Виктория УГРЮМОВА
ОБРАТНАЯ СТОРОНА ВЕЧНОСТИ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Основные события начинаются обычно в том самом месте, где историки и летописцы ставят жирную точку, вытирают вспотевший лоб и говорят облегченное «Уф!».

Самое главное случается между двумя кульминациями, которые торопятся запечатлеть гении и графоманы, очевидцы, провидцы и любители древности.

Вечность изображается как бесконечная цепь ярких событий, как нескончаемые звенья одной цепи, крепко спаянные, неразрывные; как пестрая череда невероятно занимательных историй. Но на самом-то деле все обстоит иначе. У вечности, как и у всякого иного грандиозного полотна, есть своя изнанка, своя обратная сторона, к которой никто и никогда не обращается, потому-де она обыденна, не представляет никакого интереса и ничего не значит в истории развития общества. Но главное-то происходит как раз здесь.

Серые, скучные, непритязательные будни решают все.

Именно здесь разыгрываются настоящие трагедии и драмы; именно здесь принимаются великие решения и рождаются творцы мира. А то, что закономерно вытекает из этих серых будней и ярким фейерверком вспыхивает на небосклоне истории, об этом уже можно и не писать. Можно, конечно, и писать, но только не стоит забывать о том, с чего все начиналось.

Обратная сторона вечности – заплаты, лоскутки, обрывки, узелки, дырочки... Стоит ли тратить на это время? Наверное, все-таки стоит, хотя бы для того, чтобы узнать, сколько по-настоящему стоит парадная – лицевая сторона.

ЧАСТЬ 1

– О, Кахатанна, Великая и Сокровенная, о Суть Сути и Мать Истины, Интагейя Сангасойя... – тянул хор жрецов.

– Одну минуту! Сейчас иду! – крикнула Каэ в приоткрытую дверь.

Жрецы поперхнулись и замолкли.

Впервые за последние две с лишним сотни лет Воплощенная Истина собиралась явиться ищущим ее. Храм снова был готов принимать паломников, знающих свое истинное имя. И огромное количество людей хлынуло в Сонандан в поисках утешения. Особенно же много их стало прибывать после того, как распространились слухи о битве на Шангайской равнине. Позорное поражение Новых богов подорвало веру в них, и люди находились на распутье, перестав вначале понимать, к кому им теперь вообще обращаться со своими бедами и горестями. Однако паломничество в Безымянный храм, находившийся в Запретных Землях – за Онодонгой, – которое предпринял молодой фаррский завоеватель – основатель громадной империи, с чьим мнением было бы абсурдно не считаться, – восстановило угаснувшую было веру в Великую Кахатанну.

Богиня готовилась предстать перед своим народом, и это была одна из самых трогательных минут в ее жизни. Она никогда не осознавала, да и не могла осознать, как сильно, как верно, как отчаянно ждали ее в родной стране, которая и в ее отсутствие жила по заповеданным в глубокой древности законам. И хотя Каэ не подозревала, сколь много значила она для сангасоев, считавших себя ее детьми, но вполне отдавала себе отчет в том, как трудно им приходилось в последнее время. Даже боги потерпели несколько поражений подряд от неведомого противника, который постепенно стал вмешиваться во все, что происходило на Арнемвенде. Он все еще оставался в тени – невидимый, неслышимый но уже незримо присутствующий, и от этого было только страшнее.

Она не пустила служанок в свою комнату, готовясь к торжественной церемонии: ей хотелось побыть наедине со своим храмом, поговорить со своими друзьями – с теми, кто привел ее сюда, преодолев огромное пространство. Она слышала их голоса, ощущала прикосновения. На самом деле она никогда не расставалась с ними; и что за беда, что больше ее друзей никто не встречал? Статуи Бордонкая и Джангарая, Ловалонги и Воршуда, Эйи и Габии были установлены недалеко друг от друга, вне храма, – в том месте, которое должно было бы им понравиться больше всего, – в священной роще Салмакиды.

Каэтана не знала, сколько времени сидела, погруженная в свои мысли. Однако вспомнила все-таки о своих обязанностях и принялась готовиться к торжественному выходу.

Спустя некоторое время на пороге небольшой уютной комнаты в правом притворе храма Истины появился верховный жрец Нингишзида, облаченный в золотистые праздничные одеяния.

– Каэ, дорогая, – взволнованно произнес он, – там вас ждут...

– Я же сказала: сейчас иду. Посуди сам – не могу же я явиться людям растрепанной или с плохим настроением.

– Я не об ищущих, Суть Сути, – сказал Нингишзида, причем невооруженным глазом было видно, что Суть Сути он произносит скорее по привычке, никак не связывая это торжественное обращение с хрупкой темноволосой девушкой, которая сидела сейчас вполоборота к нему, перед огромным зеркалом в бронзовой раме в виде извивающихся драконов.

– А о ком же? – удивилась она, пытаясь пришпилить непокорную прядь.

Заколки были зажаты у нее во рту, поэтому голос стал звучать приглушеннее.

Каэтана второй час возилась с собственной прической: за время странствий ее и без того непокорные волосы совершенно отвыкли от парикмахерских ухищрений и теперь на всякую попытку уложить их реагировали бурно и неоднозначно.

– Если бы я знал... – обреченно вздохнул Нингишзида.

За те полгода, что Суть Сути и Мать Истины жила в собственном храме, жрец привык не только к чудесам и божественным явлениям, но и к любым неожиданностям. Его теперь трудно было удивить сообщением о том, что к вечернему чаю ожидается кто-нибудь из Древних богов – скажем, Вечный Воин – Траэтаона – со своим монстрообразным конем. А поэтому последнему необходимо приготовить что-нибудь вкусненькое. Благо, что драконоподобное верховое животное обожало обыкновенную рыбу, которой в Сонандане было более чем достаточно.

Все происходящее Нингишзида воспринимал теперь со стоическим, философским спокойствием. Но сегодняшний посетитель даже на него, привыкшего ко всему, произвел неизгладимое впечатление.

Утром к храму Кахатанны подошел смешной толстый человечек – глаза у него были разного цвета (правый – карий, левый – синий); солидное брюшко мешало ему как следует поклониться верховному жрецу, а может, он не очень и старался? Но Нингишзида не любил, чтобы ему кланялись: в храме Истины быстро отвыкаешь гнуть спину перед кем бы то ни было.

Присмотревшись, жрец понял, что разными у толстячка были не только глаза, но и все остальное. Уши у него были разноразмерные, зато солидные; одна рука явно короче другой; брови болтались на лице на разной высоте, производя впечатление плохо закрепленных кисточек – они ездили и подскакивали по переносице и лбу так, словно жили отдельной, весьма деятельной жизнью.

Наряд паломника тоже был весьма необычным: пестрый, яркий, без каких-либо признаков симметрии – дикая смесь заплат, кисточек, помпонов и карманов, которую нормальному человеку не пришло бы в голову называть одеждой. К тому же толстячок постоянно находился в активном движении – настолько активном, что Нингишзиде стало казаться, будто очертания его фигуры тоже меняются: вот он стал выше, стройнее, вот опять переместился в прежнюю кругленькую плотную форму.

– Приветствую тебя, почтенный странник! – молвил жрец, стараясь не обращать внимания на очевидные странности, творившиеся с человеком.

– И я тебя приветствую, – ответил тот.

Звук его голоса потряс Нингишзиду еще более, чем внешность. Словно прозвучало одновременно множество голосов – высоких и низких, мужских и женских, детских и старческих.

«Наваждение какое-то», – подумал жрец и сделал незаметный знак рукой, подзывая к себе воинов и молодых служителей: кто его знает, зачем пожаловал нежданный посетитель.

– Я не так опасен, как ты думаешь, – немедленно отреагировал тот, хотя вроде жеста жреца увидеть не мог. – Во всяком случае, я не опасен здесь. Поэтому слуг можешь не звать, но... если тебе так будет спокойнее, то я не возражаю – зови. Это ничего не меняет. Слушай меня внимательно: мне нужно срочно увидеться с Каэтаной.

– Она об этом знает? – спросил жрец, усмотрев в паломнике личность неординарную.

– Нет.

– А, значит, ты пришел искать Истину? – сказал Нингишзида как можно более официально, стараясь совладать с паникой и проигнорировать слова странного человека.

Все-таки не слишком многие были осведомлены о том, что пришедшая на Шангайскую равнину в день великой битвы с Новыми богами женщина и Интагейя Сангасойя, Суть Сути и Мать Истины, – это одно и то же лицо.

– Я ищу не Истину и не ее богиню. Великая Кахатанна пусть помогает другим – честь ей за это и хвала, но мне она помочь не сможет. Я ищу именно Каэтану. Тебе понятно, сморчок?

А вот сморчком Нингишзиду называть не следовало никому: ни неизвестным посетителям, ни верховным богам, ни духам, ни демонам. Он никогда и никого не боялся, только вот сейчас не знал, как поступить.

Жрец не мог ни повернуться и уйти, оставив грубияна разбираться, как захочет, в его собственных проблемах, ни идти к Каэ – ему ужасно не хотелось выполнять просьбу странного существа. А причины для отказа нашлись быстро и в большом количестве: нельзя было исключить возможность того, что этот человек мог оказаться очень и очень опасным. И хотя враги проникали в Сонандан довольно редко, в последнее время мир изменился не в лучшую сторону.

– Что тебе нужно от богини? – спросил Нингишзида. – я ее верховный жрец и готов помочь тебе, скажи только в чем. Мы все здесь служим Интагейя Сангасойе, и если ты не хочешь говорить со мной, побеседуй с любым из жрецов Кахатанны, а уж они решат, сможешь ли ты увидеться с Великой Богиней. Ты заходил в храм? Называл имя?

– Мне не нужен храм, мне не нужны ответы на незаданные вопросы...

Ищущего, если он уже пришел в Сонандан, не изгоняют из храма Истины, даже когда его внешность или манера поведения не нравятся кому-нибудь из служителей.

«А жаль», – свирепо подумал про себя Нингишзида, решая, как быть.

И тут произошло первое чудо сегодняшнего дня (удивительный паломник при всей своей необычности на чудо все-таки не тянул).

Жрец поднял голову и увидел прямо перед собой расплывчатые фигуры трех полупрозрачных монахов, активно кивавших головами, советуя ему соглашаться. Монахи эти заставили Нингишзиду глухо застонать.

Сонандан никогда не был обычным государством, в котором жизнь текла серо и буднично. А с появлением Каэтаны здесь и вовсе началось светопреставление.

Так, однажды Нингишзида заметил в парке три бесплотных, бестелесных сущности, более всего похожих на монахов неведомо какой церкви, которые, оживленно переговариваясь, прошли прямо сквозь него. Затем опомнились, остановились и вежливо раскланялись, прижимая руки к груди в одинаковом жесте. Верховный жрец не знал, как расценить это событие – как еще одно явление гостей Сути Сути или как обычную галлюцинацию, на которую вполне имел право после всего, что ему довелось услышать от своей богини. К тому же постоянное ее пребывание в мире людей несколько выбило уравновешенного прежде жреца из колеи. В самом деле, когда ты идешь по парку, а в десяти шагах от тебя сама Воплощенная Истина кормит черепах в бассейне прозаическими червями, поневоле станет не по себе. А отсюда и до галлюцинаций не очень далеко. Он все же решился поделиться с Каэ своими сомнениями и задал ей вопрос напрямик:

– Они существуют или нет?

– Как тебе сказать? – растерялась Каэ. – Вообще-то – нет. Но могу с уверенностью сказать, что ты их видел, а это редко кому удается.

Такого диагноза Нингишзида вынести уже не смог и монахов с того памятного дня постановил считать плодом своего воображения.

И вот твоя собственная галлюцинация всячески подбивает тебя на принятие решения, которое ты принимать не хочешь. Жрец потряс головой.

– Я скажу богине о твоей просьбе, – сухо обратился он к паломнику.

Толстячок не то криво улыбнулся, не то гримасу скорчил, не то передразнил жреца – но разве с таким лицом поймешь?

Нингишзида пожал плечами и стремительно двинулся к храму. Решение у него созрело такое: Истина на то и истина, чтобы разобраться, что к чему. А вот охрану он приставит самую серьезную...

– Так что тебя смущает в этом посетителе? – спросила Каэ, перестав смотреть в зеркало и всем корпусом разворачиваясь к собеседнику.

Раздался негромкий звук – это гребень дождался наконец момента, чтобы выскользнуть из прически. Волосы словно вздохнули, распрямляясь. Секунда – и вот буйная и непокорная грива приняла свой обычный вид. Каэ только рукой махнула.

– Такого гостя у нас еще не было, – вполне искренне ответил Нингишзида.

– Ну, у нас многих гостей еще не было, – моментально откликнулась Интагейя Сангасойя.

«Просто боги миловали», – подумал жрец, но не решился высказать это мнение вслух.

– Сейчас я выйду. – Она лучезарно улыбнулась.

Когда великая Кахатанна, Суть Сути и Воплощенная Истина, появилась на ступенях своего храма, паломник терпеливо дожидался ее. Богиня появилась, правда, с тыльной стороны здания, чтобы не смущать невниманием толпы ищущих. Уже спускаясь по лестнице, она услыхала отдаленный рокот – это объявили о том, что церемония переносится на некоторое время.

При виде тонкой девичьей фигурки, закутанной в легкие и прозрачные одежды праздничных, ярких цветов, толстяк поспешил ей навстречу, и неподдельная радость отразилась на его неправильном полном лице. Брови у паломника еще активнее заездили по лбу, а глаза моргали и вращались, как у хамелеона, – в разные стороны, независимо друг от друга. Впечатление он производил, однако, не жуткое, а довольно-таки располагающее.

Каэтана спустилась с террасы и подошла к разноцветному толстяку.

– Здравствуй, – сказала она и ненадолго задумалась. – Кажется, я тебя знаю.

– Здравствуй, – ответил он и замолчал.

Молчал довольно долго, рассматривая подошедшую богиню, как отец рассматривал бы внезапно повзрослевшую в его отсутствие дочь. Этот взгляд был Каэтане знаком, и ей сделалось не слишком уверенно от того, что она не могла угадать, с кем ее свела судьба на этот раз.

– Ты не можешь меня не знать, – заговорил наконец паломник, и уши его заколебались, как паруса под порывами ураганного ветра. – Но растерянность читаю я на лице твоем. Тебе неуютно оттого, что ты все еще не можешь меня узнать, верно?

– Правда. И не надо быть богом, чтобы догадаться об этом. Ты не хочешь назвать себя?

– Пока что – нет. Мне нужно, просто необходимо поговорить с тобой еще до того, как ты поймешь, кто я.

Каэтана нахмурилась. Слишком много тайн и загадок. Они не нравились ей с тех пор, как она появилась на Арнемвенде после долгого отсутствия. Прежде, помнится, она радовалась всякому происшествию, как ребенок. Она упивалась и наслаждалась самой атмосферой таинственности, ей так нравилось все загадочное – и ее можно было простить: Сонандан тогда был самым спокойным местом в мире, а юной богине безумно хотелось приключений и острых ощущений.

Однако после всего того, что ей случилось пережить, после того, как сама ее суть была с огромным трудом найдена и оплачена жизнями многих бесконечно дорогих для нее людей, великая Кахатанна сильно повзрослела. И то, что все пространство, лежащее за хребтом Онодонги, ныне являло собою вместилище тайн, загадок и необъяснимых явлений, ее не радовало, а печалило. Она знала причину, исток – и ничего не могла с этим поделать. Пока не могла.

Странный паломник явился не в самое удачное время.

– Припомни, о Истина. Мы уже встречались. И если ты задумаешься, то поймешь, что обязана мне кое-чем. А теперь вот я пришел к тебе за помощью.

– Ну, если ты так считаешь... Я всегда плачу свои долги с охотой. И хотя, скажу тебе честно, не очень хорошо понимаю, чем обязана, – говори, что тебе нужно.

– Очень многое, – наморщил лоб паломник.

Каэтана весело улыбнулась:

– Как раз это меня и не удивляет. Тысячи и тысячи добрых и милых людей приходят в храм Истины, потому что им нужна помощь. Но чаще всего они заблуждаются относительно моих скромных возможностей и, как правило, хотят гораздо больше, чем я могу им дать. Давай послушаем твою просьбу и решим, что я действительно смогу для тебя сделать. Представляться все-таки не будешь?

– Повременил бы. По крайней мере, до тех пор, пока мы не обсудим моего дела. Я хочу, чтобы мое имя не мешало нам спокойно беседовать.

– Вот как? – Она высоко подняла брови.

– Понимаешь ли, мне необходима конкретная помощь. Ни Воплощенная Истина, ни великая Кахатанна, чей храм служит утешением для всех ищущих – за что ей честь и хвала, – не смогут ничего для меня сделать. Если кто и может, то только растерянная, беспомощная девочка, которая попала в этот мир не по своей воле и прошла через весь Вард с шестью спутниками и двумя мечами за спиной, наплевав на смерть, на волю Новых богов и на то, что это не под силу никому. Мне нужен совет той девочки, которая создала из себя богиню вопреки всем трудностям и запретам властителей этого мира.

– А ты многое знаешь, – задумчиво сказала Каэ, усаживаясь поуютнее на нагретой солнцем мраморной плите и подбирая под себя ноги.

Кивком головы она пригласила странного посетителя садиться рядом, и он последовал ее примеру. Правда, даже с этим несложным действием у него возникли определенные проблемы: ноги вдруг спутались и отказывались принимать нормальный вид. Немного помучившись, он грузно плюхнулся около Кахатанны.

– Я знаю многое, дорогая Каэ. Практически – все. Кстати, ты позволишь мне называть тебя так?

– Конечно, – согласилась она. – Мне так больше нравится. Или, – она прищурилась, так как смотрела на своего собеседника против солнца, – или ты и сам это знаешь?

– Конечно сам. Точнее было бы выразиться – само, но об этих нюансах я расскажу позднее. Я действительно знаю практически все практически обо всем, и мое знание в корне отличается от твоего.

– Чем же? – заинтересовалась она против воли.

– Ты прозреваешь суть вещей, событий и явлений, но не всегда знаешь об их существовании до того, как они эту скрытую суть проявили. Я же, напротив, знаю обо всем, что когда-либо где-либо существовало, но мое знание практически ничего не меняет для меня в окружающем мире. Я до последнего не ведаю, в чем сокрыта истина. Например, мне наверняка известно, что в скором времени ты собираешься уйти во внешний мир, чтобы разыскать источник той третьей силы, которая медленно, но уверенно захватывает Арнемвенд. И ты уйдешь. Я знаю, что ты вспомнила, а что из твоего прошлого по-прежнему остается загадкой для тебя самой. Я даже знаю, чем помочь, но моя помощь, как и твоя, имеет вполне определенную цену.

– Ты говоришь загадками, и мне это не нравится, – сказала Каэ после недолгого раздумья. – К тому же помощь, которая имеет вполне определенную цену, очень часто вообще обесценивается.

– Я говорю загадками, ты говоришь афоризмами – мы друг друга стоим, – поклонился ей паломник.

– Хорошо, я согласна выслушать тебя, только излагай яснее.

– Ты же сама Истина...

– Нет-нет, если я правильно поняла тебя в самом начале нашего разговора, ты просил помощи не у великой Кахатанны и хотел не встречи ищущего с богиней.

– Твоя правда, – ответил толстяк.

Правый глаз его стремительно зеленел на глазах ошеломленной собеседницы. Паломник смущенно кашлянул.

– Сейчас ты медленно обводишь взглядом лужайку вон за тем очаровательным мостиком, – продолжил он. – Я знаю, кого ты ищешь.

– Вот это было бы более чем просто удивительно, – сказала она, попытавшись поглядеть толстяку прямо в глаза, но это оказалось практически невозможным. Зеленый глаз его под немыслимым углом уставился куда-то назад, а левый – пока что голубой – бешено вращался в глазнице. И это была не самая большая странность разноцветного посетителя.

Каэтана не могла заставить себя заглянуть в него, чтобы определить истинную природу этого явления. То, что он неопасен, она почувствовала сразу, а вот на большее ее не хватило. Даже легкое прикосновение к сути таинственного посетителя открыло ей такую непостижимую бездну, что она отшатнулась от него. Краем сознания Каэ понимала, с кем свела ее судьба, но не рисковала признаваться в этом даже самой себе, ожидая, пока паломник сам не захочет ей представиться. А причин своего поведения она сама не понимала. Возможно, догадки были настолько невероятны, что их не хотелось осмысливать до конца.

– Ты ищешь троих, – бормотал между тем толстяк, – а они ищут тебя. Вон они появились в конце аллеи, торопятся и при этом отчаянно размахивают руками, пытаясь привлечь твое внимание. Вовремя они появились, – я рад.

Великая Кахатанна, возможно, и сумела бы царственно отреагировать на это сообщение, но внимание Каэтаны теперь можно было пытаться привлечь сколь угодно долго. Она во все глаза смотрела на собеседника.

А он продолжал как ни в чем не бывало:

– Да-Гуа, Ши-Гуа и Ма-Гуа хотят с тобой поговорить. Я не против, да и как я могу быть против? Хозяйка здесь, конечно, ты, и это к тебе пришел я со своей просьбой. Но признаюсь, мне очень на руку этот ваш грядущий разговор. Он успокоит тебя, ты перестанешь волноваться, а меня это избавит от необходимости в дальнейшем отвечать на множество ненужных вопросов. Единственная просьба – не становись, пожалуйста, Кахатанной. Так мы быстрее договоримся.

– До чего?

– До истины, только до истины, дорогая Каэ. Ну ладно, иди к монахам. А пока идешь, подумай над такой мыслью: я утверждаю, что Интагейя Сангасойя во всем своем блеске и величии не вынесла бы всех испытаний и не дошла бы до Сонандана, окажись она в том месте и в то время. А вот Каэтана дошла. Иди, я подожду тебя здесь, на солнышке.

– Пожалуйста, – попросила она.

Переходя через мостик и идя по лужайке навстречу трем монахам, она несколько раз оглянулась на странного посетителя, словно боялась, что он растворится в жарком золотистом воздухе.

Диковинное это существо, словно склеенное из обрывков разных людей, кого-то ей страшно напоминало. Настигла мысль, что в чем-то оно гораздо более могущественно и величественно, чем все Древние и Новые боги, вместе взятые.

Каэтана оглянулась в последний раз: толстяк, похожий на обиженного сенбернара, грелся на солнце.

Да-Гуа, Ши-Гуа и Ма-Гуа бегут навстречу со взволнованными лицами. И чем ближе они подходят, тем плотнее и осязаемее становятся их фигуры.

Каэтана приветливо наклоняет голову:

– Как живется в стороне от мира?

Они, кажется, не слышат ее, поглощенные какой-то безумно важной мыслью. И Каэтана думает, что впервые видит трех монахов такими озабоченными и удивленными.

– Нам нужно вмешаться, – произносит Да-Гуа, едва приблизившись к ней.

– Мы должны дать тебе совет, – говорит Ма-Гуа.

– Мы готовы заплатить любую цену, – добавляет Ши-Гуа.

– Это так важно? – удивляется Каэ.

– Более, чем просто важно, – подтверждает Да-Гуа.

– Это очень важно, – тихо говорит Ма-Гуа.

Ши-Гуа молчит.

Каэтана хоть и является Воплощенной Истиной, тем не менее зависит от этого мира так же, как и он зависит от нее, в отличие от трех монахов, живущих вне событий. То, что они видят со стороны, она может увидеть только изнутри, и поэтому сейчас им трудно объяснить ей, что происходит. Но они надеются, что Каэ им поверит. Все равно больше ни им, ни ей ничего не остается. Ничего больше не остается странному толстяку, сидящему на террасе перед храмом Истины.

– Мы впервые не смогли просчитать все события, которые произошли в мире за последнее время, – пускается в пояснения Ши-Гуа.

– Мы не смогли учесть непредвиденный фактор, – вставляет Ма-Гуа.

Да-Гуа молчит.

– У нас никогда не было вот этой фигурки. – Ши-Гуа доверчиво-детским движением протягивает ей шкатулку, поверхность которой представляет из себя живую карту Варда. Она то показывает все пространство в целом, то превращается в подробное изображение крохотного клочка этого мира. Теперь она застыла на картинке, представляющей храм Истины.

Ши-Гуа раскрывает шкатулку и высыпает прямо на траву великое множество фигурок – все они изображают конкретных лиц. Каэтана мельком замечает миниатюрную копию Джоу Лахатала и га-Мавета, Арескои и Траэтаоны, Нингишзиды и Татхагатхи, пытается найти себя...

– Вот его не было, – улыбается Да-Гуа.

В его руке крепко зажата фигурка разноцветного толстяка.

– И что это значит? – растерянно спрашивает Каэ.

– Значит, что он сам себя создал... Нет, оно само себя создало. Впрочем, неважно. Главное, что он смог это сделать. А теперь – самое главное. Он сможет помочь тебе так, как никто в этом мире или в каком-нибудь другом помочь не в состоянии. Он и появился потому, что стал нуждаться в своем существовании столь же сильно, сколь мы стали нуждаться в нем. Он практически всесилен, но не умеет с этой силой обращаться. Он всезнающ, но у него нет памяти. Его единственная надежда – это ты. А твоя надежда – в нем. Не теряй свою надежду, – торжественно произносит Ши-Гуа.

Ма-Гуа молчит.

– Он помог тебе однажды, – говорит Да-Гуа.

– Потому что ты сделала то, что он никогда не отваживался сделать, – улыбается Ма-Гуа.

– Только он сможет помочь по-настоящему: помогая тебе, он будет создавать себя, помогая тебе, он будет охранять тот мир, в котором сможет быть самим собой, помогая тебе, он откроет истину внутри себя, – как заклинание твердит Ши-Гуа.

– Что же вы мне посоветуете? – спрашивает Каэ, хотя понимает, что совет она только что выслушала и ничего более конкретного ей не скажут.

Можно, конечно, спросить, кто этот толстяк, но не хочется.

– Соглашайся! – хором говорят все трое.

– На что?

– На что угодно! – без тени сомнения заявляют монахи.

– Ну, знаете ли, – возмущается Каэтана голосом альва. Ничего более подходящего, чем его любимое выражение, ей в голову сейчас не приходит.

– Мы не должны вмешиваться, – умоляюще произносит Да-Гуа, видя ее мучительные колебания.

– Мы еще не умеем правильно влиять на ход событий, – жалобно шепчет Ши-Гуа.

– Мы ощутили необходимость появиться, чтобы успокоить тебя, хотя ты и сама чувствуешь все то, что мы тебе сказали. Просто иногда крайне важно, чтобы кто-то подтвердил твою правоту, – говорит Ма-Гуа.

– Мы знаем, что тебе намного сложнее, чем другим, потому что ты согласилась платить положенную цену. Но ведь уже ничего не вернешь, – говорит Да-Гуа.

– А если вернешь, то это будет предательством, – вторит ему Ши-Гуа.

– Грядут великие и страшные времена. Тебе понадобится много сил, – вздыхает Ма-Гуа.

Каэтана молчит.

Когда она возвращается к своему гостю, тот оказывается шатеном с разноцветными глазами – синим и черным, а над верхней губой у него за это время успела появиться родинка. Он с переменным успехом сражается с собственной фигурой, вовсе не пытаясь придать ей изящности, а только добиться стабильности – хотя бы ненадолго. Каэ с огромным интересом следит за ним.

– Я поговорила с монахами, – утверждает она очевидную истину.

Я видел.

– Если ты все знаешь, то знаешь, что они меня и вправду немного успокоили, но не сказали ничего такого, что я бы сама не чувствовала. Я так и не услышала от них, кто ты. И не поняла, чем я смогу тебе помочь.

– Меня еще нет, – пожаловался толстяк. – Поэтому я расползаюсь буквально на твоих глазах. Чтобы быть, дорогая Каэ, мне нужна твоя помощь. Она стоит дорого, я знаю. Но я готов платить любую цену.

Заинтригованная, но уже слегка сердитая от обилия иносказаний, она довольно неприветливо произнесла:

– Сначала ты предлагал мне купить твои услуги, теперь же предлагаешь небывалую плату за мои. Я не понимаю тебя, незнакомец.

– Я не незнакомец, – обиделся паломник. – Ты меня очень хорошо знаешь.

– Конкретнее, пожалуйста.

– Могу и конкретнее, – обрадовался толстяк, пытаясь вытащить короткопалую руку из-под неожиданно удлинившейся правой ноги.

Каэтана со все возрастающим восторгом следила за его метаморфозами. Начинала ли она узнавать? Да, конечно...

– Я долгое время следил за твоими приключениями. Ну в самом начале, признаться, ты меня интересовала не больше, чем все остальные. Но с определенного момента ты стала совершенно непредсказуема и сделала то, чего, по всем прогнозам, сделать не могла. Сейчас ты мне, конечно, скажешь, что в одиночку никогда бы не справилась, – и это тоже будет правдой. Но вторую часть правды ты вслух не произнесешь. А заключается она в том, что те люди, которым было под силу изменить ход событий, собрались именно около тебя. А больше их никто бы в это путешествие сдвинуть не смог. Более того, ты сама, дорогая Каэ, страшно изменилась за время этого короткого странствия. Многое постигла, многое узнала, многое поняла заново.

– Верно, – согласилась Каэтана.

Она чувствовала, что близка к разгадке и ей не хватает штришка, крохотной детали, чтобы восстановить целое.

– Благодаря тебе бессмертные поняли или вот-вот поймут, что это самое зло, о котором столько было говорено, все-таки существует. И они вынуждены будут принять решение, потому что жить с таким знанием и никак его не использовать – невозможно, хотя такое искушение то и дело у кого-нибудь возникает.

Каэ с любопытством уставилась на толстяка. Тот как раз пытался установить, какое количество пальцев оптимальнее всего иметь на левой руке. Он склонялся к семи, а сама рука – к полной свободе выбора и отсутствию ограничений, отчего пальцы на ней росли с дикой скоростью, как грибы после дождя. Толстяк досадливо поморщился и принялся запихивать лишние отростки обратно в конечность – получалось не ахти.

– Знаешь, когда ты меня заинтересовала? Когда я понял, что ты единственная из всех ныне существующих бессмертных сочетаешь в себе качества личности и вечности. Ведь только об истине и любви можно так сказать: вечные истины и вечная любовь... К сожалению, Любви на Арнемвенде с некоторых пор нет.

Он печально посмотрел на Каэтану своими разноцветными глазами, словно стремился открыть еще что-то новое для себя в ее бледном и напряженном лице.

– Я вечен, но я не личность. Меня даже не овеществляют – у меня нет ни лица, ни характера. Я везде и всюду, но не могу ничего предпринять, ничего изменить, хотя все возможности для этого у меня есть: я нахожусь одновременно и вне событий, и внутри них. Согласись – редкое качество.

– Мне сказали, ты сам себя создал.

– Этого мало, дорогая Каэ, очень мало. Ты, конечно, можешь возразить, что это самое главное, так сказать, первый шаг, который определяет направление пути...

– И возражу.

– Но я не об этом, – буквально взмолился толстяк. – Без твоей помощи мне никогда не пройти всей дороги. Только ты знаешь, как это делается. Я видел, как ты прибыла на Арнемвенд – обычной девочкой, без опыта, без знаний, попросту без памяти. И шаг за шагом ты воссоздавала из праха и пепла давно погибшую богиню, на возвращение которой никто уже и не смел надеяться. Ты сотворила себя, причем – поверь мне, я знаю, что говорю, – теперешняя во много крат сильнее и могущественнее той прежней. И ты нужна мне...

– Понимаю, – сказала она. – Правда, понимаю. Я это почувствовала на себе.

– Благодарность – редкое качество у любого существа, особенно у божественного, – заметил толстяк в пространство. – Мне нужно стать самим собой, и за это я готов заплатить положенную цену.

Именно в эту секунду Каэ и узнала его, точнее, не узнала, а поняла всем своим существом правильность безумных своих догадок и предположений. А поняв, исполнилась уважения.

– Я одновременно везде, – продолжал между тем странный посетитель, – и это очень затрудняет мне пребывание в каком-нибудь конкретном месте в данную секунду. Я знаю все обо всем – и этого знания так много, что очень часто я упускаю из виду самое важное, отвлекаясь на мелочи.

Сначала я думал, что мне будет все равно, кто станет править на Арнемвенде: Древние боги, Новые боги или грядущий повелитель, который уже готов занять этот мир. Меня это, в сущности, не касается. Я не могу быть ни добрым, ни злым, ни честным, ни лживым, ни трусом, ни храбрецом. Но однажды я посмотрел на тебя и понял, что тоже могу стать, кем захочу. Потому что на моих глазах маленькая девочка – беспомощный, смертный, обеспамятевший человек – прошла огромный континент, полный опасностей, шаг за шагом возрождая, воссоздавая из небытия могущественную богиню, которую мир давно оплакал. Ты не только сама вернулась в свою страну, ты еще и вернула надежду тем, кому хочется надеяться на лучшее. И я видел, как Богиня Истины стала Истиной – неподдельной и настоящей. И я должен смочь.

– Должен. – Каэ коротко глянула на собеседника. – Времена бывают разные – тут ты не прав, друг мой. О временах говорят, что они были страшные или добрые, радостные или жестокие. Так что только в твоей власти выбирать, каким тебя запомнят.

– Узнала? – спросил толстяк почему-то шепотом.

– Не сразу, – честно призналась она. – И монахи меня довольно-таки сильно запутали. Хотя они же и дали мне ключ к разгадке.

– Тогда говори, поможешь?

– Помогу. – Она протянула ему руку. – В любом случае помогу, независимо от того, чем ты отплатишь, хоть бы и ничем.

– Это из-за... них? – Толстяк неопределенно мотнул головой куда-то вверх.

– Да.

Они молча прошли по мостику и свернули на правую аллею. Каэ молчала, потому что глаза ее были готовы наполниться слезами, и она боялась заговорить, чтобы не расплакаться, – как всегда, упоминание о погибших друзьях больно резануло ее по сердцу. «Паломник» тоже не хотел нарушать тишину. Наконец Каэтана несколько раз прерывисто вздохнула и приняла прежний строгий вид.

– У нас с тобой огромная куча дел, – сказала она, обращаясь к толстяку. – Но прежде ответь мне на один вопрос. Ты вот упоминал тут, что помог мне как-то. Я правильно понимаю, что это выразилось в том, за какой срок мы добрались до Сонандана?

– Не совсем. До Сонандана ты добиралась с нормальной скоростью, а вот до ал-Ахкафа...

– Я так и думала, что потратила на этот путь слишком мало времени.

Толстяк самодовольно улыбнулся, потом внезапно покраснел.

– Если скажу правду, ты не обидишься?

– Постараюсь, – честно ответила Каэ.

– Не собирался я тебе помогать вначале. Просто засмотрелся, вот и торчал все время рядом...

– И время для меня практически остановилось?

– Ну, почти. Но зато потом я помогал тебе уже сознательно.

Парк огласился звонким смехом Интагейя Сангасойи.

– Ты что это? – обиженно спросил ее собеседник.

– Если бы, если бы все боги были такими же сознательными, как и ты... – Она остановилась. – Слушай, а как мне тебя называть? Не могу же я обращаться к тебе, как все. Глупо как-то говорить: «Доброе утро, Время», «Как ты сегодня спал, Время?»...

– А вот и твой цепной дракон! – Толстяк неожиданно ткнул пальцем в сторону аллеи – той самой, где стоял фонтан с дельфином, летящим на косо положенном куске зеленого стекла, стилизованного под морскую волну.

– Это еще кто? – удивилась она.

Но ответа не потребовалось.

Когда не на шутку встревоженный Нингишзида в сопровождении четырех дюжих жрецов наконец отыскал Каэтану и ее посетителя в самом дальнем уголке парка, он облегченно перевел дух. Но ненадолго. Вообще-то надо было бы высказать Каэтане все, что он думал по поводу ее беспечности и неосмотрительности, – но не ругаться же с Великой Богиней в присутствии подчиненных и посторонних. Молодым священнослужителям он, конечно, вообще ничего не объяснял, да и что он мог бы им объяснить, если и сам толком ничего не знал, – они стояли и благоговели при виде своего божества. А Нингишзида никак не мог придумать достаточно благовидный предлог, чтобы заставить надоевшего «паломника» убраться восвояси: ну не нравился он верховному жрецу – и все тут. Наконец Нингишзида набрал полную грудь воздуха, чтобы произнести первую фразу, естественно о делах государственной важности, как...

– Это ты? – обрадовалась Интагейя Сангасойя. – Вот хорошо. А я уж было собралась посылать за тобой кого-нибудь. Познакомься еще раз – это мой почти что родственник из старшего поколения.

Она обернулась к толстяку и спросила:

– Так как прикажешь тебя называть?

– Придумал!!! Придумал, – ответил тот с непередаваемым выражением на круглой физиономии, – меня будут звать Барнаба. Ну как, благозвучно?

– Как тебе сказать... Запоминается сразу и ни на что не похоже.

– Вот и прекрасно, – сказал толстяк.

– Тогда заново: это, Нингишзида, высшее существо, гораздо старше и мудрее меня. – (Толстяк заалел щеками). – Если честно, то и существом его можно назвать с натяжкой. Чти его превыше многих – это он отмеряет твои дни.

Нингишзида покачнулся было, но выстоял. Он слегка поклонился толстяку и сказал:

– Разреши мне смиренно приветствовать тебя, о Барнаба.

За его спиной раздался характерный звук – верховный жрец мог голову дать на отсечение, что юные служители сдержанно прыснули, услышав это имя.

Когда Каэтана пригласила гостя во дворец, чтобы там подзакусить и побеседовать о насущных проблемах, он постарался приотстать, чтобы затем из-за спины наклониться к своей повелительнице.

– Прости, о Кахатанна, но все же, кто это такой? Бог судьбы?

– Время, – коротко ответила она.

«Еще не самое страшное, что могло бы быть», – подумал он.

Барнаба обернулся ко всем сразу:

– Я еще никогда-никогда не закусывал. Это интересно?

– Очень, – улыбнулась Каэ. – Одного этого будет достаточно, чтобы ты надолго остался в человеческом образе.

Нингишзида не был глупцом и жил сегодняшним днем только потому, что понимал: всей человеческой мудрости не хватит, чтобы решить самый главный и самый серьезный вопрос – что сделать для того, чтобы остановить Зло, постепенно проникающее в их мир. Он догадывался о том, что его богине очень скоро придется сражаться с этим противником не на жизнь, а на смерть, потому что нельзя жить в стороне от мира и делать вид, что в нем все по-прежнему. Он догадывался, что диковинные посетители недаром зачастили в Сонандан со времени возвращения Истины в свой храм. Он понимал, что самая страшная битва все еще впереди... Но жизнь брала свое.

Татхагатха Сонандана, так же как и верховный жрец Интагейя Сангасойи, родился и вырос в мире, где его богиня была лицом, условно существующим. Все, что с ней было связано, долгие годы относилось только к области легенд и преданий. Поэтому недавнее ее возвращение и обрадовало правителя огромной страны, и несколько обескуражило. Каэтана вернулась уже несколько месяцев тому назад, а Тхагаледжа все еще плохо представлял себе, как нужно обращаться с живой богиней. «Чересчур живой и подвижной», – заметил бы тут мудрый Нингишзида.

Появление Каэтаны в компании разноцветного толстяка с непостоянной внешностью, совершенно сбитого с толку верховного жреца и нескольких молодых священнослужителей, не перестающих отбивать поклоны, вызвало у татхагатхи легкое замешательство. А когда ему, как нечто само собой разумеющееся, сообщили, что разноцветный толстяк – это Время, но называть его нужно Барнабой, а также всенепременно следует угостить Барнабу обедом, он понял, что ничто на свете больше его не удивит.

В парадном зале слуги накрывали стол, а Каэтана пригласила правителя, жреца и гостя обсудить накопившиеся вопросы. Вопросов, к сожалению, было много. А если хорошо разобраться – всего один. Но от этого становилось только страшнее.

– Что у нас делается? – спросила Каэ, садясь на свое любимое место у самого окна.

– Многое, – лаконично ответил Тхагаледжа.

Ему было трудно решить, о чем рассказывать в первую очередь. Разведчики, прибывшие с разных концов границы и из-за хребта Онодонги, принесли столько дурных и тяжелых вестей, что не хотелось вовсе говорить о них этим солнечным днем.

Мир переживал страшные времена. Правда, говорят, что времена никогда не бывают легкими и всегда находится какая-нибудь напасть на род человеческий, но такого не могли припомнить и старейшие мудрецы Сонандана.

– Говори, – приказала Каэ, начиная догадываться о том, что вести ей предстоит услышать далеко не самые приятные.

– Самая важная новость: на окраине Салмакиды стали находить трупы людей, погибших не своей смертью.

– Точнее...

– Точнее – их всех растерзало на части нечто. Это нечто не животное или, вернее, не обычное животное, потому что жертвы свои поедать не стало, – хмуро доложил татхагатха.

Каэ отвернулась к окну и замолкла. Такого не случалось в Сонандане слишком давно. И она понимала, что это кошмарное послание для нее – послание от того, кто никогда не ценил жизнь, ненавидел людей и собирался превратить в прах и пепел тот мир, который она так любила. То, что Враг не побоялся проявить себя открыто, должно было сообщить ей о его возросшей мощи. Он объявлял войну... А она – она была к ней совершенно не готова.

Богиня повернулась к татхагатхе:

– Нашлись какие-нибудь следы, предметы, хоть что-нибудь, по чему можно было бы судить о природе этого существа?

– С этим тоже возникли проблемы, – ответил Тхагаледжа, помедлив самую малость. – Были привлечены лучшие следопыты сангасоев, но зашли в тупик. Они столкнулись с неведомым и твердят, что ничего не понимают, но следы странные, не говоря о том, что их слишком мало. Пусть Великая Богиня не гневается на своих детей: они сделали, что смогли. А я приказал вызвать следопытов из Джералана.

– Но, Великая Богиня, – ахнул Нингишзида, обращаясь почему-то именно к ней, – ведь следопыты тагар никогда не были лучше сангасоев. Зачем обижать твоих достойных сыновей недоверием?

– Великая Богиня, – пробормотала Каэ с непередаваемой интонацией, – Великая Богиня, которая не может защитить свой народ. Ну что же, – она обернулась к Барнабе, – вот нас и настигло. Даже если бы я и захотела отсидеться за горами, то не получится: мой враг пришел за мной. А я, – она жалобно обвела глазами собеседников, – даже не знаю, где он.

Барнаба смутился:

– И я не знаю. Хотя должен был бы иметь об этом какое-то представление.

Каэтана решительно поднялась из кресла.

– Хорошо, Барнаба, ты обедай, постигай великую науку гурманства. Думаю, что Тхагаледжа и Нингишзида будут тебе такой же прекрасной компанией, как и мне. А я буду у себя. После обеда, – кивнула она жрецу, – приходи. Я дам тебе несколько распоряжений.

– Но... – начал было тот.

– После обеда, – раздельно сказала Каэ.

Татхагатха только прерывисто вздохнул: о чем прикажете говорить со Временем во время обеда и как тут изъясняться без неудачных каламбуров?

Когда, спустя два часа, Нингишзида, Тхагаледжа и довольный и отдувающийся Барнаба вошли в правый притвор храма, разыскивая богиню, их глазам предстало знакомое и совершенно недвусмысленное зрелище. Каэтана стояла посреди комнаты, облаченная в дорожный мужской костюм, подпоясанная широким поясом с металлическими наборными пластинами, и прилаживала перевязь для двух мечей, которые лежали перед ней на столе.

– Все-таки решила уйти, – не то спросил, не то утвердил жрец.

– Пора. – Интагейя Сангасойя наконец справилась с перевязью и занялась дорожным мешком. – Мне нужно все приготовить в дорогу и быть готовой отправиться в путь в любую минуту. Не мешайте мне, а лучше помогите проверить, не забыла ли я чего.

Она некоторое время сосредоточенно копалась в вещах, бормоча что-то под нос.

– Покой – страшная штука. Стоит пожить на одном месте полгода, как начинает казаться, что я ничего не смыслю в путешествиях. – Каэ лукаво подмигнула. – И должна с прискорбием отметить, что это на самом деле так. Например, забыла средство для добывания огня – любое, огниво хотя бы.

– А кто тут богиня? – невзначай обронил Барнаба.

– Это не имеет принципиального значения. Со своими «божественными» способностями я уже имела кучу хлопот. Предпочитаю не связываться...

– Может, ты все-таки торопишься? – с надеждой в голосе произнес правитель. – Что делать нам, когда ты уйдешь?

– Как говорит один мой знакомый император, пора становиться тираном. Буквально никто не считается с решением вышестоящей инстанции... Ты хочешь спросить, что вам делать, если я не вернусь?

Татхагатха промолчал, но по его лицу было видно, что именно это он имел в виду.

– Я надеюсь вернуться и на сей раз, потому что не имею права на роскошь оставить этот мир на произвол судьбы, – сказала она и неожиданно захихикала.

Нингишзида позволил себе высоко поднять бровь в знак недоумения. Барнаба же не стал деликатничать:

– Что это ты вдруг развеселилась?

– Да так, услышала себя со стороны... Тоже мне спасительница мира. – Она помрачнела. – Самое страшное: понимаешь свою собственную беспомощность и вместе с тем знаешь, что действительно должна сделать все, чего сделать не можешь, потому что больше некому. Ладно, это сантименты. А вам надлежит готовиться к войне – к последней войне, в которой не будет проигравших. Вы должны знать, что после нее существовать будет только один из нас: или мы, или наш враг. Хотелось бы все-таки, чтобы остались именно мы. Только вот гарантий никаких нет и быть не может.

– Ты считаешь, что это время уже наступило? – спросил Тхагаледжа.

– Я бы рада была ответить тебе, что у нас еще вся жизнь впереди, но, боюсь, если мы хоть немного промедлим с решением, уже нечего будет решать. Мы просто окажемся перед фактом, что живем в совершенно ином, видоизменившемся мире. Мне страшно подумать, как немного времени осталось, чтобы подготовиться к этой битве и найти врага.

Барнаба важно кивнул внезапно облысевшей головой:

– Я тоже чувствую, как расползается повсюду тень того, что и назвать-то толком нельзя. Оно есть везде, и, с другой стороны, его нельзя определить, указать на него: смотрите, люди, – вот это подлежит немедленному уничтожению. И мне страшно. – Он тепло улыбнулся Каэтане. – Ты не останешься одна, девочка моя. Мы пойдем вместе, и единственное, что я могу точно тебе обещать, – времени у тебя хватит. Я сделаю все, что в моих силах? А еще с тобой будут они. – И Время слегка раскланялось с мечами Гоффаннона, лежавшими на столе.

– Ты их знаешь? – спросил татхагатха. – Я имел в виду, что ты поздоровался с ними, как с живыми существами.

– А они и есть живые, – сказал Барнаба. – Люди слишком молоды, чтобы знать эту историю. Ее никогда никому не рассказывали, и очевидцев уже давным-давно нет. А те, кто помнят, не станут об этом говорить.

Каэтана погладила рукой оба клинка.

– Если хочешь, расскажи им. Может, это и несправедливо, что столько лет никто не отдавал должного двум храбрым и верным душам. Расскажи, Барнаба, и я тоже послушаю.

– Удобно ли? – спросил тот.

И стало очевидно, что он слегка кокетничает, желая, чтобы его упрашивали. Нингишзида и татхагатха так заинтересовались странным заявлением богини о двух душах мечей, что без колебаний подыграли Времени. Оказалось, самое главное – это соблюдение условностей, потому что долго уговаривать Барнабу не пришлось.

– Это произошло более тысячи лет тому назад, – начал толстяк неторопливо. – Наша дорогая Каэтана тогда была еще совершеннейшим ребенком, но ребенком прелестным и очаровательным. А любовь к человеческому обществу, кажется, родилась вместе с ней. Все началось в эпоху расцвета Сонандана. В храме Интагейя Сангасойи верховным жрецом тогда был Эагр – красавец и силач. И, как водится во всех легендах, было у него два брата: Такахай и Тайяскарон...

Услышав эти имена, правитель и Нингишзида растерянно переглянулись.

– Вы правы, – обратился к ним Барнаба, – именно они. Верховный жрец был без памяти влюблен в свою богиню, хотя и говорил всем, что любит Истину. Но ведь он не лгал, правда? Он только произносил это чуть иначе, чем следовало бы. А вот богиня не отвечала ему взаимностью. Она осыпала его милостями, была ему добрым другом и дала множество знаний и умений. Но того, чего он так страстно желал, случиться никогда не могло – Интагейя Сангасойя любила другого.

Барнаба прервал свой рассказ и взглянул на Кахатанну. Она сделала вид, что все еще занимается сборами, и глаз не подняла. Сангасои же тактично сделали вид, что не заметили, как отчаянно разрумянились вдруг щеки богини.

Время понимающе улыбнулось и продолжило:

– Эагр был человеком пылким и страстным. Неразделенная любовь сожгла и испепелила его. Он стал угасать медленно и страшно. И великая Кахатанна пришла в отчаяние: ей хотелось помочь своему жрецу, но она не знала как. И тогда она обратилась за помощью к его братьям... – Барнаба опять остановился и лукаво взглянул на Каэ, которая вдруг перестала возиться с делами и села в углу, подперев голову рукой. – Нашла к кому. Думаю, вы догадались уже, что любовь к Истине в данном случае была семейной чертой. И оба брата, не долго думая, тоже объяснились с ней.

– Страшный день был тогда, – сказала Каэ.

– Страшный, – подтвердил толстяк, – а дальше все было так...

– Я не хочу умирать от любви, как Эагр, – говорит один воин другому.

Оба они огромные, плечистые, иссеченные шрамами. Это два брата: старший – Такахай, младший – Тайяскарон. Эагр средний.

– Я бы хотел всегда оставаться рядом с ней, защищать ее, – молвит Такахай.

– Я не хочу стариться и умирать у нее на глазах, когда она так молода и прекрасна, – вторит ему Тайяскарон.

– Эагр глуп. Он не понимает, что богиня не может любить его...

– Мне не нужно, чтобы она принадлежала мне, я сам хочу принадлежать ей.

– Я бы отдал ей свою душу.

– И я тоже.

Они разговаривают, сидя под раскидистым старым дубом, в лесу, на окраине Салмакиды. Они так увлечены своими проблемами, что не слышат, как к ним подъезжает всадник на невиданном коне.

Конь этот имеет массивное туловище, покрытое зеленоватой чешуей, драконью морду с острыми клыками и рог во лбу. В остальном же это обычная лошадь.

Всадник молод и тонок в кости. У него узкое скуластое лицо и разноцветные глаза – один черный, другой зеленый. Несмотря на свою молодость, он уже абсолютно сед – и серебристый шелк волос ниспадает ему на плечи. Высокий, гибкий, мускулистый, он не вооружен ничем, кроме длинного меча, висящего в ножнах на поясе невероятной, истинно божественной работы. Доспехов на всаднике нет – только живот его защищен короткой юбочкой из металлических сверкающих пластан, да руки по локоть закрыты наручами.

Когда Такахай внезапно поворачивается и видит этого человека, на лице его застывает странное выражение. Потому что воин из свиты Кахатанны не может не признать в подъехавшем всаднике Вечного Воина – Траэтаону. Он толкает брата локтем, и тот поспешно вскакивает на ноги.

– Разреши приветствовать тебя, – говорит Такахай.

Он смущен этой встречей, но не растерян и не испуган. Кровь гордых и бесстрашных воинов течет в его жилах, и он по-прежнему исполнен собственного достоинства. Тайяскарон тоже кланяется богу почти как равному. Ибо нет в мире ничего, что заставило бы братьев изменить себе. И даже любовь к Кахатанне не заставит их пресмыкаться и угодничать.

Верно, бог слышит их мысли, потому что одобрительно улыбается.

– Здравствуйте, воины, – произносит он. – Я к вам за помощью. Правду ли слышал я сейчас, когда вы говорили о своей любви к Богине Истины? Действительно ли хотите вы, чтобы ваши души вечно оберегали ее, ваша сила всегда ее защищала и вы вечно были вместе? Готовы ли вы ради этого отдать жизнь? Вопрос мой не празден. Я давно наблюдаю за воинами Интагейя Сангасойи и давно уже отметил вас. Мне кажется, что вы действительно преданы своей госпоже и ваша любовь способна на жертву. Если я не ошибся и это действительно так, то я сделаю вам подарок...

Братья горды и счастливы. Хотя боги Арнемвенда не так уж и редко посещают Сонандан, все же немногие люди могут похвастать тем, что говорили с непобедимым Траэтаоной – хранителем мира и покоя этой планеты. И уж совсем немногие вправе сказать, что привлекли его внимание.

– Да, Великий, – наконец отвечает Такахай.

А Тайяскарон лишь кивает головой, подтверждая: конечно, это правда.

Да и кто из прирожденных воинов, упивающихся звуками битвы, хотел бы умереть от старости в своей постели. Это удел мудрецов и женщин. Воин должен погибнуть во имя победы. Только, проигрывая, он не имеет права умирать.

– Я предлагаю вам обоим уйти из жизни, – говорит между тем бог. – Но не зря. Выражаясь абсолютно точно, вы уйдете только из своей телесной человеческой оболочки. Я дам вам взамен другие, бессмертные тела – и эти тела всегда будут находиться при Интагейя Сангасойе, защищая и оберегая ее. Но вы должны уразуметь, что это будет длиться вечно. Так ли несокрушима ваша любовь, чтобы пожертвовать радостями, которые может дать жизнь, и избавлением, даруемым смертью, и принять на себя ответственность за вашу повелительницу?

– Да, о Траэтаона, – отвечает Тайяскарон.

– Мы согласны, Вечный Воин, – склоняет голову Такахай. – Не мог бы ты так же помочь нашему брату, Эагру?

– Нет. Даже если бы он этого захотел, нет в нем стальной непоколебимости ваших душ. И я ничего не могу сделать для него. Решайте же!

– Мы давно все решили, – произносят братья почти в один голос.

Траэтаона переводит внимательный взгляд с одного на другого. Они удивительно похожи – закованные в латы, опоясанные мечами, могучие воины. И их трудно отличить друг от друга.

– Тогда едем к Курдалагону, – произносит бог, и все существо братьев наполняется ликованием.

Курдалагон – небесный кузнец – славится тем, что создает великое оружие, предназначенное для бессмертных. Его мечи верно служат и Верховному Владыке Барахою, и Траэтаоне, и Тиермесу. Это он выковал огненное копье солнцеликому Аэ Кэбоалану и для него же создал золотую колесницу, на которой можно путешествовать через пространства. Он подарил Йабарданаю – Повелителю Водной Стихии – диковинное оружие: не то изогнутый меч на древке, не то копье с двумя остриями. Морской бог больше не расстается с ним. Это он сделал лук и стрелы для Повелителя Лесов – Эко Экхенда. С тех пор никто не может сравниться с Лесным богом в искусстве стрельбы.

Курдалагон, в отличие от прочих бессмертных, практически никогда не появляется вне своей обители, ибо у него всегда много работы. Самые смутные, самые неясные и загадочные легенды ходят о Кузнеце. Кто считает его чудаком, а кто – одним из самых могущественных владык. И то и другое – совершенная правда. Могущества Курдалагона хватило бы на многое, но его интересуют только те невероятные изделия, которые он может создать. Власть, сила и возможность править этим прекрасным миром его не привлекают. Он оставляет подобные забавы другим, считая их несерьезными. Грохот грома и молний жители Арнемвенда иногда называют работой Курдалагона. Он не отказывает и людям в помощи и участии. Но нужно добраться до него и суметь убедить в том, что его содействие действительно необходимо. А это очень трудно, потому что никто из смертных не знает, где живет небесный Кузнец.

Никогда и никому не смогут рассказать братья об этом потрясающем путешествии. Драконоподобный конь Траэтаоны ведет их через миры – иначе как объяснить сменяющие друг друга ежеминутно лето и зиму, день и ночь, зной и ливень. Меняются вокруг цвета, запахи, тело чувствует то адский жар, то смертельный холод. А когда голова у воинов начинает идти кругом и ноги подкашиваются (но они молчат, потому что воины не жалуются на трудности), Траэтаона приводит их к хижине, сложенной из массивных валунов.

Камни закопчены и покрыты мхом, земля перед хижиной утоптана и опалена огнем. Дверей в этом жилище нет, и сквозь входное отверстие видны вспышки пламени. А грохот, доносящийся из кузницы Курдалагона, может оглушить обычного человека.

Братья бледнеют, но только шире расставляют ноги и крепче упираются ими в землю. Они не умеют бояться смерти, опасностей или боли. Единственное, чего они страшатся по-настоящему, это потерять свою богиню и прожить жизнь зря, не подарив возлюбленной всей своей души.

А еще их удивляет обиталище бога. Сами они всегда представляли дом Курдалагона как дворец – весь из золота и драгоценных камней. Они ожидали увидеть сверкание алмазов и блеск благородных металлов, они были готовы встретиться лицом к лицу с подавляющей роскошью и богатством. И их радует, что они ошиблись. За один короткий миг созерцания божественный кузнец становится им ближе и понятнее. Такого бога они способны уважать и любить. Братья не замечают, как одобрительно улыбается их мыслям Вечный Воин.

И ладно, что не замечают...

– Я пришел, Кузнец! – весело кричит Траэтаона, и люди поражаются тому, какой веселый и молодой голос у грозного бога.

– Здравствуй тогда, – доносится из кузницы громоподобный рокот, и Курдалагон появляется на пороге.

Он похож на глыбастую скалу – смуглый и белозубый, с пышной смоляной бородой по пояс. На могучие руки, напоминающие кряжистые дубовые стволы, надеты золотые браслеты невиданной красоты. Мускулистый торс затянут металлическим поясом. Ноги его босы. Бог-кузнец по пояс обнажен – на нем только кожаные штаны и передник. Длинные вьющиеся волосы падают буйными прядями, и на них надет золотой обруч, украшенный драгоценными камнями, которые вспыхивают каплями солнечного света. В громадных ручищах он держит исполинский молот.

– А это что за молодцы? – спрашивает он.

– Это две души, которые мы искали, – отвечает Траэтаона, спешиваясь.

– Воины? – спрашивает Кузнец. – Настоящие?

Такахай и Тайяскарон вспыхивают от гнева. Еще никто не сомневался в их воинской доблести и силе. И плевать на то, что перед ними стоит бог. Издав тихое рычание, старший брат приближается к Курдалагону.

– Ты смотри, он разгневался! – грохочет исполин. – Это хорошо. Это очень хорошо, воин. А теперь скажи мне, брат, эти люди знают, чего мы от них хотим?

– Еще нет, – говорит Вечный Воин. – Но зато эти люди прекрасно знают, чего они хотят от нас. И должен тебе сказать, брат, что это почти одно и то же.

Смертные переглядываются. Короткий разговор двух богов смущает их умы. Они не боятся, но недоумевают. Наконец Такахай решается:

– Мы не отступим от своего слова, мы готовы отдать за Интагейя Сангасойю и жизни, и души наши. Но скажи, что делать.

– Сейчас, – откликается Траэтаона.

И Курдалагон приглашает всех следовать за собой. С обратной стороны хижины стоит на открытом воздухе, в сени могучих деревьев, длинный дубовый стол. Он потемнел от времени и весь иссечен, он хранит следы многих пиров – бессмертные любят пить мед со своим братом-кузнецом.

Двое людей и двое богов усаживаются за него, и Курдалагон выставляет бочонок с хмельным напитком и четыре громадных золотых кубка.

– Выпьем за успех, – предлагает Траэтаона.

Люди редко удостаиваются такой чести, и Такахай и Тайяскарон с радостью принимают приглашение Вечного Воина. Они пьют и оглядываются по сторонам. Место, где живет божественный кузнец, изумляет их с каждой минутой все сильнее. Поначалу им кажется, что их собственная страна – Сонандан – куда красочнее и диковиннее, и немудрено: ведь она связана с обожаемой Богиней Истины. Но постепенно выясняется, что здесь все не так уж и обычно, как кажется на первый взгляд.

Они находятся в мире вечного рассвета, потому что божественный кузнец любит работать на восходе солнца. Прямо перед ними расстилается девственно-зеленый луг, на котором пасутся белоснежные быки. За лугом – дубрава, кроны деревьев вызолочены лучами восходящего светила. Розовые и золотые взлохмаченные облака мчатся по зелено-голубому небу, как скакуны бессмертных властителей Арнемвенда. Звонко поет ручей, дающий прохладу и живительную влагу, и серебряными тенями мечется в нем быстрая форель. Сиреневые холмы возносятся к облакам, их крутые склоны покрыты коврами нежных цветов. А в высоком небе парят могучие, гордые птицы.

– Как здесь хорошо, – говорит Тайяскарон. – Почти как в Сонандане. Странно – я думал, здесь должен быть неприступный замок или пышный дворец и полные подземелья твоих сокровищ, Кузнец.

– Зачем мне то, что я и сам могу создать? – спрашивает его Курдалагон, прихлебывая из кубка. – Мне дорого то, что живет без меня, рождается, растет и хорошеет по своим собственным законам. Вот попробуйте здешнего ветра, он пьянит, как молодое вино. Его подарил мне мой брат, Астерион.

Такахай и Тайяскарон были в свите Кахатанны, когда ее навещал Бог Ветров Астерион. Легконогий и быстрый, в плаще, сотканном из тумана, он прибыл к ней в гости всего на день. Сама его суть была такой же подвижной и непоседливой, как подвластная ему стихия. И он просто не в состоянии был долго оставаться на одном месте. Оба воина помнят, как стремительной птицей Астерион порхал по парку, веселясь и радуясь уже тому, что просто существует на свете. На прощание он оставил Сонандану теплый, ласковый и нежный ветер, чтобы тот в его отсутствие оберегал Интагейя Сангасойю.

Некоторое время они просто пьют, словно старые друзья собрались посидеть вместе и повспоминать былое. Однако вскоре бог-кузнец приступает к существу дела:

– Думаю, нужно объяснить вам, воины, для чего вас привели сюда. У нашей возлюбленной богини скоро день рождения. И мы долго решали, что за подарок ей преподнести. Согласитесь, что нелепо давать всемогущей то, что она может дать себе и сама. Зачем ей еще сокровища? Что ей обычные подношения? Наш подарок должен остаться с ней на всю жизнь. Я говорю так потому что бесконечно люблю эту девочку и хочу сделать ей сюрприз, какого не делал еще никому. Мы с Траэтаоной посвящаем вас в эту тайну только потому, что любовь, которую вы испытываете к Кахатанне, настолько сильна, что видна даже нам, суровым и грубым воинам.

Курдалагон хлопает в ладоши, и на его зов со всех ног спешат слуги. Их вид тоже поражает людей. Небесному кузнецу служат горные гномы, кентавры и титаны – это известно всем. Но одно дело знать понаслышке, а совсем другое – столкнуться с титаном лицом к лицу. Они торопятся на зов своего хозяина, они шагают по лугу, одолевая каждым шагом недоступное человеку расстояние. Наконец останавливаются невдалеке и почтительно кладут на пышную траву нечто, завернутое в яркий щелк. В огромных руках сверток кажется маленьким и незаметным.

– Не буду подзывать их ближе, – бурчит Кузнец. – Неуклюжие они, запросто могут дом перевернуть.

Он подымается и сам идет за принесенной вещью. Возвратившись, Курдалагон кладет на стол перед воинами и Траэтаоной довольно увесистый длинный и плоский сверток. В нем что-то отчетливо звякает. Кузнец неторопливо разворачивает легкую цветастую ткань, и из груди воинов одновременно вырывается восторженный стон. Перед ними лежат два прекрасных меча. Более изысканного, совершенного и красивого оружия они никогда не видели и не представляли, что оно вообще может существовать в этом мире.

Зеркальные клинки полыхают ледяным огнем – и проплывающие над головами людей розовые облака отражаются в них, как в спокойной глади воды. Длинные рукояти обернуты мягкой и теплой на вид кожей. Изумительной красоты гарды в виде драконов обвивают их, надежно защищая руку, которая будет сжимать этот клинок. Мечи легкие, длинные и прямые. И воины непроизвольно тянутся к волшебному оружию, мечтая хотя бы ненадолго взять его, подержать, полелеять, как долгожданного ребенка. И Такахай, и Тайяскарон, затаив дыхание, любуются произведением Кузнеца.

– Нравится? – спрашивает бог и сам же отвечает: – Вижу, что нравится. Мне тоже кажется, что хорошо вышло.

– Прекрасно, – говорит Траэтаона странным голосом.

– Да, прекрасно, – соглашается Кузнец. – Никогда еще такого не делал. Ну, вот что. Вы уже поняли, что это оружие и будет подарком Интагейя Сангасойе. Но в нем нет одной, смертельно важной вещи. Я сделал эти мечи настолько прекрасными, настолько живыми, что им уже не хватает той души, которую я обычно вдыхаю в созданные мною предметы. Вам ясно, о чем я говорю?

– Конечно, – соглашается Такахай. – Даже человек ощущает, что эти мечи уже не просто вещи. Они живые. Но они мертвые живые, правильно?

Боги переглядываются.

– Вы все поняли и вы согласны? – спрашивает братьев Вечный Воин.

– Они всегда будут с ней и будут защищать ее, – торжествующе улыбается Такахай.

– Мы всегда будем с ней и будем защищать и оберегать ее до последней капли своей души, – вторит ему Тайяскарон.

И Небесный Кузнец, бессмертный Курдалагон, приступает к самой странной и непостижимой части того таинства, во время которого и рождаются наконец новые клинки...

Каэтана рассеянно поглаживала мечи Гоффаннона, и они отвечали ей легким звоном.

– Вот оно что, – потрясение огляделся вокруг Нингишзида. – Значит, это люди...

– Странно, – сказал Тхагаледжа, – у меня такое впечатление, что я грезил наяву или видел сон, не засыпая.

– Так оно и было, – согласился Барнаба. – Мы побывали в гостях у Кузнеца. Я хотел, чтобы вы своими глазами увидели, как все обстояло. А теперь вы не хуже нас знаете, что два воина всегда сопровождают госпожу Каэтану во всех ее странствиях. И им все равно – богиня она или нет. Потому что они по-прежнему любят ее.

– Неужели это и есть та самая вечная любовь, о которой так мечтают люди? – спросил татхагатха.

– Наверное, – сказал толстяк.

– Что ты собираешься делать теперь, о Суть Сути? – решил внести некоторую ясность в свои запутанные мысли верховный жрец.

– Сейчас все объясню. Очень скоро, надеюсь, мы с Барнабой двинемся в путь. Больше никого с собой брать не буду. О том, куда я отправлюсь в первую очередь, я скажу вам перед самым выходом – сегодня мне еще нужно кое с кем посоветоваться. Беда наша в том, Нингишзида, что все мои знания расплывчаты и обрывочны. Я знаю, что враг у нас есть, но не знаю, где он и кто он. Мне нужно отыскать моих родичей, а я даже не знаю, что с ними случилось. Мне нужно собрать огромную армию, а я все еще не представляю себе, как убедить людей, что час решающей битвы стремительно приближается... Но я справлюсь. Должна справиться. Вот сегодня еще побеседую с монахами... – Каэ не успела договорить.

– Так они есть? – возопил Нингишзида, хватаясь за голову.

– Нет, – терпеливо разъяснила она. – Их нет, но ты их видел, и я их вижу и говорить с ними собираюсь.

– Иногда мне кажется, что я сошел с ума, – признался Нингишзида.

– И что в этом страшного? – лучезарно улыбнулась Каэтана. – По-моему, ты плохо представляешь себе разницу между помешательством и сумасшествием. В первом случае действительно горе: в голове все смешалось, мешает жить и дышать. Так и называется – помешательство. А во втором – ты сошел с мощеной, проторенной людьми дороги и неожиданно оказался на поляне, в лесу. И в глубь чащи уводит неведомая тропка. Кто знает, может, там, в лесу, тебя ждет чудо? Не бойся сходить с ума.

Тхагаледжа низко поклонился богине:

– Что ты изволишь приказать мне?

– Приказать – ничего. А вот попросить тебя собрать армию я должна. Знаешь, я подумала, что сначала сама разузнаю все про эти странные смерти, а потом уже покину страну, когда буду уверена, что хоть здесь все в относительном порядке.

Нингишзида облегченно перевел дух. Это решение означало, что Кахатанна задержится в Сонандане еще на какое-то время. Он не хотел признаваться в этом даже самому себе, но с тех пор, как она вернулась к своему народу, все испытали огромное облегчение. И хотя жрец то и дело сетовал на неразбериху и чудеса, которые постоянно творились вокруг Богини Истины, в глубине души он был все это время счастлив. Нингишзида не представлял себе, как теперь будет жить в стране, опустевшей без своей повелительницы.

Барнаба, о котором забыли за тревожными мыслями, подал голос:

– Мне хотелось бы лечь отдохнуть. Я устал быть материальным. Оказывается, быть человеком – тяжкий труд.

– Может, развоплотишься? – предложила Каэтана.

– Ну уж нет, – запротестовало Время, – ни за что, ни за какие коврижки! Я целую вечность мечтал об этом – и опять назад? Нет-нет. Ведите меня отдыхать.

– Я думал, что богам не нужно отдыхать, – шепнул татхагатха жрецу, улучив мгновение. – И обедать тоже нет надобности. Странные они у нас.

– Вы у нас не менее странные, – негромко ответила Каэтана. – В сущности, мы все мало чем отличаемся.

– Конечно, – скептически заметил Нингишзида.

Каэ проследила за его взглядом: жрец во все глаза смотрел, как Барнаба пытается оторвать от себя лишний нос.

Настроение у Джоу Лахатала было прескверное. Впрочем, вполне обычное после памятной битвы на Шангайской равнине. С тех пор как Кахатанна сумела пройти за хребет Онодонги и добралась до своего храма, Змеебог чувствовал себя очень неуютно. Самым неприятным для него была шаткость его нынешнего положения, а также неопределенность в судьбе его братьев.

Несомненно, что власть Интагейя Сангасойи упрочилась не только в Сонандане и не только на Варде, но и на всем Арнемвенде. А Новые боги оказались в непривычной для себя ситуации, когда конкретно ничего неизвестно. Некоторые из Древних богов стали все чаще навещать Воплощенную Истину, но не требовали у Джоу Лахатала, чтобы он уступил им власть. Таким образом, формально Змеебог оставался повелителем Арнемвенда, но сам мир окончательно перестал признавать в нем своего владыку. Видимо, так подействовало возвращение Барахоя.

Вот почему Джоу Лахатал был раздражен и не знал, на ком сорвать свою злость. Было и еще кое-что: многие мелочи, которые так или иначе становились известны Новым богам, свидетельствовали о том, что Кахатанна все же была права. Некто неизвестный и до сих пор невидимый укреплял свою власть над Арнемвендом. Странные дела творились во взбесившемся мире, и не к кому было пойти, чтобы спросить совета и помощи. Конечно, Древние боги не откажут – само их поведение свидетельствует о том, что они не хотят новой войны и будут рады всякой попытке достичь взаимопонимания. Но ложная гордость и ущемленное самолюбие побежденного не позволяют Змеебогу сделать первый шаг. Древние тоже молчат.

В тот день вся семья была в сборе. Наконец решились поговорить о делах и принять хоть какое-нибудь решение. Тронный зал дворца Джоу Лахатала был заполнен бессмертными и их слугами. А-Лахатал, га-Мавет и Арескои; Шуллат и Баал-Хаддад стояли в окружении большой свиты, Веретрагна и Вахаган по привычке переругивались между собой, а Гайамарт держался в стороне от остальных. Зат-Химам – Бог Ужаса и Зат-Бодан – Бог Раздора топтались неподалеку от своего господина, Арескои. Прочих же богов, демонов и духов было великое множество, и вместе они производили сильный шум и великое столпотворение.

Посланник появился во дворце Джоу Лахатала сразу после полудня, беспрепятственно миновав стражу у входа и магическую защиту внутри самого здания. Впоследствии стало ясно, что он и не пользовался парадным входом, а просто материализовался посреди шумной толпы в самом центре зала. Человек этот был настолько сер, незаметен и бесцветен, что ничьего внимания особенно не привлек до тех пор, пока не стал бесцеремонно расталкивать бессмертных, прокладывая себе дорогу к самому подножию трона.

Очевидно, это был один из многочисленных магов, которые всегда сетовали на то, что на Арнемвенде у них слишком мало власти. Постоянное присутствие богов в мире людей практически сводило на нет могущество чародеев – ведь люди всегда могли обратиться и к высшим существам. Последние помогали не часто, но и такое тоже случалось. К тому же если маг превосходил остальных в своем искусстве, то неизбежно навлекал на себя гнев бессмертных. И в последнее время колдуны, шаманы, чародеи и ведуны в большинстве своем были готовы принять нового господина, который дал бы им больше воли и власти распоряжаться судьбами обычных людей. И редко кто мог устоять против подобного искушения.

До недавнего времени самым сильным магом на Варде был эламский герцог Арра. Но он не стремился к власти, весь поглощенный изучением наук. Богатейшее герцогство и обширные земли Теверского княжества, полученные в наследство от матери, ставили его вровень с королями, и Арре не было нужды завоевывать какое-нибудь государство, поскольку оно у него уже было. Новые боги благоволили к эламскому магу, и, только когда выяснилось, что он пытается открыть вход на Арнемвенд Древним и вызвать сюда из другого мира Интагейя Сангасойю, это отношение изменилось. Арру пришлось уничтожить, но было поздно – Каэтана двинулась в свой поход.

Вторым по могуществу и знаниям магом был Тешуб. Тут га-Мавет не сплоховал – старик был умерщвлен до встречи с Кахатанной. Вместе с ним погибли древние знания, но это уже не дало ощутимого результата. Га-Мавет с тех пор не мог избавиться от воспоминаний о том, что старик предупреждал его насчет появления на Арнемвенде некоего безымянного зла и о необходимости этому злу противостоять. Черный бог не мог простить себе, что не дослушал мудреца.

Именно об этом он и говорил вполголоса с Победителем Гандарвы. Братья отошли в сторону, чтобы никому не мешать и самим не быть услышанными. После битвы на Шангайской равнине Арескои и га-Мавет очень сблизились. И прежде относившиеся друг к другу достаточно доброжелательно, они сдружились, потому что, как никто иной, могли друг друга понять.

Яростное сопротивление людей, защищавших Каэтану во время ее путешествия, обескуражило бессмертных. Во-первых, они никогда не сталкивались прежде с тем, чтобы смерти не боялись. Свободные души воинов так и остались неподвластны ни одному, ни другому брату. Во-вторых, им никто и никогда так преданно не служил. Ни за богатство, ни за власть, ни за славу они не смогли купить себе таких верных помощников. И то, что эти люди, не задумываясь, отдали свои жизни даже не богине, а простой смертной девочке, которая была не в состоянии ничем им отплатить, повергало их в изумление. Особенно удивило братьев поведение маленького мохнатого человечка – альва-книгочея, от которого вообще никто не мог ожидать способности к самопожертвованию или героическим поступкам.

Арескои же потрясла смерть исполина Бордонкая. Ни для кого из Новых богов не было секретом, что зеленоглазый Победитель Гандарвы ни на минуту не расстается с оставшейся ему после поединка секирой, носившей имя Ущербной Луны. Седой конь гемертского рыцаря и его оружие стали самым дорогим из того, чем владел Бог Войны. Арескои и сам с трудом понимал, что перевернулось в его душе с того памятного дня. Возможно, когда Бордонкай назвал его братом?..

Никому, кроме га-Мавета, он не мог излить душу. И то, что Бог Смерти понимал его и не поднимал на смех, стало началом их сближения. Оба брата отчетливо и ясно чувствовали присутствие на Арнемвенде третьей силы – Древние боги были здесь абсолютно ни при чем. И если Джоу Лахатал, обладая тем же знанием, не подавал виду, то Арескои и га-Мавет пытались, как могли, повлиять на мнение остальных братьев. И кое-чего в этом направлении им явно удалось достичь.

– Ты думаешь, Лахатал признает необходимость примириться с Древними? – спрашивает у брата га-Мавет.

– Нет. Не верю, что он сумеет переломить себя. Джоу Лахатал силен, но не настолько, чтобы победить Джоу Лахатала. Мы все не настолько сильны, – отвечает Победитель Гандарвы. Кто, как не он, доподлинно знает это?

– Надо попытаться убедить его отправить посольство в Сонандан...

– Хорошо бы. Но кто возьмется за сей неблагодарный труд?

– А хоть бы и я, – залихватски произносит желтоглазый бог.

– Хорошо. Допустим, ты уговоришь его. А кто уговорит Кахатанну принять нас не как врагов, а как союзников?

– Она же, Истина, – растерянно отвечает га-Мавет. – Она должна нас услышать и понять. Все в мире меняется, мы тоже изменились. И я искренне сожалею о том, что мы травили ее. Но кто же знал, что все так обернется?

– Мы знали. Давай смотреть правде в глаза. Не возникни насущная необходимость в ней, не случись так, что она оказалась сильнее, мы бы и сейчас преследовали ее, если уже не уничтожили бы. И радовались бы, потому что стремились к этому всегда!

– Это были другие мы! – протестует Бог Смерти. – Разве ты представлял себе когда-нибудь, что сам похоронишь человека и прольешь слезы над его могилой?!

– Нет, конечно, – отвечает Арескои.

– Тогда и говорить не о чем. Что было, то было...

– Но она! – упорствует зеленоглазый. – Ты бы на ее месте понял и принял нас?

– Я бы отомстил, – честно отвечает Смерть после недолгого раздумья. – Тем более за гибель Эко Экхенда.

– Вот видишь. Послушай, я все хочу спросить у тебя: он что, действительно так ее любил?

– Действительно любил, – говорит Смерть, склоняя голову. – Ты бы слышал, как он играл на свирели... Для нее.

– Ну что же. Тогда Арнемвенд проиграл еще до начала войны. Джоу артачится, как необъезженный жеребец, не желая идти к Кахатанне, а она не захочет говорить с нами – и это в лучшем случае.

– Что же делать? – спрашивает га-Мавет.

– Давай подумаем...

Они бы еще долго говорили о своем, но тут их внимание привлекает бесцветный тщедушный человечек напротив трона. Он стоит перед Змеебогом, расставив ноги, маленький и нелепый, задрав голову, и орет во весь голос, чтобы докричаться до Джоу Лахатала. На фоне Верховного Владыки человечек смотрится жалко и нелепо. Видимо, он сам сознает это, и его слова полны ядом ненависти. Крича, он во все стороны брызгает слюной и машет руками так, что его можно сравнить с ветряной мельницей.

Золотоволосый и голубоглазый красавец Джоу Лахатал насмешливо разглядывает со своего возвышения безобразную маленькую козявку, осмелившуюся беспокоить его своим писком. Га-Мавет и Арескои видят – их брат даже не отдает себе отчета в том, что именно здесь происходит. Они тоже не все понимают, но сама абсурдность ситуации наводит на мысль о том, что не все так просто, как кажется на первый взгляд. Да, человечек, конечно, и смешон, и нелеп, и жалок, но неужели он сам этого не понимает и добровольно решился на бесцельный, с точки зрения богов, поступок? Для чего-то же он пришел сюда и сейчас грозит самому Лахаталу чьим-то гневом и возмездием, но не своим же. Проще всего считать его несчастным безумцем, но несчастные безумцы не ходят через пространства, как через комнаты; несчастные безумцы не обладают силой проникнуть во дворец Змеебога. И это значит, что за спиной несчастного безумца стоит кто-то другой, кто послал его сюда. Братья оглядываются в поисках Гайамарта, который пробирается к ним через толпу – взволнованный и побледневший.

– Вы знаете, кто это? – спрашивает он вместо приветствия.

– Понятия не имеем...

– Тогда как же он сюда попал?

– Может, – неуверенно предполагает Арескои, – его привел кто-нибудь?

– И ничего никому не сказал?!! – восклицает Гайамарт. – С каких это пор стало так легко попасть во дворец Джоу Лахатала?

Братья вынуждены признать его правоту, только легче им от этого не делается.

А человек между тем кричит в лицо смеющемуся владыке:

– Я пришел к тебе как посланник того, кто в скором времени станет хозяином этого мира и вашим повелителем. Господин мой всемогущ, вездесущ и беспощаден, но в великой своей мудрости он не желает никому зла. И посему предлагает вам признать его власть, уступить ему Арнемвенд – и за то он возвеличит вас при себе и сделает своими верными слугами. Быть же слугой моего господина – высшее счастье, которое может выпасть на долю смертного или бессмертного!!!

Вопли его становятся уже похожими на истерику. И Гайамарт понимает, что видит перед собой фанатика, который ни перед чем не остановится ради осуществления своей идеи. Правда, этим он не очень отличается от самого Змеебога, который в своем стремлении не допустить Кахатанну до хребта Онодонги поставил с ног на голову весь Вард и добился практически полного разрушения собственного благополучия. Но тщедушный человечек отчего-то вызывает у Гайамарта животный ужас.

Арескои и га-Мавет переглядываются. Они тоже чувствуют, что смертный буквально источает флюиды ненависти и зла. Странно казалось бы, человек не в состоянии вместить в себя столько черноты и пустоты. Бог Смерти не понаслышке знает, что такое зло и жестокость: его работа – убивать. Но даже в смерти нет столько безысходной злобы и ужаса.

Непонятный какой-то человек пожаловал...

Произнесенное было настолько неслыханно, что Джоу Лахатал некоторое время оторопело смотрел на посланника. Наконец наморщил лоб, сдвинул брови, хмурясь, но не выдержал и разразился громовым хохотом:

– А-Лахатал, Арескои, вы слышали? Братья мои, вы слышали? Откуда к нам попал этот безумец, кто его пропустил?

Змеебог смеялся, а Арескои и га-Мавет бледнели.

– Ты думаешь, это начало? – спросил Черный бог у брата.

– А найдется ли безумец, который решится сам прийти к Джоу Лахаталу за своей смертью? Ради чего?

– Как зовут твоего господина? – выкрикнул А-Лахатал, перекрывая смех Верховного Владыки.

– Имя его ты узнаешь очень скоро! – заорал человек в ответ.

И Морской бог понял, что смертный совершенно его не боится. Только смелостью или отвагой это состояние не являлось. Трусливой была душа присланного неведомым господином. Однако разум его был затуманен злобой настолько, что страх уже не умещался в нем.

Шуллат взбежал по ступеням к трону и наклонился к уху Лахатала:

– Перестань смеяться, ты же видишь, как серьезно то, что происходит. Неужели ты не понимаешь, что этот жалкий человек сам не ведает, что говорит? Но вот оно, первое послание неведомого Зла...

Джоу Лахатал отшатнулся от Огненного бога, и черты его исказились гримасой злобы и боли. Он все понимал, но как отчаянно, как свирепо сопротивлялся собственному разуму, собственной памяти и встревоженной душе.

– Я никого не боюсь, – раздельно прохрипел он прямо в лицо Шуллату. – Я велю уничтожить слугу, а потом доберусь и до его господина.

– Куда доберешься? – Это А-Лахатал встал по правую руку владыки. – Опомнись, брат. Га-Мавет просил тебя опомниться еще перед битвой в Сонандане. Мы потеряли слишком много времени. Это не Древние боги грозят нам в тщетных попытках вернуть потерянную вотчину, это некто не из этого мира. Вели узнать у посланника все, что возможно...

– Вели пытать его до тех пор, пока он не признается, кто послал его с этим дерзким словом!

– Меня не интересует тот, кто шлет ко мне безумца и ничтожество, – досадливо отмахнулся Лахатал от братьев, не на шутку встревоженных явлением бесцветного человека. – Убить его, если он не хочет говорить так, как положено говорить с повелителем Арнемвенда.

При последних словах Змеебога посланник вдруг изменился в лице. Прежде серое, бесцветное и мало что выражавшее, оно за один краткий миг приобрело черты жестокие, свирепые и насмешливые. Глаза его на какое-то неуловимое мгновение ожили, и он оглядел собравшихся в зале бессмертных с выражением презрения и явного превосходства. Затем искривил губы в ехидной и насмешливой улыбке.

– Ты считаешь себя правителем этого мира, мальчишка?

Верховный Владыка разъярился сверх всякой меры и впал в то состояние бешенства, в котором никто и ничто не могло его вразумить. Теперь уже не было никакой надежды остановить и удержать его от принятия необдуманных решений, а противиться воле Джоу Лахатала в такой момент означало открытую войну. И не то чтобы братья так страшно боялись его, что не осмелились бы поступить наперекор, но негоже было им воевать друг с другом перед лицом войны с неведомым и оттого еще более страшным и могущественным врагом. Поэтому ничего не смогли они возразить, когда Змеебог загрохотал, указывая на посланника:

– Забери его, га-Мавет!

Диким показалось бессмертным поведение человека. Он не пытался скрыться с глаз разгневанного владыки, он даже не попятился, когда огромный, затянутый в черные одежды Бог Смерти подошел к нему вплотную и взглянул на него своими желтыми глазами с вертикальными зрачками хищника. Маг тупо глядел перед собой, его глаза были настолько бесцветными, что казались уже белыми, и абсолютно бессмысленным было их выражение.

Га-Мавет протянул сильную длинную руку с изысканной кистью музыканта и положил ее на плечо человека, заставляя его душу покинуть оболочку тела и отправиться вслед за ним в Царство Мертвых. Он все сделал как обычно. Но то, что произошло дальше, не поддавалось описанию.

Желтоглазой Смерти уже приходилось сталкиваться с людьми, которые не хотели умирать или не были к этому готовы. Они стойко сопротивлялись ему, но он уже знал, как справляться с этой трудностью. И хотя га-Мавету за последнее время несколько раз пришлось отступить перед силой человеческой души, в конечном итоге он сумел победить их и если и не завладел ими, то вырвал из жизни. Посланник же неведомого господина и не думал противиться воле Бога Смерти. Более того, он как бы пропустил его внутрь себя, уступил дорогу. Обычно даже самые слабые души какое-то время извивались, не давались сразу. А сейчас га-Мавету показалось, что маг не только раскрылся ему навстречу, но и потянул его дальше, чем он привык заходить обычно. Это ощущение было странным и даже более страшным, чем чувство слабости и бессилия что-либо сделать. Бога Смерти потащило куда-то в иное пространство, как затягивает в водоворот легкую щепку, – без надежды на спасение, без шансов выбраться, без малейшей возможности остаться на поверхности.

Это чувство на какой-то короткий миг поглотило все вокруг, и га-Мавет ничего не слышал и не видел. Он не знал, что со стороны казался окаменевшей статуей, которую никто не в силах был оторвать от ледяной глыбы, имеющей очертания пришлого мага. Он не слышал криков своих братьев, не видел и не ощущал, как Арескои громадной секирой рубит изо всех сил то, что когда-то было телом незваного гостя, но необычная материя не поддается. И ничто на свете не в состоянии отделить бессмертного от его жертвы. Джоу Лахатал сбегает, нет – слетает по ступенькам со своего возвышения и подбегает к гибнущему Богу Смерти. Он хочет схватить его за плечо, но А-Лахатал неожиданно удерживает Владыку от этого движения.

– Остановись, брат, – говорит он тихо.

Джоу Лахатал обводит собравшихся помутневшим взглядом:

– Что с ним?

– Мы знаем не больше тебя, – шипит Баал-Хаддад.

Он поводит из стороны в сторону уродливой безглазой головой и будто бы принюхивается. Неожиданно серая маска его лица превращается в застывшее изображение ужаса.

– Не понимаю, что это, но и в Царстве Мертвых нет такого скопления злобы, безнадежности и жестокости. Это не смерть, это не кошмар – это то, что порождает кошмар и смерть в нашем мире.

И невозможно оторопевшим богам слышать такое из уст самого коварного и злобного из них.

Арескои более остальных бессмертных любит га-Мавета. Они стали так дружны, а теперь, когда гибель брата кажется близкой и неотвратимой, он острее, чем обычно, чувствует свою привязанность к нему. Странная мысль возникает вдруг у Победителя Гандарвы. Ему неудержимо хочется отбросить в сторону Ущербную Луну и приблизиться к га-Мавету, прикоснуться к нему. И только инстинкт самосохранения подсказывает, что делать этого категорически нельзя. Уже за несколько шагов от двух намертво соединившихся тел воздух напоен отчаянием и чернотой. Словно холодный свистящий ветер выносит из души тепло, свет, радость, любовь... И ничего больше не остается, кроме сознания собственной ничтожности и величия Зла. Будто обожженный смертельным холодом этой бездны, отшатывается Арескои от брата.

А глаза га-Мавета напитаны болью и мукой. Отчаянным рывком он старается высвободиться из колодца тьмы – но она не пускает его. Жуткая трясина неотвратимо засасывает то, что является разумом и душой желтоглазого бога. Оказывается, умирать – это очень больно. Но нечто страшнее смерти встает перед Малахом га-Маветом во весь свой огромный рост. Он понимает, что не просто погибнет сейчас, скомканный, смятый неведомой силой, которая тугой струей бьет из иного пространства, – он наполнится ею до краев и станет столь же безумным и злобным, каким был маг-посланник. Только гораздо страшнее, ибо в обычной жизни Черный бог гораздо более могуществен, чем человек.

Га-Мавет представляет себе, какой ужас, какой кошмар, какую жуткую смерть обречен он сеять вокруг себя, и все его существо начинает выть от невыносимости этой мысли. Даже неодолимая сила Зла приостанавливается, натолкнувшись на стену отвращения, неприятия себя, о котором кричит едва живая душа бога.

Братья видят, как неподвижное до того тело желтоглазого начинает корчиться и извиваться, словно претерпевая страшные муки. Он рвется прочь от серой глыбы, мечется на этом пятачке и кричит. Крик его – высокий и пронзительный – рвет души бессмертным. Они понимают, что не в состоянии помочь, и мертвая тишина наступает в тронном зале. Тишина, которую прорезают вопли умирающего бога. Однако странные вещи кричит он:

– Тиермес!!! Помоги! Тиермес!!!

Каким-то чудом угасающее сознание решило призвать на помощь того, чье царство га-Мавет постоянно носит в себе. Владыка Преисподней – Тиермес, которого еще прозывают Жнецом, – кажется ему теперь единственным, кто сможет и захочет ему помочь.

Древний грозный Бог Смерти, перед которым сам га-Мавет – не более чем глупый мальчишка, является теперь единственной надеждой бессмертного.

Новые боги пятятся от кричащего. Появление Тиермеса пугает их ничуть не меньше, чем трагедия, которая разыгрывается сейчас на их глазах. Они прекрасно знают о том, что носят в самых потаенных глубинах своих душ. Призрак Ада Хорэ, призрак смерти, вставал перед потрясенными бессмертными. И потому они не любили встречаться с ним.

В тронном зале дворца Верховного Владыки Арнемвенда, Змеебога Джоу Лахатала неподвижно застыли соединенные неведомой силой две фигуры. Одна из них, застывшая, посеревшая и обесцвеченная, как будто из нее выпили все жизненные соки, – это человек, пришедший к бессмертным с дерзким и нахальным предложением. По-видимому, он мертв, но неизвестно, когда и кто убил его. Рядом, корчась, сгорая на невидимом огне, пытается оторвать от этой серой глыбы свою руку Бог Смерти Малах га-Мавет. Он стонет, кричит, зовет на помощь – и желтые глаза его полны боли и ужаса.

Братья и слуги толпятся вокруг, не зная, что предпринять. Шумная, пестрая, разряженная толпа всесильных некогда богов столкнулась с силой, которая заведомо превосходит их в коварстве и могуществе. И то, что они не хотели признавать даже факт ее существования, теперь дорого обходится им. Побледневшие, напуганные, они похожи на стайку детей, встретившихся в темном лесу с грозным хищником. Зверь схватил только одного из них, но остальные понимают, что рано или поздно каждого ждет подобная судьба.

Когда воздух вокруг двух тел начинает дрожать и наливаться голубым светом, боги невольно отступают на несколько шагов назад, ибо им ведомо, кого они сейчас увидят перед собой.

Из образовавшейся вспышки голубого сияния на мраморный пол ступает самое изумительное и грозное существо, которое им только доводилось встречать. Он выше всех в этом зале и сложен так совершенно, что прекрасные, могучие боги чувствуют себя неуклюжими по сравнению с ним. Гибкий и стройный, с глазами цвета ртути, окутанный серебристым сиянием, он стоит перед сгрудившимися в стороне бессмертными, и полупрозрачные драконьи крылья трепещут у него за спиной.

Все, что случается дальше, успевает уместиться в несколько коротких мгновений, но эти мгновения никогда не забыть повелителям Арнемвенда. Пронесясь над полом струйкой серебряного дыма, Владыка Ада Хорэ останавливается около га-Мавета.

– Помоги, – хрипит тот, и братья с ужасом видят, как кровь широкой струей течет изо рта Желтоглазого бога.

Тиермес пристально вглядывается в глаза бессмертного, затем выхватывает кривой меч, похожий на серп жнеца, и наносит удар. Лезвие меча со свистом обрушивается на правую руку Бога Смерти, прилипшую к глыбе мертвого тела, проходит сквозь доспехи и плоть, как сквозь воск, – и легкий птичий крик несется под сводами зала, отражаясь от мраморных колонн.

– Что ты сделал? – рычит Джоу Лахатал. – Ты изувечил моего брата!

– Я спас твоего брата, глупец, – бросает Тиермес через плечо.

Несколько секунд, показавшихся остальным вечностью, га-Мавет стоит, хватая воздух широко открытым ртом. Наконец он делает последнее спазматическое движение, прикрывает желтые глаза, видно, как он старается унять дрожь, охватившую его огромное и сильное тело.

– Что это было? – спрашивает Смерть посеревшими губами.

– Что? – Джоу Лахатал приближается к Тиермесу, напряженно вглядываясь в его лицо: ему бесконечно важно услышать ответ Владыки Ада Хорэ.

– Мальчик мой, тебе сейчас предстоит рассказать, что это было, – вздыхает Тиермес. – Я знаю только, что там, на другом конце дороги, которая пролегла от тебя в иной мир, находилось Нечто, превышающее все мои представления о могуществе Зла. Я знаю о нем чисто теоретически. И как бы я был рад, если бы практики не случилось при моей жизни. Но боюсь, надежды эти напрасны. Оно грядет, а мы не знаем – что.

– Это кошмар, – хрипит Малах га-Мавет. – Это сплошная чернота, это чистое Зло, без выхода, без спасения, без надежды. Оно съедает твой разум, выжигает сердце и душу и делает из тебя марионетку, которую будет дергать за веревочки неведомый господин. А когда он оставит тебя, ты превратишься в труху.

Джоу Лахатал закрывает лицо руками.

– Брат мой, брат мой, – шепчет он, и его голос и интонации напоминают Арескои голос умирающего Бордонкая.

Тиермес поддерживает обессилевшего Черного бога.

А Змеебог набирает полную грудь воздуха и выпаливает:

– Это ведь ваши штучки?!

– Что ты имеешь в виду? – поднимает брови Жнец, и Лахатал испытывает душевный дискомфорт при этом его движении. Однако он не сдается.

– Я хочу сказать, что ведь не может быть так, чтобы Древние боги взяли и оставили нам этот мир. Значит, вы будете стремиться как-то отвоевать его, или я не прав?

– Абсолютно не прав, – отвечает ему Повелитель Ада Хорэ.

– Все равно – я хочу, чтобы всем было известно, что я Верховный Правитель этого мира и буду оспаривать право на власть у кого угодно. Я ничего и никого не боюсь, – удивительно спокойно произносит Лахатал.

– Перестань ерепениться, мальчишка, – окорачивает его Тиермес. – Довольно ты служил Злу, не ведая, что творишь. И никто не мог остановить тебя, потому что это был твой выбор. Ведь самое главное – это выбор. А все остальное совершается только по слову твоему. Ты принял Зло, захотел некогда поверить в его справедливость и необходимость, и вот чего ты добился. А это только начало. Вы изгнали нас с Арнемвенда, шут с вами, – не единственный этот мир, а мы не малые дети, нашли бы себе другие планеты. Но вы помогли Ему сгубить многих из нас, а теперь остались наедине с врагом. Что?!! Что вы будете делать?!!

Я чувствую Его присутствие везде: Он постепенно проникает в мир, Он напитывает умы и души людей и всех прочих существ, даже предметы покоряются Ему и несут в себе заряд зла. Тьма грядет... Гиблая, страшная тьма. И я – Тиермес – один из самых грозных и великих богов – боюсь ее.

Пока Тиермес говорил, Гайамарт и Веретрагна перевязали га-Мавета. Бог Смерти с изумлением посмотрел на то, что осталось от его правой руки, – Жнец отрубил ее выше локтя.

– Что я теперь буду делать? – наконец спросил он растерянно.

– Привыкнешь, – отозвался Тиермес. – Лучше думайте, что вы все будете делать в самом скором времени. Неужели вы до сих пор не поняли, что когда вы изгоняли Истину из пределов Арнемвенда, то Он сумел этим воспользоваться? Это он похитил ее разум и память, надеясь на то, что она никогда не вернется сюда. Если в мире нет истины и любви, ему ничто не опасно – его просто никто не признает, не сможет отличить от чего-нибудь крайне похожего – он умеет притворяться до поры до времени. А потом... – взгляните на брата своего: он спасся. На этот раз.

Джоу Лахатал тяжело опустился на нижнюю ступеньку трона.

– Ты считаешь, Он нашими руками воевал с Древними?

– Даже люди знают, что так проще всего: натрави одного своего врага на другого, подожди, пока они основательно изничтожат друг друга, а потом приходи и заканчивай успешно начатое ими.

– Какой ужас, – сказал Арескои.

– Он и есть ужас.

– Что же делать?

– Не знаю, – вздохнул Правитель Ада Хорэ. – Если кто и знает, то это...

– Не пойду к ней на поклон! – рявкнул Джоу Лахатал.

– Вряд ли это мудро, но это твой выбор.

Змеебог вскочил и заметался по тронному залу небольшим ураганом.

– Я не могу прийти к ней и сказать, что мы нуждаемся в ее помощи! Это равносильно тому, что я уступлю вам эту землю!!!

– Трижды глупец! – загрохотал Тиермес, и его голос органом перекрыл все остальные звуки, он несся отовсюду, казалось, исходил изнутри головы. Все зажмурились. – Мальчишка! Некогда уже делить Арнемвенд. А скоро будет некому его делить. Ты останешься наедине с этим врагом, и он поглотит тебя, даже не заметив твоего сопротивления. Скажи, ты давно бывал в своем мире?

– Давно, – ответил Лахатал.

– Не до того было?

Змеебог промолчал, и в углах его рта пролегла жесткая морщина: прав был Тиермес, многажды прав, хоть и не хочется признавать его правоту.

– Мир неудержимо меняется, в нем много явного зла и гораздо больше – тайного.

Га-Мавет на нетвердых ногах, пошатываясь, подошел к Тиермесу:

– Спасибо тебе, что отозвался. Спасибо, что помог.

– Прости. – Тиермес сжал его плечо. – Я бы желал помочь иначе, но у меня нет такой силы. Ни у кого в этом мире нет такой силы, может, только у нее... Но и она одна не справится с Ним. Послушай меня, мальчик. Ты не Верховный Владыка, тебе легче признавать, что и ты когда-то ошибался. Отправляйся, не мешкая, в Сонандан, поговори с ней. Иначе будет поздно.

– Хорошо, я побываю там, – молвил га-Мавет. – А ты?

– Что я?

– Что собираешься теперь делать ты?

– Разузнавать как можно больше о том, что происходит и здесь, и в других мирах. Обязательно навещу Кахатанну и займусь нашим общим знакомым. Уже некогда откладывать это дело на потом.

– Значит, ты с нами?

– Я со всеми, – улыбнулся Тиермес. – Даже твой упрямец брат понимает, что теперь нет Древних и Новых, нет людей и богов, есть мы все и Он.

– Это страшно...

– Но обнадеживает. Если мы все будем вместе, может, что-нибудь выйдет. Только вот как нам объединиться? Никто никому не верит...

– Я верю тебе, – негромко сказал га-Мавет.

– И я верю, – подошел к ним Победитель Гандарвы.

Со времен древних битв Арескои не стоял лицом к лицу с Тиермесом. И никогда не стоял с ним рядом без оружия в руках. И никогда не общался с ним вне поединка, не говорил о каких-то проблемах. Тем более не говорил дружеским тоном. Но сейчас зеленоглазый понимал, что мир изменился, что все переменилось нынче, и если не примирятся они, то скоро некому будет выяснять, кто властен на Арнемвенде.

– Спасибо тебе за помощь, – обратился к Повелителю Ада Хорэ слегка смущенный А-Лахатал. – Я хотел бы, чтобы ты знал: мы постараемся исправить зло, которое причинили.

Джоу Лахатал упорно молчал, и молча сгрудились вокруг него Баал-Хаддад, Шуллат, Веретрагна, Вахаган... Целая толпа бессмертных стояла в стороне, не признаваясь открыто ни в симпатиях к Древнему богу, ни в своей вражде к нему. Они выжидали.

Тиермес уловил их мысли и обернулся ко всем:

– Некогда уже выжидать и враждовать некогда. Подумай над этим, могучий Джоу Лахатал.

И Владыка Ада Хорэ исчез во вспышке серебристо-голубого пламени.

– Он прав, – А-Лахатал подходит к старшему брату, – у нас уже нет выбора. Перестань упрямиться.

– Оставьте меня, – говорит Змеебог, – я не упрямлюсь. Оставьте меня, я просто хочу побыть один...

Неверное пламя свечей выхватывает из темноты то пышные складки бархатного балдахина, то золотых львов, украшающих шелковые голубые шпалеры королевской опочивальни. Окна открыты настежь, и теплый ветер слегка колеблет шторы. Весна нынче выдалась теплая и мягкая.

У дверей в спальню короля и королевы дремлют всего два стражника. Ни для кого не секрет, наверное, не только во всем Аккароне, но и в Аллаэлле, что королева Лая вот уже два года коротает здесь ночи совершенно одна. А рота алебардистов и шестеро телохранителей меряют шагами узорчатый пол этажом ниже, у покоев очаровательной графини Бендигейды Бран-Тайгир, куда давно уже перебрался его величество Фалер, король Аллаэллы.

Сейчас, в этот поздний час, король не спит.

Он думает о том, как странно обошлась с ним судьба. Он немолод – так говорят даже лгуны и льстецы – его придворные. А сам Фалер прекрасно понимает, что давно уже стар. И от дряхлости его отделяет тонкий, полупрозрачный барьер. Время поисков себя, стремления к могуществу и власти, жажды завоеваний и славы давно уже миновало для него. Жизнь прошла незаметно, смяв и скомкав отпущенный ему на земле срок, и мало что дала взамен. Жену Фалер не любил никогда, детей, как ни странно, тоже, хотя и гордился старшим сыном – наследником престола самого могущественного западного королевства. Никакой стоящей войны, кроме конфликта с Мерроэ, который даже не заслуживает отдельного упоминания в летописях Аллаэллы, на его долю не пришлось. Государство и без того огромно – твердили советники, – а значит, незачем рисковать, растрачивать казну и губить людей. По-своему они были правы, вот почему Фалер никогда не настаивал на осуществлении своих замыслов. Действительно, когда имеешь уже все, зачем рисковать, приобретая малое? И все же в душе короля кипели нерастраченные чувства, по временам его просто захлестывала неизрасходованная нежность, которую он изливал на своих обожаемых коней.

Так и провел всю жизнь верхом и на охоте.

А вот любовь, граничащая с безумием, настигла его в самом конце земного пути, когда при дворе появился молодой граф Бран-Тайгир, – отпрыск старинного и знатного рода, со своей юной женой. Фалер только раз встретил графиню на ежегодном балу по случаю юбилея династии, и его судьба была решена.

Вся смелость и решительность, которые не понадобились Фалеру-полководцу, нашли выход в его всепоглощающей страсти к графине. Прекрасная Бендигейда не просто не противилась королю, но и всячески его поощряла на очередные сумасбродства. Вконец потерявший голову король пошел на страшное.

Граф Бран-Тайгир по нелепой случайности погиб на рыцарском турнире. Прекрасная Бендигейда была единогласно выбрана королевой этого трагического турнира, но корону смогла получить только через год – по окончании траура. Хотя при дворе поговаривали, что для юной графини, унаследовавшей к тому же огромное состояние, траур не был слишком тягостен. Особенно ее утешал король, который практически и не скрывал своей причастности к гибели несчастного вельможи.

Спустя два года стало ясно, что королева находится практически в изгнании, – только об этом официально не объявлено. А Фалер чуть ли не помолодел. При дворе стали обычным делом пышные празднества и увеселения, фейерверки и турниры...

Спальня графини обставлена гораздо богаче и изысканнее королевской. Здесь повсюду в хрустальных и золотых эмалевых вазах стоят пышные экзотические цветы, навевая своим терпким запахом самые сладкие желания. Тонкие шелковые ковры полностью покрывают пол из драгоценного розового дерева, по стенам висят дорогие картины, а в углах, на низеньких этажерках, громоздятся лари, ларчики и шкатулки с драгоценностями, которые постепенно перекочевывают из королевской сокровищницы в комнаты графини. Благо, король Фалер так богат, что не подарил возлюбленной и малой толики того, чем владеет, – а Бендигейда уже пресытилась. Теперь ей мало богатств – точнее, не мало, а настолько много, что она потеряла к ним всякий интерес, и ее волнует только власть, причем не альковная и закулисная, а законная. Графиня Бендигейда Бран-Тайгир хочет быть королевой. Нельзя сказать, что король не хочет того же, но королева Лая все еще жива.

Она давно уже располнела и поседела и не вызывает в своем супруге никаких чувств, кроме скуки и отвращения. Он бы с радостью избавился от нее, но она взята им из королевского дома Мерроэ, и ее преждевременная смерть может вызвать войну. Фалер и на войну согласился бы, но умница первый министр, предвидевший возможность такого исхода, невзначай заметил, что в войне будут участвовать не просто два государства – Аллаэлла и Мерроэ, но и Таор, и Сараган, и Курма, причем все названные будут выступать против подданных короля Фалера, ибо государыня Лая находится в кровном родстве с правителями этих стран. И уж если ее постигнет скорбная участь графа Бран-Тайгира, то родственники этого не потерпят. Ибо король Аллаэллы может иметь такую любовницу, какую захочет, – другие короли тоже не лыком шиты и своим женам не собираются хранить верность до гроба. Но – никаких преждевременных и неожиданных смертей, и по очень простой причине: ведь и у королев могут завестись молодые, охочие до власти возлюбленные – так зачем наталкивать их на дельную мысль и тем более подавать дурной пример, который, как известно, заразителен.

Бендигейда лежит на огромной кровати под шелковым балдахином. Окна в комнате распахнуты настежь, а проемы затянуты тончайшей прозрачной тканью, чтобы помешать ночным насекомым проникать на свет свечей. Легкие тени бабочек, бьющихся о легкую материю, смотрятся как старинный диковинный узор. Прекрасное тело графини совершенно обнажено, и единственным ее одеянием является тончайший золотой пояс вокруг изумительной талии, которой недаром завидуют красавицы трех королевств, да пара тяжелых золотых браслетов, плотно охватывающих руки. Смоляные волосы тяжелыми волнами разметались по вышитому покрывалу, а матовая белая кожа отражает лунный свет и кажется почти прозрачной. Огромные голубые глаза гневно смотрят на потерявшего голову любовника.

– Фи, – наконец произносит она капризно, – вы мне надоели, сир. Ходите к шлюхам в портовый квартал. И спите с ними – вам ведь безразлично с кем, лишь бы не с несчастной королевой.

– Драгоценная моя, цветок мой, – лепечет король. – Как вы можете быть так жестоки? Три года я ваш верный раб и выполняю все ваши прихоти. Сжальтесь, Бен, улыбнитесь. Я приготовил вам чудный подарок.

Король Фалер (а это, конечно, он), кряхтя, поднимается на четвереньки, охает, выпрямляется и спешит к ночному столику, на котором стоит довольно большая шкатулка, покрытая узорчатой тканью. Его величество с трудом поднимает ее и тащит к кровати.

– Посмотрите, милочка, как вам подойдет мой подарок, – говорит он, плавясь от восторга.

Графиня вольно раскинулась на ложе, и все ее прелести видны королю. Правда, вот уже несколько часов они ему недоступны, и его страсть распалена до предела.

– Что у вас там, сир? – спрашивает Бендигейда равнодушно.

Король торжественно открывает шкатулку. Она заполнена драгоценностями до самого верха: здесь есть и черные жемчуга, и прекрасное ожерелье из звездчатых сапфиров, которое одно стоит целой провинции или графства; изумительной работы бриллиантовый аграф и рубиновые браслеты в виде венков из алых роз. Но вершиной всему – странный талисман причудливой формы. Отвратительные тела, выкованные из зеленого золота, сплелись в любовном поединке, клыкастые пасти разинуты в вопле восторга, напряжены до предела могучие мускулы.

Король смотрит на этот «шедевр» и думает: «О боги, какая гадость».

Однако за эту гадость он заплатил сумму, равную по величине жалованью целого полка рыцарей за год. Продавец уверял его, что талисман необыкновенно сильный и изготовлен в глубокой древности. Судя по воплю, который вырвался при этом из глотки придворного мага, за ожерелье стоило заплатить и больше. Фалер знал, какую страсть питает его возлюбленная к такого рода вещам, и надеялся заслужить ее благосклонность. Не так давно Бендигейда заприметила это отвратительное украшение у одного из ювелиров, который держал свою лавку на самой окраине, возле городской стены. Но только непосвященные полагали, что в крохотном, покосившемся, потемневшем от времени домишке живет нищий неудачник. На самом же деле старого ювелира инкогнито навещали вельможи и маги, которые могли себе позволить роскошь тратить деньги.

В действительности почти все покупатели Махамы знали, где он берет свой товар. Трудно было держать в секрете тот факт, что старый ювелир охотно скупает драгоценности, нимало не интересуясь их происхождением. Дороже всего он платил за вещи, добытые из древних гробниц, но не чурался и тех, которые были изготовлены совершенно недавно, – лишь бы товар был хорошим. О магических амулетах он знал, казалось, абсолютно все, хотя магию не практиковал, довольствуясь своим ремеслом. К Махаме обращались и при неразделенной любви, и желая избавиться от конкурента или врага: очень часто человек, слишком много знавший, получал подарок от таинственного почитателя и вскоре умирал в страшных мучениях. Плохо кончали и те, кто вызвал недовольство самого ювелира или пытался слишком близко познакомиться с его делами. К Махаме также часто обращались моряки, ходившие в далекие плавания. Что бы ни случалось с кораблем, те, у кого были амулеты Махамы, возвращались домой, так что стало доброй традицией, когда сам капитан покупает охранительную безделушку для своего судна. Просили ювелира найти пропавшие вещи, и за небольшие комиссионные он почти всегда возвращал утерянное владельцам. Ему же заказывали копии талисманов, волшебных перстней и жезлов, а также известных на весь континент фамильных драгоценностей, буде последние необходимо было тайно продать. Махама выполнял эту работу безукоризненно, и его подделки невозможно было отличить от настоящих. Также он помогал сбыть с рук краденое или неправедно нажитое добро.

Жил он одиноко и из всех живых существ терпимо относился только к двум: огромному старому одноухому псу загадочной породы – белому в рыжих подпалинах, размером с упитанного бычка, и старому слуге – тоже увечному, одноухому, причем именно в названном порядке.

Вот у этого ювелира графиня Бран-Тайгир часто бывала, иногда одна, иногда – в сопровождении придворного мага Шахара. С некоторых пор тот благоволил к графине, а она к нему. Старый король только радовался их отношениям, ибо самые необходимые ему люди теперь были не только на его стороне, но и не враждовали между собой.

Как король и ожидал, Бендигейду заинтересовал только безобразный талисман. Небрежным движением отодвинув от себя остальные драгоценности, она бросила королю:

– Уберите это.

Фалер подчинился и унес шкатулку обратно на стол. Затем вернулся к ложу и стал с восторгом наблюдать за своей любовницей. Графиня примеряла ожерелье, вертела его в руках, и глаза ее блестели от удовольствия.

– Сир, – промурлыкала она наконец. – Как же вы добры и щедры. Как же вы меня любите, мой олененок. Ну, идите, я вас расцелую.

И Бендигейда нежным движением привлекла короля к себе. Однако, когда его руки жадно зашарили по упругому шелку ее груди, она гневно оттолкнула короля:

– У вас уже есть одна королева, почему бы вам не пойти к ней?

– Бен, любимая, вы же знаете...

– Я знаю, мой милый, я знаю. Но я не хочу быть вашей любовницей. Я не хочу, чтобы лакеи и придворные шептались у меня за спиной, я хочу быть вашей королевой не только ночью, но и днем. Поклянитесь мне...

– Любимая, я сотни раз обещал и еще раз обещаю, что как только королева Лая покинет сей бренный мир...

– Мне этого мало! – Бендигейда гневно хлопнула ладонью по ложу. – Мне этого недостаточно.

Она соскользнула с постели и разлеглась на шелковом ковре у ног короля. Выгнулась, так что острые соски ее грудей уперлись в зенит, потянулась, как кошка.

– Я вам нравлюсь еще, сир?

– Вы же знаете, – просипел король, – я без ума от вас, Бен.

– Тогда придумайте что-нибудь, сир.

– Что, моя красавица?

– Вы же король – самый мудрый и талантливый человек в этой стране.

– Только в этой? – кокетливо спросил Фалер.

– Конечно нет, сир конечно нет.

– Ax, Бен. Если бы вы подсказали мне выход, – в вашей очаровательной головке так много мудрых мыслей.

– Я могу подсказать вам выход, сир. Но обещайте мне никому пока что не говорить о том, что я вам доверяю под большим секретом.

– Хорошо, Бен, – сказал король, волнуясь от позы, которую приняла графиня.

– Ваша жена в последнее время бредит по ночам. Иногда она говорит так громко, что будит даже стражу, которая стоит у дверей. И то, что она говорит, настолько странно, настолько неестественно, сказала бы я, что, возможно, разум королевы стал угасать от возраста. Ведь мы, бедные женщины, стареем гораздо раньше вас, мужчин. Может, королеве нет смысла покидать этот мир – и впрямь слишком много сложностей последует за этим. А вот отправиться в любой храм на попечение сострадательных служительниц какого-нибудь милостивого бога ей бы не повредило. Как вы думаете, мой грозный и возлюбленный повелитель? – И графиня нежно поцеловала короля в предплечье.

Тот весь обмяк и, протягивая к ней руки, страстно прошептал:

– Вы правы, дорогая. Конечно, в самый отдаленный храм. А мы тут же сочетаемся браком...

Следующий час в спальне никто не разговаривал. И тишина нарушалась только прерывистым дыханием, вскриками и стонами.

Во дворце так привыкли к шуму, который доносился по ночам из покоев Бендигейды Бран-Тайгир, что дикий крик, пронесшийся по всем этажам и переполошивший слуг, сначала вызвал только кривые улыбки да похабные шуточки. Однако, когда он повторился и из королевских покоев примчался с перекошенным лицом стражник, стало ясно, что это кричит, надрываясь, королева Лая.

Многочисленная челядь ворвалась в спальню – сонная, перепуганная, вооруженная чем попало и наспех одетая. Взглядам придворных предстало грузное тело королевы, бессильно обвисшее на краю ложа среди смятых простыней и подушек. Руки государыни были сведены судорогой, лицо искажено. Она вся посинела и дышала с превеликим трудом, едва выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, отчего каждый вдох и выдох сопровождались стоном.

– Что с королевой? Где его величество? – пронеслось по толпе.

Король вошел в спальню, на ходу запахивая роскошный ночной халат. Бледное лицо и крути под глазами, а также следы укусов на полной шее свидетельствовали о том, что он предавался любовным утехам. В этом-то как раз никто и не сомневался.

– Что с ее величеством? – спросил Фалер у придворного медика, который проталкивался через ряды зевак.

– Сейчас выясним, ваше могущество, – ответил тот, отчаянно борясь с зевотой.

Его только что подняли с кровати сообщением, что королеве дурно, но никто ничего толком не объяснил. Однако во дворце потихоньку начиналась паника. С быстротой молнии разнесся слух, что на королеву навели порчу, ибо несчастная обезумела в считанные дни. Виновных подозревали, но имен вслух не называли – откровенно боялись. Еще больше, чем болезни и колдовских штучек, боялись того, что должно было воспоследовать за смертью государыни Лаи. Характер графини был хорошо известен не только при дворе, но и по всему королевству. Эта прекрасная женщина, охотно позволившая погубить собственного мужа, истребившая почти всю свою родню после того, как та отказалась одобрить ее связь с королем, слыла жестокой и алчной, коварной и злобной. Нельзя было представить себе более разительного противоречия, нежели то, какое являли собою внешность и душа Бендигейды.

Лекарь с тревогой думал о том, что ему предпринять. Если выяснится, что королеве можно помочь, то насколько это опасно для него самого? Не отомстит ли ему королевская любовница в том случае, если припадки государыни – это ее рук дело? А если нет? Если графиня здесь ни при чем, и король покарает придворного медика за недостаточно хорошо и быстро оказанную помощь?

Лекарь взял тяжелую, слабую руку Лаи и попытался нащупать пульс. Сердце королевы билось, но слабо и прерывисто.

– Выйдите все, – сухо распорядился лекарь. – Королеве нужно много воздуха. Откройте окна, принесите мне чистое полотно, мускусную воду и соли.

Слуги со всех ног бросились выполнять приказания. Придворные потеснились в коридор. Королеву любили и не желали ей зла. Все со страхом ожидали, что Бендигейда Бран-Тайгир когда-нибудь возьмет власть в свои руки.

Но прошли те времена, когда королю пытались открыть глаза на истинную сущность его фаворитки. После того как герцог Ганиг, повелитель нантосвельтов, заплатил головой за свою откровенность, честность и преданность правящему дому, больше желающих не находилось. Недовольные отправились в длительные путешествия по всему Варду, которые раньше с куда большей откровенностью называли изгнанием.

– Пропустите меня! – раздался внезапно мелодичный голос.

Толпа придворных испуганно расступилась, пропуская любовницу короля. Графиня Бран-Тайгир пришла, чтобы увидеть все своими глазами. При виде этой юной и прекрасной женщины король настолько забылся, что расцвел улыбкой – и это у постели тяжело больной жены. А Бендигейда, казалось, и не заметила монарха. Она буквально впилась взглядом в бледное, без единой кровинки, лицо лежащей королевы. И только богам было ведомо, что она хотела увидеть...

При дворе считали, что красавица графиня приворожила старого монарха, ибо одного ума и одной красоты было все-таки недостаточно для того, чтобы король самого могущественного западного государства настолько забыл свой долг перед страной, честь и доброе имя.

Внезапно королева забилась на постели, задергалась и закричала страшно и пронзительно. Все отшатнулись от неожиданности.

– Позовите короля! – вдруг отчетливо произнесла Лая между двумя воплями.

– Его величество здесь, – осторожно сказал ей лекарь.

– Позовите короля! – настойчиво повторила королева.

– Я. здесь, дорогая, – громко отозвался Фалер.

– Ваше величество, я должна поговорить с вами, – прошептала бедная женщина. – Я заклинаю вас именем той любви, что была между нами некогда, я заклинаю вас именем наших детей, послушайте...

– Не волнуйтесь так, ваше величество, – сказал король. – Как только вам станет лучше, мы непременно поговорим.

– Мне не станет лучше, – произнесла Лая таким скорбным голосом, что присутствующие невольно поежились.

– Ну что вы, королева, – раздался мягкий, бархатистый голос Бендигейды. – Мы все будем молить богов о вашем здоровье.

– А, это вы, графиня, – безразлично отметила королева. – Вы здесь, здесь тоже.

– Всегда к услугам вашего величества, – поклонилась графиня Бран-Тайгир, подходя ближе.

Тут и произошло то, что на долгое время потрясло короля и придворных. Лая безумными глазами обвела окружающих, вздрогнула всем телом, когда взгляд ее натолкнулся на незримую преграду, и лицо ее смертельно побледнело.

– Нет! Нет! Уберите!!! – закричала она так страшно, как кричат в последние минуты пребывания в этой жизни, чтобы дозваться до глухих и бесчувственных.

Лекарь прошептал на ухо королю:

– Ее величеству не следует так волноваться, она очень больна. Может, прекрасной графине не стоит смотреть на страдания королевы, это огорчит и расстроит ее, подействует на здоровье.

Он говорил это, а сам все следил за тем, на что были устремлены полные слез и боли глаза Лай. Уродливый талисман из драгоценного зеленого золота, висевший на груди Бендигейды Бран-Тайгир, был причиной отчаяния несчастной жены Фалера. Что-то в этом украшении было отвратительным настолько, что лекарь – убеленный сединами, не склонный к суевериям и беспричинным страхам старик – почувствовал смертельный холод, дуновение могилы, и даже теплый весенний ветер, ворвавшийся в этот момент в опочивальню через распахнутые настежь окна, не принес ему облегчения. Ни ему, ни его королеве.

Лая хрипела и извивалась на своем ложе, протягивая к королю дрожащие руки. Холодный пот ручьями лился по ее лицу, подушка и простыни уже насквозь промокли.

– Фалер! Тебе грозит смерть! Шангайская равнина... Там выход... Пространство, пространство Зла, черноты, пустоты... Мелькарт! – дико вскрикнула королева. – Скажите Кахатанне!!! Мелькарт! Пространство Мелькарта, а выход на Шангайской равнине... Скажите ей... Фалер, супруг мой, пошли войска, скажи ей...

Графиня Бран-Тайгир некоторое время смотрела на грузное тело королевы, которое металось среди одеял и подушек, затем сжала губы и вышла из опочивальни твердым шагом. Ее каблучки дробно простучали по лестнице, ведущей на второй этаж. Фалер постоял около жены несколько минут, затем развернулся и собрался было уходить, но передумал. Он подозвал к себе лекаря:

– Что с ней?

– Мне жаль произносить этот диагноз вслух, ваше величество, но, по-моему, королева теряет разум. Ее что-то крайне огорчило, а ее величество всегда была впечатлительной особой. Вот мозг и не вынес этой нагрузки. Теперь она с каждой минутой будет переходить в иное пространство, иное измерение. И, да будут к ней милостивы всемогущие боги, найдет там свое счастье. Безумные счастливы, мой государь.

Король нахмурился:

– Не могу же я остаток жизни провести с сумасшедшей!

– Уверен, ваше величество, что ваши сановники без труда справятся с этой чисто юридической проблемой. Закон должен предусматривать подобные ситуации.

– Да-да, – рассеянно отвечал Фалер, – конечно.

Запершись в своей комнате, где она еще недавно была вместе с королем, Бендигейда Бран-Тайгир повела себя довольно странно для нормального человека. Даже если она была откровенно рада болезни королевы, то все равно дальнейшие ее действия не отличались ни разумностью, ни последовательностью. Сорвав с шеи только что полученное в подарок украшение, она некоторое время рассматривала его блестящими от возбуждения глазами, а затем жадно припала губами к талисману. С каким-то неистовым восторгом целовала графиня каждую деталь уродливого предмета, словно впитывала невидимую влагу.

– Господин мой, приди скорее, – шептала она. – Я отдам тебе все души, которыми буду владеть. Приди, господин мой, я устала ждать.

– Бендигейда! – раздался за дверью голос Фалера.

– Да, мой повелитель, – отозвалась графиня, с усилием отрываясь от талисмана. Она пошла открывать дверь, шепча на ходу: – Скорее, я жду...

– Дорогая, – с порога начал король, – вот и случилось то чего мы с вами так долго ждали. Королева действительно была безумна: это подтвердил лекарь. Я уже послал за членами Большого Совета, чтобы объявить им свою волю. Завтра же они начнут бракоразводный процесс, и, как только он закончится, вы станете королевой. Голубка моя, будете ли вы хоть теперь нежны со своим возлюбленным?

– Конечно, – прошептала Бендигейда, обвивая шею короля тонкими, благоухающими руками.

И счастье Фалера, что в этот момент он не видел выражения ее глаз. И горе Фалера, что он его не видел.

Занятый своей возлюбленной, король не задумался над теми словами, которые кричала его несчастная жена. Он не прислушался к тому, что она упоминала имя Богини Истины, – Фалер в истине не нуждался.

Маленький возок, запряженный рыжими мулами, отвез королеву Лаю в храм Тики, где кроткие жрицы с радостью давали приют всем скорбным душою. И только десять стражников сопровождали ее в этот путь. В дороге королева неоднократно приходила в волнение и просила своих охранников, чтобы они отвезли сообщение Кахатанне о скорой битве на Шангайской равнине и о таинственном и черном пространстве, которое она звала пространством Мелькарта. Но воины не слушали ее – безумная женщина в возке была никем, а королевой с этой ночи стала Бендигейда, и только ее приказам они согласились бы повиноваться.

Равнодушие – страшный грех, но незаметный...

А когда утро вызолотило солнечными лучами, дворцовый парк и мраморные стены зданий, когда птицы самозабвенно запели среди цветущих деревьев и фонтаны стали журчать веселее и громче, графиня Бран-Тайгир проводила короля из своей спальни. Некоторое время она сидела молча, и на лице ее ясно читалось отвращение, смешанное со страшной усталостью. Затем она взглянула на себя в зеркало, усилием воли расслабила мышцы щек и лба, полуприкрыла глаза. Потом сама себе улыбнулась и дернула за шелковый шнур, вызывая слуг.

– Позовите ко мне Шахара, – приказала она, когда на пороге возникла склонившаяся в поклоне фигура. – И поживее.

Скрипнула калитка, и во дворе явственно послышался детский плач. В доме все уже улеглись спать, поэтому слабый звук поначалу не привлек ничьего внимания. Как и тот факт, что забились и затанцевали в конюшне лошади, оглашая воздух тревожным ржанием, да разом взвыли все соседские собаки. Почтенный Пангха этих четвероногих друзей человека не любил еще с детства, с тех пор как его ощутимо искусали дворовые псы, поэтому собак не признавал и в доме своем не держал. Как выяснилось, зря.

Среди народа новости разносятся быстро. После того как несколько убийств были совершены в спокойной прежде Салмакиде, все твердо знали: если собаки воют, а кони волнуются, то на улицу носа не высовывать, даже если тебя собственная мать будет звать на помощь. Сто против одного, что это вовсе не твоя мать и не человек даже, а то самое, что так лихо потрошит самых сильных и смелых воинов, раздирая их на мелкие клочки. Именно поэтому все соседи почтенного Пангхи плотно закрыли ставни, позапирали двери на все имеющиеся запоры и крючки, а кто поумнее – даже мебелью привалил. Детский плач ничье сердце не тронул. Но если и тронул, то ни к каким дальнейшим действиям это не привело...

Пангха был известным на всю столицу – а может, и на весь Сонандан – портным, к которому всегда стояла длинная очередь модниц и придворных щеголей. Это был пожилой, пухлый, лысоватый человечек с подслеповатыми глазками и душой художника. Он не просто шил – он самозабвенно кроил материю, нашивал кружева и пуговицы и изобретал новые и новые фасоны. Он создавал платья, в которых полные казались стройными и изящными, сутулые приобретали осанку и величественный разворот плечей, низкорослые – рост и стать, а все вместе – прекрасное настроение и уверенность в том, что они чрезвычайно привлекательны. Поэтому портной был далеко не беден и даже позволял себе выбирать заказчиков по своему вкусу. Он умел подобрать ткань к цвету глаз, яркие ленты – к улыбке и придать одежде ту изысканность, которая отличает настоящих вельмож и их прекрасных дам. Именно он шил праздничные одеяния для Великой Интагейя Сангасойи и ее верховного жреца, а также имел счастье не только являться во дворец, чтобы порадовать своим искусством татхагатху, но и принимал повелителя в своем не столь уж и скромном доме.

Жил же Пангха в тихом квартале, более похожем на тенистый парк. Соседи его – сплошь люди состоятельные – имели особняки с большими садами, цветниками и бассейнами. И портной от них не отставал. Разбогатев на последних заказах, он перестроил свой старый дом под замок с высокими изящными башенками, галереями и переходами. Поговаривали, что за одни только флюгеры портной выложил кучу денег. Но если на все лады обсуждавшаяся сумма и была подлинной, то все равно флюгеры этих затрат стоили. Они изображали рыцарей и дам, гибких пантер и веселых дельфинов, а самый большой и дорогой – дракона Аджахака, выкованного из благородной черной бронзы. В лунном свете парящий над замком дракон с распахнутыми крыльями и изогнутым мощным хвостом производил неотразимое впечатление. В глубине души старый портной был романтиком и позволял себе помечтать о странствиях, опасных приключениях и прекрасных принцессах, спасенных им от верной смерти.

В реальности все обстояло несколько иначе – у него была жена Карна и три дочери, которые, несмотря на довольно юный возраст, уже с охотой помогали отцу в мастерской и славились на всю Салмакиду как одни из лучших вышивальщиц. Девушки выросли статными, красивыми и веселыми. Отец ими гордился и нарадоваться на них не мог, хоть иногда останавливался и с удивлением их разглядывал, пытаясь сообразить, в кого же они такие уродились.

Работа портного тяжела и требует точности. У Пангхи было много подмастерьев – считалось весьма престижным устроиться в его мастерскую, чтобы иметь возможность ближе знакомиться с приемами великого мастера. Пангха секретов из своего мастерства не делал, но как-то само собой получалось, что никто ничего подобного повторить не мог. Подмастерья и мастера, закройщики и вышивальщики, работавшие на него, все равно выполняли только самую простую работу, а основные детали портной делал сам. Поэтому вся семья поднималась вместе с птицами, чтобы не потерять ни одной минуты светового дня, столь им необходимые, и так же рано ложились спать.

В ту ночь все были дома, за исключением младшей дочери – Гаты, которая осталась ночевать у подруги.

Когда вой собак и ржание коней наконец нарушили крепкий предутренний сон Пангхи, он сел в постели и потянулся, еще не открывая глаз. Затем осторожно приоткрыл веки, пытаясь сообразить, что его побеспокоило. Было еще темно. За окном ветер гнул деревья, и они заунывно и недобро как-то шелестели. Такой звук Пангхе послышался впервые, и он зябко передернул плечами. Потому подумал, что, верно, ему снилось что-то страшное, вот и пробуждение не из самых лучших. Рядом беспокойно заворочалась Карна, протянула руку, пощупала смятые простыни, сонно спросила:

– Ты что, старый, вставать собрался? Птицы еще молчат...

– Да что-то не спится, – соврал Пангха, зевая с риском вывихнуть себе челюсть.

– Ложись, не выдумывай. Когда будет пора, я тебя ужо подниму, не беспокойся.

Пангха улегся, но сквозь шум ветра и шелест деревьев его слух уловил негромкие звуки, напоминавшие детский плач.

– Послушай, мать, кажется, во дворе дитя плачет!

– Совсем на старости лет оглупел! И откуда же среди ночи во дворе дитю взяться? – рассердилась Карна.

Но портной гнул свое:

– Я же слышу. Вот, тише... тише... вот же плачет!

Карна приподнялась на локте и вытянула шею, вслушиваясь в темноту.

– Действительно, – шепнула она минуту спустя. – Плачет...

– Я же говорю.

– Ох, не ладно это. Какой такой ребенок может быть?

– Может, подбросили? – засомневался Пангха.

– А почему нам?

– Так ведь все знают, что мы не бедствуем, и более того. – Тут портной сделал значительную паузу, чтобы дать возможность жене самой лишний раз осознать, какой состоятельный человек ее муж.

– А что – соседи наши бедствуют? – резонно возразила Карна.

Пангха чуть не поперхнулся от возмущения. Что за неблагодарный народ эти женщины. Конечно, он богаче многих. И еще...

– Ворота у нас хлипкие, – признал он после недолгого молчания. – К нам забраться легче.

– Говорила я тебе, попроси мастера ворота поправить! – тут же рассердилась жена. – Возись теперь вот с чужим ребенком.

– А что с ним возиться? – сказал портной. – Отнесу его в храм, жрецам. Доброе дело. Глядишь, Интагейя Сангасойя не оставит нас своей милостью.

– Ладно, – успокоилась было Карна, но, увидев, что муж собрался вставать, снова заволновалась: – Ты куда это?

– Нет, мать. Ты точно поглупела за последние годков тридцать... Ясно, что за ребенком. Не на улице же ему всю ночь лежать.

– Не всю ночь, а только до утра. Не помрет. Ты что, не соображаешь, что нынче в городе творится?

– Так хочешь грех на душу взять, случись с ним что?

– Я хочу, чтобы у меня муж был и жив, и здоров...

– Нет, с женами сладу никакого, – вздохнул портной.

Ему и самому не хотелось вылезать из теплой постели, из-под жениного мягкого бока на холодную улицу, да и страх все еще продирал позвоночник, но совесть мучила его невыносимо. Может, он бы так и просомневался до рассвета – выходить или нет, но тут в коридоре послышались легкие шаги, а затем за дверью раздался голос старшей дочери:

– Папа! Мама! Вы спите?

– Нет, доченька, заходи, – отозвалась Карна.

Алэл вошла, неся в руке зажженную свечу. Она была в легкой ночной накидке, наброшенной поверх белоснежной шелковой рубахи, и распущенные волосы – гордость родителей и сокровище семьи – стекали рыжим водопадом до самых пят. Пангха расплылся в довольной улыбке: хороша невеста, и сколько парней по ней сохнут, свадьба уже намечается...

– Папа! Ты слышал, во дворе будто кто-то плачет? – спросила Алэл дрожащим голосом.

– Слышали вроде, – сказала Карна.

– И мы с сестрой слышали. Страшно так: кто-то жалобно-жалобно стонет. Не заснуть, душа рвется.

– Пойти, что ли? – сказал портной.

– Ну ладно, только возьми свечу, да по саду сильно не шастай. Поглади вокруг, а не заметишь никого, возвращайся – утром вместе поищем. А ты, доченька, – обратилась Карна уже к Алэл, – не уходи, подождем отца здесь.

Пангха вылез из кровати, надел теплый халат и, взяв у дочери свечу из рук, поковылял к дверям.

– Я сейчас, – кивнул он женщинам.

Спальня погрузилась в темноту, и Карне и Алэл стало тревожно.

– Может, Дор тоже позвать к нам? – спросила мать и вдруг услышала, что говорит шепотом, будто боится привлечь чье-то внимание.

Девушке, видно, тоже было не по себе, потому что она так же тихо ответила:

– Пусть уж остается в нашей спальне.

Они напряженно вслушивались, и наконец до их ушей долетел тихий стук открываемой двери и негромкие шаги. Кто-то поднимался по лестнице.

– Ну, хвала богам, старый возвращается. Похоже, что без дитяти. И ладно, ладно...

Дверь в спальню распахнулась, и на пороге возникло существо, при одном взгляде на которое женщины начали истошно кричать...

Когда ночную темноту прорезали леденящие душу вопли, которые неслись из дома портного, в окнах соседних особняков разом зажегся свет. Было видно, как мечутся в окнах всполошенные, смертельно напуганные люди, но никто не решился выйти на улицу и уж тем более – пойти и узнать, что случилось с несчастным Пангхой и его семьей.

И только когда патрульный отряд, из тех, что с недавних пор стали обходить по ночам Салмакиду, обратил внимание на сильное волнение в тихом обычно квартале, все узнали о случившейся трагедии.

Взорам солдат, ворвавшихся в дом почтенного Пангхи, предстала ужасная картина: кровавые куски мяса и клочья ткани – то, что еще недавно было благополучной и добропорядочной семьей, – лежали по всему дому. Стены были заляпаны алым и густым белым – мозгами и кровью. Тела убитых были не просто обезображены, но разорваны на части с такой свирепой силой, что нельзя было с уверенностью утверждать, какому телу что принадлежало. Молодого сангасоя, недавно поступившего на воинскую службу, вытошнило тут же, в коридоре, где его взгляд натолкнулся на несколько пальцев, на которые он чуть было не наступил.

Несчастные женщины так и остались в спальне. Их лица были выедены, а груди вырваны. У той, что была стройнее и, по-видимому, моложе, правая рука, вырванная из сустава, валялась недалеко от кровати. Старшая женщина была изувечена еще сильнее.

Младшая дочь Пангхи, привлеченная шумом и криками, доносившимися со стороны ее дома, прибежала в сопровождении братьев своей подруги. Ее долго не хотели пускать в дом, но она рвалась из рук удерживавших ее мужчин и рыдала:

– Дор! Дор! Где Дор?!

Из этих диких выкриков солдаты наконец поняли, что в доме должен был быть еще кто-то. Они не без содрогания поднялись на второй этаж, где и нашли окровавленное тело совсем молодой девушки, почти девочки. Она еще дышала.

Дор вынесли из дома в сад, где к тому времени толпилось около полусотни человек соседей и охраны. Тело девушки являло собой жуткое зрелище – она вся была исцарапана, разодрана, лицо ее опухло, а правый глаз заплывал громадным фиолетовым синяком, образовавшимся от сильнейшего удара. Встрепанные волосы, разбитые губы, и самое жуткое – правая нога была откушена или оторвана неведомой тварью почти по самое бедро. Она с трудом, но дышала, и многие высказали предположение, что хоть ее удастся спасти.

Обезумевшая от горя Гата, за несколько минут потерявшая отца, мать и сестру, вцепилась в руку Дор, боясь выпустить ее даже на короткую долю секунды. Это было последнее оставшееся у нее сокровище.

Дор вздрогнула несколько раз всем телом и едва приоткрыла глаза.

– Мама... – позвала она так жалобно, что даже у воинов сердца дрогнули от безысходности. – Мама, папа, где вы?

– Сестричка, я тут, – прошептала Гата, роняя слезы.

– Что с нашими? Я видела.. – Девушка застонала, не в силах превозмочь боль.

Кто-то из солдат перетягивал обрубок ноги чистым полотном. Одного из воинов послали за лекарем, который жил через два квартала. Соседи старались помочь, чем могли, – но что они могли сделать? Люди корили себя в душе за бездействие, но и испытывали облегчение, что это не их семью постигло такое страшное горе.

– Папа! – позвала Дор снова.

– Он не в сознании, – едва вымолвила Гата, боясь напугать сестру сообщением о трагической смерти родителей.

Тело Пангхи – вернее, то, что осталось от его тела, – было найдено в саду. Тварь, изувечившая беззащитных женщин, просто откусила ему голову. Сейчас тело несчастного портного осторожно завернули в несколько простыней и отдельно – голову с окровавленными, пустыми глазницами. Судя по тому, что мужских криков слышно не было, Пангха погиб моментально, а вот уж над его семьей тварь постаралась.

Дор с трудом приподняла голову и попыталась подозвать к себе Гату. Та кинулась к несчастной сестре.

– Гата, будь осторожна. Я видела это... Я знаю – мамы нет, Алэл... Он не мог не убить. – Она откинулась.

По запавшим, посеревшим щекам Дор текли ручейки влаги, размывая запекшуюся кровь.

– Болит... Больно... Я видела его...

Голос прервался всхлипом. Громко зарыдала соседка, с детства знавшая веселых и красивых дочерей Пангхи. Бился в рыданих мощный парень – жених Алэл, друзья едва удерживали его на месте:

– Не нужно, – бормотал кто-то, – не нужно. Запомни ее прекрасной. Не ходи туда...

– Что ты видела?!! – закричал начальник охраны, наконец сообразивший, о чем говорит несчастная.

– Я видела...

– Скажи же! Скажи, чтобы мы могли найти убийцу папы и мамы! – закричала Гата, падая на землю возле Дор.

– Видела.

Это были последние слова девушки. Голова ее безвольно поникла, и больше она не подавала никаких признаков жизни.

Каэтана отправилась на поиски монахов еще ранним утром. Но ни настойчивые мысленные призывы, ни самое примитивное прочесывание аллей храмового парка ничего ей не дали.

– Ну как? – спросил Барнаба, выныривая из-за цветущего куста жасмина. – Нашла?

– Как сквозь землю провалились. И это когда они больше всего мне нужны.

– Думаешь, они смогут помочь?

– Я уже ничего не думаю, милый Барнаба. Я просто боюсь, что мы теряем столь драгоценное сейчас время. Но не могу же я идти неведомо куда.

– Не можешь, – согласился толстяк.

– А ты мне ничего не подскажешь?

– Что угодно! Но только нужно указать мне, в каком месте искать воспоминания, – памяти у меня нет. Не знаю я, что тебе пригодится, а что – нет.

– Тогда тем более надо найти Да-Гуа, Ши-Гуа и Ма-Гуа.

– Пойдем искать, – покладисто покивал головой толстяк.

Каэтана с удивлением на него посмотрела – он все кивал и кивал головой, будто находил в этом какое-то удовольствие. Она остановилась, выжидая.

– А почему ты так и не сказала мне, как я выгляжу сегодня? – спросил Барнаба без всякой видимой связи с предыдущей темой.

– Устойчивее. Больше похож на что-то определенное. Только вот уши...

– А что с ушами?

– Для слона нормально, для остальных великоваты. Извини, если я тебя разочаровала.

– А жаль, – сказал Барнаба, манипулируя с ушами. – Так удобно слушать и не жарко – можно обмахиваться, как веером.

– Если это единственное преимущество, то лучше оставь как у людей. А то от нас с тобой во внешнем мире будут шарахаться во все стороны. Это не способствует успеху нашей миссии.

– Как скажешь, – покладисто согласилось Время. – О, ты смотри, кто пожаловал!

– Кто? – Каэ обернулась в надежде увидеть трех монахов.

В мерцающем и переливающемся плаще серебряного огня стоял перед ней Повелитель Ада Хорэ, Тиермес. Ветра не было, но его волнистые кудри платинового цвета шевелились, как живые. А глаза – сверкающие озерца жидкой ртути – смотрели на нее с такой нежностью и такой печалью, что сердце сладко защемило.

– Здравствуй, – сказал он и шагнул навстречу, протягивая к Каэтане обе руки.

Она легко обняла его, на мгновение приникла к неожиданно теплой груди. Затем так же легко отстранилась.

– Здравствуй... – начал он, но Каэ ласково положила ладонь ему на губы:

– Молчи, молчи. Не нужно. Лучше ответь, что ты здесь делаешь?

– В гости пришел.

– В гости ты приходил не так уж и давно. А сегодня лицо у тебя не как у гостя, а совсем, я бы сказала, наоборот.

– Ты же Богиня Истины, ничего от тебя не скроешь, лю...

– Молчи, я же прошу, молчи.

Тиермес отвернулся на мгновение. И рассеянный взгляд его упал на Барнабу.

– А это кто? – спросил он с нескрываемым изумлением. Присмотрелся. – О! Приветствую тебя со всем почтением, – и поклонился изысканно.

– Здравствуй, Тиермес, – ответил Барнаба. – Меня можно узнать?

– Не легко, но вполне возможно, – улыбнулся Правитель Ада Хорэ. – Хорошо, что ты здесь. Твоя помощь крайне необходима.

– Что-то случилось? – тревожно спросила Каэтана.

– К сожалению. Я думаю, что скоро тебя навестят Новые боги. Во всяком случае, га-Мавет, Арескои и А-Лахатал могут появиться здесь в любой момент. Выслушай их, будь добра. То, что произошло у Джоу Лахатала, – страшно, они растеряны и нуждаются в помощи.

– Мне кажется, я догадываюсь, что именно.

– Даже ты не сможешь угадать всего. Но если ты думаешь, что Он появился, тогда ты права.

– Да, правда. Об этом я и подумала.

– Он чуть было не поглотил га-Мавета, и тогда мальчик призвал меня. Я сделал, что мог. Милая, как мало я смог сделать. То, что я ощутил, – непередаваемо. Он непобедим, я не нашел ни одного слабого места, ни одной бреши в Его защите, куда можно было бы нанести удар. Ты знаешь, я не трус. Но как жутко чувствовать себя беззащитным и беспомощным.

– Итак, он появился. Когда, как, откуда?

– Ни одного ответа, Каэ, дорогая. Может, желтоглазый хоть что-нибудь расскажет, но сомневаюсь. Я на какое-то время проник в Его сознание: оглушительная агрессия, злоба, чернота, пустота. Ни единой мысли, ни капли чувства.

– Это плохо. А что с га-Маветом?

– Не хотел тебе говорить, но ведь все равно увидишь. Мне пришлось отрубить ему руку.

– Как же это? – ахнула Каэтана. И растерянно обернулась к Барнабе: – Неужели не успеем?

– Должны успеть, – спокойно ответило Время. – Хоть этот шанс у нас есть.

– Можно с тобой поговорить о чем-нибудь приятном? – спросил Тиермес, обращаясь к Каэтане. – Неприятности и сами нас найдут.

– Только ты во всем обитаемом мире можешь называть неприятностью угрозу полного уничтожения. Ну, пойдем, пройдемся по парку. Глядишь, и наших монахов встретим. Все равно без толку стоять смысла нет.

Они двинулись в сторону бассейнов с морской водой. Владыка Ада Хорэ нежно обнимал Каэ за талию, и она не отстранялась. Со стороны было заметно, что этих двоих связывает какая-то давняя тайна, какое-то событие, которое оставило неизгладимый след в их душах.

Гибкий, стройный, прекрасный Тиермес, словно отлитый из драгоценного белого серебра гениальным скульптором, в присутствии Интагейя Сангасойи терял свою обычную холодность и кажущееся безразличие ко всему и становился умным и тонким собеседником, веселым товарищем – и никто не смог бы признать в этом дивном существе с драконьими полупрозрачными крыльями грозного и мрачного хозяина преисподней. Когда они отошли от Барнабы на значительное расстояние, Тиермес посмотрел ей в глаза:

– Теперь я могу сообщить, что я соскучился по тебе и твоей прекрасной стране?

– Тебе не положено.

– Это раньше было не положено. Тогда впереди была вечность и позади была вечность. Я не боялся не успеть. А нынче каждая минута может стать последней. Ведь если Он решит нанести удар по мне, а рядом не окажется никого способного помочь, то сопротивление мое будет очень недолгим и жалким до бессмысленности.

– Неужели до такой степени силен этот таинственный некто?

– Больше, чем мы можем себе представить, – вздохнул Тиермес. – Ну, вот и поговорили о приятном...

– Прости, пожалуйста.

Он хотел было что-то добавить, но тут со стороны храма появился бегущий человек, который размахивал руками и кричал:

– Госпожа! Госпожа!!! Там к вам!!!

Кто к ней пожаловал, посланец отчего-то вслух не произносил. Наконец он добежал до своей госпожи и, задыхаясь от быстрого бега, доложил:

– У ручья вас ждут двое... гостей, – перевел взгляд на Тиермеса, задрал голову вверх, чтобы рассмотреть его лицо, и сказал: – Ой!

Владыка Ада Хорэ только рассмеялся. Затем взял под локоть свою спутницу и предложил:

– Пошли к ручью. Если мне не изменяет чутье, то это га-Мавет и его братья.

Бессмертные заметно нервничали в ожидании Каэтаны. А-Лахатал отошел к воде – там он чувствовал себя уютнее – и погрузился в созерцание колышущихся водорослей. Арескои нетерпеливо шагал в тени деревьев. Черный бог казался спокойнее остальных, к тому же он очень сильно ослаб. На правое плечо его был накинут плащ, падавший пышными складками, так что стороннему наблюдателю невозможно было догадаться о том, что выше локтя руки уже нет. Меч был передвинут на правую сторону и явно мешал желтоглазому с непривычки. Он плохо освоился со своим уродством и выглядел немного растерянным. Лицо его после перенесенных страданий осунулось и побледнело, нос заострился, скулы выступили, а под глазами залегли темные тени. Но выражение жестокости и презрения исчезло, а взгляд смягчился и стал гораздо живее.

Когда Интагейя Сангасойя в сопровождении Тиермеса приблизилась к ожидавшим бессмертным, они неловко поклонились ей. Им было непривычно приветствовать недавнюю свою противницу и неудавшуюся жертву как Великую Богиню, хранительницу Сути и Смысла вещей. А га-Мавету было горько представать перед ней искалеченным и побежденным: не умели Новые боги просить о помощи и снисхождении, и страх, что их заставят это делать, был сильнее любого другого страха.

– Приветствую вас, друзья мои, – сказала она, улыбаясь. – Ну, наконец-то и вы навестили меня. Я рада, что вы пришли.

Арескои подошел к ней и пристально посмотрел в глаза:

– Ты знаешь, что раньше...

– Тебе неприятно вспоминать об этом, вот и не вспоминай. Я знаю, что теперь все переменилось и ничего из того, что было прежде, не встанет между нами.

Она помедлила немного.

– Тиермес сказал мне, что случилось. Если я хоть чем-нибудь смогу помочь, то буду рада это сделать. – Затем поклонилась га-Мавету: – Я искренне сожалею. Но ты сильный, и ты справишься.

Черный бог изумленно посмотрел на нее. Он-то никак не мог забыть поединок с Кахатанной, во время которого погиб Джангарай. И был уверен, что она никогда смерти ингевона ему не простит. Однако сожаление Интагейя Сангасойи было совершенно неподдельным – в этих тонкостях га-Мавет начал разбираться. Она смотрела на него с жалостью и скорбью, и Бог Смерти вдруг заметил, что глаза у нее обведены темными кругами, как от бессонницы или перенесенных страданий, а веки слегка воспалены. Щеки юной богини сильно запали, и вообще она выглядела очень уставшей и измученной.

– Тебе плохо? – участливо спросил желтоглазый.

– Не слишком хорошо, – ответила она. – Скорбные времена грядут.

– Я уже это понял...

Бог Смерти заглянул в глаза Кахатанне:

– Ответь мне, неужели в твоем сердце нет ненависти? Столько зла, сколько причинили тебе мы...

– Разве ты уже не понял, что ненависть иссушает душу? Ты сам столкнулся с ненавистью в чистом виде. Она высосет тебя, а потом заполнит образовавшуюся пустоту чернотой и злобой. И тебя уже нет. Поэтому, хотя боль моя велика, я предпочитаю ее – это чувство живого. А ненависть – удел мертвеца.

– Ты говоришь странно, – прошептал Арескои, который с напряженным вниманием слушал Интагейя Сангасойю. – Но я понимаю тебя.

– Я рада.

– А что ты скажешь по поводу происшедшего с нами?

– Скажу вот что: помимо всего плохого есть в этом и хорошее – вы столкнулись с Врагом лицом к лицу и убедились, что Он все-таки существует... жаль, что это так дорого обошлось.

– Что ты намерена делать?

– Мне необходимо уйти во внешний мир, но я не могу собраться в дорогу, потому что у меня нет никаких ориентиров. Видите ли, когда я утратила память, то позабыла и все, что мне было известно о местонахождении нашего противника, все, что как-то относилось к нему. Думаю, то, что я была выброшена с Арнемвенда, и случилось оттого, что я слишком много о нем знала или могла узнать в самом скором времени. Может, Олорун... Не помню... Если бы мы вместе попытались решить эту задачу...

Тут она обратила внимание, что взгляды трех богов прикованы к чему-то за ее спиной. Обернулась. Там стоял Барнаба в немыслимом наряде из ярких заплат, в кисточках и помпонах. На одной половине лица у него буйно курчавилась рыжая борода, а правая – гладко выбритая – была покрыта голубыми цветочками.

– Как лучше? – спросил он.

– А что обозначают голубые цветочки?

– Это веснушки, – оскорбился Барнаба, – не ясно?

– Представь себе – нет. Лучше поговори с нашими гостями.

– Приветствую вас, мальчики, – буркнул Барнаба. – Чем тебе веснушки не нравятся?

Арескои даже не рассвирепел, настолько нелепым показался ему чудак, назвавший его, грозного и беспощадного Победителя Гандарвы, мальчиком.

– Кто это? – спросил он у Тиермеса.

– Время, – беспечно откликнулся Жнец.

Га-Мавет взялся за голову.

А-Лахатал, как самый рассудительный из всех братьев, нашел в себе силы обратиться к Каэтане как ни в чем не бывало:

– Ты скажешь, чем помочь тебе?

– Мне нужно знать все, что происходит в мире странного и необычного. Мне нужно вспомнить, что я потеряла в нынешнем своем воплощении, что не восстановилось. Мне нужно вспомнить все тайны. Правда, нелегкая задачка? Но вы почти всесильны, вы можете узнать так много. Помните о существовании Врага, ищите Его, не упускайте из поля зрения поступки людей – если Он собрался в скором времени проникнуть в наш мир, то какие-нибудь события ясно укажут на это. Я понимаю, что говорю расплывчато, кратко и невразумительно. Но именно поэтому я и боюсь, что не вижу вещей, истинную природу которых могла бы прозреть...

– Предупрежден – значит вооружен, – подвел итог Барнаба.

– Золотые слова, – сказал Тиермес. – Врасплох нас уже не застанут. Мы еще повоюем.

– Я, кажется, понял. – Арескои тряхнул головой. – Действительно, у нас есть немало шансов выиграть. Я даже знаю, куда отправлюсь для начала.

– А я думаю, что надо собирать войска, – сказал га-Мавет. – Это будет большая битва, своими силами, мы не обойдемся.

– Ну, вот и всем нашлось дело. – Каэтана опять оглядела парк. – Где можно спрятаться на столь малом отрезке пространства? Ах, простите...

Бессмертные распрощались с ней довольно быстро. Каждый из них не торопился высказывать вслух свои мысли, но это вовсе не значило, что мыслей было мало. Скорее, наоборот. Когда они растворились в воздухе, Тиермес взял Интагейя Сангасойю за руку:

– Милая Каэ, мне тоже пора.

– Правда? Как жаль. А может, побудешь еще?

– И рад бы, но не могу. У меня тоже пара идей появилась. Надо все досконально проверить. А ты не торопись уходить, подожди несколько дней. Колесо событий только-только завертелось.

– Попробую. А ты приходи поскорее.

– Конечно, с радостью.

Голубое мерцание воздуха отмечает то место, где только что стоял Тиермес.

– Правду говоря, повелитель, – жалуется Нингишзида взъерошенному Тхагаледже, – больно смотреть. Наша крошка – и сразу два Бога Смерти. И одного достаточно, чтобы спокойно ночь не спать, а два – это уже явный перебор. Страшные времена грядут.

– Когда они были тихими? – резонно возражает правитель Сонандана. – Великая Кахатанна говорила что-нибудь новое о своем уходе во внешний мир?

– После позавчерашнего решения ничего нового.

– Надо бы поскорее сообщить ей о гонце.

– Разойдутся гости, и сразу скажем. Как император?

– Процветает, здоров, хвала богам, и по-прежнему влюблен. Это видно невооруженным глазом.

– Это не новость.

– И без того достаточно новостей.

Верховный жрец Интагейя Сангасойи и верховный правитель сангасоев беседуют около храма Кахатанны.

– Как только я получил сообщение от аиты, то поспешил сюда. Наши лазутчики еще ничего не знают.

– Это плохо, – нахмурился Нингишзида. – Нужно будет со всей строгостью поговорить с Деклой.

Декла вот уже два поколения занимал в Сонандане должность советника по внешним вопросам. В его ведении находились все лазутчики и платные осведомители. С тех пор как Интагейя Сангасойя покинула свою страну и надолго исчезла, правители Сонандана решили вести игру по общепринятым правилам. Для этого нужен был хитроумный, дальновидный и сдержанный человек. Декла подошел идеально.

Теперь, на стопятидесятом году жизни, он все еще оставался одним из самых ловких и умных людей при дворе татхагатхи. Маленький, седой, тщедушный старичок Декла производил впечатление наибезобиднейшего, наисмиреннейшего существа. Но как глубоко заблуждались те, кто считал его нелепым и беспомощным. Старик и ныне был способен выдержать рукопашную схватку с тремя тяжеловооруженными воинами и выйти из нее без серьезных повреждений. Он играл в шахматы так, что равных игроков в Сонандане было трудно разыскать. Он всегда и все знал, а зная, делал наиболее точные выводы. Именно его каторжный труд во многом позволил сохранить Сонандан как могучее и целостное государство вплоть до возвращения Богини Истины.

– Я здесь, – раздается за спиной у жреца мощный и громкий голос.

Это Декла. Его голос вызывает не меньшее удивление, нежели способности. Просто невозможно вообразить, каким образом в столь хрупком и субтильном существе, как начальник тайной службы, находит себе пристанище такой голос – звучный, заполняющий все пространство.

– Ты вовремя, как всегда, – благосклонно кивает ему Тхагаледжа. – Помоги нам решить один вопрос: ты знаешь, что происходит теперь в западных королевствах?

– Моего повелителя интересуют события, имевшие место в Аллаэлле?

– Именно они.

– Я не хотел утруждать моего повелителя пересказом альковных сплетен. Это неинтересно и не имеет отношения к нашему государству.

Тхагаледжа хотел было что-то возразить, но жрец неожиданно сильно сжимает его локоть.

– Ты прав, Декла, – морщится татхагатха. – Это неинтересно. Просто мне хотелось проверить, как хорошо несут свою службу твои лазутчики.

– Они полны рвения, стараясь угодить моему повелителю. А от кого, осмелюсь узнать, великий татхагатха слышал эти сплетни? И что именно ему стало известно?

– Да так, ничего особенного. Случайно услышал, краем уха, что роман Фалера вошел в завершающую стадию и что графиня хороша, как никогда. Чем, думаешь, дело кончится?

– Ничем, – спокойно отвечает Декла. – Фалер стар и глуп, но не настолько, чтобы поставить на карту будущее собственной страны. Будет спать с Бендигейдой до тех пор, пока. хватит на это сил.

– На самом деле, – кривится правитель, – ничего интересного. Сплошная грязь.

– Поэтому я и не стал утруждать этими рассказами моего владыку, – еще раз кланяется Декла. – Разве что великий татхагатха прикажет мне вплотную заняться этим вопросом и предоставить самый подробный отчет...

– Какой может быть отчет? – усмехается татхагатха, повинуясь взгляду верховного жреца. – И так все ясно.

– Я рад, – говорит старик. – Тогда, если повелитель позволит мне, я удалюсь, чтобы заняться более важными делами. Меня ждет лазутчик из Мерроэ. Как только ситуация прояснится, я сразу доложу вам о своих умозаключениях.

– Ты знаешь, как ценим мы твое мнение, – улыбается Нингишзида.

Тхагаледжа небрежным движением руки отсылает Деклу.

– Мне нужно побеседовать с тобой без свидетелей, – тихо говорит он жрецу.

Нингишзида кивает и делает руками в воздухе движение, незаметное глазу непосвященного. Это охранительный знак Шу, исключающий возможность подслушивания, разве что подслушивающий – бог или маг, гораздо более могущественный, чем тот, кто ставит преграду.

– Что скажешь? – спрашивает Тхагаледжа.

– Еще одна мелочь, о которой следовало бы упомянуть в разговоре с нашей девочкой. Как ужасно, если Агатияр окажется прав...

Придворного лекаря короля Аллаэллы звали Иренсей. Он получил свою должность еще в начале правления Фалера и с тех пор пережил на своем посту множество странных и загадочных событий – ведь от лекарей скрывают обычно гораздо меньше, чем от остальных людей. Худо-бедно, за свою долгую жизнь он даже стал разбираться в магии и, хотя использовать заклинания в своей работе его было невозможно заставить, мог безошибочно определить, появилась ли болезнь естественным путем или здесь замешаны злые силы.

Иренсей слыл самым искусным хирургом и врачевателем в трех западных королевствах. Он пользовался всякой возможностью пополнять и улучшать свои знания – особенно же преуспел в своем мастерстве после того, как провел год на востоке. Объездив вместе с посольством Фалера Урукур, Бали, Сихем и Хадрамаут, он узнал множество тайн, которыми охотно поделились с ним целители этих стран. Мастера всегда узнают друг друга, и им нет нужды враждовать. Когда человек в своем искусстве поднимается на определенную ступень, из его сердца неуловимым образом исчезают зависть и алчность, жадность и презрение. Профессия, выбранная Иренсеем, изначально предполагала неоценимость любой человеческой жизни. И лекарь считал своим неотъемлемым долгом не просто врачевать болезни, но и предупреждать их, не допуская источник зла к людям.

Вернувшись с востока, он был непомерно обласкан Фалером, которому надоели безуспешные усилия прочих врачей по части поправления его пошатнувшегося здоровья. А уж королева Лая в лекаре просто души не чаяла – ведь именно он и никто другой лечил ее любимых детей. Оба сына короля Аллаэллы буквально выросли на руках у Иренсея. Он занимался всем: от первых ссадин и ушибов до первых юношеских прыщей, а также оказался самым верным другом, которому и досталась честь выслушивать все сердечные излияния молодых принцев. Иренсей любил королевскую семью, а точнее – любил Лаю и ее детей. Короля Фалера он воспринимал плохо, потому что государь был капризен, своенравен и по-человечески ему несимпатичен. Об этом мало кто догадывается, но все-таки и у лекарей бывают свои симпатии и антипатии.

Но наступила старость и вместе с букетом болезней принесла с собой постыдный и нестерпимый страх за собственную шкуру. А уж когда при дворе стала заправлять всем прекрасная любовница Фалера, лекарь и подавно стал опасаться за себя. Всем была известна его преданность наследным принцам, что уже не могло понравиться Бендигейде. Сейчас, стоя у постели несчастной королевы, Иренсей во все глаза смотрел на отвратительное украшение, которое графиня Бран-Тайгир носила на груди. Талисман из зеленого золота таил в себе ярко выраженное зло. Лекарю с его чутьем и долгими годами практики было легко ощутить его и оценить, насколько он был опасен. Иренсей ни секунды не сомневался в том, что болезнь королевы спровоцирована этим магическим предметом. Она началась раньше, но сегодня лекарь поставил окончательный диагноз – королева Лая излечению не подлежит, разве что случится чудо. Но никто из тех, от кого это могло зависеть, в чуде заинтересован не был. Судьба Лаи была решена.

Иренсей не мог помочь государыне. Он испугался и за себя, подумав, что Бендигейда догадывается о том, что он наверняка знает, что произошло. И искать защиты не у кого. Король примет сторону любовницы, и даже застарелая монаршая подагра не спасет врачевателя. И все-таки, несмотря на страх и опасения, присутствовала мысль: неужели он, врач, знает, но допустит, чтобы подобная участь постигла и детей короля. Хотя хороши дети: старшему – двадцать пять и младшему – двадцать.

Придворному лекарю платят изрядно, потому что покупают не только знания и умения, но еще и человеческое достоинство. Служа монархам, нельзя чувствовать то, что чувствует обычный человек. Гордость, самолюбие, неприятие некоторых сторон человеческой натуры просто невозможны. Смелость, верность и дружба – исключены. Этот закон не усваивается, но прорастает внутрь человека, закрепляется где-то на уровне позвоночника, и тот сам сгибается при необходимости, даже не спрашивая хозяина, а согласен ли он. Конечно, согласен. Иначе, как герцог Ганиг, можно стать короче ровно на одну голову.

Вернувшись в свои апартаменты, Иренсей тревожно заходил из угла в угол. Что делать? Искать мага? Но кто допустит мага до королевы и как к этому отнесется Шахар? Ведь уже всем ясно, что придворный чародей сделал ставку на фаворитку короля. И еще одна мысль беспокоила старика: он явственно слышал, как много раз королева произнесла имя Богини Истины и Сути. Просила что-то передать ей. Просила не за себя и детей, но стремилась предупредить о чем-то. Это было настолько удивительно, что врач не мог успокоиться и прийти в себя. Надо было что-то делать! И внезапно его осенило.

Как он мог забыть, что лучше всех в Аллаэлле, если не на всем западе, в магических талисманах разбирается старый ювелир Махама. Они с Иренсеем не были друзьями, но что-то похожее на приятельские отношения все же установилось между двумя стариками. Оба были мастера в своем деле и уважали искусство друг друга. Если кто и достал этот предмет Бендигейде, то наверняка Махама.

Схватив плащ, сунув ноги в сапоги, лекарь среди ночи выбежал на улицу, забыв о своем коне и о портшезе, положенном ему по должности, и со всех ног помчался на окраину, к западным воротам Аллаэллы, где располагался домишко Махамы.

На отчаянный стук (лекарь довольно долго барабанил кулаками по дощатой двери) отворил одноухий слуга старого ювелира. У его правого бока громоздился лохматый, одноухий же кобель. Пес молчал и только изредка приподнимал верхнюю губу, демонстрируя вошедшему кинжальные клыки. Это было настолько недвусмысленным предупреждением на случай возможных беспорядков, что только безумец решился бы нанести вред хозяевам дома. Пес стоил нескольких дюжих охранников.

Слуга признал королевского лекаря, хмуро оглядел его с головы до ног, особо задержавшись взглядом на заляпанных грязью сапогах, выразительно определил глазами свое отношение к пешим прогулкам среди ночи и... ушел в дом, ни слова не говоря. Только растоптанные башмаки зашаркали по деревянному полу. Иренсей вспомнил, что слугу звали вроде бы Фер, а пса – Уэн. Или наоборот?

Лекарь двинулся следом. Не прошел он и нескольких шагов по узкому темному коридорчику, как ему навстречу вышел сам Махама. Он нисколько не удивился, узнав ночного гостя.

– Это ты? – поинтересовался для проформы. – Скажу тебе, ты малость сдвинулся на старости лет. Что тебя ночью с постели подняло? До утра не мог подождать?

– Я к тебе за консультацией, – переводя дыхание, выговорил Иренсей.

– На какой предмет? – моментально отреагировал ювелир.

За иным к нему и не ходили.

– Украшение – магический амулет. Золотой...

– Ну, ты даешь. Знаешь, сколько я таких вещей за неделю продаю?

– Этот ты точно помнишь. Золотое украшение для Бендигейды.

– Глуп ты и давно уже не влюблен. Наш государь для своей крали купил у меня не далее как вчера чуть не половину всего товара. И золота там было... – Махама провел ребром ладони по горлу, обозначая, очевидно, количество украшений.

Лекарь нахмурился и потускнел. Что же делать? Видимо, его лицо так откровенно выражало всю гамму чувств, что ювелир вдруг сжалился:

– Описать его можешь?

– Мерзость! – не задумываясь ни на секунду, сказал лекарь.

– А-а, – протянул Махама. – Мерзость, говоришь. Ну что, пойдем в дом. Мерзость, вот как...

Иренсей прошел следом за ювелиром в небольшую гостиную. У окна стоял столик с бутылкой вина и двумя бокалами. Слуга нес блюдо с лепешками, овощами и зеленью.

– Сейчас мясо сготовлю, – пробормотал он, не поднимая головы.

– Спасибо, Фер, – кивнул Махама и обратился к ночному гостю: – Мерзость, значит. Помню. Она одна такая там была – страшная штука. Так что стряслось? Только по порядку.

Лекарь одним глотком осушил половину бокала. Вино оказалось вкусным и непривычным. Но Иренсей удивляться не стал. Он-то как раз никогда не заблуждался относительно финансового положения ювелира. Тот мог себе позволить и не такие диковинки, как вино пятидесятилетней давности.

– Королева сошла с ума, – коротко доложил он.

– Ах ты, беда какая, – искренне расстроился ювелир. – Вот горе! Что теперь с принцами будет?

– И я о том же. – Иренсей пристально посмотрел в глаза Махамы. – Послушай, не тебе рассказывать, что хоть я и не маг, но могу определить происхождение болезни. Королеву Лаю довели до безумия, и главной причиной тому был твой талисман.

– Он не мой! – рявкнул Махама.

– Твой не твой, а продал его королю именно ты. Графиня нацепила его, не знаю, причастен ли к злодеянию Шахар, но все же думаю, что без этого стервятника не обошлось. Бедняжка государыня криком кричала, когда увидела эту гадость на шее у Бендигейды. Расскажи-ка мне, что это за штуковина такая.

Махама понурился:

– Я вот и сам подумал, когда мне его принесли, что маху дал с этой штуковиной. Видишь ли, грязный он какой-то, что ли. И силы непомерной. Не дело это, когда людишки такой силой балуются – обязательно горе выйдет. Да жадность одолела: такой куш за него Фалер отвалил, чего уж там скрывать – до конца своих дней могу не работать. А вот совесть все одно мучает...

– Чтоб она тебя замучила! – вспылил Иренсей. – Думать же надо время от времени. Что делать теперь? Наша Бендигейда и принцев в покое не оставит.

– Не оставит, – подтвердил ювелир. – Да что там принцы? Она всю державу этим талисманом может на обе лопатки положить. Тут вся суть в том, знает ли Шахар, как им пользоваться. Надеюсь, что не знает. Хотя сила талисмана от него не укроется. Ах ты, демон его искусай, горе!

– Почему? – спросил лекарь, видя, как еще сильнее расстроился ювелир какой-то своей, только что промелькнувшей мысли.

– Погодь! Дай-ка я выпью... О, так лучше. Горе в том, что если этот дурак не все про талисман знает, но полезет к нему, то такая нечисть выйдет из-под контроля... Неизвестно, что лучше – чтобы Шахар творил зло сознательно или чтобы не знал, на какие такие «подвиги» эта игрушка способна...

– Да что же это за дрянь такая?! – изумился лекарь.

– Вот такая... Это талисман Джаганнатхи, и он открывает человеку связь с пространством Мелькарта...

– Постой!!! – заорал Иренсей с такой силой, что перепуганный Фер выглянул из кухни, неодобрительно покачал головой и опять скрылся в облаках аппетитно пахнущего дыма.

– Ты чего? – Махама налил еще вина.

– Королева в бреду все о пространстве Мелькарта кричала. Все просила Кахатанне сказать о нем. И Фалера умоляла войска послать. И еще что-то о Шангайской равнине.

– Так. – Ювелир осел, ссутулился и даже постарел моментально лет на пятнадцать-двадцать. – Приехали на ярмарку.

– Какую ярмарку? – ошалело уставился на него лекарь.

– Пословица такая. Не обращай внимания, Иренсей. Ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?

– Нет, конечно.

– Королева наша – сильнейшая женщина. Вместо того чтобы просто сойти с ума, не причиняя своим врагам никаких хлопот, она смогла определить, кто ее пытается уничтожить. Она – вот бедняжка! – все поняла и пыталась докричаться до вас. Плоть человеческая слаба, думаю, Лая нынче как поломанная кукла. Любой силы человек недолго продержится против талисмана Джаганнатхи. Подумать только, что это я, старый дурак, такое натворил. Знаешь, всегда издевался над теми, кто занимался не своим делом. Оно ведь как бывает – гробницу вскроют, найдут чего-нибудь такое, таинственное. И жаль отдавать за полцены старому Махаме – сами пытаются разобраться. А магические предметы подобных шуток не прощают – мстят жестоко. Поэтому у меня всегда было мало конкурентов: никому не охота платиться за собственную глупость. А теперь я сам учудил, что не расхлебаешь...

Он сидел некоторое время, подняв глаза к потолку и шевеля губами. Затем пришел в себя и молвил:

– Действовать надо. И я за многое в ответе – мне и исправлять.

– А как? – безнадежно спросил лекарь.

– Для начала выкрадем талисман у графинюшки.

– Это как же? – оторопел Иренсей. – Как же ты его из дворца, из-под носу у стражи? Где же такой вор отыщется?

– Отыщется, не бойся, – утешил его ювелир. – Ты ведь не думаешь, что там, где я его доставал, за мной бегали с просьбами забрать талисман, по возможности, бесплатно?

– Не думаю, – улыбнулся лекарь вопреки трагичности создавшегося положения. – Не так уж я наивен, как иногда кажусь.

– Вот и тут добудем, – подытожил ювелир. – А вот дальше... Дальше что делать? Может, с принцами поговоришь?

– О чем?

– Предложил бы ты им съездить попутешествовать, лучше всего – к Онодонге. Оттуда и до Шангайской равнины недалеко. Отыскали бы, примером, Кахатанну. А отец их отпустит – время сейчас такое, что Аллаэлла в принцах не особенно нуждается. Я правильно понимаю?

– К сожалению, – вздохнул лекарь. – Ну, хорошо. Это я принцам, положим, скажу. А что они должны передать Кахатанне?

– Вот что их матушка кричала, то пускай и передают. Истина на то и Истина, чтобы во всем разобраться. То, что это бесконечно важно, я тебе гарантирую.

– Решено. – Иренсей взмахнул рукой, словно подтверждая собственную решимость. – Сегодня же поговорю с принцами.

– Вот и ладно, – сказал Махама. – А я, стало быть, поищу, кому можно поручить избавить красавицу от лишней тяжести золота... Ты вот что, давай мясо есть.

Старый слуга внес огромное блюдо с жареным мясом и водрузил его в центре стола в обществе нескольких нераскупоренных бутылок.

– Хлеба принеси! – крикнул ему Махама.

Все так же молча слуга двинулся в обратный путь – на кухню за хлебом. А старики, слегка успокоенные тем, что приняли хоть какое-то решение, принялись жадно хватать прекрасно приготовленные, сочные куски жаркого.

Фер, который резал на кухне хлеб, слышал их голоса, звяканье вилок и ножей и звон бокалов. Трапеза была в самом разгаре. Одноухий кобель Уэн сидел у ног слуги и крошил своими чудовищными клыками невероятных размеров кость, полученную для поддержания его сил до завтрака.

– Моду взяли, среди ночи едят, – пожаловался Фер псу, и тот заворчал было, поддерживая беседу (они со слугой были не просто в дружеских отношениях, но и общались как равные), как вдруг поднял единственное ухо и прислушался, бросив свою кость. Шерсть на загривке Уэна стала дыбом, и он весь напрягся.

Фер заволновался и стал сам напряженно вслушиваться в темноту. Луну за окном затянуло невесть откуда взявшимися тучами, и чернота поглотила все пространство вокруг одинокого домика. Сорвался, как зверь с цепи, вихрь: налетел, закружил, вломился в ставни, захлопал дверью. Сквозняком распахнуло окно на кухне, взметнулись занавески, зацепив стоявшие на столе тарелки, и посуда с грохотом посыпалась на пол.

– Что у тебя все не хвала богам?! – рявкнул Махама.

И замолк.

В коридоре раздались странные звуки, будто кто-то шлепал мокрой тканью о пол изо всех сил.

– Это еще что? – спросил Иренсей.

– Не знаю, – ответил ювелир. – Думаю, мало хорошего.

Он выбрался из-за стола, чтобы поглядеть, что происходит в доме, но тут звуки приблизились, и наконец существо, их производившее, само появилось в комнате. Махама посмотрел на него, открыл рот, потом закрыл, не издав ни звука, и скрюченными пальцами вцепился в воротник своей рубахи. Он стоял посреди гостиной, вытаращив глаза, и смотрел, как его смерть приближается к нему на огромных бородавчатых лапах, которые влажно шлепали по полу, оставляя после себя мокрые следы.

Иренсей тоже пытался кричать, но не смог. Горло сдавило ледяной рукой, и ему оставалось только наблюдать, как отвратительное чудовище – то самое, которое совокуплялось с себе подобным на мерзком талисмане Бендигейды (не узнать его было невозможно, хоть раз увидев), – двигалось к замершему на месте ювелиру. Немота раздирала горло, заполняла легкие и теснила грудь. Лекарь уже знал, что это неизбежная гибель, и испытывал удивление лишь от того, что все так долго продолжается.

Не очень высокое, но существенно больше человека, отвратительное создание, похожее на жабу, вставшую на задние лапы и обзаведшуюся клыками и когтями, а также шипами, рогами, крыльями и боги только знают чем еще, ковыляло к двум старикам. Оно раскрыло широкую – от уха до уха – пасть со свернутым в трубку длинным и гибким языком и мерзко зашипело. При этом бородавчатые бока раздулись. В разверстой пещере рта блеснули кинжальные зубы.

Самым страшным оказалось, что невозможно кричать. Все остальное просто не умещалось в сознании.

Фер выглянул из кухни и скрылся.

– Тихо, тихо, – прошептал он, удерживая за загривок пса. – Это не наше дело. Не спасешь его, не рвись – это ведь демон...

Махама так и не издал ни звука, когда тварь выбросила длинный язык, охватила им туловище несчастной жертвы и втянула в пасть. Только хрустнул перекушенный позвоночник.

Иренсей на безвольных негнущихся ногах попытался было отодвинуться от этого воплощенного кошмара, однако красные немигающие глазки твари, казалось, приковали его к месту. Чудовище, хрустя костями, медленно жевало тело Махамы.

В этот момент пес вырвался из рук слуги и, завывая, бросился на помощь мертвому уже господину. Громадный даже на фоне жуткой твари, Уэн одним прыжком взлетел ей на спину и впился зубами в зеленую скользкую плоть. Удержаться на спине чудища было трудно, потому что оно оказалось сплошь покрыто вонючей слизью. Лапы пса скользили, царапая врага, не находя опоры. Тварь рванулась всем телом, и в этот момент Иренсей заметил, что у нее еще есть и хвост – толстый, мягкий и тяжелый – весь в слизи и бородавках.

Пес не удержался на теле чудовища и отлетел в угол комнаты. Зарычал, вставая, и опять приготовился к прыжку. Но похожий на змею язык уже несся к нему, и когтистые лапы легко разорвали на две половины лохматого Уэна.

– Уэн!!! – раздался полный муки крик слуги.

Фер не стал звать на помощь, понимая, что это бессмысленно. У него, правда, был шанс убежать. Тварь пришла за Махамой и Иренсеем, и, если ее не трогать, она уйдет, удовлетворившись ими. Но Фер почесал обрубок уха и взял в руки топор. Иренсей видел, как он вышел из своей кухни, прошаркал ногами в стоптанных башмаках к чудовищу, затем перехватил топор поудобнее и со словами:

– Что ж ты пса-то... – опустил его на спину монстра.

Видимо, страшный удар все-таки нанес твари серьезное увечье, ибо она зашипела еще сильнее, зашлепала на месте, пытаясь достать нового врага. Это оказалось делом не столь уж трудным, потому что Фер был стар и слаб. Те времена, когда он махал топором в битвах с гемертами, прошли безвозвратно. Толстый хвост сбил слугу с ног, а удар мощной задней лапы вспорол ему живот. Истекая кровью, он упал у самых ног королевского лекаря.

Иренсей посмотрел прямо в глаза надвигавшейся на него зеленой глыбе и неожиданно успокоился. Это все равно была смерть – жуткая и мучительная, и ему вдруг отчаянно захотелось встретить ее достойно...

– Агатияр! Признавайся, там еще много бумаг?

– Часа на четыре работы, мой мальчик, и на сегодня – все.

– Я больше не могу, – устало произносит Зу-Л-Карнайн и откидывается на спинку кресла.

– А на самый конец я оставил крайне важное и интересное сообщение, касающееся Сонандана...

– Это о ней?

– Скорее, для нее, – говорит Агатияр, отрываясь от пухлой пачки желтоватых листов. – Давай разберемся с двумя законами и несколькими прошениями, а после обсудим все, что нас с тобой особенно интересует.

– Лучше начать с самого важного! – требует император.

– Нет, мальчик. Потом я тебя ни за какие коврижки не заманю за рабочий стол.

– Агатияр! Ты изверг!

Со времени знаменитой на весь мир битвы при ал-Ахкафе император сильно вырос и возмужал. Теперь это не милый юноша, но прекрасный и могучий молодой мужчина – золотоволосый и голубоглазый. На его груди и плечах бугрятся мощные мускулы, даже со стороны видно, какой силой он обладает. И только Агатияр знает, что император по-прежнему краснеет и смущается. Если бы здесь была Каэтана, она бы, не колеблясь ни секунды, сказала, что Зу-Л-Карнайн как две капли воды похож на Джоу Лахатала. Тот же гордый, пронзительный взгляд, те же пушистые ресницы в полщеки, те же изогнутые брови и тонкий нос с изысканными полуокружьями ноздрей. Но ее здесь нет, к великой скорби влюбленного императора.

Впрочем, как любит говаривать по этому поводу мудрый Агатияр, это уже совершенно другая история.

Минут пять император честно царапает пером по бумаге, высунув от усердия язык. И даже оставляет на вышеозначенном листе заметные следы своей деятельности. Однако на шестую минуту он не выдерживает и снова оборачивается к своему визирю.

– Скажи мне, – говорит аита, – зачем мне целая толпа сановников, судей, советников и наместников, если я каждый день должен по шесть-семь часов заниматься делами?

– Можешь не заниматься, – даже не смотрит на него Агатияр. – Но тогда не удивляйся, если через полгода в твоей империи будет новый император.

– Прекрасно! Хочу на него посмотреть.

– Не увидишь, – бросает визирь, не поднимая головы от бумаг. – Может, он и пожалеет о содеянном, но голову-то тебе отрубят все равно раньше.

– Тогда не нужно было позволять мне завоевывать столько земель.

– А кто не далее как вчера собирался завладеть Хадрамаутом?

– По-моему, я хватил лишку, – бормочет император.

Некоторое время в комнате тихо. Зу-Л-Карнайн честно читает прошения, рассматривает новый закон и, по совету Агатияра, не одобряет его, пишет письма наместникам и заслушивает скучнейший финансовый отчет за последний месяц. Если бы не Агатияр, он бы просто сбежал на войну.

Когда наконец все дела, запланированные на сегодня, выполнены, Зу-Л-Карнайн осторожно спрашивает:

– Так что там про Сонандан?

Он побывал в Запретных Землях вскоре после того, как Каэтана обрела свое прежнее имя и суть и стала Интагейя Сангасойей. Он до последнего момента не верил, что она была призвана туда не за ответами на незаданные вопросы, а для того, чтобы на них отвечать. Он надеялся, что людская молва, которая летит быстрее любой птицы, как всегда, преувеличила и исказила события. Он мчался, чтобы еще раз предложить ей корону империи, но нашел в храме Истины не маленькую девочку, которой объяснился в любви, но настоящую богиню. Казалось бы, от чувства Зу-Л-Карнайна ничего не должно было остаться: слишком уж неравными были условия. И никаких шансов на то, что она станет императрицей. Аите нужно было искать супругу и мать для наследника огромного государства, но судьба его круто вильнула после встречи с Каэ. И вот почему: та женщина, которая встретила его на пороге храма Истины, потрясла императора еще больше, чем та, которую он однажды проводил в ал-Ахкафе. Она показалась ему еще прекраснее, еще милее и очаровательнее. Ее божественное происхождение как-то абсолютно ускользнуло от внимания аиты. И если прежде он в нее влюбился, то теперь полюбил со всем пылом. Агатияр едва уговорил его покинуть гостеприимную землю сангасоев, объяснив, что все равно смертный не может жениться на богине. Великий визирь подозревал, что проблема вовсе не решена, а просто отложена на некоторое время.

Император перенес столицу в Курму – все-таки поближе к Онодонге. Он бы обосновался и у тагар, но Джералан то и дело вспыхивал мелкими междоусобными войнами, и это в конце концов надоело молодому владыке. Хайя Лобелголдой уступил свой трон Хентей-хану. Кахатанна простила его, но забыть смерть Ловалонги, случившуюся по его вине, не смогла. Правитель Джералана по достоинству оценил ее благородство, когда она не стала объяснять Зу-Л-Карнайну обстоятельства гибели талисенны Элама.

Первое, что спрашивал аита, встречаясь утром с Агатияром, касалось известий о Кахатанне или от Кахатанны.

За прошедшее время Агатияр совершенно не изменился. Разве что прибавилось морщин да седых волос, но кто их в состоянии сосчитать? Он по-прежнему держит на своих плечах огромную империю аиты и прилагает все усилия, чтобы она процветала. И чтобы свалить с ног такого колосса, как государство Зу-Л-Карнайна, нужно сначала свалить Агатияра. А это сделать очень и очень трудно.

Неподкупный, обожающий своего мальчика, он так и не нажил добра. Иногда странно становится, что верховный визирь, первый советник властелина громадного государства довольствуется малым. Его сундуки по-прежнему набиты шелковыми синими халатами, шитыми серебром, – это любимая одежда и единственная слабость Агатияра. И он все так же носит на поясе свою старую саблю.

Агатияр бесконечно верен императору и чуточку себе. Еще он верен одному существу, которое нельзя с полной уверенностью отнести ни к людям, ни к богам. Это Великая Богиня Истины Кахатанна. И хотя Агатияр знает, что она не вернется к аите, чтобы занять трон рядом с ним, он все равно не обходит ее вниманием, стараясь быть в курсе всех событий в Сонандане и его окрестностях. Он очень хорошо запомнил пословицу, которую Каэ слышала в другом мире: «Не боги горшки обжигают». И эта пословица пришлась по душе визирю. Он считает, что дети – а Каэ он тоже причисляет к детям, как и своего обожаемого Зу, – пропадут, если им не помогать. На огромном расстоянии от Сонандана, не выходя из своего дворца, верный Агатияр хранит покой императора и его возлюбленной. И какая ему разница, что она – вечная богиня?

Император терпеливо ждет, когда Агатияр расскажет ему свою важную новость. За долгие годы он привык к тому, что его визирь никогда не преувеличивает, но и не преуменьшает значение известных ему событий. Если Агатияр говорит, что дело важное и спешное, значит, оно действительно соответствует данной характеристике и ему нужно уделить особенное внимание.

Но советник не торопится, раздумывая, как сказать императору все, что знает, и потом удержать его на месте. Положение дел в империи таково, что она находится на самом краю гибели, хотя внешних признаков пока что не видно. Агатияр встревожен тем, что изменилась как бы основная ткань мира, и дело не в восставших народах – восстаний нет, не в предателях и изменниках – их тоже не больше, чем в любой стране, а в образе мыслей тысяч и тысяч людей. Что-то странное разлито в воздухе. И присутствие Зу-Л-Карнайна в огромном государстве просто необходимо. Агатияр хмурится. Сейчас мальчик узнает новости и ринется к ней... А невозможно. Нельзя. Как ему объяснить?

От своих ийя нет никаких известий. Это плохо. Они отправились к вайделотам Джоу Лахатала в надежде найти объяснения неясным знамениям, но словно сгинули в пустыне. А вместе с ними – небольшая армия, которую визирь дал для охраны. В Урукуре тихо, но слишком...

– Что там у тебя, Агатияр? – наконец теряет терпение Зу-Л-Карнайн.

– Странная история, мой мальчик. Слушай внимательно и наматывай на ус. Начинается она как обычный альковный роман. Помнишь, я как-то насплетничал тебе, что у старого короля Фалера связь с юной красавицей Бран-Тайгир?

– Помню. С кем не бывает на старости лет.

– И кто бы мнил себя знатоком старческих проблем! Но ты прав – мы так и рассудили тогда: с кем не бывает. А вот дальше дело пошло наперекосяк. Вчера сошла с ума королева Лая, и из достоверных источников известно, что Фалер уже начал бракоразводный процесс. Догадываешься, кто будет новой королевой?

Император берет из высокой вазочки соленое печенье. Он обожает это лакомство и поглощает его в жутких количествах, особенно когда ему приходится много работать. Несколько минут он сосредоточенно жует, уставившись в стену, чуть выше картины, на которой изображены развалины ал-Ахкафа и Траэтаона верхом на коне. Художник утверждает, что это аллегория, Зу-Л-Карнайн так не считает, но ему нравится это напоминание о встрече с Каэ и ее спутниками.

Он и так и эдак рассматривает мысль о повторной женитьбе Фалера, словно вертит ее, как хрустальный шарик под солнцем. Государь Аллаэллы не одинок, у него много советников, знати, состоящей с ним в родстве, наконец, у него двое наследников, давно достигших зрелого возраста. Сам аита был гораздо младше, когда вступил на трон и повел армию Фарры в свой первый поход. Никто из этих людей не позволит Фалеру совершить подобное безумство. Зу-Л-Карнайн еще раз взвешивает все «за» и «против» и выносит вердикт:

– Он не посмеет!

Агатияр как-то странно на него смотрит.

– Уже посмел. И это невзирая на возмущение королевского дома Мерроэ – ведь развод с Лаей является чистой воды оскорблением для всего государства.

– Он что – успел жениться на своей любовнице?

– Еще нет, но зато во всеуслышание объявил об этом. Очевидно, иначе Бендигейда бы не дала ему спокойно жить.

– Да, это настоящий скандал. Ну а нам какое дело?

– Большое. Нас это касается и напрямую, и косвенно. Во-первых, Бендигейда Бран-Тайгир властолюбива, как ни одна женщина. И она давно побуждает короля начать войну с кем-нибудь из соседей. Так что рано или поздно наши интересы пересекутся. Это еще полбеды, тут я спокоен – Фалер тебе не соперник. Однако есть новости похуже.

– Правда? И что это за новости?

– Первая: странной формы талисман, подаренный Бендигейде королем в ночь, когда обезумела Лая. Графиня не расстается с украшением. Ах, Зу! Как мне не хватает наших ийя... Маг утверждает, что талисман очень древний, существовал задолго до появления Новых богов, а возможно, и Древних...

– Неужели такое может быть?

– Все возможно, мой мальчик. Наш маг его не видел, судит только по описанию, но и этого хватило, чтобы привести его в состояние крайнего возбуждения. Второе и главное: королева Лая в бреду кричала, что Кахатанне нужно сообщить о пространстве Мелькарта и о том, что выход на Шангайской равнине.

– Кахатанне?!!

– Зу! Очнись, пожалуйста. Речь идет о ней, но остынь, прежде чем будем рассуждать дальше. Нам очень. нужен трезвый и холодный ум. Ты понимаешь, что это значит?

– А ты?

– Я склоняюсь к такому мнению: королева Лая каким-то образом определила нашего Врага – того самого, о котором столько твердила Каэ. Думаю, Он объявился и призвал на помощь многих людей. Я считаю также, что графиня Бендигейда Бран-Тайгир – одна из них. Зачем ей полагаться на милость короля Фалера, если есть некто, кто может предложить гораздо больше? Она страшная женщина – вспомни гибель ее мужа и семьи.

– Да оставь ты в покое графиню...

– Не торопись, Зу!

– Я не тороплюсь...

– Заметно. Я думаю, что королева назвала имя Врага и то место, откуда можно проникнуть в Его логово. Надо обязательно рассказать об этом Каэ.

– Ты уверен, Агатияр? Ведь ошибка может дорого стоить. Вдруг Он хочет ввести нас в заблуждение?

– Я уже думал об этом. Не исключено. Но в любом случае мы сообщим обо всем нашей девочке. По собственным каналам. Она разберется, что к чему. Заодно проверю еще кое-что.

– Что, хитрый лис?

– Начальник тайной службы Сонандана Декла прекрасно осведомлен о случившемся. Если ни Каэ, н Тхагаледжа, ни Нингишзида не поставлены в известное или сообщение несколько видоизменилось, пока шло к ним, значит, мои подозрения относительно Деклы – это не приступ старческого маразма.

– Ты подозреваешь одного из мудрейших и достойнейших людей Сонандана?

– Я не хотел раньше времени беспокоить ни тебя, ни Каэ. Но последние несколько месяцев ко мне поступают такие донесения, что самые дикие предположения приходят на ум. Либо Декла заменен двойником либо он сошел с ума, либо нашел нового господина и работает на него.

– И ты до сих пор молчишь?

– Я не молчу, Зу! Я как раз обсуждаю с тобой сложившуюся ситуацию. В Сонандан уже отправлены, не зависимо друг от друга, из трех разных ведомств гонцы к Декле, Нингишзиде и Тхагаледже. А Каэ я извещу несколькими часами позднее – особым способом. Одно из этих сообщений должно попасть в нужные руки. А вот Декле я отправил записку, несколько отличную от всех прочих; так что он будет уверен, что я по дружбе с Каэ написал ему и татхагатхе, причем одно и то же. Посмотрим, что он им скажет.

Императору данное построение показалось несколько сложным и запутанным. Он принял собственное решение. Впрочем, визирь его предвидел и был готов к серьезному разговору.

– Агатияр, я еду к ней!

– Нет, Зу, ты никуда не поедешь. Я все понимаю, но и у нас дела обстоят не лучше. Там ты ничем не поможешь, а здесь... Зу, нам надо готовиться к самой страшной, самой кровопролитной войне, которую мы только можем себе представить.

Император слегка побледнел:

– Ты считаешь, что время уже пришло?

– Я не считаю, это время так считает, и пришло без нашего на то согласия. Все сводится к тому, что настал час перемен. И кто знает, где будут наши враги, а где – друзья? Кто из бессмертных встанет на защиту этого мира, а кто предпочтет жизнь?

– Ты думаешь, что и люди, и боги будут воевать за одно и то же?

– А разве ты не пойдешь ее солдатом в последний бой?

– Конечно, конечно, Агатияр.

– Вот видишь. А наш Враг, будем звать его Мелькартом с этого дня, тоже найдет себе сторонников – в мире много способов найти себе сторонников и кроме любви.

– Агатияр, я не смогу спокойно сидеть здесь, когда знаю, что ей угрожает опасность. Я должен быть в Сонандане.

– Мальчик мой, кто тебе сказал, что здесь ты будешь сидеть, и к тому же спокойно? Нам предстоит масса хлопот: нужно найти наших ийя, узнать наконец, что говорят вайделоты Джоу Лахатала. И в самой империи возникли проблемы – слишком много магов стали вести себя, мягко говоря, нелояльно.

– Ты еще ничего не говорил о магах.

– Голова кругом, Зу, не знаю, о чем беспокоиться в первую очередь. Маги объединились, впервые не обращая внимания ни на национальность, ни на вероисповедание. Будто они вдруг, все разом обрели общего нового бога. Странно...

– Да, Агатияр. Очень странно. У Деклы будто бы новый хозяин, у магов – новый бог, в Аллаэлле – новая королева, и кто знает, нет ли и у нее какого-нибудь таинственного господина.

– Зу! Ты великий полководец. Только великий полководец увидит связь этих событий, а связь между тем есть. Ты прав, мальчик. Попробую еще раз все рассмотреть. Ну, прости меня; пойду к себе, подумаю немного. А ты дай мне слово, что никуда не поедешь.

– Хорошо, даю слово.

– Вот и ладно.

– Ничего ладного, Агатияр. Пару лет тому назад было гораздо лучше. А теперь даже сны снятся какие-то жуткие.

– Да, – рассеянно сказал визирь. – И сны тоже...

Король Фалер спал сном праведника вот уже несколько часов, и его мощный храп был слышен даже в коридоре. Бендигейда Бран-Тайгир, одетая во все черное, с распущенными волосами и талисманом зеленого золота на груди, осторожно вышла из почивального покоя и бесшумно прикрыла за собой двери. Охрана вытянулась при ее появлении в струнку, а дежурный слуга склонился в подобострастном поклоне:

– Ваше могущество желает чего-нибудь?

У слуг возникла насущная проблема: именовать Бендигейду как простую графиню было нелепо и небезопасно, а называть ее «ваше величество» невозможно. Вот они и придумывали ей льстивые, но несуществующие титулы.

– Нет, не нужно. Но если король спросит меня, я отдыхаю в своей комнате.

Слуга понятливо улыбнулся – храп короля и ему не давал спать.

– Будет исполнено, госпожа.

Графиня повернулась и медленно пошла по коридору, а слуга и солдаты сделали охранительный знак: Бендигейда внушала всем безотчетный ужас.

Любовница короля прошла мимо своих комнат и спустилась на два этажа ниже. Здесь были покои придворного мага Аллаэллы, одноглазого Шахара. Графиня три раза ударила в дверь костяшками пальцев, отчего получился особенный и очень узнаваемый стук. Дверь почти сразу открылась. На пороге стоял сам Шахар.

Это был высокий, болезненно худой человек, смуглый от природы, но его кожа потеряла свой темный цвет от постоянного отсутствия солнечного света и тепла. Он был одет в широкую свободную черную хламиду, а смоляные, начавшие седеть волосы покрывала серебряная сетка с вплетенными в нее жемчужинами. В одежде придворный маг предпочитал сочетания лилового и черного, а из драгоценностей – только громадный александрит в платиновом перстне, украшавшем указательный палец. Впалые щеки, черный зрачок, небольшие прямые черточки бровей и порывистые, резкие движения придавали ему несомненное сходство с вороном. Когда маг поворачивался в профиль, это впечатление еще больше усиливалось – нос у него был изогнутый, крючковатый.

Судя по его виду, он провел не одну бессонную ночь: бледный, изможденный, смертельно уставший. Но единственный глаз его, налитый кровью, с сеточкой лопнувших сосудов, полыхал адским пламенем.

– Как хорошо, что вы пришли, дорогая. Сейчас самое время.

– Да, – сказала графиня, – я почувствовала зов моего господина. Все ли у нас готово?

– Думаю, что все, – ответил маг, слегка помедлив. – В конечном итоге, главное – это ваш талисман.

– Смотри, Шахар, горе тебе, если ты ошибаешься.

– Не стоит нам ссориться, дорогая графиня, – голос Шахара напрягся и зазвенел, – королева может выздороветь в любой момент. Ее разум и так совершенно необычно реагирует на заклинания.

– Я заметила, – примирительно сказала графиня. – По-моему, у нее появились способности провидицы.

– Похоже, – кивнул маг. – Она произнесла вслух имя нашего господина, это опасно.

– Так почему же ты не уничтожишь ее?

– Что-то хранит королеву Лаю, какая-то незримая преграда, которую я не могу преодолеть. Я изучил сотни манускриптов, не сплю уже несколько суток, но пока что не могу найти ответ. Хотя это уже не важно. Королева находится далеко от двора, а наш боготворимый государь не захочет ее возвращать, даже если она и придет в себя на некоторое время.

– Ты не боишься, что жрицы Тики-утешительницы помогут ей или, по крайней мере, поймут, о чем она говорит?

– Боюсь, госпожа. Поэтому нам надо торопиться.

– Тогда приступим, а о королеве поговорим позднее.

– Как будет угодно прекрасной госпоже.

Маг провел Бендигейду через всю анфиладу своих покоев в заднюю комнату – маленькую, без окон, уставленную талисманами, амулетами, склянками, черепами и всем прочим хламом, который так необходим чародеям в их деле.

Графиня, не дожидаясь приглашения, подошла к небольшому золотому треножнику, на котором курились благовонные травы, и протянула над ним руки. Шахар начал читать заклинания тихим, хриплым от напряжения голосом, и от треножника клубами повалил цветной дым.

– Зовите! – приказал он спустя некоторое время.

– Именем талисмана Джаганнатхи открываю путь в пространство господина моего Мелькарта и призываю его к себе, – слегка дрогнувшим голосом произнесла Бендигейда.

Она почувствовала, как украшение из зеленого золота, висевшее на ее великолепной груди, ощутимо потеплело и постепенно стало наливаться жаром. Сначала графиня Бран-Тайгир чувствовала себя спокойно – повышение температуры талисмана означало, что ее далекий господин услышал зов и намерен откликнуться на него. Однако в этот раз все пошло несколько иначе. Повелитель не откликался на ее отчаянные призывы, а талисман становился все горячее и горячее, ядовитым жалом впиваясь в нежную кожу. Бендигейде начало казаться, что сейчас он прожжет ее насквозь, но, боясь прогневить своего грозного хозяина, некоторое время красавица еще терпела, однако затем с пронзительным криком сорвала талисман:

– Нет! Не могу! Больно!!!

– Вы что-то видели? – тревожно спросил маг.

Графиня, едва ступая, отошла к стене и тяжело привалилась к ней, дрожа всем телом. Расширенные от ужаса и боли глаза застыли, глядя в одну точку. Казалось, она не слышит вопросов, не видит Шахара. Но постепенно оцепенение прошло, и женщина быстро задышала.

– Как ужасно! – еле вымолвила она, как только способность говорить вернулась к ней.

– Что? Что вы видели? – жадно выпытывал Шахар.

– Стену, преграду, барьер! Нет! Сперва я ощутила гнев нашего господина. Его неудовольствие было таким, что я думала, он испепелит меня, но он все-таки сжалился над своей верной рабой и помог мне узреть причину нашей неудачи.

Кто-то стоит между нашим господином и этим миром, кто-то мешает ему пройти через Врата. Этот кто-то опасен, могуществен и умен. Я вопросила, кто это. И наш господин показал мне лицо нашего противника – это женщина, Шахар!

– Королева Лая?! – в изумлении крикнул маг.

– О нет! Я не знаю ее, но теперь узнаю из тысячи, из сотен тысяч. Мы будем искать ее неустанно до тех пор, пока не найдем. И я клянусь талисманом Джаганнатхи, что не успокоюсь до тех пор, пока ее кровь не прольется, а душа не покинет эту землю! Мы принесем ее голову нашему господину...

– А что будем делать с армией? – спросил маг.

Окончательно пришедшая в себя графиня улыбнулась жестко:

– А что тут делать? Наш король пошлет свою армию на Шангайскую равнину, когда наступит положенный срок. Ведь его возлюбленная жена просила его сделать это, и я не вижу причин отговаривать государя. Правда, наша бедная королева так и не сказала, зачем это нужно сделать. Но у короля есть верный и мудрый маг, который объяснит ему священную необходимость этого похода...

– Если король обратится к магу, – хмуро перебил ее Шахар.

Графиня пристально посмотрела на мага и произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Король обратится к магу.

– Графиня, – склонился Шахар в глубоком поклоне, – вы чародейка.

Красавица поправила пышные волосы, поднесла точеную руку ко лбу – она валилась с ног после перенесенного испытания, но уходить не собиралась.

– Шахар, – позвала она дрогнувшим голосом. – Шахар, покажи мне его.

И маг увидел, как изменилось выражение ее глаз. Они стали бездонными озерами, полными страсти и восторга. Графиня светилась и тянулась к зеркалу из горного хрусталя, в котором Шахар обычно вызывал видения и изображения различных событий.

– Вы устали, Бендигейда, – сказал он тихо. – И мне не мешает отдохнуть.

– Яви мне его!

Маг подошел к зеркалу и забормотал заклинания, делая руками пассы. Спустя минуту поверхность зеркала затуманилась, потом снова прояснилась, но теперь отражала уже не убранство его комнаты, а какое-то помещение – скорее всего, шатер.

Там, среди войлоков и лохматых шкур сидел мужчина. Он был обнажен до пояса, его торс и руки, казалось, перевиты канатами – такие страшные мускулы выпирали из-под кожи. Он был смугл и узкоглаз, а смоляные брови изогнутыми дугами лежали на открытом высоком лбу. У мужчины было длинное лицо с выпирающими скулами и мощной нижней челюстью, тонкие губы и острые уши, плотно прижатые к голове. Его длинные черные волосы были плотно стянуты в пучок на самой макушке и падали оттуда густыми прядями. Его лицо хранило одновременно печать ума и клеймо звериной жестокости. Шею украшало жуткое ожерелье из клыков и зубов.

– О Самаэль! – страстно прошептала Бендигейда и тонкими пальцами коснулась поверхности хрусталя, пробежалась по груди и шее мужчины и скользнула прочь.

Казалось, великан почувствовал это движение, ибо насторожился.

– Я устал, графиня, – негромко сказал за ее спиной маг.

– Он прекрасен, – молвила Бендигейда, – он прекраснее всех. Спасибо, Шахар.

Маг опустил руки. Зеркало потускнело, и его полированная поверхность опять заполнилась изображением привычных предметов.

– Шахар, я подумала, что мы с тобой слишком беспечны, – обратилась к нему Бендигейда.

Маг видел, что и ей нелегко даются лишние минуты разговора, – она постарела и осунулась, но глаза ее горели фанатичным блеском. И он не стал еще раз говорить о том, что едва держится на ногах.

– Шахар! Зачем нам оставлять столько проблем? Я думаю, внезапная смерть королевы решила бы многое. Скажем, несчастный случай...

– Какой же несчастный случай может произойти с ней, например? – прищурил маг свой единственный глаз.

– Ну, не знаю. Это ты уж сам придумай. Ведь возможно, чтобы с храмом Тики-утешительницы что-нибудь случилось – пожар, массовое убийство, что-нибудь. Позаботься об этом.

– Вы, как всегда, правы, графиня, – улыбнулся маг. – После того как я отдохну, я обязательно разыщу способ избавиться от лишней фигуры в нашей игре.

– Я надеюсь на тебя, – пропела Бендигейда сладким голосом.

Другой, возможно, и был бы очарован. Но Шахар слишком хорошо знал, что эта хрупкая женщина с внешностью нимфы и голосом сирены обладает душой скорпиона.

– Хороших снов, Бендигейда, – сказал он, открывая двери.

– До завтра, Шахар! – прошептала графиня, выскальзывая в коридор.

И маг еще некоторое время слышит ее удаляющиеся шаги.

В спальне пылает камин и уже жарко натоплено. Это удивительно, если учесть, что на улице тоже жара и окна во всех домах распахнуты настежь, а жители столицы пытаются спастись от невыносимого зноя в загородных домах, на берегу Охи или в прохладных тенистых парках, которыми столь славится Салмакида.

Дверь в комнату заперта на два оборота. Декла приказал слугам, чтобы его не беспокоили даже в том случае, если прибудет гонец от самого татхагатхи или Интагейя Сангасойи, иначе он самолично сдерет с ослушника шкуру. Слуги уверены, что это не пустая угроза.

За последние полгода начальник тайной службы Сонандана сильно изменился, и если бы кому-нибудь пришло в голову порасспрашивать его слуг, то они охотно поделились бы своими наблюдениями. К сожалению, их никто не приглашает побеседовать о хозяине, а сплетничать о нем самовольно они боятся, зная, как легко и быстро он может добраться до первоисточника. Сейчас челядь гурьбой толпится у запертой комнаты, наперебой подглядывая в замочную скважину. Вот уже третий час их взорам предстает одна и та же картина – Декла сидит на полу возле горящего камина и просматривает кипы свитков и бумаг. Большинство из них он, прочитав, бросает в огонь.

Больше всех слуг беспокоится старый верный Скан, который исполняет обязанности секретаря, домоправителя и доверенного лица. Ему отдано особое распоряжение – немедленно привести к начальнику тайной службы единственного ожидаемого с нетерпением посетителя, буде тот окажется гномом. Явное предпочтение, оказываемое гному перед правителем государства и Великой Богиней, смущает старика. Он очень волнуется и переживает за Деклу, потому что лучше других знает, насколько разительно тот изменился.

Начальник тайной службы совершенно внезапно за последние полгода полностью поменял стиль и манеры, характер и даже почерк. Конечно, когда человеку исполняется сто пятьдесят лет, трудно ожидать от него, что он будет идеалом, – но ведь до недавнего времени Декле это удавалось. Всегда сдержанный и мудрый, он вдруг стал раздражительным, грубым и подозрительным. И если прежде слуги с радостью выполняли любые поручения своего господина, гордясь им и не желая его ничем огорчать, то теперь их переполнял страх. Они привыкли к своей работе, им не хочется ее терять, но все чаще и чаще они задумываются над тем, стоит ли им сохранять верность тому, кто сам себе верности не сохранил.

Домоправитель не может поверить в то, что его друг и господин способен замыслить злое против страны, которую столько лет защищал, берег и охранял. Когда стало известно, что Интагейя Сангасойя не вернулась из очередного странствия и храм больше не принимает паломников, Сонандан стал лакомой добычей для всех внешних врагов. Первые пятьдесят лет прошли очень тяжело, – сам Скан знал об этом только по воспоминаниям своего деда. Но с тех пор как отец нынешнего правителя принял на службу молодого энергичного сангасоя, дела государства значительно улучшились. Именно Декле принадлежала заслуга раскрытия двух заговоров внутри Сонандана и создания тайной службы. Множество лазутчиков было перехвачено им и его отрядом. Через довольно долгий промежуток времени он стал известен не только в своей стране, но и во внешнем мире. А нынешний татхагатха уже не мыслил своего правления без помощи этого проницательного, преданного и мудрого человека. Сама мысль о том, что Декла способен предать Сонандан, не могла никому прийти в голову.

Однако слуги видят многое из того, что их хозяева предпочли бы держать в тайне.

Так Скан заметил, что его господин уже не по долгу службы, как когда-то, а с глубоким интересом изучает основы магии – и выходит это у него слишком хорошо для начинающего, к тому же – на старости лет. А в последнее время он стал еще и молодеть. Не то чтобы старый слуга завидовал своему господину или не желал ему долголетия и здоровья, но всем доподлинно известно, как редко настоящие маги пользуются заклинаниями, не желая тратить жизненную энергию там, где можно обойтись другими способами. Заклятия отбирают жизнь и силу – это в общих чертах известно всем. И потому редко кто выбирает себе эту страшную, полную тайн и опасностей, хотя и весьма заманчивую во многих отношениях профессию.

Дело было вовсе не в магии. Если бы Декла бубнил себе под нос незнакомые и диковинные слова и сочетания, даже если бы в доме стали твориться чудеса или там молоко скисало, как ему и положено в присутствии колдуна, – не очень-то Скан бы и переживал. Он не то успел повидать на своей службе под началом Деклы. Самым страшным для домоправителя оказался тот день, когда он обнаружил ранним утром смятую и скомканную одежду своего господина, сплошь испачканную кровью. Он перепугался, что Декла ранен, но хозяин не производил впечатления больного или страдающего человека. Более того, он был таким веселым и оживленным, каким его уже очень давно не видели.

С тех пор старый слуга не переставал следить за своим господином. И он обнаружил связь между появлением окровавленных лохмотьев и явным улучшением здоровья Деклы. Скан не знал, что и думать. Только глухой не слышал об убийствах, которые совершались в Салмакиде, но он не мог себе позволить заподозрить начальника тайной службы в таких ужасных преступлениях. Слишком долго и слишком преданно он служил Декле.

Скан пришел в Сонандан очень давно, в ранней молодости. Храм не принял его, так же как не принял и никого на его памяти, – он был наглухо заперт, и его двери не открывались со времени исчезновения богини во внешнем мире. Молодой охотник и следопыт, пришедший из Мерроэ через весь Вард, узнавший цену жизни и смерти и постигший самостоятельно многие истины, не пожелал покидать все еще цветущую, прекрасную страну. Сонандан был странным государством, с его точки зрения. Здесь никто не лгал народу, и то, что Интагейя Сангасойя, Суть Сути и Мать Истины, владычица сангасоев, пропала без следа, не было секретом. Люди ждали ее, и каждый считал необходимым сделать что-нибудь для своей земли, чтобы Великой Кахатанне было куда возвращаться.

Скан с восторгом принял все законы, которые действовали в стране, и буквально помешался на армии Сонандана, страстно желая попасть воином не куда-нибудь, а в полк Траэтаоны. Своей цели он достиг и несколько лет доблестно служил солдатом у сангасоев, особенно отличившись в те памятные дни, когда Салмакиду осадила огромная стая оборотней. Тогда же он получил несколько серьезных ранений, которые исключали возможность дальнейшей воинской службы.

Начальник тайной службы обратил внимание на способного и смышленого юношу, к тому же испытанного в боях солдата. Декла всегда нуждался в подобных людях, потому что в те времена, о которых идет речь, он еще был известен как самый умный, преданный Сонандану вельможа, и на его счету был не один удачно раскрытый заговор внешних врагов.

Скан хорошо сработался с новым начальником и постепенно стал его доверенным лицом, гораздо больше, чем просто приближенным слугой. Он считал своего хозяина (и не без оснований) всегда правым и был готов, не задумываясь, выполнить любое его приказание. И только в последний год старого уже Скана стали одолевать сомнения. Сначала он приписал все излишней подозрительности, воспитанной в нем самим Деклой, – тяжело оставаться доверчивым, когда постоянно находишься в курсе событий, которые свидетельствуют о чужом коварстве, хитрости и вероломстве.

Начальник тайной службы имеет право заниматься всем, что ему придет в голову, и не старому слуге обсуждать его поступки и решения. Но трудно скрыть что-нибудь от человека, который за пятьдесят лет совместной жизни изучил тебя как свои пять пальцев. У Скана не было ни семьи, ни детей. Декла был его единственным родственником, почти что кровным братом. И старик прекрасно видел, что с его хозяином произошли разительные перемены. Да, он остался совершенно здоров, может, даже лучше стал себя чувствовать, но его душа будто бы изменилась. Скан был готов поклясться, что в теле его господина поселился некто чужой, ему неизвестный и крайне опасный. И все же до поры до времени он боялся вмешиваться.

Когда домоправитель осторожно заглянул в замочную скважину, то увидел, что его хозяин по-прежнему сидит на полу, у камина, и уничтожает свои бумаги.

Горело быстро.

Декла торопился, потому что ему стало известно, что татхагатха и Нингишзида с легкой руки хитреца Агатияра начали его подозревать. В этих условиях он больше ничего не мог сделать для своего нового господина внутри страны. Но он вполне мог уйти из Сонандана, чтобы рассказать своему хозяину о всех слабых местах в обороне, о тайных тропах, ловушках и засадах – обо всем, чего уже не изменить и не переделать. Да, он, конечно, помнил, что Сонанданом правит богиня. Но и его господин отнюдь не был простым смертным...

Все началось не слишком давно, когда дозорный отряд сангасоев поймал шпиона, пробирающегося в Сонандан со стороны Джералана. Однако злого умысла тагар в этом событии не было, потому что пойманный на окраине Салмакиды шпион оказался гномом. Он категорически отказался отвечать, кто и откуда послал его, только нервно теребил в руках талисман – сплетение уродливых тел, выкованное из зеленого золота, – висевший у него на шее.

В Сонандане не было принято отбирать у пленных их имущество, кроме предметов опасных или магических. Декла почему-то не приказал проверить, является ли талисман носителем какой-нибудь тайной силы. Отчего это произошло, теперь установить трудно, да и не нужно. Начальник тайной службы каждый день лично допрашивал лазутчика, пока наконец не доложил татхагатхе, что была допущена грубая ошибка и пришедший в страну гном является паломником, который, услышав о возвращении богини, хотел попасть в храм Истины. Гному принесли извинения и отпустили его без каких бы то ни было последствий.

С тех пор гнома несколько раз видели в обществе Деклы, но вельможа объяснял это тем, что сдружился с мудрым существом, которое является хранителем многих тайн. Именно с тех пор он и стал заниматься магией, делая в ней большие успехи.

Только сам Декла мог сказать, когда и как впервые проявил себя странный и грозный голос, обратившийся к нему с загадочными, но весьма заманчивыми предложениями. Первое время старик не слушал этих речей, но с какого-то момента его собственный внутренний голос оказался оттесненным куда-то в недостижимые глубины сознания. Он по-прежнему ходил, говорил, рассуждал, смеялся и сердился как Декла, но думал и чувствовал как кто-то совершенно другой. У этого, другого, был господин, находившийся в неизвестном и чудовищно далеком пространстве, и враг – этот враг – был рядом, под боком. Враг опасный и могущественный, и восставать против него в открытую было бы безумием. Но зато можно было выяснить все слабые места, все незащищенные участки, можно было предоставить своему господину сведения о бреши в обороне Сонандана, эти бреши можно было даже создать. А врага – попытаться уничтожить при помощи могущественного хозяина, но враг был надежно храним многими и многими защитниками. Самым главным, кто мог помешать начальнику тайной службы, был тот Декла, которого он почти уже уничтожил, загнал в глубь своего разума, уступив место чьему-то чужому сознанию. И все же он существовал, несломленный, непокоренный. И он восставал против господина своими слабыми силами.

Эта раздвоенность ужасно мешала новому Декле, и он всеми силами старался истребить в себе упрямого старика, заставить его признать власть своего господина, но столкнулся с теми же трудностями, что и все противники Деклы на протяжении ста с лишним лет. Это была серьезная битва, а у того, кто занял тело известного всему Сонандану вельможи, не было времени ее выиграть и возможности проиграть. Проигрыш означал не просто гнев господина, но и скорую страшную смерть.

Когда Скан постучал в двери условным стуком и сообщил, что Деклу спрашивает давешний гном, тот поднялся со своего места, бросил в камин все оставшиеся бумаги, отпер замок и пропустил гостя.

– Я принес тебе подарок от хозяина, – молвит гном, переступая порог. – Ты будешь нуждаться в нем постоянно. Помнишь, как пользоваться?

– Помню, – ухмыляется Декла.

Если бы Скан видел эту улыбку, то, не колеблясь ни минуты, пошел бы к Нингишзиде с докладом: лицо начальника тайной службы искажает злобная гримаса, и вот оно уже само меняется – это страшная маска мертвеца со свирепым оскалом. Глаза горят алым, а зубы, острые и ослепительно белые, видны из-под приоткрытых пунцовых губ.

– Тебе помогла кровь? – спрашивает гном.

– Это прекрасное средство, – кивает вельможа. – Тебе нельзя здесь долго задерживаться, давай талисман.

– Уезжай тотчас же, – шепчет гном. – Император прислал письмо не только тебе и правителю, но и еще двоим.

– И ей тоже?

– Да, и ей.

– Я и не сомневался. Если бы эти глупцы хоть упомянули при мне о существовании письма к ней, все было бы в порядке. А так... Странно, что влюбленный не использует малейшей возможности снестись с предметом своей любви.

– Они что-то подозревают.

– У них нет доказательств.

– Но она увидит тебя и тогда...

– Она очень не скоро увидит меня, – говорит Декла. – Тебе пора.

– Куда ты отправишься? – спрашивает гном.,

– Не твое дело. Подумай лучше о себе.

Декла выпускает посетителя через дверь, ведущую в приемный покой. Затем быстро осматривается по сторонам, застегивает на себе пояс, в котором зашиты золото и камни, и выходит через потайной ход. Он быстро спускается в конюшню и приказывает вывести коня. Слуги, приученные к беспрекословному и мгновенному повиновению, не видят причин изменять заведенному порядку. Внезапно раздается громкий крик:

– Господин Декла! Господин Декла!

Это Скан, хромая, изо всех сил торопится к начальнику тайной службы. Он увидел, когда зашел в комнату хозяина... Он сам не понял, что именно увидел, но напуган этим странным и страшным и жаждет услышать объяснения из уст своего хозяина. Старик в смятении, но он хочет верить, что старая дружба и его верность и преданность до какой-то степени гарантируют ему безопасность и откровенность со стороны Деклы.

Декла вскакивает в седло с ловкостью, невозможной в его возрасте.

– Чего тебе? – резко спрашивает он у Скана.

Никогда за все пятьдесят лет знакомства он не говорил так с верным слугой и другом. Скан оскорблен, напуган, но за страхом и обидой все явственнее проступает на его лице понимание.

– Неужели ты посмел?! – вопит он, хватая хозяина за стремя.

Слуги, встревоженные разыгравшейся сценой, но ничего в ней не понимающие, с ужасом видят, как изо всех сил цепляется Скан за ногу их хозяина, пытаясь сбросить его с коня. А Декла отбивается от него, не боясь искалечить. Слуги не знают, чью сторону принять, но происходящее приводит их в ужас. Они бегут к двум взбесившимся старикам, чтобы разнять их, но не успевают преодолеть и половину расстояния, как Декла вонзает в грудь Скана кривой клинок, отбрасывает пинком бессильное тело и пришпоривает коня.

Слугам запоминается именно клинок, которого они никогда раньше не видели, – кривой, сверкающий драгоценными камнями, с каким-то черным тусклым лезвием.

А-Лахатал отдыхает в подводном дворце от споров и семейных дрязг. В конечном итоге, и здесь его может достать неведомый враг, но зато от остальных проблем можно спастись. Вода – это вечная любовь прекрасного бога, и он счастлив, когда соприкасается с ней, когда принадлежит ей и душой, и телом.

Он сидит на мраморной террасе, и пышные заросли колышущихся растений, в которых мечутся стайки ярких рыбешек, успокаивают его взгляд. Изумрудно-зеленая толща воды висит у него над головой, как неведомое небо другой планеты. Да это и есть другая планета – мир, в котором, по мнению А-Лахатала, все прекраснее и совершеннее, чем на суше. Здесь нет ни наводнений, ни засухи, ни войн, ни дворцовых переворотов. Мало кто претендует на подводное царство, и брату Джоу Лахатала спокойно живется в любимой стихии.

А-Лахатал похож на старшего брата как две капли воды, но и отличий тоже не мало. Ростом, фигурой и лицом он не отличается от Змеебога, но и кожа, и длинные волосы слегка отливают зеленым. А голубые глаза, которые у старшего имеют оттенок ясного, безоблачного неба, у младшего полны морской синевой. А-Лахатал задумчиво поигрывает диковинным оружием, более всего напоминающим гарпун, с которым расстается в самых редких случаях.

Он одинок и растерян. Ласки покорных русалок не доставляют ему радости – они бездумны и нелепы. Ощущение собственного могущества. тоже не помогает, потому что с каждым днем становится все более сомнительным. А-Лахаталу необходим добрый советчик и мудрый друг, но такого не сыщешь на сотни и сотни миль вокруг.

Морской бог не знает, что предпринять. С одной стороны, он чувствует необходимость помочь Каэтане и думает, что неплохо было бы вернуть на Арнемвенд всех Древних богов. С другой стороны – это его проигрыш. Если Йабарданай займет подводный дворец, то вряд ли А-Лахаталу найдется в нем место. А даже если и найдется, то слишком трудно быть вторым после того, как долгое время правил единолично. И он начинает изобретать хитроумные способы, которые позволят ему вернуть всех богов, кроме Йабарданая. Но потом владыке приходит в голову, что если вернутся все, то у него никто не будет спрашивать разрешения на возвращение Человека-Дракона. И А-Лахатал опять погружается в сомнения.

Наяды и тритоны водят хоровод на песчаном дне, усыпанном прекрасными розовыми и голубыми раковинами. Они веселы, движения их гибки и стремительны, им неведомо чувство ужаса, которое переполняет их повелителя. Радостные дельфины описывают вокруг А-Лахатала и танцующих круги, присоединяясь к общему веселью. Они улыбаются и резко кричат, приветствуя Бога Морей. И он понимает, что не в состоянии отдать это царство другому, без боя уступить власть над прекрасным и светлым миром, к которому так стремится его душа. А-Лахатал решает выждать.

Каэтана держала серебряный кубок с вином обеими руками, словно это была соломинка, в которую она, утопая, вцепилась из последних сил. А сил на происходящее действительно не хватало.

– С глубокой скорбью должен сообщить тебе, о Кахатанна, что убийства, которые потрясли недавно весь Сонандан, участились, и теперь даже в столице, даже днем нельзя чувствовать себя в безопасности. Вчера погиб начальник моей гвардии – ты видела его, наверное. Похоже, что его разорвали на части дикие звери, но какие звери могут справиться с могучим воином и не оставить после себя никаких следов? – Заложив руки за спину, Тхагаледжа несколько раз прошелся мимо кресла, в котором восседала Богиня Истины.

Сегодня утром в летнюю резиденцию татхагатхи Сонандана, куда он перебрался, чтобы быть поближе к своей богине в последние дни ее пребывания в стране, примчался гонец на взмыленной лошади. Известия он привез спешные, но неутешительные. Несколько десятков человек были убиты на улицах Салмакиды. Те тела, которые удалось найти, были изувечены до неузнаваемости.

Останки одного из них принесли во дворец и показали татхагатхе. Он был потрясен до глубины души. Могучий воин участвовал в битвах, не боялся смерти, но эта оказалась настолько жестокой и безобразной, что его разум не был в состоянии смириться с ней. Тхагаледжа приказал удвоить посты и выставлять по ночам дозор из воинов полка Траэтаоны с тем, чтобы они обходили все улицы Салмакиды. Но ночной убийца всячески избегал столкновения с отрядом и предпочитал нападать на мирных жителей, а иногда уничтожал и одиноких солдат других полков, если несчастные встречались ему. Ни один воин полка Траэтаоны не пострадал.

Каэтана отхлебнула изрядную порцию вина и сказала:

– Я знаю таких зверей. Мардагайлы, например.

– О боги! – ахнул Нингишзида.

Воевать с мардагайлами было практически невозможно даже по меркам магов и богов. Злобные и живучие твари, пожирающие себе подобных, подчиняющие разум и тело жертвы своей власти, вышли из-под контроля бессмертных много сотен лет тому. Среди богов по сей день не утихали споры, откуда появилась эта разновидность вампиров, – все утверждали, что их никто не создавал. Однако сей вопрос за давностью лет стал чисто академическим, а вот способа борьбы с чудовищами изобрести не удалось.

– Воевать с мардагайлами – это проблема на долгое время.

– Еще одна проблема, Каэ. Ты уже ознакомилась с письмом императора?

При упоминании об аите Каэ расцвела и суровое выражение ее лица сразу помягчело.

– Да, пусть будут милостивы боги и к нему, и к доброму Агатияру. Они очень помогли нам.

– Тогда нужно что-то решить с Деклой, а потом уже заниматься глобальными вопросами.

– Твоя правда, – согласилась Интагейя Сангасойя.

Она вообще была покладистой богиней и даже принимала дружескую критику, в разумных пределах конечно. Во всяком случае, никогда не протестовала, если ей подсказывали, что делать.

– Вызовите начальника тайной службы, – приказал татхагатха вельможе, который прибежал на его зов.

– Декла не появлялся сегодня во дворце, о повелитель.

– Так пошлите за ним в Салмакиду! – рявкнул Нингишзида, начиная волноваться.

И то, что волнение его было совершенно безотчетным, страшило Нингишзиду более всего. Он ничего не мог доказать, он клял себя последними словами за то, что, не желая волновать Кахатанну, скрыл от нее кажущиеся мелочи, касавшиеся Деклы и двух-трех других вельмож. И вот теперь, меря шагами зал для совещаний, верховный жрец отчетливо видел картину, которую раньше упорно видеть не желал – из страха ли, из небрежности, из чрезмерной ли доверчивости к старому и проверенному не одним десятком лет верной службы человеку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.