что это нехорошо и что он этим заниматься не станет, потому что так нельзя.

– М-да? – с сомнением обронил Мышляев.

Вся эта затея теперь начинала казаться ему какой-то донельзя детской, словно дело происходило не наяву, а на страницах фантастического романа для подростков. Это впечатление усиливалось встреченным на дороге нелепым механизмом, и этой несуразной, не лезущей ни в какие ворота вышкой, которая торчала на холме, как напоминание о нашествии марсиан, описанном еще Гербертом Уэллсом. Лежавшая в портфеле на заднем сиденье бумага, которую он набрал на компьютере под диктовку Гаркуна, распечатал на принтере и украсил красивой красной печатью, могла обмануть разве что полного инфантила, вообще ничего не понимающего в жизни и не имеющего ни малейшего представления о мире, в котором живет. Впрочем, Гаркун выглядел уверенным в себе и довольным жизнью. Черт с ним, решил Мышляев. Попытка – не пытка, спрос не беда. В конце концов, глупо было рассчитывать на попадание в десятку с первого же выстрела. Главное, что Гаркун подписался на это дело. С ним, с Гаркуном, можно горы своротить, особенно если суметь заставить его работать не за страх, а на совесть. А он, кажется, по-настоящему загорелся идеей, так что, если этот его чокнутый профессор окажется неподходящей кандидатурой, Гаркун первый об этом скажет и в кратчайшие сроки подыщет другого. Неправда, что все умные люди свалили за бугор. Земля наша богата талантами, и через тысячу лет будет богата, и через две. Говорят, что талант нужно хорошо кормить. Это верно, но лишь отчасти. Кормить его нужно, когда он уже сформировался и готов к работе. А чтобы талант прорезался, человек должен жить впроголодь. Ничто так не обостряет мозговую деятельность, как голодное урчание в животе. Так что более благодатной почвы для рождения талантов, чем Россия, нет и не будет еще очень долго.

Размышляя подобным образом, Мышляев въехал в деревню и повел машину по кривой, огибающей вершину холма немощеной улице. Из какой-то подворотни выскочил худой облезлый кобель рыжей масти и принялся скакать вокруг, норовя вцепиться зубами в колеса. За поворотом от машины бросились врассыпную замызганные куры. Несмотря на то, что в деревне стояла самая горячая пора – пахота, сев и все такое прочее, – Мышляев насчитал на улице человек шесть пьяных. Один из них спал прямо на обочине в позе поверженного богатыря. Ширинка его замасленных рабочих штанов была расстегнута, и из нее высовывался захватанный грязными руками край белой нательной рубахи. Мышляев осторожно объехал обутые в рыжие кирзовые говнодавы ноги «богатыря», лежавшие на проезжей части, повернул еще раз и по указанию Гаркуна остановил машину.

Подворье местного технического гения расположилось на крутом склоне. За гнилыми остатками забора виднелась ветхая изба с полуразобранной шиферной крышей и непрозрачными из-за многолетних наслоений грязи окнами. Это неказистое строение по пояс тонуло в крапиве и бурьяне, которые имели вполне зрелый, процветающий и матерый вид несмотря на то, что на дворе стоял не август, а всего лишь май. В заросший лебедой и мокрицей склон позади избы врезались какие-то угрюмые капониры из монолитного бетона со следами дощатой опалубки. Чудовищная вышка возносилась над этим запустением на совершенно немыслимую высоту. Вблизи было видно, что она собрана из каких-то ржавых труб. Серебристая краска местами облезла, обнажив чернорыжий металл. На вытоптанном до каменной твердости пятачке рядом с бункером ржавели голые каркасы каких-то сельхозмашин и стоял на колодках обтекаемый дюралевый корпус, в котором можно было с некоторым усилием узнать будущий катер на подводных крыльях. Вдоль стены бункера было сложено какое-то железо, и, приглядевшись, Мышляев с содроганием опознал в продолговатых металлических пластинах гигантские лопасти. Теперь было понятно, зачем на холме установили нелепую вышку: это был каркас будущего ветряка, предназначенного, скорее всего, для получения дармовой электроэнергии. Непонятно было другое: каким образом была установлена вышка и как, черт подери, хозяин намеревался втащить на сорокаметровую высоту эти громадные лопасти?

«Господи, – подумал Мышляев, – ну что это за страна такая? Сколько энергии расходуется попусту! Ведь все это он сам соорудил, своими руками склепал, своей головой выдумал. А зачем? Вот полезет он наверх привинчивать свои лопасти, шмякнется оттуда, и привет. Все растащат, разворуют, вышку завалят, сдадут в металлолом и пропьют. А между прочим, этот его ветряк всю деревню мог бы электричеством обеспечить.»

Гаркун обогнул застывшего в задумчивости Мышляева и бодро заковылял по захламленному двору, заметно припадая на искалеченную ногу и постукивая своей тяжелой черной тростью. На фоне бурьяна, гнилых развалин и серого бетона со следами опалубки он напоминал шустрого гоблина. Мышляев взял с заднего сиденья портфель с бумагами и двинулся следом, внимательно глядя под ноги, чтобы не вляпаться в какую-нибудь дрянь.

Вокруг стояла непривычная для уха горожанина тишина, лишь откуда-то издали доносился приглушенный расстоянием рокот дизельного движка, да где-то поблизости сдуру хрипло загорланил петух, просясь в суп. В траве деловито жужжали пчелы, небо над головой было неправдоподобно синим, а еще не успевшая запылиться зелень радовала глаз свежестью цвета, которую можно увидеть только в мае.

Гаркун бодро пересек двор, даже не посмотрев в сторону избы, и свернул за угол бетонного бункера. Мышляев последовал за ним и на мгновение остолбенел: за углом виднелся еще один ангар, аккуратно врезанный в склон холма. Высоченные железные ворота, в которые запросто прошел бы двухэтажный автобус, были приоткрыты, а немного правее возвышался собранный из крепких двутавровых балок каркас еще одного строения, похожего на теплицу.

– Прожекты, – хихикнув, сказал Гаркун, заметив состояние своего приятеля. – Сотни прожектов, для завершения которых требуются время и деньги.

– Ну, время – это ладно, – преодолев легкое обалдение, сказал Мышляев. – Но ведь во все это вбуханы тысячи баксов. Да что я говорю – тысячи. Десятки тысяч, сотни!

– Вот тут-то ты как раз и не прав, – заявил Гаркун, боком спускаясь по довольно крутой тропинке. – Денег у этого парня сроду не было. Все это создано буквально из ничего, поверь. То есть, конечно, какие-то деньги на это пошли, но все они были заработаны попутно, между делом, и лишь потому, что совсем без них не обойтись. Давай, заходи, не стесняйся!

Вслед за продолжающим бормотать Гаркуном Мышляев вступил под терявшиеся в полумраке своды ангара. Когда глаза привыкли к скудному освещению, он разглядел справа и слева от себя кажущиеся бесконечно длинными стеллажи, заваленные инструментом и разрозненными деталями каких-то машин. Стеллажи эти двумя непрерывными стенами поднимались до самого потолка. Свободное пространство между ними было залито бетоном. В дальнем конце помещения поблескивал замасленными деталями сложный колесный механизм непонятного назначения, а прямо перед Мышляевым стояла конструкция, которая больше всего напоминала наполовину собранный одноместный вертолет.

– Черт подери, – сглотнув от волнения, пробормотал Мышляев. – Ни за что бы не поверил, что такое бывает. Ну, есть психи, которые по десять лет собирают из ворованных гаек какой-нибудь уродливый автомобиль. Недавно по телеку показывали одного, который всю жизнь строил вертолет, поднялся на нем в воздух и разбил его к чертовой матери. Но это. это. Глазам своим не верю.

– Я тебя предупреждал, – напомнил Гаркун и нырнул в неприметный узкий проход между стеллажами. – Осторожно, тут ступеньки. Крутые, мать их.

Ступеньки на поверку оказались отвесным металлическим трапом, который вел в подвал. «Чокнутый профессор», которого, как выяснилось, звали Михаилом Шубиным, жил именно здесь. Точнее, жил он в своей мастерской, расположенной наверху, а в подвале Шубин спал, принимал пищу и отдыхал, читая техническую литературу, которой здесь было больше, чем в любой библиотеке. Разгороженный на отдельные отсеки подвал по размерам не уступал пятикомнатной квартире Мышляева, и, тем не менее, здесь было тесно от книг, журналов и электронной аппаратуры, которая стояла повсюду, беззастенчиво вывалив наружу свои разноцветные потроха.

Хозяин оказался невысоким жилистым мужиком с волнистой темной шевелюрой, которая на висках заметно отливала серебром. Черные глаза на худом и темном, лишенном возраста лице были неожиданно спокойными и мудрыми, как будто Шубин знал нечто недоступное пониманию гостей. Говорил он медленно, с расстановкой, а большие руки с темными от въевшегося машинного масла ладонями свободно висели вдоль тела, словно были отдельными от него живыми существами, нуждавшимися в кратком отдыхе, пока хозяин занят разговором.

Поставив на самодельную электроплитку архаичный эмалированный чайник, Шубин усадил гостей на дощатый топчан, который, судя по продавленному матрасу и драному солдатскому одеялу, служил ему постелью, а сам примостился на шатком табурете у грубого самодельного стола. Стол был завален какими-то засаленными чертежами и справочниками, и Шубину пришлось сдвинуть их в сторону, чтобы освободить место для оловянной тарелки с подсохшим батоном и блюдечка с подтаявшим куском масла.

Гаркун сделал глубокомысленное движение бровью, и Мышляев послушно извлек из портфеля купленную по дороге бутылку водки – точнее, одну из трех купленных по дороге бутылок. Мышляеву ничего не оставалось, как во всем положиться на Гаркуна: то, что он увидел, совершенно выбило его из колеи, и теперь он понятия не имел, как разговаривать с этим полоумным изобретателем. Прежде ему никогда не приходилось иметь дела с подобными типами, хотя на своем веку он повидал и пройдох, и простофиль, и таких людей, которым убить человека было все равно что плюнуть. Он всю жизнь гордился тем, что может найти общий язык с кем угодно, но Шубин вызывал у него необъяснимую робость. Это было странно, поскольку Мышляев невооруженным глазом видел, что перед ним классический простак из той породы, представителям которой можно продать галоши в сердце Сахары или холодильник на Северном полюсе.

Покосившись на водку, Шубин отрицательно покачал головой.

– Извини, Гена, – сказал он, – но днем я не пью. Я вообще теперь пью редко. Времени жалко. Жизнь слишком короткая, а успеть хочется много. Вертолет видал? Сосед заказал – поля опрыскивать. Полгода уже вожусь, все никак до ума не доведу. Запчастей не хватает. Без деталей машинку не закончишь, денег не получишь, а без денег детали купить не на что. Или, скажем, теплицы. Видал теплицы? Если их достроить, можно будет круглый год хоть ананасы выращивать, хоть финики, не говоря уже о всяких помидорах-огурцах. Все готово, осталось застеклить и поставить оборудование, но это, опять же, деньги. А где их взять? Вон, ветряк поставил, а довести до ума, запустить – опять же, ни времени, ни денег.

– Мишаня, старик, – перебил его Гаркун, отламывая от лежавшего на столе батона неаккуратный крошащийся кусок и целиком запихивая его в рот. – Мы же за этим и приехали! Тебе нужны деньги, а нам позарез нужен ты. Вернее, не нам, а им, – он бесцеремонно ткнул в сторону Мышляева отставленным большим пальцем. – Это представитель совместного предприятия.

– Павел Сергеевич, – представился Мышляев, оторвав от топчана зад и протягивая руку для пожатия.

– Он русский, – продолжал Гаркун, – но живет в Америке. У него небольшая полиграфическая фирма. Впрочем, он сам тебе расскажет. Я вас познакомил, а дальше договаривайтесь без меня. Я вот, с вашего позволения, водочки выпью. Слушай, а кроме батона у тебя ничего пожрать нету?

Игнорируя его вопрос, Шубин повернулся к Мышляеву и устремил на него свои непроницаемые темные глаза.

– Видите ли, – заговорил Мышляев, чувствуя себя бездарным клоуном из-за притворного акцента, – Геннадий прав. У меня полиграфическая фирма, но дело, которое привело меня в Россию, имеет к полиграфии довольно косвенное отношение. Благодаря очень счастливому стечению обстоятельств и помощи влиятельных друзей из Вашингтона мне удалось перехватить у крупного концерна дорогостоящий правительственный заказ. Впрочем, это есть подробности, которые не должны вас волновать. Суть дела заключается в том, что для выполнения заказа мне пришлось временно перебраться сюда и основать совместное предприятие. В данный момент моя фирма испытывает определенные финансовые затруднения. Поверьте, я не стал бы об этом упоминать, но я заинтересован в полном взаимном доверии. Так вот, упомянутый мной заказ может в кратчайший срок поставить мою фирму на ноги. Что касается вас, то заработанных денег хватит на все ваши проекты и на множество новых. Кстати, позвольте выразить вам мое восхищение. Должен заметить, что в Америке вы бы далеко пошли. Если угодно, я мог бы поспособствовать.

Не переставая жевать и сорить крошками, Гаркун за спиной у Шубина показал Мышляеву большой палец, энергично кивнул – мол, продолжай в том же духе, – и щедрой рукой плеснул себе водки в чайный стакан.

– В Америке мне делать нечего, – спокойно ответил Шубин. – Здесь у меня мать с отцом похоронены, и жена на том же кладбище лежит. Да и на кого я все это брошу? – Он обвел широким жестом корявые бетонные стены. – Перед людьми стыдно. Скажут, что Шубин вроде наших правителей: начал дело, не сдюжил, бросил все и смылся за океан – лекции читать да пиццу ихнюю рекламировать. Не по мне это. Ну так что у вас за дело? Я так понимаю, что надо что-то хитрое склепать, причем быстро и по дешевке. Так?

Мышляев удовлетворенно кивнул, испытывая при этом некоторое смущение. Все-таки полным простаком Шубин не был, и оставалось только гадать, как далеко простираются его сообразительность и смекалка.

– Так, так, – чавкая и сопя, подтвердил Гаркун. – Не сомневайся, отец, внакладе не останешься, и задачка из тех, какие ты любишь, – с подковыркой, не каждому по зубам.

– Уважаемый Геннадий прав, – сдерживая желание поморщиться, сказал Мышляев. – Мы хотели бы нанять вас и арендовать ваши. э. производственные помещения для изготовления. гм. пробной партии бумаги.

– Бумаги? А что, в Америке кризис с бумагой?

– Не просто бумаги, уважаемый господин Шубин. Я получил заказ на изготовление бумаги, которая используется при печатании денег.

– Денег?

– Да. Американских долларов. Видите ли, дело это сугубо конфиденциальное. Я уже говорил, что заказ я, говоря по-нашему, по-русски, попросту. э.

– Свистнул, – подсказал Гаркун, наливая себе второй стакан.

– Можно сказать и так. Поверьте, я сделал это не из жадности. Мой бизнес под угрозой. Обанкротившись, я буду вынужден выбросить на улицу двести пятьдесят человек, среди которых много наших с вами соотечественников. Поэтому я заинтересован в том, чтобы выполнить заказ качественно, в кратчайшие сроки и с наименьшими затратами. Действуя по официальным каналам, я просто пущу львиную долю заработанных денег на ветер: взятки, поборы, бесконечные согласования, бумажная волокита. В то время как даже небольшой части этих денег хватило бы на безбедное существование и вам, и мне, и вот Геннадию.

Шубин задумался, теребя черной пятерней крупный нос. Позади него на плите засвистел, выпуская пар, чайник. Он встал с табурета, сыпанул прямо в чайник полпачки заварки и вернулся на место. В руках у него появилась замызганная и мятая картонка «Беломора». Шубин вытряхнул оттуда папиросу, шумно продул ее, сплющил мундштук и закурил.

– Мудреное дело, – сказал он.

У Мышляева упало сердце. Он уже успел оценить все выгоды местоположения этой бетонной норы и привыкнуть к мысли, что задуманная им рискованная операция будет осуществляться именно здесь и руками именно этого человека, который как никто другой подходил для отведенной ему роли. Неужели откажется?

– Собрать машинку – раз плюнуть, – продолжал тем временем хозяин. – Главное, чтобы никто про это не проведал. Если бандиты наедут – это полбеды, но вот если налоговая.

– Вы смотрите прямо в корень, – с трудом подавив вздох облегчения, сказал Мышляев. – Со своей стороны я берусь обеспечить полную секретность. Что касается вас, то вам достаточно будет просто… н-ну-у…

– Не болтать, – снова вмешался Гаркун.

– Ты меня знаешь, – не глядя на него, сказал Шубин.

– Вот и славно. – Мышляев снова открыл портфель, вынул из него твердую картонную папку и выложил на грязный стол перед Шубиным отпечатанный на мелованной бумаге и украшенный разноцветными печатями контракт – такой же липовый, как те деньги, которые он собирался здесь печатать. Поверх контракта лег «паркер» с золотым пером. – Вам остается только подписать вот здесь, после чего мы, как говорится, спрыснем это дело и обсудим подробности.

– Что ж, – сказал Шубин, неторопливо свинчивая с ручки колпачок, – такое дело не грех и спрыснуть.

Глава 2. Бывший лучший королевский стрелок

Комната была длинная и узкая, как пенал, причем не просто пенал, а пенал, поставленный на ребро – ее высота намного превосходила ширину. В одном из ее торцов располагалась крепкая дубовая дверь, неряшливо, с потеками выкрашенная белой масляной краской, что придавало ей обманчиво древний и убогий вид. В противоположном торце этой кирпичной щели было прорезано окно, закрытое горизонтальными жалюзи, планки которых в данный момент были опущены. Из-за этого, да еще из-за ненастной погоды, в комнате было сумрачно и темновато. На беленых стенах смутно выделялся полустершийся трафаретный узор из крупных цветов и веток с набухшими почками. Над скрипучей железной кроватью висела фотография в рассохшейся рамке – какая-то женщина с прилизанными волосами, прямоугольным лицом и маленькими, как следы булавочных уколов, глазами. Помимо кровати и фотографии в комнате имелась тяжелая из-за многолетних напластований масляной краски колченогая больничная тумбочка, железный стул с фанерным сиденьем и без спинки, а также сломанная этажерка, на которой пылилось штук двадцать номеров журнала «Вокруг света», самый свежий из которых датировался декабрем семидесятого года. На тумбочке стояла пустая пепельница, а рядом с ней лежала ручная граната отечественного производства. Приглядевшись к этому смертоносному предмету, можно было заметить, что в гранате недостает жизненно важного элемента, а именно предохранительной чеки, из чего всякий более или менее сведущий в подобных вопросах человек сделал бы однозначный вывод, что перед ним попросту говоря, муляж.

Хранить на виду гранату – дело небезопасное, даже если граната годится только на то, чтобы забивать ею гвозди или колоть орехи. Обитатель комнаты знал об этом лучше кого бы то ни было, но продолжал держать гранату на тумбочке с таким же упорством, с которым некоторые люди повсюду таскают с собой фотографии жены и детей и выставляют их на всеобщее обозрение при первом же удобном случае. Граната была своего рода талисманом для человека, который не так давно считался самым удачливым в Москве, если не во всей России, наемным стрелком по живым мишеням. Собственно, отправляться на покой ему было рановато, поскольку он находился в расцвете сил и только-только успел достичь пика своей карьеры. Но пик на поверку подчас оказывается весьма скользкой штукой, с которой очень легко упасть на дно какой-нибудь вонючей расселины наподобие той клопиной дыры, о которой идет речь.

Врезанный в обманчиво ветхую дверь ригельный замок трижды маслянисто щелкнул, и в комнату вошел ее временный обитатель. Это был высокий черноволосый мужчина, еще не успевший отпраздновать свое сорокалетие. В его прямых и жестких, как проволока, волосах серебрились капли дождевой воды, сырая мешковатая куртка свободно болталась на широких прямых плечах. Сняв куртку, вошедший повесил ее на вбитый в стену гвоздь, потом, спохватившись, залез в карман, вынул оттуда сигареты и положил на тумбочку рядом с пепельницей и гранатой. Никелированная бензиновая зажигалка легла рядом.

Легко и бесшумно ступая обутыми в черные кожаные ботинки ногами, мужчина обошел комнату по периметру. Его серо-стальные глаза придирчиво осмотрели убогую обстановку, привычно фиксируя местоположение предметов. Кажется, все было на месте, но мужчина на всякий случай заглянул в тумбочку, чтобы убедиться, что в его отсутствие никто не шарил в его вещах.

Вещей, если это можно назвать вещами, было всего ничего: две смены нижнего белья, запасная пара носков, три носовых платка и полиэтиленовый пакет с документами на разные фамилии. Все лежало на своих местах, и даже ниточка, которая словно невзначай свисала из стопки белья, осталась непотревоженной.

Человек взял из стопки чистый носовой платок, захлопнул тумбочку и тяжело опустился на кровать. Ржавые продавленные пружины завизжали на разные голоса, и немедленно, словно в ответ, из-за стены донеслось нестройное пьяное пение. Пели на два голоса – хрипло, немузыкально, но с большим чувством. «И дорогая не узнает, какой танкиста был конец», – со слезой голосили на кухне. Человек на кровати невольно ухмыльнулся, но тут же снова сморщился и попытался закатать правую штанину. На нем были узкие, вылинявшие почти добела джинсы, и на правом колене темнело пятно неприятного черно-красного оттенка, какой получается, когда с размаху проедешься коленом по мокрому асфальту, собрав на штанину всю грязь и разодрав колено в кровь.

Узкая штанина, сшитая из плотной ткани, ни в какую не желала задираться выше середины икры. Черноволосый негромко выругался, встал, расстегнул джинсы и спустил их ниже колен.

Правое колено было разодрано даже серьезнее, чем он ожидал. Бормоча ругательства, человек кое-как перетянул колено носовым платком. После этого он завалился на кровать, снова заставив ржавые пружины пронзительно заскрипеть, на ощупь вытянул из пачки сигарету, закурил и стал с задумчивым видом пускать дым в потолок.

Человека, который в разгар рабочего дня валялся на кровати в убогой комнатенке на Остоженке и курил, злостно нарушая тем самым правила пожарной безопасности, звали Олегом Шкабровым. Это имя было дано ему при рождении, но широким кругам общественности он был больше известен под кличкой Абзац. Эта кличка не была пустым звуком. Точка завершает предложение, а абзац означает окончание целого смыслового отрывка – реплики, вопроса, описания, а порой и жизнеописания. Специальностью Олега Шкаброва было насильственное прекращение чужих биографий. «Такому-то пришел абзац», – это было сказано про него, точнее, про его клиентов.

Лежа на кровати и пуская густые струи дыма, Шкабров хмурился. В последнее время обстоятельства складывались не лучшим образом, и вполне могло случиться так, что вскоре кто-нибудь скажет о нем: «Абзац вашему Абзацу. Отгулял». Он поскользнулся на покрытой предательской ледяной коркой вершине, и его бесконечное падение длилось уже почти три месяца. То, что конец этого полета, похоже, был уже не за горами, утешало слабо: это был совсем не тот конец, о котором стоило мечтать.

Не поворачивая головы, Абзац забросил назад свободную от сигареты руку, просунул ее сквозь прутья кроватной спинки, вслепую похлопал ладонью по крышке тумбочки и нащупал гранату. Он подбросил увесистое стальное яблоко на ладони, потом взял двумя пальцами за рычаг и стал разглядывать, держа гранату перед глазами, как елочную игрушку. Наблюдая, как на гладком черном боку гранаты играет тусклый блик света, он в который раз попытался понять, как все вышло. То, что он потерпел неудачу и вынужден был прятаться, как затравленный охотниками зверь, было как раз в порядке вещей. Собственно, неудачи как таковой не было. Была победа – одна из тех обходящихся слишком дорого побед, которые принято называть пирровыми. Это тоже можно было понять: перед тем, как вляпаться обеими ногами в это дерьмо, он слишком много пил, и последствия не замедлили сказаться на стиле и качестве его работы. Его взяли с поличным сразу же после громкого заказного убийства, и он уже готовился провести остаток жизни за крепкими стенами и стальными решетками. А потом.

Абзац вздохнул и положил гранату обратно на тумбочку. Тяжелое черное яйцо негромко стукнуло о деревянную поверхность. Он вспомнил, как удивился, когда увидел эту штуковину на дне песчаной ямки, из которой не так давно вел прицельный огонь по шоссе. Все, кто присутствовал при проведении следственного эксперимента, удивились еще больше, когда он зубами вырвал кольцо и поднял гранату над головой. Не был удивлен только один человек – тот самый, чье запястье связывали с рукой Абзаца стальные браслеты наручников и которому при любом раскладе выпадала смерть. Именно этот человек двумя минутами позже, уже стоя возле машины, за рулем которой сидел все еще сжимающий в руке гранату Абзац, сказал ему, что граната учебная и годится только на то, чтобы колоть ею орехи. Он знал это с самого начала, этот толстый лысый майор, и то, что он стрелял вслед удаляющейся машине, ничего не меняло – ведь ни одна из пуль так и не попала в цель.

«Что толку ворошить прошлое, – подумал Абзац, закуривая новую сигарету от окурка предыдущей. – Как ни крути, а получается, что майор оказался больше человеком, чем ментом. Конечно, я спас ему жизнь, но ведь и он, помнится, спас мою. впрочем, черт его разберет, кто из нас кого в тот раз спас. Ну, допустим, он был мне благодарен за то, что я помог ему выручить его бывшую жену. Ну и что? И потом, отпуская меня на волю, он наверняка знал, что я не успокоюсь, пока не прикончу старую хромую сволочь, которая все это затеяла. И еще он рассчитывал, наверное, на то, что я все равно рано или поздно попадусь – шлепну Хромого и попадусь. Ан не тут-то было.»

Абзац невесело усмехнулся, краем уха прислушиваясь к доносившимся с кухни пьяным голосам. Опять надрались с утра пораньше старики-разбойники.

В сущности, если бы за ним охотилась только милиция, не было бы никакой необходимости три месяца безвылазно отсиживаться в этой вонючей норе. Его настоящая фамилия и адрес были известны немногим, и майор уголовного розыска Чиж не входил в число этих избранных. Но Москва была наводнена осиротевшими пехотинцами старого уголовного авторитета по кличке Хромой, и многие из этих отморозков спали и видели валяющийся в придорожной канаве изуродованный труп Абзаца. Спрятаться от них было посложнее, чем от столичной ментовки, и Абзацу пришлось лечь на дно. Попытки проникнуть в свою квартиру или хотя бы снять с банковского счета немного денег едва не стоили ему жизни. Последняя такая попытка завершилась только что, и один Абзац знал, насколько близко подошел он сегодня к последней черте. То, что дело ограничилось всего-навсего разбитой коленкой, было сродни чуду – он просто поскользнулся на раскисшей земле, и пуля, которая должна была вышибить ему мозги, просто выбила стекло в телефонной будке.

«Безделье – страшная вещь, – подумал он. – Особенно вынужденное безделье. Поневоле начинаешь копаться в себе, пытаясь выяснить, кто прав, а кто, соответственно, виноват в том, что с тобой приключилось. Чиж, этот чертов толстый майор, непременно высказался бы по этому поводу примерно так: во всех своих бедах человек виновен сам, и нечего искать виноватых где-то на стороне. В какой-то мере это, пожалуй, соответствует действительности, но все-таки не до конца. И вообще. Жил да был на свете Хромой – вор, убийца и глава огромной шайки таких же, как он, воров и убийц. Что сделал моралист и, более того, офицер криминальной милиции Чиж для того, чтобы нейтрализовать эту сволочь? Ответ: устроил побег взятому с поличным киллеру по кличке Абзац, у которого с Хромым были свои счеты. А почему? А потому, что точно знал: этот самый киллер в жизни не тронул пальцем невинного человека. Зато сколько мерзавцев отправилось парить землю после краткого знакомства с Абзацем! Сколько преступных синдикатов рухнуло, в одночасье лишившись верхушки! Сколько обыкновенных бандитов, из-за которых нормальные люди не могли спокойно жить, навсегда потеряло охоту к деньгам!»

За стеной громыхнуло, и шатающийся старческий тенор пропел: «Дело сделано. Портвейн он отспорил, чуду-юду победил и убег. Так принцессу с королем опозорил бывший лучший королевский стрелок». Опять зазвенела посуда, послышались невнятные голоса, и спустя несколько секунд в коридоре зашаркали неуверенные шаги. «Неужто закончили?» – с надеждой подумал Абзац.

Его надежде не суждено было оправдаться. Шаги замерли перед дверью его комнаты, и кто-то постучал в нее кулаком. Стук получился излишне сильным – вероятно, спьяну.

– Эй, узник, – позвал из-за двери пьяный голос, – выходи! Окажи уважение пожилым людям! Слышь, давай на троих сообразим!

Все было ясно: у ранних гуляк кончилось вино, а денег на то, чтобы пополнить запасы горючего, не было. В другое время Абзац просто сунул бы этим алкашам пару банкнот, и инцидент был бы исчерпан. Но денег не было, и он постарался сделать вид, что не слышит стука в дверь, который становился все более настойчивым.

– Может, его там нету? – спросил тот же голос, который предлагал сообразить на троих. Теперь Абзац узнал его: это был мелкий плешивый мужичонка лет пятидесяти с небольшим по кличке Баламут. Вечно ему не сиделось на месте, вечно он мотался по кварталу, собирая сплетни, соображая на троих и рассказывая небылицы.

– Да там он, – откликнулся принадлежавший хозяину квартиры хрипловатый бас. – Где ему быть-то? С час уже, как вернулся. Да мы ж его видели, ты что, забыл?

– Ага, – удовлетворенно сказал Баламут. – Спит, наверное. Счас мы его разбудим, не сомневайся. Засосал, небось, пузырь водяры и дрыхнет, а мы тут засыхаем, как герань без полива.

– Точно, – сердито отозвался хозяин. – В одиночку, гад, квасит. А говорит, денег нету. Стучи, Баламут.

И Баламут стал стучать – поначалу кулаком, а потом, отчаявшись, и ногами. Крепкая дверь ходила ходуном, словно ее штурмовал спецназ. Со стены сорвался и с треском разлетелся в пыль на полу приличный кусок штукатурки. Когда неугомонный пьянчуга принялся с разбегу таранить дверь плечом, Абзац не выдержал. У него хватало собственных неприятностей, и пьяная настойчивость Баламута стала той самой соломинкой, которая сломала спину верблюда.

Абзац легко встал с кровати и подошел к двери, чувствуя себя так, словно его тело было наполнено водородом. В ушах у него звенело, перед глазами мельтешили цветные пятна, а зубы непроизвольно стиснулись так, что заныла челюсть. Наверное, это был нервный срыв, но в тот момент Абзацу казалось, что он совершенно спокоен. Совершенно спокойно он подошел к двери, не спеша отодвинул задвижку и, когда в щель заглянула раскрасневшаяся от усилий физиономия Баламута, с прежним ледяным спокойствием вмазал по ней кулаком. Баламут отлетел к противоположной стене, шмякнулся об нее спиной и с грохотом обрушился на пол. Абзац аккуратно притворил дверь, закрыл ее на задвижку и вернулся к кровати.

Спустя минуту в дверь снова начали барабанить – хозяин требовал справедливости. Это было как раз то, чего не хватало Абзацу – справедливости.

Он сорвал с гвоздя еще не успевшую просохнуть куртку и натянул ее на плечи. Тяжелая железная кровать со скрежетом отъехала в сторону. Подняв две сбитые вместе доски у самой стены, Абзац запустил руку в тайник и извлек оттуда большую брезентовую сумку.

Этот тайник был сделан еще до истории с Хромым, благодаря чему его содержимое не пострадало и могло удовлетворить самый взыскательный вкус. Тем, что лежало в сумке, можно было вооружить отделение пехотинцев. Умелые пальцы Абзаца быстро пробежали по вороненым плоскостям, легко, почти любовно прикасаясь к темному дереву прикладов и матовой пластмассе рукояток, перебирая, раздвигая и выбирая нужное. Абзац никогда не был рабом своего настроения, но сейчас он чувствовал острую потребность сделать хоть что-то, пока нараставшее внутри раздражение не взорвало его, как фугасную бомбу. «Отлично, – подумал он. – Такое не снилось даже исламским террористам. Смертник, который взрывается сам, без каких бы то ни было приспособлений. Бен-Ладан отдал бы за идею любые деньги, потому что это нечто действительно новое и оригинальное. Любая бомба плоха тем, что ее могут обнаружить. А с моей конструкцией легко пройти любой, самый строгий контроль. И нужно-то всего ничего: довести человека до ручки и не давать ему спустить пар в течение нескольких месяцев.»

Он взвесил на ладони длинноствольный «смит-и-вессон» тридцать восьмого калибра – никелированный, тяжелый, с удобно изогнутой рукоятью красного дерева, красивый той строгой красотой, которая иногда так поражает в смертельно опасных животных – ядовитых змеях и хищных зверях. Это было отличное оружие, проверенное и надежное, но в данном случае Абзацу требовалось нечто более скорострельное и многозарядное.

За его спиной хозяин квартиры еще пару раз ударил по двери кулаком и разочарованно угомонился. Краем уха Абзац слышал, как он вместе с уже поднявшимся на ноги Баламутом, посовещавшись о чем-то, покинул квартиру. Вероятнее всего, приятели отправились искать себе третьего за пределами квартиры, чтобы с помощью обильного возлияния перебить неприятное впечатление, оставленное неудачным началом дня.

Сидя на корточках над раскрытым тайником, Абзац подумал, что какая-то справедливость на свете все-таки есть. Конечно, тот, кто где-то наверху устанавливал эту справедливость, руководствовался своими собственными понятиями и соображениями, недоступными простым смертным, но все же в том, что происходило с Абзацем сейчас, усматривалась какая-то логика. Шкабров упорно продолжал считать, что в его профессии нет и не было ничего зазорного – он просто подчищал за правосудием то, до чего у него годами не доходили руки. Но со временем он как-то незаметно начал считать себя выше большинства окружавших его людей – по той простой причине, что мог в любой момент забрать любую жизнь и привык раз за разом решать вопросы жизни и смерти, полагаясь только на собственное суждение. У него была отличная квартира и бешено дорогой автомобиль, из окна которого он сверху вниз взирал на непрерывное кишение безликих уличных толп. Тем сложнее было для него сохранять душевное равновесие, оказавшись в этом клопином вольере.

«Да, – подумал он, откладывая в сторону выбранный предмет и опуская в черную пасть тайника тяжелую сумку. – Если бы я сам вершил справедливость, сидя на облаке, я поступил бы точно так же. Лучший способ поставить на место чистюлю и сноба заключается в том, чтобы сунуть его мордой в грязь и держать так до тех пор, пока не нахлебается досыта. И, видит Бог, я сыт. Сыт по горло – так, что дальше просто некуда. Значит, если моя логика верна, что-то должно измениться.

Ха! Измениться! Черта с два! Не слишком ли вы к себе добры, гражданин Шкабров? Три месяца – это не срок. А как насчет всей оставшейся жизни? Как насчет тех людей, которые рождаются, живут и умирают в аду? Их в этой стране, по самым скромным подсчетам, миллионов двести – тех, кого мама с папой не научили ловчить и красть, или научили, но недостаточно хорошо. Дойдя до ручки, они пьют по-черному и лупят друг друга по мордасам. Они-то знают, что никаких перемен не предвидится.»

Он перебросил извлеченный из тайника предмет на кровать и поставил кровать на место, прикрыв испещренный следами пыльный прямоугольник пола. «Пол под кроватью надо бы помыть, – подумал он. – Не дай Бог, обыск. И вообще, в этой норе не мешало бы прибраться. Отсутствие денег – не повод для того, чтобы зарастать грязью».

Подумав о грязи, он потер ладонью заросший жесткой трехдневной щетиной подбородок. Кожа на подбородке уже перестала напоминать терку – щетина находилась на полпути к тому, чтобы превратиться в настоящую бороду. Абзац поморщился. Раньше он брился ежедневно, а иногда даже по два раза в день, и это притом, что бывали целые недели, когда он пил без просыпу, выныривая из алкогольного тумана только для того, чтобы в очередной раз спустить курок.

«Надо бы побриться, – подумал он. – А впрочем, какого черта? Мой портрет наверняка имеется у каждого постового мента, не говоря уже о «пехотинцах» Хромого. А борода – это та же маска, только она прикрывает не верхнюю часть лица, а нижнюю, вот и все. Ничего, с верхней частью мы сейчас что-нибудь придумаем.»

Он снова полез под кровать и выдвинул оттуда покрытый толстым слоем пыли древний фибровый чемодан с полукруглыми металлическими уголками, ржавыми замками и покоробленной крышкой. В таких чемоданах обычно хранится ненужный хлам, который жалко выбросить: сломанные отвертки, испорченные электрические шнуры, разукомплектованные замки без ключей и, наоборот, ключи от неизвестно где установленных или давно выброшенных замков.

В чемодане Абзаца хранилась кое-какая одежда и то, что можно было счесть частью довольно скудного театрального реквизита – парочка париков, несколько накладных бород и усов и еще кое-какая мелочь, с помощью которой можно было быстро и без особого труда изменить внешность ровно настолько, чтобы не быть узнанным с первого взгляда.

Покопавшись в этом отдающем нафталином хозяйстве, Абзац остановил свой выбор на черных очках с простыми стеклами, длинном, изрядно помятом от долгого хранения в сложенном виде черном плаще и плоской кожаной кепке наподобие той, с которой не расставался мэр Москвы. Натянув плащ поверх куртки, нахлобучив кепку и нацепив на переносицу очки в круглой стальной оправе, он преобразился.

Задвинув чемодан обратно под кровать, Абзац с помощью карманного зеркальца проверил свою внешность и остался доволен. Узнать его в таком виде было не под силу. Убрав зеркальце, он посмотрел на часы и удовлетворенно кивнул. Все складывалось не так уж и плохо: время для того, что он задумал, было самое подходящее.

Абзац мгновенно преобразился. Раздражение исчезло словно по волшебству, стоило лишь начать действовать. И плевать, что толчком к действию послужило обыкновенное бешенство: важен был результат. Успокоившись, Абзац понял, что это нужно было сделать давным-давно. Если уж ближайшие соратники Хромого не поверили в то, что их босс погиб в результате несчастного случая, и решили отомстить предполагаемому убийце, они не успокоятся, пока не добьются своего. или пока кто-нибудь их не успокоит. Можно было попытаться исчезнуть, скрыться, бежать из Москвы на все четыре стороны, но Абзац отлично понимал тщетность такой попытки. В провинции хватает бандитов, и все они так или иначе поддерживают связь с Москвой, так что слух о появлении в каком-нибудь Тамбове или Екатеринбурге подозрительного бесхозного стрелка рано или поздно достигнет столицы, и все начнется с самого начала. Ветку проще всего спрятать в лесу, каплю – в море, а для человека нет лучшего укрытия, чем многомиллионный мегаполис. Лучшим подтверждением этой теории было то, что Абзац до сих пор оставался в списке живых. Вот только в последнее время те, кто мечтал вычеркнуть его из этого списка, подобрались к нему чересчур близко – настолько близко, что он стал затылком ощущать их зловонное дыхание.

Абзац взял в руки лежавший на кровати тупоносый и уродливый «узи» и точным ударом ладони загнал на место черный брусок магазина. Этот автомат всегда вызывал у него легкое недоумение: израильтяне, больше всего остального населения планеты страдавшие от исламских террористов, зачем-то изобрели оружие, как нельзя лучше подходящее именно для осуществления террористических актов. Вот уж, действительно, у кого что болит, тот о том и говорит.

Он пристроил автомат за пазухой, в последний раз огляделся по сторонам и вышел из квартиры, тщательно заперев дверь своей комнаты.

* * *

В служебном коридоре крытого рынка было темновато и сыро. Пахло мокрым цементом, подгнившими овощами, землей и рыбой. Высокий небритый человек в длинном мятом плаще и кожаной кепке шагал по коридору, уверенно прокладывая себе дорогу в лабиринте тарных ящиков и ручных тележек. В правой руке у него был полиэтиленовый пакет с изображением Деда Мороза и Снегурочки, на носу поблескивали очки в круглой стальной оправе. Попавшаяся ему навстречу полная женщина в грязном нейлоновом халате, натянутом поверх телогрейки, окинула незнакомца равнодушным взглядом и спокойно отправилась по своим делам: рынок есть рынок, здесь ежедневно проворачиваются тысячи людей. Конечно, в подсобные помещения посторонним вход воспрещен, но как определить, кто посторонний, а кто нет? Держится человек уверенно, сразу видно, что знает, куда идет. Может, по делу, а может, просто чей-то родственник.

Все эти мысли промелькнули в голове работницы рынка за какую-то долю секунды и сразу же уступили место более насущным проблемам. Человек в плаще тем временем свернул за угол и оказался в скверно освещенном тупике, где над головой горела одинокая лампочка в заросшем грязью плафоне, а по обе стороны прохода громоздились, уходя под самый потолок, штабеля разноцветных пластмассовых ящиков. Тупик заканчивался обитой черным дерматином дверью, которая смотрелась здесь довольно неуместно. К этому темному сырому коридору гораздо больше подошла бы дверь, криво обитая листами оцинкованной жести или вовсе сплошь железная.

Перед дверью, привычно расставив ноги на ширину плеч, скучал крупный мужчина в милицейской форме. Дубинка, наручники и кобура с пистолетом болтались у него на поясе в подтверждение того, что это не ряженый, а самый настоящий милиционер, находящийся при исполнении служебных обязанностей. Другое дело, что сержант выбрал для несения своей трудной и опасной службы довольно неподходящее место, но, подумал мужчина в кепке, представителю власти виднее, где стоять на страже законности. И потом, если разобраться, ситуация вполне классическая: милиционер охраняет преступников, совсем как у себя в отделении.

Увидев незнакомца, сержант слегка подобрался и лениво шагнул вперед, выставив перед собой ладонь в предупреждающем жесте.

– Вы куда? – официальным тоном спросил он, и Абзац подумал, что в последние годы столичные менты заметно цивилизовались – по крайней мере, внешне. Как ни крути, а обращение на «вы» – признак несомненного прогресса. Впрочем, это ведь только поначалу. Попадись такому в лапы, да еще, упаси бог, в подпитии, и вся вежливость сойдет с него в мгновение ока, как нестойкий краситель.

– Туда, – спокойно ответил он, указывая на дверь рукой, в которой был зажат пакет.

– Минуточку, – беря тоном выше, сказал милиционер и преградил ему дорогу. – Туда нельзя.

– А мне надо, – ответил Абзац, дословно цитируя старый анекдот.

Он поднял свой пакет повыше и упер ствол спрятанного внутри «узи» сержанту в живот. Сержант не мог видеть содержимого пакета, но ощущение упиравшегося в незащищенный живот твердого железа говорило красноречивее всяких слов. Мент попятился, однако автоматный ствол продолжал плотно прижиматься к его солнечному сплетению, вызывая слабость в коленях и сухость во рту. Сержант отступил еще на шаг и уперся лопатками в дверь.

– Тихо, дружок, – негромко сказал ему Абзац. – Смотри на меня и делай, что я скажу. Они там?

Сержант кивнул и нервно облизал губы.

– Отлично. Открывай дверь и заходи. Нет, поворачиваться не надо. Спиной вперед. И без глупостей, понял? Ты мне не нужен, но если придется. Тебе все ясно?

Сержант снова кивнул, нашарил у себя за спиной ручку, повернул ее и спиной вперед протиснулся в дверь.

Помещение, в которое они вошли, было неожиданно светлым и просторным. Ввиду пасмурной погоды под потолком горели люминесцентные лампы, компенсируя недостаток проникавшего сквозь узковатое зарешеченное окно дневного света. Судя по всему, комнату обставляли и отделывали где-то в середине восьмидесятых в полном соответствии с бытовавшими тогда представлениями о том, как должен выглядеть современный интерьер. Стены были до половины обшиты темными деревянными панелями, а выше панелей до самого потолка выложены рельефными гипсовыми плитами, во впадинах которых темнела копившаяся годами пыль. Пожелтевший от времени и табачного дыма потолок тоже был рельефным – правда, не гипсовым, а пенопластовым. В дальнем от двери углу стоял старый цветной телевизор в полированном деревянном корпусе на облезлой вращающейся подставке. Архаичный набор мягкой мебели, раздвижной стол, несколько полумягких стульев и репродукция Шишкина в потемневшей золоченой раме дополняли картину.

На столе стояло несколько начатых бутылок водки и лежала нехитрая закуска. В воздухе слоями плавал табачный дым. Телевизор в углу бормотал, передавая дневной выпуск новостей, по экрану мельтешили бледные тени.

Вокруг стола сидели пятеро. Абзац знал их всех в лицо и по именам – не потому, что это были его знакомые, а потому, что в свое время он посвятил немало скучных часов изучению своих потенциальных клиентов. Это были руководители бригад, когда-то подчинявшихся Хромому. Абзац был вынужден отдать должное организаторскому таланту старого бандита: сколоченная им группировка продолжала функционировать как единое целое даже после его смерти. Личные амбиции и обыкновенная жадность, как ни странно, не мешали собравшимся здесь главарям банд понимать, что вместе они сильнее, чем порознь.

Когда стоявший на стреме сержант, пятясь, ввалился в комнату, красноречиво держа на весу разведенные в стороны руки, взгляды присутствующих неохотно обратились к нему. На пяти физиономиях изобразилось недовольство пополам с раздражением от внезапной помехи, и пять ртов приоткрылись для презрительного окрика. Это была стандартная реакция, на которую рассчитывал Абзац. Здесь собрались матерые волки, которые до сих пор оставались в живых благодаря звериной хитрости и быстроте рефлексов, но в данный момент они находились на своей территории и под надежной, как им казалось, охраной. Чтобы адекватно отреагировать на нештатную ситуацию, им требовалось какое-то время, но Абзац не собирался давать им такую возможность.

Он привык обходиться без напутственных речей. Мертвому безразлично, застрелили его молча или после продолжительной и интересной беседы, а живому лишняя болтовня может дать шанс вывернуться. Поэтому Абзац ударом в челюсть бросил сержанта на пол и открыл огонь раньше, чем недовольство на лицах присутствующих успело смениться удивлением.

Он стрелял сквозь непрозрачный пакет, что лишало его возможности как следует прицелиться, но короткоствольный «узи» был спроектирован именно для такой стрельбы – веером, от живота, навскидку. Скорострельность и огромное количество выпускаемых пуль с лихвой компенсировали недостаточную точность и дальность стрельбы. Абзац не любил «узи» – это было грубое оружие, предназначенное для скорой и кровавой расправы.

Автомат-уродец запрыгал в его руке, плюясь свинцом и раздирая в клочья пакет. Воздух наполнился грохотом, брызгами водки, гипсовой пылью и летящими во все стороны осколками стекла, плитки и дерева. Только один из сидевших за столом бандитов успел выхватить пистолет. На то, чтобы навести оружие в цель, времени у него не осталось: две пули попали ему в живот, одна в грудь и еще одна – в подбородок. Бандит сплясал короткий безумный танец и рухнул под стол.

Затвор автомата лязгнул в последний раз, боек сухо клацнул, упав на пустой патронник. В наступившей тишине стало отчетливо слышно, как позванивает, катясь по кафельному полу, последняя гильза, и капает со стола какая-то жидкость – не то водка из разбитой бутылки, не то чья-то кровь.

Потом кто-то тихо заскулил, совсем как умирающая от голода и холода собака. Абзац опустил глаза. Живой и невредимый, если не считать кровоподтека на челюсти, сержант боком отползал от него по полу, безотчетно стремясь забиться под стол. Глаза у него были совсем белые, как у вареной плотвы, из носа текло, а в промежности форменных брюк темнело большое мокрое пятно. Абзац гадливо поморщился: в своей жизни он насмотрелся всякого, но вид взрослого, физически здорового мужчины, неспособного побороть животный страх смерти, неизменно вызывал в нем отвращение. Сейчас сержант мог бы свободно подстрелить его – во всяком случае попытаться. Пистолет по-прежнему лежал у него в кобуре, в то время как у Абзаца не осталось ни единого патрона. Но эта мысль, похоже, даже не приходила бедняге в голову – настолько резким оказался переход от непыльного существования в качестве мальчика на побегушках у уголовников к стрельбе и смерти.

– Ты, – сказал ему Абзац. Как всегда в подобных случаях, говорить поначалу оказалось трудно: мышцы лица одеревенели и потеряли упругость. – Документы есть? Дай сюда паспорт.

– Не стреляй, – дрожащим голосом попросил сержант, с трудом вытаскивая из кармана паспорт и протягивая его Абзацу.

Абзац вздохнул. «Не стреляй.» Чем стрелять-то, чучело?

Он сунул автомат под мышку и бегло просмотрел паспорт, небрежно листая страницы обтянутой кожаной перчаткой рукой.

– Ищенко Иван Алексеевич, – прочел он вслух. – Женат, двое детей. М-да. Что же ты, козел? О чем ты думал-то, когда с этими уродами снюхался? Молчи, молчи, сам знаю. Та-а-ак. Улица Кустанайская, дом четыре, квартира. так, ага. Это где же такая улица?

– О-орехово-Борисово, – с запинкой ответил сержант.

– Далековато, конечно, – небрежно роняя паспорт на пол, сказал Абзац, – но, если что, я не поленюсь доехать. В крайнем случае, возьму такси. Ты все понял? А ну-ка.

Он наклонился, без церемоний выдернул из висевшей на поясе у сержанта кобуры пистолет и зашвырнул его в дальний угол, даже не потрудившись вынуть из него обойму.

В дверях Абзац ненадолго задержался. В этой комнате валялось пять туго набитых бумажников, в которых наверняка было до черта хрустящих купюр. При нынешнем уровне расходов этих денег Абзацу хватило бы надолго. Он нерешительно обернулся, снял ладонь с дверной ручки.

И понял, что ничего не выйдет. Он обозвал себя чистоплюем, но это не помогло. Тогда он напомнил себе, что задолжал за квартиру и что скоро ему станет не на что не только покупать сигареты, но и есть. Это не помогло тоже. Ну, что же, подумал он. В конце концов, на свете должны быть вещи, которые не меняются с течением времени. Порой это причиняет определенные неудобства, но жить без этого было бы невозможно. Некоторые, конечно, ухитряются, но Олег Шкабров не относился к разряду этих «некоторых».

Он бросил на пол разряженный автомат, вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и двинулся к выходу. По дороге он обрушил в проход два или три штабеля пустых ящиков, превратив коридор за своей спиной в непроходимую свалку. Это должно было дать ему фору во времени. Конечно, существовала возможность того, что оставшийся в комнате отдыха мент вызовет подмогу по рации или по телефону, но Абзац сомневался в этом. Гораздо логичнее было предположить, что сержант постарается сделать вид, будто в момент нападения находился на другом конце рынка и понятия не имеет о том, что произошло. В крайнем случае, скажет, прибежал на выстрелы.

Выйдя с рынка, Абзац свернул в какой-то двор, нырнул в подъезд и торопливо избавился от плаща, кепки и очков. Очки он положил в карман, а плащ и кепку свернул в тугой узел и бросил в приоткрытую, словно по заказу, дверь теплоузла, откуда тянуло влажным теплом.

Домой он отправился пешком – отчасти потому, что спешить было некуда, а отчасти из-за желания убедиться в отсутствии слежки. Смерть сразу пятерых бригадиров наверняка будет списана на криминальную разборку, подумал он, не спеша шагая прочь от рынка. Собственно, если до конца следовать логике, это и была криминальная разборка. «Я не спецназовец, не офицер ФСБ, не командир СОБРа. – думал он. – Я даже не мент, коли уж на то пошло, так что мои действия иначе как криминальными не назовешь. Это я считаю их обыкновенной самозащитой, но любой следователь воспринял бы такую версию как анекдот».

Он остановился у киоска, выгреб из кармана мелочь и купил пачку сигарет. Протягивая молоденькой продавщице деньги, он заметил, что на руках у него до сих пор надеты кожаные перчатки, и его слегка передернуло. Впрочем, продавщица не обратила на это внимания: в середине ноября погода в Москве стояла холодная.

Глава 3. Кузнец

Сколько он себя помнил, все называли его Кузнецом, исключая разве что родителей да учителей в средней школе. Почему именно Кузнецом, сказать трудно, хотя со временем он между делом освоил все известные человечеству способы ручной ковки металлов – как холодной, так и горячей. Наверное, такое прозвище прижилось потому, что оно звучало лучше, чем Механик или, скажем, Слесарь. В начальных классах школы его пробовали звать то Винтиком, то Шпунтиком, но эти детские клички как-то сами собой отпали. Кто-то когда-то назвал его Кузнецом, и Кузнецом он остался – ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Он не возражал. В деревне всем дают прозвища, а Кузнец – это все-таки не Пузырь или, того чище, Культяпка. Ему было не до таких мелочей, как клички или бесконечные обиды соседей, которые при каждой встрече ныли, что с его участка на их огород ползут и ползут сорняки. Он просто не слышал этих жалоб, потому что был постоянно занят.

Он конструировал. Отсутствие систематического образования мешало ему ужасно, но, видимо, в качестве компенсации его мозги были устроены не так, как у остальных людей. Любую технику он чувствовал всем организмом, вплоть до спинного мозга, как некоторые люди чувствуют музыку или живопись, не умея объяснить своих чувств. Иногда ему снились странные сны. В этих снах он видел небывалые механизмы, которым еще никто не придумал названия. Проснувшись после таких видений, он пытался воплотить их в металле и пластике. Иногда это получалось, иногда – нет.

Однажды он нашел в поле брошенную цистерну из-под аммиачных удобрений. Он ходил мимо нее целый месяц – день за днем, а иногда и по два раза на день, – пока окончательно не убедился в том, что серебристая бочка на колесах никому не нужна. Тогда он пригнал в поле одну из своих самоделок, отличавшуюся отменной тягой, ценой немалых усилий набросил дышло аммиачной бочки на прицепное устройство своего мини-трактора и увез цистерну домой. Через три месяца он опробовал на Оке подводную лодку оригинальной конструкции. Посмотреть на испытания сбежалось население трех деревень, а вечером того же дня его навестил участковый в сопровождении председателя колхоза. Они сказали, что он украл казенное имущество и грозились отдать его под суд. До суда дело не дошло, но стоимость прицепа-цистерны ему пришлось выплатить. Само собой, имелась в виду стоимость новой цистерны, а не того металлолома, который он подобрал в поле. Кстати, подводную лодку у него тоже отобрали – для них это была просто ворованная цистерна. Иногда он приходил на мехдвор и издали разглядывал свое ржавеющее под открытым небом детище. Впрочем, он ни о чем не жалел: теперь ему были видны многочисленные недостатки конструкции. Например, корпус (он же драгоценная аммиачная бочка) был недостаточно обтекаемым, что существенно снижало скорость и увеличивало расход топлива. В голове Кузнеца мало-помалу складывался очередной проект – на сей раз не подводной лодки (в самом деле, на кой черт нужна субмарина в Оке?), а скоростного глиссера на подводных крыльях.

Деньги Кузнеца не волновали. Он вспоминал о них только тогда, когда не мог без них обойтись. Не все нужные детали и узлы можно было раздобыть на свалке. Кое-что приходилось покупать. И потом, нужно ведь было еще на что-то жить. За год через его руки проходили тысячи, а порой и десятки тысяч долларов: он собирал и продавал соседям сельскохозяйственные машины. Фермеры платили не скупясь, но бывали случаи, когда он отдавал отлаженный, как концертный рояль, трактор за пять-шесть мешков картошки. Все, что удавалось выручить (кроме картошки, разумеется), он немедленно пускал на реализацию очередных проектов. Новых проектов всегда было больше, чем завершенных: они росли и ветвились, выбрасывали многочисленные побеги и пускали корни. На все у него просто не хватало сил и времени, не говоря уже о деньгах. Он десять лет откладывал ремонт избы, ограничившись тем, что разобрал пришедшую в негодность печку. За десять лет изба окончательно развалилась, а он привык жить в своем бетонном бункере и начал всерьез подумывать о том, чтобы построить на месте избы обсерваторию. Он раздобыл кое-какую литературу по оптике – шлифовка линз, фокусные расстояния и тому подобная высокоученая петрушка, – но тут на горизонте возник старинный приятель Гена Гаркун со своим русским американцем, и для Кузнеца начались по-настоящему горячие деньки.

Юридическая сторона дела его ничуть не настораживала. Все равно за всю свою жизнь он так и не научился разбираться во всех этих печатях, подписях, холдингах и брифингах. Бумага, которую он подписал, имела солидный, вполне официальный вид. К бумаге прилагалось честное слово старого приятеля Гены. Так какие, спрашивается, у Кузнеца могли возникнуть сомнения? Кроме того, вся его жизнь была сплошной и непрерывной цепью бескорыстных авантюр, и он не видел ничего странного в том, что кто-то намеревается выполнять заказ правительства США в подвале, расположенном на окраине деревни Ежики. В конце концов, так действительно было дешевле, а умение творить нечто из ничего Кузнец полагал едва ли не основной добродетелью уважающего себя механика. Если бы к нему пришел человек в космическом скафандре и предложил сконструировать, собрать, отладить и запустить на орбиту метеорологический или даже оборонный спутник, Кузнец без колебаний взялся бы за эту работу. Ну, разве что попросил бы пару сотен аванса на всякую электронную требуху и бочку-другую керосина, чтобы заправить ракету-носитель.

Мельницу он соорудил довольно быстро, приспособив и модернизировав ржавевшую на заднем дворе бетономешалку, торчавшую здесь со времени строительства бункера. С емкостями для замачивания и вываривания сырья, всякими ситами и выжимными прессами особых трудностей не возникло. Кузнец, как мог, разнообразил довольно скучный процесс сборки и наладки стандартного, по сути дела, оборудования, до предела механизировав и автоматизировав каждую стадию будущего производства. В этом был резон, поскольку «американец» Мышляев предупредил его, что не собирается нанимать рабочих со стороны. Следовательно, весь физический труд должен был лечь на плечи уже имеющегося в наличии персонала «совместного предприятия»: директора Мышляева, консультанта по изготовлению денежных знаков Гены Гаркуна, специалиста-химика Заболотного и, конечно же, самого Кузнеца. Химик Заболотный оказался чванливым, крайне неприятным в общении, сухим и педантичным типом, не упускавшим случая лишний раз подчеркнуть, что он имеет степень кандидата технических наук и потому относится к разряду творческой интеллигенции. Было с первого взгляда ясно, что помешивать в чане кипящее вонючее варево он не станет даже под страхом смертной казни. Гена Гаркун, как старый приятель, наверняка был бы рад взять на себя самую тяжелую работу, но, как ни крути, он все-таки калека, а какой из калеки работник? Поднимет мешок с тряпками и помрет ненароком. Ну, а директор – он и есть директор. Его дело утрясать в Москве разные вопросы, отдавать руководящие указания и раз в месяц выдавать зарплату. Вот и получается, что изо всей компании руками работать может только один человек, и человек этот – он, Кузнец, собственной персоной. Попусту тратить свое драгоценное время на перетаскивание тяжестей и иной малопроизводительный труд Кузнец не любил, так что созданный им агрегат здорово смахивал на средних размеров промышленного робота.

Впервые осмотрев это творение, «американец» Павел Сергеевич поперхнулся, кашлянул в кулак и с сомнением оглянулся на Гаркуна. Гаркун ожесточенно закивал и поднял кверху большой палец, показывая, что работа выполнена на уровне мировых стандартов. У Кузнеца от благодарности к другу Гене слезы навернулись на глаза: он, как всегда, вложил в работу всю душу и очень боялся, что результат не удовлетворит заказчика. Мышляев, справившись с первым шоком, рассыпался в комплиментах, и даже «интеллигент» Заболотный, привычно поправив на переносице очки с бифокальными линзами, суховато заявил, что «эта штука, судя по всему, должна работать».

После первого пробного запуска Мышляев отвел Кузнеца в сторонку, еще раз похвалил, с чувством пожал руку и, сославшись на временные финансовые трудности, вручил сто долларов на, как он выразился, текущие расходы. Кузнец остался доволен. Насчет финансовых трудностей он все отлично понимал, поскольку сам вечно сидел без денег. На начальной стадии работы безденежье было в порядке вещей. Вот когда удастся наладить производство, и продукция сплошным потоком пойдет за кордон, тогда и деньги, глядишь, появятся. А до тех пор придется потерпеть. Впервой, что ли, русскому человеку?

Мышляев продолжал настаивать на полной секретности всего проекта, поэтому Кузнец собрал свой агрегат в подвале. Из-за спешки он не предусмотрел некоторых неприятных последствий такого решения: как только машину запустили на полный ход, в подвале стало нечем дышать из-за сырости и вонючих испарений. По бетонным стенам крупными каплями стекал конденсат, собираясь на полу в обширные лужи. Учитывая то обстоятельство, что машина потребляла ток напряжением в триста восемьдесят вольт, сырость представляла собой весьма серьезную проблему. Установленная в подвале вентиляционная труба не справлялась с запахом и испарениями, и Кузнецу пришлось на целую неделю вырубить ток – до тех пор, пока не была собрана, отлажена и опробована новая система принудительной вентиляции, оснащенная хитроумными фильтрами, превращавшими выходивший из трубы столб густого вонючего пара в едва заметную струйку теплого воздуха, которая поднималась из торчавшего над крышей бункера широкого жестяного короба.

После этого в подвале можно было находиться, не рискуя задохнуться. Правда, от машины все равно волнами исходил нездоровый жар, и Кузнецу пришлось перетащить свой топчан и все свое имущество в самый дальний отсек бункера. Кузнец был, наверное, одним из наиболее мирных людей на земле, но он питал слабость к военным терминам: бункер, отсек, трап, люк и т. п.

После этого настал черед химика Заболотного. Дни напролет он экспериментировал, подбирая нужный состав сырья для изготовления бумаги именно того сорта, который требовался по условиям контракта. У него что-то не ладилось, и, когда выдавалась свободная минутка, Кузнец порой принимался озадаченно скрести в затылке: было очевидно, что Заболотный ищет наугад, блуждая в потемках. В таком случае возникал вполне резонный вопрос: почему правительство США, отдав в руки мелкой частной фирмы такой важный заказ, заодно не снабдило подрядчика точной рецептурой изготовления бумаги?

Кузнец несколько раз собирался задать этот вопрос Мышляеву, но тот появлялся в бункере не так уж часто и был занят сверх всякой меры. Впрочем, выглядел он при этом веселым и довольным, так что Кузнец поневоле проникался его уверенностью и забывал о своих сомнениях, увлекшись очередной поставленной Мышляевым задачей. Новые задачи возникали одна за другой, не оставляя времени для раздумий на отвлеченные темы. Для начала Кузнецу пришлось изготовить миниатюрную копию своего громоздкого агрегата, чтобы Заболотный мог экспериментировать, не гоняя вхолостую главную машину, рассчитанную на довольно большой объем выпускаемой продукции. Теперь, когда перед глазами у него имелся готовый образец, работать было легко, и дело двигалось на удивление быстро. Уже через неделю машинка заработала, и Заболотный перестал с недовольным видом слоняться вокруг, отвлекая Кузнеца своими ворчливыми замечаниями: запершись в отведенной ему каморке, он вплотную занялся своими прямыми обязанностями.

В конце октября, когда бурьян на подворье Кузнеца почернел и высох, а на деревьях не осталось листвы, к нему в гости приехали Мышляев и Гаркун. Теперь они приезжали на видавшей виды «шестерке» – огромная заграничная машина Мышляева была очень плохо приспособлена для российских проселков и к тому же слишком бросалась в глаза, нарушая секретность, о которой так пекся директор совместного предприятия.

Они привезли Кузнецу кое-какие материалы, о которых он просил в прошлый раз, и сразу же поспешили в бункер, где колдовал над составом бумаги Заболотный. Пробыли они там недолго.

– Ну, что же, – сказал Мышляев, когда они с Гаркуном снова поднялись наверх, – я вижу, в нашем деле наметились определенные сдвиги.

Говорил он с легким акцентом. С таким же акцентом, насколько помнилось Кузнецу, разговаривал приезжавший в деревню пару лет назад проповедник – не то баптист, не то адвентист седьмого дня, не то вообще пятидесятник. Он не то чтобы коверкал слова, но путал ударения и говорил с какой-то странной интонацией, словно плохой драматический актер. Точно такое же произношение было и у Мышляева, хотя, когда он увлекался, его речь становилась вполне человеческой, без этих странных взлетов, падений и преувеличенно четкой артикуляции.

– Да, – по обыкновению чавкая, отозвался Гаркун, – сдвиги есть.

– Я думаю в самом скором времени можно будет начать производство, – сказал Мышляев. – Да, кстати. Михаил Ульянович, – обернулся он к Кузнецу, – подойдите к нам, пожалуйста.

Он никогда не называл Кузнеца просто Кузнецом, обращаясь к нему исключительно по имени-отчеству, а в официальных случаях и вовсе употребляя казенное «господин Шубин». К счастью, официальные случаи бывали редко – как правило, во время вручения очередной суммы на мелкие расходы. Назвать эти редкие денежные вливания зарплатой было довольно сложно, уж очень нерегулярными и мизерными они были. «Временные финансовые трудности» все длились и длились, и конца им не было видно. Ежемесячно Мышляев объявлял Кузнецу, на какую сумму увеличился его заработок. По его словам получалось, что фирма задолжала Кузнецу уже около десяти тысяч долларов. Мышляев клялся и божился, что долг будет погашен при первой же возможности. Кузнец кивал: дескать, мне все равно, да и денежки целее будут.

– Вот что, Михаил Ульянович, – продолжал Мышляев, когда Кузнец подошел, топча порыжевшими кирзовыми ботинками мертвую сорную траву, которой зарос двор. – Боюсь, что у меня к вам появилась еще одна просьба. Это не входит в круг ваших профессиональных обязанностей, поэтому вам следует рассматривать предложенную работу просто как небольшое одолжение мне лично. Разумеется, это одолжение будет оплачено, как только.

– Пал Сергеич, – перебил его Кузнец, не терпевший чрезмерно длинных и запутанных словесных периодов, – давайте к делу. Про оплату потом поговорим, когда дело будет сделано. Чего на пустом-то месте торговаться?

– Гм, – сказал Мышляев, которому, похоже, иногда тоже бывало сложно понять Кузнеца. – Ну к делу так к делу. Надо вам сказать, что я чрезвычайно впечатлен вашими талантами. Мне хотелось бы попросить вас вот о чем: не могли бы вы на досуге, без излишней спешки собрать нечто наподобие… э-э-э… настольной полиграфической машины? Такой, чтобы она была удобной при транспортировке, экономичной и в то же время. как это будет по-русски. функциональной? Это не имеет отношения к деятельности нашего с вами предприятия. Строго говоря, это каприз одного из моих американских коллег, но за этим капризом стоят доллары – много долларов. Вряд ли будет разумно упустить такую возможность укрепить наше финансовое положение.

Кузнец задумчиво почесал затылок всей пятерней, нахмурился и вдруг спросил, улыбаясь своей обезоруживающей улыбкой:

– А вы не знаете, почему умные люди чешут лоб, а дураки – затылок?

– Как? – растерялся Мышляев.

– Это он так шутит, – пояснил Гаркун. – Шутки у него. гм, да. Зато руки золотые, а голова вообще алмазная. Не в том смысле, что твердая, а в том, что цены ей нет. Так как, отец, сделаешь машинку? Утри ты им нос, этим американцам, а то надоело, понимаешь: Америка то, Америка се. Да если хочешь знать, этой ихней Америке до нашей России, как до Парижа раком! Извиняюсь, конечно, Пал Сергеич, но вот вы в своем Нью-Йорке видали хоть одну такую голову, как у нашего Михея?

– В Америке такие головы работают на правительство. Их охраняет армия, ЦРУ, ФБР и черт знает, кто еще. В Америке такие головы не имеют возможности свободно разгуливать по улице и рисковать своим. э. содержимым, – заявил Мышляев таким тоном, что было непонятно: то ли он гордится отношением своей новой родины к талантливым людям, то ли, наоборот, осуждает ее за попрание прав человека.

– Ну, так как, отец, – продолжал Гаркун, – состряпаешь машинку, пока тебя ЦРУ не похитило? Или, того хлеще, КГБ.

Мышляев вдруг поперхнулся, закашлялся и повернулся к коллегам спиной. Гаркун бережно и сочувственно постучал его между лопаток, продолжая смотреть на Кузнеца исподлобья, по-птичьи склонив голову набок.

– В полиграфии я смыслю, как свинья в апельсинах, – задумчиво сказал Кузнец, – но задача интересная. Правда, не пойму, зачем вам это. Есть же принтеры. Или у вас в Америке принтеров нет?

– Ну, откуда в Америке принтеры? – хихикая, подхватил Гаркун. – В такую даль пока что-нибудь дойдет. Ты пойми, старик: принтеры эти – фуфло для простаков. Даже самые лучшие из них способны только более или менее четко воспроизвести изображение. А ты представь себе машину, которая работала бы и как принтер, и как такой, знаешь, пресс. Ну, как тебе объяснить? Вот вообрази: почтовая открытка. Но не простой кусок бумаги, а с объемным тиснением, с тонким рельефом. Чтобы зарядить машинку всеми расходными материалами, а с другого конца чтобы бабки. то есть эти самые открытки, на которых можно чертовы бабки заработать. Кстати, – встрепенулся он, словно осененный новой идеей, – Пал Сергеич! Насколько я понял, этот ваш приятель, которому нужен такой сувенир, не называл точного срока, так ведь? Так почему бы нам месяц-другой не попользоваться машинкой? Нашлепаем открыток, продадим, а деньги пустим на нужды производства. Заодно и аппарат опробуем. Чтобы, значит, конфуза не было.

Он прервался, чтобы перевести дух, порылся в кармане мятого пиджака, выудил оттуда ириску, развернул ее и быстрым движением сунул за щеку. Отброшенная им пестрая конфетная обертка, трепеща на ветру, наискосок перелетела через двор и застряла в бурьяне у стены полуразрушенной избы. Гаркун принялся жевать ириску, чавкая, причмокивая и щурясь от удовольствия.

– Думаю, что это преждевременный разговор, – сказал Мышляев, отводя взгляд, чтобы не видеть его блестящих от сладкой слюны бледных губ. – Ведь аппарата еще нет, и неизвестно, способен ли. виноват, согласится ли господин Шубин его сконструировать.

– Склепать машинку – плевое дело, – с простодушным тщеславием заявил пойманный на примитивную удочку Кузнец. – Только насчет тиснения. В гравировке я не силен. То есть, если надпись печатными буквами или простую насечку – с этим я бы, постаравшись, справился. А вот ежели что посложнее. Я сроду рисовать не умел.

– Обижаешь, отец, – на секунду перестав чавкать и пускать слюни, сказал Гаркун. – А я на что? Это ж моя родная специальность. Все равно от меня, как от консультанта, толку никакого, вы и без меня отлично справляетесь. Так я бы для коллектива хоть сколько-то заработал.

– В принципе, это было бы неплохо, – с глубокомысленным видом изрек Мышляев. – Мы могли бы погасить долги по заработной плате и даже получить прибыль. Кроме того, – оживился он, – производство открыток послужило бы неплохим прикрытием для нашей основной работы.

– Да уж, – поддержал его Гаркун. – Что да, то да. Мне вчера сон приснился про налоговую полицию, так я до утра заснуть не мог. А ну, как они пронюхают, чем мы на самом деле тут промышляем? Ведь семь шкур спустят и без штанов отпустят. Никаких же правительственных заказов не захочется – ни американских, ни наших!

Кузнец крякнул: в словах Гаркуна сквозила сермяжная правда. Он всегда старался держаться подальше от политики, экономики, социологии и прочей зауми, с помощью которой государство выворачивает людям не только карманы, но и мозги, но даже он достаточно разбирался во всем этом, чтобы понять: с налоговой полицией шутки плохи. Уж если эти наложат лапу на их совместное предприятие, то по сравнению с ними любой бандитский наезд покажется детской шалостью. Вон, участковый за последние два месяца заходил раз пять: что делаешь, Кузнец, да что затеваешь? Что-то ты, братец, притих, уж не баллистическую ли ракету у себя в подвале строишь? Ты смотри у меня, чтобы в одночасье с Америкой чего не стряслось. Подумать страшно, что будет, если он про американский бумажный заказ дознается. Присосется, как клоп, – не оторвешь, пока всю кровушку не выпьет. А попробуй денег не дать, так он живо в ту же налоговую накапает.

«Трудная у Мышляева жизнь, – подумал Кузнец с сочувствием. – Не позавидуешь. Столько хлопот, столько нервотрепки. Бьется человек, как рыба об лед. А еще говорят: Америка, мол, рай на земле. Дескать, кто туда уехал, того, считай, живым на небо забрали, и ни забот у него, ни головной боли. Не тут-то было! Вон он, американец, извелся весь, хлеб зарабатывая. То ли дело у нас, в Ежиках! Надоест работать, спину разогнешь, на волю из подвала выберешься, а вокруг благодать! То зима, то лето, то сирень цветет. Главное, лишнего не хотеть, тогда и жизнь в радость. А ему, Мышляеву, не только себя кормить надо, но и сотрудников своих – двести пятьдесят голодных ртов, да с семьями, с детишками. У них, в Америке, небось, бутылка ихнего виски стоит, как у нас пол-«запорожца». Да нет, что тут думать, помочь человеку надо. Тем более, что он прямо попросил: помоги, мол, Михаил Ульяныч. А когда это Кузнец людям отказывал?»

– Сделаем, – твердо пообещал он. – Сделаем, Пал Сергеич, будьте спокойны. Вскорости будет готово.

– Да кто ж в тебе сомневается, – вместо Мышляева откликнулся Гаркун. – Ты же у нас гений! На тебе же вся работа держится. Конфетку хочешь?

Кузнец отмахнулся. Он уже ничего не видел и не слышал, с головой уйдя в обдумывание поставленной задачи. Глаза у него затуманились, черная от въевшейся железной пыли и машинного масла рука привычно полезла в густые волосы на затылке, а торчавшая в зубах потухшая «беломорина» начала рывками передвигаться из одного угла рта в другой и обратно.

Гаркун развернул еще одну ириску, бросил фантик под ноги и с интересом уставился на Кузнеца. Убедившись в том, что мыслительный процесс Шубина развивается в нужном направлении, он сунул ириску за щеку и кивнул стоявшему рядом Мышляеву, подтверждая, что дело в шляпе.

* * *

Спустя две недели после описанных событий состоялся первый пробный запуск собранной Кузнецом настольной полиграфической машины. Это произошло в канун очередной годовщины Великого Октября – не нарочно, разумеется, хотя неисправимый Гаркун не преминул отпустить по этому поводу одну из своих острот. Он выразился в том смысле, что в свое время вождь бессмертной революции дорого бы отдал за такой аппарат – само собой, чтобы печатать на нем поздравительные открытки своим соратникам. Говоря по совести, Кузнец не понял, в чем заключалась соль шутки, но Мышляев хохотал так, что чуть не свалился с топчана, и даже сухарь Заболотный позволил себе криво улыбнуться, блеснув стальными зубами.

Вообще, настроение в бункере в тот вечер царило приподнятое. Мышляев сиял, как начищенный медный пятак, и расточал комплименты Кузнецу. Гаркун, прихрамывая и потирая сухие ладони, непрерывно мотался из угла в угол, излучая какое-то нездоровое возбуждение. Его уродливая тень металась за ним следом, перепрыгивая со стены на стену, как гигантская летучая мышь. Интеллигент Заболотный, время от времени поблескивая железными зубами и стальной оправой очков, с размеренностью промышленного автомата хлопал рюмку за рюмкой, пока бдительный Гаркун не отставил бутылку на другой конец стола. Лишь Кузнец не принимал участия в общем веселье: во-первых, он не понимал, что такого особенного случилось, а во-вторых, как всегда по окончании работы, испытывал неприятное ощущение какой-то опустошенности и неприкаянности, не зная, куда себя деть и к чему приложить руки, которые бесполезно болтались вдоль тела, как два вырванных из земли корня.

Помимо всего прочего, Кузнец был недоволен результатами своей работы. Машинка работала как положено, но Мышляев и Гаркун не дали ему довести дело до конца, буквально вырвав аппарат у него из рук в тот момент, когда он только начал работать над корпусом и панелью управления. Гаркун заявил, что корпус тут нужен, как зайцу панталоны, а более тактичный Мышляев добавил, что это лишние хлопоты: на месте, в Соединенных Штатах, заказчик без труда раздобудет для машины любой корпус по своему вкусу. Кузнец вынужден был согласиться: имевшиеся в его распоряжении материалы – ламинированная древесностружечная плита, скверный, еще советского производства, крошащийся пластик, шурупы-саморезы и носившие на себе следы долгого употребления древние тумблеры и контрольные лампочки – вряд ли могли служить источником эстетического наслаждения. Однако не доведенная до конца работа резала глаз, и он старался пореже смотреть на верстак, где стояло его детище.

Он хватанул с горя полный стакан водки, и его с непривычки развезло. Как в тумане, он наблюдал за тем, как Гаркун сбегал в каморку, где для него была оборудована гравировальная мастерская, и вернулся оттуда, торжественно неся перед собой блестящую медную пластину матрицы. С шутками и прибаутками он установил матрицу на место и самым бесцеремонным образом погнал захмелевшего Заболотного за красками и бумагой.

Здесь у них произошел забавный конфуз. Оказалось, что за повседневными хлопотами все как-то забыли о том, что для открыток нужна специальная, очень плотная бумага, фактически тонкий картон. Разошедшийся Гаркун заявил, что из-за такой чепухи не намерен откладывать торжественное событие, и предложил вместо картона засунуть в машину кусок «экспериментальной» бумаги, сваренной Заболотным. Предложение было принято единогласно при одном воздержавшемся: Кузнецу было наплевать на эксперимент. Он и без всяких экспериментов знал, что машина будет работать.

Лист «экспериментальной» бумаги заложили в машину, и быстро освоившийся с управлением Гаркун потянул на себя рычаг, опуская крышку. Машина негромко загудела, щелкнула, глухо ухнула и выбросила в приемный лоток готовую открытку. Открытку пустили по рукам, рассматривая, ощупывая, поворачивая так и этак и чуть ли не пробуя на зуб. Когда очередь рассматривать и восхищаться дошла до Кузнеца, он лишь пожал плечами: открытка получилась какая-то тусклая, серо-зеленая с черным. На открытке в овальной виньетке была изображена женская головка в профиль. Штриховка фона и некоторые детали узора и впрямь получились слегка рельефными на ощупь, а сделанная крупными печатными буквами надпись: «Поздравляю!» на свету переливалась зеленоватым металлическим блеском.

– Скучновато как-то, – сказал Кузнец, возвращая открытку Гаркуну. – Однотонно.

– Накладочка вышла, – хихикая и потирая руки, откликнулся Гаркун. – Заскочил в магазин перед самым закрытием, а там, блин, всего две краски – черная и зеленая. Черт знает что, честное слово! Десять лет строим капитализм, а в магазинах, как при Горбачеве, – чего ни хватишься, ничего нет. Но это поправимо. Зато посмотри, отец, какая графика! Какой рельеф, а?!

– На доллар похоже, – сказал Кузнец, вызвав у окружающих приступ необъяснимого веселья. – Из-за цвета, наверное.

– Наверное, – отсмеявшись, согласился Гаркун. – Наверняка из-за цвета. Да и я, возможно, чуточку подкачал. Все-таки всю жизнь матрицы для денег гравировал. Рука стала, как ямщицкая лошадь: чуть задумался, отвлекся, а она пошла себе по накатанной дорожке.

– Ничего, – подал голос Мышляев. – Завтра приобретем хорошие краски, и сходство нашей открытки с купюрой перестанет бросаться в глаза.

– Наверное, – повторил Кузнец и сосредоточился на выковыривании «беломорины» из криво надорванной пачки.

Интеллигент Заболотный, воспользовавшись удобным случаем, перегнулся через стол, дотянулся до бутылки и хлопнул еще одну рюмку водки прежде, чем ему успели помешать.

Кузнец закурил и двинулся к отвесному железному трапу, который вел наверх. Ему было муторно от выпитой водки. Вдобавок его продолжала грызть какая-то смутная тоска. Все-таки все это было не то: все эти настольные полиграфические машины, открытки, матрицы и вонючие чаны, в которых сутками, булькая, вываривалось старое тряпье. Душа просила чего-то большого и светлого – такого, чтобы человечество ахнуло от восторга и хором, от всего сердца сказало Кузнецу «спасибо».

Он с некоторым трудом вскарабкался по трапу и, не включая света, пошел к выходу. Раньше ворота ангара-мастерской всегда стояли приоткрытыми, так что он мог найти дорогу наружу даже в кромешной темноте, ориентируясь по более светлому прямоугольнику ночного неба в проеме дверей. С тех пор, как объявился Мышляев со своим правительственным заказом, ворота стояли наглухо запертыми, и Кузнец чуть не сломал ногу, споткнувшись в потемках о какое-то угловатое железо.

Кузнец засветил спичку и нашарил на полке справа от себя железнодорожный аккумуляторный фонарь. Светя себе под ноги, он продолжил путь по широкому проходу между высокими стенами стеллажей. В полумраке блеснул гладкий бок вертолетной кабины. Проходя мимо, Кузнец провел ладонью по холодному пластику и с грустью подумал, что завершить эту работу ему, по всей видимости, удастся не скоро: Мышляев и его компания, судя по всему, обосновались у него всерьез и надолго. Кузнец вдруг понял, откуда взялась глодавшая его весь вечер тоска: он соскучился по одиночеству, которого у него раньше было в избытке и которого теперь катастрофически не хватало. Не то чтобы Гаркун или Заболотный мешали ему, скорее наоборот. Заболотный сидел в своей каморке за вечно запертой на засов железной дверью, а Гаркун – в своей. Они встречались не чаще двух-трех раз в день, но все же это было не то. Кузнец чувствовал, что понемногу перестает быть хозяином в построенном собственными руками бункере. Там, черт подери, уже появились места, куда его не пускали, ссылаясь на коммерческую тайну и личный запрет директора Мышляева.

Кузнец стыдился своих мыслей, но ничего не мог с ними поделать: они возвращались, как непрошеные гости, которые лезут в окно после того, как их выставили за дверь. Он привык быть абсолютно свободным в своих делах и планах, и теперешнее положение наемного работника, которому, к тому же, не платят заработанных денег, вызывало у него ощущение сильнейшего дискомфорта.

Улица встретила его пронзительной морозной свежестью и блестевшими над головой колючими точками звезд. Это был первый настоящий заморозок в этом году, и ночной воздух казался ледяным и чистым, как родниковая вода. Утоптанная земля под ногами окаменела, схваченная холодом, и готова была зазвенеть от малейшего прикосновения. Мертвая трава серебрилась от инея и ломалась с тихим хрустом, стоило на нее наступить.

Кузнец дошел до середины утоптанного пятачка и немного постоял там, прислонившись плечом к дюралевому борту незаконченного глиссера и глядя на звезды. Мерцающие в ледяной вышине созвездия успокаивали, навевая привычные мысли о возвышенном. Кузнец свято верил в то, что там, в невообразимой дали, есть кто-то, кто в данный момент точно так же смотрит в ночное небо. Возможно, их взгляды пересекаются. Может быть, они смотрят прямиком в глаза друг другу, даже не подозревая об этом.

Это тоже была мысль, которой Кузнец немного стеснялся, потому что она принадлежала не ему. По сути дела, это была банальность, растиражированная во множестве скверных научно-фантастических романов, которые Кузнец поглощал в огромных количествах наряду с технической литературой, но она была близка Кузнецу, идеально соответствуя складу его ума.

Когда папироса, догорев, потухла, он обнаружил, что держит в руке недопитую бутылку водки. Как и, главное, зачем он стащил бутылку со стола, Кузнец не знал, но сейчас она оказалась весьма кстати. Раскрутив ее почти карикатурным движением киношного пьяницы, Кузнец запрокинул голову и слил остатки водки прямиком в горло, впервые в жизни ухитрившись при этом не поперхнуться. Он постоял еще немного с запрокинутой головой, пережидая судорогу отвращения, а потом со свистом втянул сквозь зубы морозный воздух и вдруг, широко размахнувшись, ударил пустой бутылкой по борту глиссера. Бутылка разлетелась вдребезги, оставив на дюралевом борту безобразную вмятину. Кузнец потрогал эту вмятину рукой, вздохнул и нехотя двинулся к смутно белевшему в темноте бункеру. На холодном металле осталась смазанная кровавя полоса – Кузнец порезал ладонь осколком бутылочного стекла.

Глава 4. Здравствуй и прощай

Седьмого ноября Абзац почел за благо уйти из дома пораньше, пока празднование годовщины великого Октября не набрало обороты. Хозяин квартиры, которого все звали дядей Федей, до сих пор хранил в комоде засаленный партбилет и считал себя одним из немногих оставшихся в строю настоящих коммунистов. Зюганова и иже с ним он называл бандой жуликов и трепачей, а всех остальных – и левых, и правых, и умеренных, и радикалов – именовал просто и незатейливо: сволочами и кровососами. Политическая активность и сознательность дяди Феди заметно обострялась пропорционально количеству выпитого и достигала своего апогея в дни революционных праздников – седьмого ноября и первого мая. За неимением боевых и трудовых наград в такие дни он пришпиливал к лацкану своего засаленного мятого пиджака крупный значок с изображением профиля вождя мирового пролетариата и наливался портвейном до тех пор, пока его одутловатая, вечно небритая физиономия не приобретала милый его сердцу оттенок кумача.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.