Сергей Геннадьевич Зацаринный
Пустая клетка

© Сергей Зацаринный, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Не каждый, кто ищет, находит. Не всякий, кто уходит, возвращается.

Ас-Самарканди. Синдбад-наме

Глава I
Час Быка

Падающая звезда безмолвно чиркнула по сияющему куполу южного ночного неба. Под ним в мрачном величии спал, вытянувшись вдоль реки, огромный город. Приближался тот самый час между полуночью и рассветом, который именуют часом быка. То самое время, когда тьма сгущается перед окончанием ночи, сон сковывает все живое и вольно чувствуют себя силы, которые прячутся днем от света солнца. В этот час души спящих улетают особенно далеко.

Собаки и те молчали. Лаять было не на кого. Даже на привычных к ночным караулам дворцовых стражников это сонное царство навевало ленивую зевоту. Всадники ехали не спеша, не зажигая факелов. Торопиться некуда, свет звезд слегка серебрит дорогу, и лошади сами идут потихоньку по пыльной утоптанной улице. Караул объехал заставы на въезде в город, завернул к речной пристани, перекинулся парой слов со сторожами и теперь возвращался к ханскому дворцу. Богохранимый Сарай, столица славного и великого государя Узбека, да продлит Всевышний его царствование, наслаждался сном и покоем под молчаливым звездным небом. Легкий ветерок шевелил во тьме листья старых карагачей и нес с реки освежающую прохладу.

Крики донеслись из темноты, когда караул уже повернул к рыночной площади. Кричали на соседней улице, ближе к реке. Сотник привычным движением резко развернул коня в переулок.

Вдали мелькали тени от ручного фонаря, метались фигуры людей.

– Всем остановиться! Именем великого хана!

Тени сразу застыли. С дворцовой стражей шутки плохи – это тебе не базарные или квартальные сторожа с палками. За неповиновение можно и на стрелу нарваться.

Всадники с привычной сноровкой окружили кучку людей возле телеги, запряженной лошадью, один из которых, склонившись в почтительном полупоклоне, держал перед собой зажженный фонарь.

– Что здесь происходит? Кто кричал?

Из полутьмы кто-то выступил:

– На нас напали! Вот, – говоривший протянул окровавленную руку, – меня ударили ножом!

Все разом загалдели:

– Они туда убежали! Их было двое!

Сотник повернул голову в сторону темного проулка, куда показывали крикуны, и насмешливо протянул:

– Вы почтительно кланяетесь, а сами разговариваете со мной, как с несмышленым ребенком. Я должен поверить рассказу, что двое напали на шестерых здоровенных олухов? Или это были могучие джинны? Чья телега?

– Это их телега! Мы – мирные водовозы, господин, идем после ночного намаза домой. Смотрим, телега с кувшинами. Здесь рядом наш двор, мы подумали – уж не наша ли? Остановили. А они на нас с ножами!

В колеблющемся свете фонаря на лице сотника блеснула улыбка:

– Значит, едут двое на телеге. Потом нападают на шестерых благочестивых богомольцев, оставляют им телегу с лошадью и убегают? – Он наклонился к одному из стоявших. – Э-э, да в вашу мечеть, похоже, воду для омовения возит не водовоз, а виночерпий. От тебя ж разит, как из кувшина!

Стражники послушно захохотали. Один из них весело поддакнул:

– Уже скоро на утренний намаз призовут, а вы все с ночного идете.

– Плутают, – благодушно продолжил сотник. Он был даже рад неожиданному небольшому развлечению. Однако нужно было возвращаться к службе.

– Давайте садитесь на телегу, богомольцы. Вон ты, длинный, вожжи возьми. Поедете с нами до квартальных сторожей, пусть с вами завтра местный кади разберется. Расскажете ему, как здесь вместо воды вино наливают.

На самом деле подобное мелкое происшествие совсем недостойно внимания дворцовой стражи.

– Что за улица! Ни караульных, ни привратников! Вот так человека убьют, разденут посреди города, как в глухом лесу!

Между тем притихшие ночные крикуны залазили на телегу, подсвечивая себе фонарем. С двух сторон за ними на всякий случай присматривали всадники.

– Тут еще один! Только бедный уже на ногах, видно, не стоит, – стражник показал рукой на сапоги, торчащие из-под куска холста.

– Ваш шейх, что ли? – рассмеялся сотник.

Неожиданно стражник быстро столкнул древком копья водовозов с телеги и сам спрыгнул с седла.

– Это чужеземец. Франк, – караульный откинул холст и наклонился над лежащим, – и он мертвый.

Не дожидаясь команды, всадники оттеснили незадачливых крикунов. При дрожащем свете фонарного фитиля тускло заблестело дорогое шитье на плаще лежащего между кувшинов.

– Та-ак… – недобро процедил сотник. – Этот тоже на вас нападал?

– Клянемся, мы сами только сейчас его увидели. Если бы мы его убили, зачем нам кричать и звать стражу?

– А кто сказал, что это вы кричали и звали?

Сотник с сожалением посмотрел в зловещую тьму проулка, где, по словам водовозов, скрылись хозяева телеги. Он тянулся к реке в самые заросли карагачей и переплетение улочек, где не проехать на лошади.

Те, кто укрылся там под покровом тьмы, сейчас уже далеко. Даже дворовые псы, отозвавшиеся было на шум, замолчали. Только равнодушные звезды бесстрастно взирали с бездонного неба на все происходящее.

Дело скверное!

– Свяжите их! Расскажете завтра эмиру сказку про ночных джиннов, вылетающих из кувшинов.

Он повернулся к одному из стражников:

– Раны видно?

– На шее след, – отозвался тот, – видно, задушен веревкой.

Все угрюмо молчали: и всадники, и водовозы. От былого благодушия не осталось следа.

– Потуши фонарь, – приказал сотник. – На улице ни души, а завтра на всех базарах будут об этом болтать.

Улица снова погрузилась в темноту. Никто так и не высунулся из-за глухих заборов. Лишний раз мозолить глаза дворцовой страже не хотелось никому.

Снова двинулись в темноте и тишине, словно и не случилось ничего. Молчали собаки, шелестел ветерок в листве, равнодушно мерцали звезды.

Сотник вспомнил, как давным-давно в детстве бабушка вот такой же звездной тихой ночью загадывала ему, еще совсем маленькому мальчику, загадку: «В каком колчане стрелам нет числа?» Простая была отгадка. Колчан – небо, стрелы – звезды.

Еще она рассказывала сказку про джинна, которого выпустила из старого кувшина неосторожная рука.

Глава II
Обитель справедливости

Площадь перед ханским дворцом была безлюдной. Великий Сарай ал-Махруса – Дворец Богохранимый – станет настоящей столицей только к зиме, когда сюда вернется хан Узбек со всею своею свитою. На лето он отъезжает в степь.

Едва весной зазеленеет свежая трава, сам хан, его жены, родственники, приближенные, военачальники, нукеры, повара, сокольничие – весь двор со своими семьями, слугами, припасами достает из пыльных кладовых роскошные шатры и простые палатки, грузится на телеги и отправляется подальше от тесных городских улиц и душных комнат. Уже который год Узбек проводит лето у реки Кубань. Там, среди сочных цветущих трав, сейчас его настоящая столица – целый степной кочующий город из шатров и повозок, растянувшийся на несколько фарсахов. В нем сейчас и визирь со всей канцелярией, и вельможные эмиры, и седобородые правоведы, и ханская гвардия. Там принимают послов и решают государственные дела, плетут интриги и пируют.

Великая держава, созданная век назад верхом в седле, хранит свои традиции. Она по сей день, как за сто лет до него, делится на людей, у которых стены из войлока, и людей, у которых стены из глины. Хан знает и помнит, что именно там, в степи, у кочевых костров вся его военная мощь. Города богаты, землепашцы многочисленны, но не они – опора Золотого престола. Его грозные конные тумены в степи.

Вот и возвращается на целых полгода ханская ставка во времена великого Потрясателя Вселенной. Там, в степи, его потомки проводят каждый год курултаи, где по древнему обычаю раздают пожалования. Выезжают на большую охоту, где воины могут показать свою отвагу и удаль. Устраивают пышные пиры. Как встарь. Вокруг этого древнего великолепия суетятся слуги, ловчие, ремесленники, купцы, повара, проходимцы – всё, как в настоящей столице.

Дворцы и дома в Сарае на полгода пустеют. Хозяева в степи. За хозяйством присматривают пара-тройка слуг или вообще какой-нибудь оставленный невольник. Начинается совсем другая жизнь, не то что зимой. Известное дело, кот из дома – мыши в пляс. Ставшие полновластными хозяевами городских пенатов слуги живут привольно. Можно спать, когда хочешь, есть, что захочешь, водить гостей. Денег хозяева оставили – нужно закупать на зиму припасы. Лето ведь время самое горячее, торговое.

На место отбывшей придворной знати наезжают купцы. Едва начнет спадать половодье на великой реке, придут караваны с севера: из Руси, из Булгара. На пристанях не протолкнуться. Из-за Бакинского моря приплывут корабли персов, арабов, шемаханцев. Наедут франки из Крыма, греки из Константинополя и Трапезунда, армяне, евреи. Из Великой степи придут хорезмские караваны. Закипят сарайские базары. Самая золотая пора для торговцев и ремесленников, посредников-миянчи, менял, хозяев харчевен и постоялых дворов.

С купцами приходят новости со всего света, товары, от обилия которых разбегаются глаза.

Придет зима, уплывут корабли, уйдут караваны. Вернутся из степи хозяева. И какой-нибудь «господин Балобан», который летом с важным видом закупает на базаре припасы на зиму, а потом лениво играет в тенечке в нарды с приятелями, снова станет простым невольником, который и на базаре-то появится только носильщиком при приказчике.

В ханском дворце остается всего несколько слуг и небольшой отряд нукеров во главе с эмиром. Служба не тяжела – стоять на воротах да объезжать город. Оставляют на лето больше ветеранов, которым уже тяжело мотаться по степям. Некоторые из них рубились еще под знаменами хана Тохты.

Даже городской Диван на лето пустеет – судьи тоже уехали с ханом. Для разбора дел оставляют только пару яргучи – знатоков Великой Ясы. Этого вполне достаточно. Обычно все вопросы решают приходские или базарные старосты, мусульмане ходят к своим кади. В Диван идут только с особенно важными вопросами, или когда кади и старосты не могут между собой договориться. Летом это случается редко. Пора горячая, и народу по судам таскаться некогда.

Вот и сейчас в Диване было малолюдно. У входа молча глядели на площадь двое стражников и диванный писец-битакчи, а в глубине двое седобородых яргучи от нечего делать переговаривались с главным городским кади. Он тоже обычно присутствовал в Диване, потому что чаще всего среди жалобщиков были мусульмане. Или вопросы касались каких-нибудь мудреных хозяйственных проблем, до которых Великой Ясе дела не было. Несмотря на ранний час, ученейший Бадр-ад Дин выглядел утомленным. Видно, яргучи ему посочувствовали, потому что кади старательно объяснял им причину своего усталого вида.

– Эта ночь называется Ночью Могущества и предопределения. В эту ночь Всевышний принимает решение о судьбах людей на следующий год. От заката до рассвета правоверный должен проводить в молитве. Сказано: «Они свои постели оставляют и взывают к Господу своему в страхе и надежде». Видели, какой особенно нежный рассвет был сегодня?

Яргучи уважительно молчали. Они уже привыкли, что у мусульман целый месяц идет пост и кади не пьет с ними чай. Благочестивый человек. Сейчас, когда стоят самые длинные дни в году и самые короткие ночи, трудно воздерживаться от еды и питья в светлое время. А теперь вот кади всю ночь провел в молитве.

Не зря хан Узбек возлюбил мусульман, всячески их ласкает и даже сам любит именовать себя султаном. По их обычаю.

Открылась дверь, идущая в Диван со стороны дворца, и стражник объявил о прибытии эмира. Все встали. Важно положив руку на рукоять сабли, вошел эмир в сопровождении своего помощника-наиба. Все почтительно приветствовали друг друга. На вопрос о новостях битакчи ответствовал, что с утра есть только жалоба от мусульман одного из приходов. Сегодня ночью некий франк, по всему видно, пьяный, приставал к женщинам, идущим по улице в гости. А потом вломился во дворик, где они с соседками ужинали, и бросил им на стол свиную ногу.

Яргучи осуждающе кивали. Явное богохульство, а значит, подлежит суду по Ясе. Да еще и стороны принадлежат к разным верам. Уже послали за жалобщиками и свидетелями. Дело, конечно, из ряда вон выходящее, но, может, удастся помирить стороны, не раздувать скандала.

Новость неожиданно заинтересовала эмира. Он быстро повернулся к наибу и сказал:

– Слышал?

Тот молча кивнул.

– Дождись-ка этих жалобщиков.

Судьи переглянулись. С чего бы это? Может, новый указ какой пришел насчет веры? Франки в последнее время так и вьются при дворе.

Ждать долго не пришлось. Жалобщики явились, едва эмир скрылся за дверью. Это был один из приходских кади с двумя богато наряженными женщинами и толстым стариком в шелковом халате с расшитым бухарским поясом. В отличие от Бадр-ад Дина все они были очень бодры и не выказывали не малейшего признака бессонной ночи и усердного месячного поста. Судя по их виду, они, напротив, были полны сил и желания ринуться в бой.

– Мы взыскуем к высокому правосудию, – начал кади. – Вот эта почтенная женщина, Таифа, жена купца Сулеймана, говорит, что вчера ночью к ней приставал пьяный франк и хватал ее за руки и платье.

Началось разбирательство, в ходе которого выяснилось, что незнакомец не только приставал к женщинам, но и, получив отпор от кротких и благочестивых постниц, через некоторое время ворвался во двор, где они с подругами мирно разговлялись финиками и лепешками, и бросил им на стол свиную ногу. А потом скрылся во мраке ночи. Один из яргучи даже поинтересовался – где нога? Нужно было принести, улика как-никак. Его поддержал Бадр-ад Дин. Не обязательно ведь хватать руками запретный для правоверного предмет, могли бы накрыть его мешком. Не дворцовую же стражу посылать?

В этот момент в разговор вступил почтительно молчавший до этого наиб:

– Если мне будет позволено, я хотел бы задать вопрос. Как выглядел этот франк? Во что одет?

Кади и толстый купец повернули головы к разгоряченным женщинам:

– Давайте рассказывайте поподробнее.

– Плащ на нем был. Дорогой такой, вышитый. Темный. То ли синий, то ли серый – темно было, не разобрать. Но дорогой, сразу видно. Шитье так и блещет. Сам молодой такой, без шапки. Волосы пострижены вот так, – Таифа показала рукой, как был пострижен иноземец.

На губах наиба заиграла недобрая улыбка. Обращаясь к женщине, он тихо спросил голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

– Этот почтенный господин твой муж? Ревнивый, наверное?

Таифа непонимающе захлопала глазами и кивнула.

– Много мужчин в доме было в эту ночь? Считая слуг и невольников?

Не понимая, к чему клонит наиб, женщина принялась оправдывать мужчин:

– Они все были на другой стороне дома. Здесь сидели одни женщины. Пока мужчины прибежали, этот безумный уже умчался. Где же его поймаешь среди ночи? Мы кричали, звали караульных, соседи повыскакивали, но он как сквозь землю провалился.

– Почтенный кади подтверждает слова свидетельницы, что франк провалился сквозь землю?

Елейный голос звучал пугающе, и ответа не последовало. Внезапно наиб резко выпрямился и громко заявил:

– Если почтенные судьи не возражают, я хотел бы попросить этих добрых женщин пройти со мной во двор и подтвердить, тот ли человек, которого я покажу, приставал к ним этой ночью?

Даже бывалые яргучи удивленно развели руками. Где это видано? Не успел человек подать жалобу, а виновного уже схватили и привели в суд. Воистину ханская стража всесильна. Все вышли во двор. Наиб подвел женщин к рогоже, лежавшей на земле, и поднял ее.

– Он?

Женщины в ужасе отшатнулись.

– Вроде… Темно было. Плащ спутать трудно, да и на лицо… вроде. И волосы…

Повернувшись к приходскому кади, наиб грозно спросил:

– Значит, вы говорите, что этот человек провалился сквозь землю? Посреди улицы, полной разъяренных людей? Так вот! Его задушили и пытались тайком увезти тело к реке. Какого удовлетворения вы требуете от Дивана за нанесенную вам обиду?

Глава III
Бонифаций из Матреги

На бедного Сулеймана было жалко смотреть. Лицо его стало красным, а глаза выпученными, как у вареного рака. По щекам толстяка струился пот. Бадр-ад Дин между тем обратился к приходскому кади:

– Ты опросил свидетелей? Или решил жаловаться в Диван, только послушавшись эту крикливую женщину?

– А мне страшно интересно, где покойный взял свиную ногу? – добавил наиб. – За всю свою жизнь я не видел в Сарае ни одного мясника, чтобы торговал свининой, и не знаю ни одного хозяина, который держит свиней. Для свиньи нужны старые дубравы, какие растут под Булгаром. Видно, к твоей жене приставал сам шайтан, коль, получив отказ, он в один миг успел слетать в русские леса.

– Лежит! Во дворе моем лежит, – ухватился за свиную ногу, как за соломинку, перепуганный Сулейман. – Я слуге велел отнести подальше от усадьбы и зарыть где-нибудь. А пока она валяется под забором.

Главный кади задумчиво поскреб затылок под чалмой.

– Придется мне самому заняться этим делом. Убитого нужно будет передать священнику из их миссии. А убийц придется искать в мусульманском квартале. Пошлите стражника с этой вздорной женщиной, пусть он принесет свиную ногу. – И, сощурясь, он обратился к Сулейману: – Молись, несчастный, чтобы эта нога нашлась. Иначе ты горько пожалеешь о том, что затеял сутяжничать в священный месяц Рамазан. – На секунду замявшись, главный кади добавил: – Послушавшись свою сварливую жену. А ты, – повернулся уже к кади, – ступай с ними и попроси, пусть староста соберет и опросит свидетелей.

Подождав, пока процессия, сопровождаемая ханским гвардейцем, скроется за краем площади, Бадр-ад Дин засобирался и сам:

– Нужен еще один писец. Пусть запишет все показания и доложит мне. Ты поедешь? – обратился он к наибу.

– А куда мне деваться? Иноземец, видно, важная птица, и франки обязательно пожалуются визирю, а то и самому хану. Потребуют найти убийцу. Хотя, конечно, лучше бы история с ногой оказалась правдой. Оскорбил верующих, да еще в священный месяц, сгоряча убили. Нехорошо, конечно, но, если бы его в суд притащили, все равно бы несдобровать. Знаю я это место. Там как раз стена к стене с Сулеймановым двором мечеть стоит – несколько соседей для своих поставили. Можно ведь подтянуть, что богохульник в молитвенное здание метил, имама оскорбил. А за это по Ясе – смерть.

– Зачем же жаловаться пришли, коли сами убили?

– Покойника этого ночная стража перехватила. Его тайком везли на телеге к реке. Еще бы немного, и концы в воду. А шум многие слышали. Если бы не стража, мы сейчас поехали бы к франкам виновного искать. А он исчез. Известное дело, в ответе те, кто остался. Им лишний скандал не нужен – стали бы откупаться. Расчет верный. Да видно шайтан попутал.

– В святую ночь на земле тесно от ангелов, – назидательно поправил кади, – они и не дали свершить несправедливость.

Не желая сидеть в полутемном Диване – окошечки там маленькие, узкие, чтобы зимой их легче было плотно закрыть, – наиб увязался за Бадр-ад Дином. Тот решил, пока суд да дело, самому прогуляться за писцом, которого нужно послать в квартал злосчастного Сулеймана.

Главный кади Сарая Бадр-ад Дин ал-Арадж был полным тезкой верховного кади Бадр-ад Дина ибн-Ибрахима, но, в отличие от того, политику не любил и старался держаться подальше от сильных мира сего. Человек благочестивый и книжный, он помимо судейских обязанностей возглавлял медресе, не так давно воздвигнутое в столице ханом Узбеком.

Великая Яса Чигизхана писалась в степи для воинов и пастухов, жизнь которых проходила в седле, а все имущество состояло из скота и оружия. В городах же судьям чаще приходилось разбираться в хитросплетениях торговых сделок, мудреных и запутанных договорах, выслушивать оценщиков, советоваться с нотариусами. Чтобы не заблудиться в этих лабиринтах, где очень часто справедливость ищут по принципу «вор у вора дубинку украл», нужно было самому хорошо ориентироваться во всех закоулках мусульманского права-фикха, созданного за века великими правоведами и богословами. Здесь к правдивому и честному сердцу требовалась умная и знающая голова.

Бадр-ад Дин долго собирал по свету мед мудрости, пока, наконец, не осел в Богохранимом Сарае. Теперь, когда благодаря Всевышнему и мудрому правлению хана в Улусе Джучи росли города, расцветали базары, появлялось все больше купцов, ремесленников, чиновников, стали нужны грамотные кади, умелые счетчики, составители договоров. Вот Узбек, да продлится его благословенное царствование, и повелел построить в своей столице при главной мечети медресе и собрать туда ученых людей, чтобы подданным не нужно было отправляться за знаниями за тридевять земель.

Этому медресе и посвящал все время, свободное от судейских обязанностей, Бадр-ад Дин. Не было для него лучшего занятия, чем беседы с шакирдами, и лучшего отдохновения, чем часы наедине с исполненными мудрости манускриптами.

Вот и сейчас ученейший кади воспользовался случаем, чтобы самому прогуляться до своей излюбленной обители мудрости. Благо располагалась она совсем рядом, на той же площади, возле главной ханской мечети.

Солнце, несмотря на ранний час, было уже высоко, и на пыльные улицы Богохранимого Сарая потихоньку наползала жара. Подступала самая макушка лета, когда благочестивый человек едва успевал заснуть между вечерним и утренним намазом. Площадь перед ханским дворцом была безлюдна. Дома знати, окружавшие ее, сейчас пустовали, во дворе главной мечети стояла тишина. К оставшимся при эмире чиновникам тоже мало кто заглядывал. Зато веселый шум главного базара долетал даже сюда.

Один только вид милого сердцу медресе вернул Бадр-ад Дину благодушное настроение.

– Уже через три дня пост заканчивается. Отпразднуем – и снова за занятия.

– Чем сейчас занимаются?

– Я их на весь месяц посадил за переписку. Заниматься сейчас тяжело. Ночи короткие, не высыпаются. Да и на пустой желудок ученье трудно идет. А распустишь – того хуже. Юноши молодые, пост им держать тяжело. Особенно в большом городе, где много иноверцев и соблазнов. Нужно ведь привыкать смолоду. Выучатся, выйдут в люди – сами будут судить и учить. Ну, а за полезным занятием и время быстрей идет, и пока переписывают, тоже много познают. Сказано ведь – кто переписывает, читает дважды.

Наиб, чтобы поддержать разговор, проговорил:

– У нас тоже сейчас пост. Только постимся по-другому. Мясо нельзя – только рыба.

Наиб был русским. Его отец был раньше священником в православной церкви, а сын вот подался на ханскую службу. Сейчас на нем был длинный коричневый халат, запахнутый на одну сторону, как на обычном писце-битакчи, и маленькая шапочка на коротко остриженных русых волосах. Издали, если не рассмотришь румяного лица и светлой бороды – монгол монголом.

В медресе было тихо, прохладно и сумрачно. Почти как в Диване. Самые освещенные места близ узких окон и открытой двери заняли ученики-шакирды, корпящие над листами. Перед каждым маленький столик с чернильницами, тушечницами, перьями и бумагами. В лучах, падающих из окон, висели золотистые пылинки. Пахло пылью и погребом.

При виде кади все разом вскочили и склонились в низком поклоне.

Бадр-ад Дин подозвал невысокого худенького юношу.

– Это Илгизар. Один из самых прилежных учеников. Приезжий. Город знает плохо, сидит все время в библиотеке, – кади улыбнулся. – Пусть поработает с тобой, жизнь посмотрит. Возьми, юноша, хороший пенал с запасом чернил и каламов. Работы будет много. Станешь помогать почтенному наибу, а потом принесешь записи мне для доклада.

Чтобы подбодрить ученика, опасливо косившегося на своего нового начальника, наиб дружески похлопал его по плечу:

– Меня зовут Злат. Пенал я тебе дам. Хороший. В Диване есть. Я ведь тоже, можно сказать, писец. Битакчи. – Он повернулся к площади. – Тем более что нам нужно скорее возвращаться. Это, кажется, по нашу душу.

Через площадь к ханскому дворцу ехали два всадника. Франки. Один – в дорогом парадном кафтане.

– Проведали уже. Интересно откуда?

– Поторопимся, дети мои, – оживился кади, – и все узнаем.

Однако, когда он со спутниками переступил порог Дивана, посетитель уже закончил свою речь. Судя по всему, только-только. И еще не получил ответа. Потому что оба седобородых яргучи весело улыбались, а на лице франка лежала печать недоумения по поводу столь неуместной реакции.

Это был уже немолодой, но еще крепкий и живой человек с тяжелым свинцовым взором. Одет он был подчеркнуто по-нездешнему. Пурпуэн тонкого сукна до пупа, золотая цепь на шее, берет на голове. Вышитый плащ застегнут изящной заколкой. Даже на ногах красовались не сапоги, а узкие щегольские башмаки.

– Это по твою душу, уважаемый наиб, – один из судей развернулся к вошедшим. – Почтенный… э-э-э….

– Бонифаций из Матреги, – пришел на помощь франк, – приказчик дома Гизольфи.

– Почтенный Бонифаций из Матреги просит защиты и помощи. От него вчера сбежал помощник. Вместе с хозяйскими деньгами. Он просит, чтобы мы немедленно передали всем заставам приметы этого коварного злодея. Повтори приметы, уважаемый, и я уверен, что похититель будет тебе предъявлен быстрее, чем ты успеешь вернуться домой.

Но наиб не дал посетителю заговорить:

– Скажи, у твоего помощника был дорогой плащ из синего сукна?

Бонифаций кивнул. Наиб сделал ему знак рукой и пошел во двор.

Теперь немая сцена повторилась уже с участием наряженного франка. Только выдержки у него было побольше, чем у Сулеймана с Таифой.

– Много было денег?

Бонифаций молча кивнул. Было видно, что он не знает, как поступить дальше.

– Мы сейчас отправим тело в миссию к монахам. У вас есть опись похищенного? При убитом ничего не было обнаружено.

– Где его убили? – наконец разомкнул уста франк.

– Всему свое время. Думаю, высокий дом Гизольфи будет больше интересовать, кто это сделал и где похищенные деньги? Этот несчастный ведь тоже генуэзец? Уверяю тебя, почтенный Бонифаций, что я, наиб самого́ сарайского эмира, немедленно лично займусь этим делом. Список похищенного у тебя с собой?

– Я торопился, не думал, что в этом есть такая необходимость. Нужно было не дать уйти вору.

– Как видишь, уйти ему не дали. Поэтому попрошу тебя никого не впускать пока в комнату убитого и приготовить список украденного. Там и поговорим поподробнее. А пока, похоже, нам нечем больше занимать внимание высокого Дивана.

Поклонившись, генуэзец вышел. Наиб последовал за ним и стоял рядом, пока тот садился на лошадь. Будто спросить чего хотел. Бонифаций несколько раз нервно оглядывался на него, но Злат молчал, только внимательно и довольно невежливо рассматривал франка в упор. Уже доехав до края площади, тот резко обернулся – наиб не сводил с него взгляд.

– Ну что, пойдем заберем пенал, – наконец сказал Злат, обращаясь к новоявленному помощнику, который почтительно ожидал рядом. И бросил вослед уехавшим: – Не нравится мне этот павлин.

Не успели дойти до дворцовых ворот, как появился тот самый стражник, что уехал с женой Сулеймана. К седлу его был приторочен холщовый мешок.

– Видать, не соврал жирный ишак? Ого! Да тут не нога, а чуть не полкабана!

Из мешка был извлечен великолепный свиной окорок, соленый и крепко завяленный. Злат осторожно колупнул его пальцем. Понюхал.

– Хорошая штука. С какими-то травами солили. И вялили не день-два. Да и весом… – он приподнял мешок, – полпуда, не меньше. Ладно, оставим пока у меня. До окончания разбирательства. – Злат снова с наслаждением понюхал окорок: – Хорошо посолили. Не испортится.

Взвалив мешок на плечо, Злат пошел с молодым шакирдом в небольшое здание сбоку от дворца, где была резиденция эмира. Бережно подвесив к потолочной балке в своей небольшой каморке добычу, скомандовал:

– Ну, брат Илгизар, бери чернильницу и пиши. Начнем собирать камни, как говорится. Первым камнем во главе нашего угла и будет эта нога. Хотя правильнее было бы назвать ее задницей. Но мы напишем – нога.

Юноша проворно занял место за столиком и пододвинул лист бумаги из стопки на краю.

– 12-й день убывающей луны пятого месяца года Петуха. 27-й день месяца Рамадан 733 года. – Злат на миг задумался. – А у нашего генуэзца сегодня 11 июня 1333 года. Видишь, как бывает. Три раза записали по-разному, а все одно и то же.

Только продолжить им не пришлось. Грозный окрик во дворе: «Наиба Злата к эмиру!» вмиг оставил юношу одного. В каморке было тесно и уютно. Столик для письма, сундучок для бумаг, две скамейки и затертый коврик на полу. Запах свиной ноги, казалось занявшей полкомнаты, заставил Илгизара сглотнуть слюну. Хорошо хоть сегодня не спал всю ночь с товарищами, поэтому поел перед рассветом.

Наиб что есть духу прибежал обратно, и сразу стало понятно, что с писаниной придется повременить.

– Вот такие дела, брат Илгизар, – объявил он, едва ворвавшись в каморку, – придется тайне появления этого свиного зада в Богохранимом Сарае подождать своего часа. Словно стая шайтанов прошлась ночью по нашему городу. Убита жена ханского сокольничего, дочь пропала.

Глава IV
Убийство в доме сокольничего

Злат сел на скамью и стал проворно разуваться.

– Обувь надо поберечь. Негоже сафьян по закоулкам трепать.

Скинул он и свой добротный коричневый халат с шелковым поясом. В один миг мягкий, как рисовальная кисточка, наиб обратился в обычного базарного завсегдатая, что слоняются вдоль торговых рядов в поисках заработка или поживы. На нем осталась некрашеная холщовая рубаха, подпоясанная крепким кожаным ремешком, а обулся он в старые сапоги.

– Ты, брат Илгизар, тоже собирайся. Вон в ту сумку бумаги сложи с пеналом. Поедем с тобой глядеть, как большие вельможи живут. В кои-то веки за такой высокий забор пустят. Да ты не думай, Бадр-ад Дин там тоже будет. Еще и похвалит тебя, что приехал. Эту сумку мне по особому заказу шили, – прибавил с гордостью наиб. – Видишь, как крепко прошиты края – бумага не мнется. Она, может, и не понадобится, но на всякий случай прихватим. Дощечки с писалом не забудь.

Бумага была дорогая, и ее берегли. Черновые записи делали на покрытых воском дощечках. Или того проще: коптили сажей и натирали бараньим жиром. Когда водишь писалом, получаются черные буквы. Совсем как на бумаге.

Во дворе уже царили многолюдство и суматоха. Ворота были открыты настежь, чтобы выпустить целый отряд конных стражников. У выхода ждал эмирский скакун.

– Наделают теперь переполоха, – не одобрил Злат, – и разговоров ненужных.

К ним уже спешил конюх, ведя в поводу пару старых, но еще крепких меринов. Вослед им тоскливо глядели печальные водовозы, сидевшие на земле в дальнем углу двора под надзором двух караульщиков.

Усадьба Урук-Тимура была на самой окраине Сарая. Как и говорил Злат, за высоченным забором. После крепких ворот с калиткой начинался мощенный кирпичом двор. За домом и сбоку от него виднелась целая куча разных построек. Был тут и сад, уходящий под склон, в котором виднелись печальные ивы. Кивнув на них, наиб заметил:

– Там, видно, пруд или арык.

Он еще по дороге расписывал юноше, какой большой человек этот ханский сокольничий. На пиру сидит не то третьим, не то четвертым от самого Узбека.

Вроде как и сам золотого Чингизова рода, только не от Джучи, а какого-то другого сына. Потому, хоть и прав на престол в нашем улусе не имеет, но почет ему немалый. Кроме начальника ханской охоты, имеет звание эмира и темника, а на шапке носит три пера.

Еще, старый хрыч, взял недавно молодую жену, и она, слышно, переругалась со старыми. И самим мужем вертела, как хотела. Неудивительно, если ее и убили. Одно непонятно. Урук-Тимур сейчас со всей семьей, чадами и домочадцами прохлаждается в кубанской степи. Почему жена и дочь здесь?

Молодой шакирд в роскошном дворе совсем оробел: полно всадников, ярких дорогих халатов, на порог ступить страшно – лежит ковер в табун лошадей ценой. Однако, как выяснилось, в дом никто не входил – ждали Злата. Приказ самого эмира.

Даже когда тот со своим спутником молча вошел в дом, никто не тронулся с места.

Бедный Илгизар только порадовался, что ничего не ел. Зрелище было не для развлечения. Молодая женщина лежала в луже крови с перерезанным горлом, вокруг валялись разбросанные вещи.

– Умелые люди работали – сразу в горло ударили, чтобы не закричала. Потому никто ничего и не слышал.

Седобородый старик, бывший у убитой в ключниках, бесстрастным голосом рассказывал:

– Госпожа вчера поужинала рано, пост она не держала. Спать легла до захода солнца. Утром мы ее не беспокоим, ждем, когда проснется – она часто долго спит. Потом уже странным это стало казаться, вчера вроде рано легла. А когда уже переполох начался, выяснилось, что и молодая госпожа пропала.

– Ценности у хозяйки были?

– Муж ее любил очень, дарил украшения. Она их хранила вон в той шкатулке. Все деньги тоже держала при себе, мне выдавала на расходы.

– Много денег?

– Мне про то не ведомо. Выданным я веду строгий учет и в книгу записываю. А сколько там в хозяйском сундуке…. Это знает только управляющий. А он сейчас с хозяином.

Илгизар боязливо озирался. Чувствовалось, что убитая денег не считала. Шелк свисал сверху занавесками, покрывал скамьи и стены коврами. Какие-то роскошные шитые золотом одеяния лежали на лавке у стены. Сверху красовалась шапочка с перьями и самоцветом на лбу. Наиб наклонился к ней.

– Про драгоценности тоже ничего не знаешь?

– Полный список, конечно, составить не смогу, но можно опросить служанок. Женщины в таких делах бывают очень наблюдательными.

Наиб еще раз прошелся по комнате. Неведомый злодей действовал очень уверенно. Не наследил, не наделал лишнего беспорядка. Просто и деловито зарезал спящую женщину, забрал содержимое шкатулки и ушел. Все это в полной темноте, на небе только звезды. Ничего не искал, на мелочь не разменивался – не тронул дорогие одежды. Даже не заметил шапочку ценой, поди, в тысячи даньг.

Злат поднес шапочку к свету. Камень во лбу засверкал на солнце, как огромная звезда. Похоже, рубин – огнем так и брызжет. С лесной орех. Такая вещь – и не под замком. Перед слугами, что ли, хозяйка красовалась?

– Когда в последний раз видели дочь хозяина?

– Перед ужином. Ей нездоровилось, и она не вышла к ужину. Служанка ходила к ней спросить, не принести ли еды в комнату, но она уже спала.

– А утром исчезла? У вас ворота тараном не вышибешь, как она могла незаметно уйти?

Старик замялся:

– Уснул привратник. Я его сам и застал поутру спящим у ворот.

– Часто за ним такое водится?

– Бывает… Сейчас тихо. В нашем краю лишний народ не шатается. Да и в доме еще шесть слуг, кто к нам полезет? Бывает, что и задремлет.

Пошли в комнату дочери. Там царили порядок и чистота, не было ни малейших признаков спешки.

– Вещи проверяли?

– Ничего не пропало. Только одежда, которая была на госпоже.

– Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, никто из усадьбы не выходил, в усадьбу не заходил?

Ключник виновато, словно извиняясь, развел руками:

– К нам сейчас вообще мало кто ходит. Да и мы тоже нечасто отсюда выбираемся. Припасов своих хватает. Госпожа иногда ездит на базар. Ну, а я потом деньги отвожу…

– А дочь хозяина?

– Ее строго-настрого не велено из дома выпускать. Приказ самого хозяина. Он ее не хотел оставлять, но она заболела слишком. Вот ее и оставили под присмотром жены.

– К ней тоже никого не пускали?

– Да некого и пускать. Какие подруги были, тоже уехали. Она больше в постели лежала и сказки слушала.

– Все же улетела птичка, – сказал наиб, пощелкав ногтем по пустой клетке. – Птичек любила?

Старик печально улыбнулся.

– Это да. Подержит, подержит и выпустит. И вслед смотрит. Любила птиц на волю выпускать.

– Ничего необычного вчера не замечали?

– Было. Гость приходил. Невысокий такой, в черном кафтане. Справился у привратника о хозяине и ушел.

– Странное дело. Кому же в Сарае неведомо, что славный Урук-Тимур сейчас при хане на Кубани? Пешком приходил?

– Пешком.

– Назвался как? Что передать велел?

– Ничего. Только спросил и ушел. В сторону большого базара.

Когда вышли во двор, народа там уже прибавилось. Как и предсказывал Злат, приехал Бадр-ад Дин. Он чинно беседовал с эмиром в тенечке у стены. Пришлось подойти отчитаться.

– Убита ударом ножа в горло. Судя по всему, во сне. Слуги ничего не слышали. Похищены деньги и драгоценности. Привратник, как выяснилось, спал. Как это ни печально, главное подозрение падает на дочь. Она исчезла ночью. Нужно послать приметы на все заставы и караулам. Пусть слуги опишут платье, в котором она была.

Бадр-ад Дин только развел руками:

– Бедный Урук-Тимур! Такое несчастье! К нему послали?

– Лучшего гонца. Только путь неблизкий, так что, думаю, будет сюда только через неделю. Ты свои дела закончил?

Наиб почтительно поклонился:

– С телом – да. Больше не буду никому мешать. Нужно еще хорошенько обыскать усадьбу.

– Вот и хорошо, – оживился кади, – надо торопиться. Сейчас прибудет шейх, я за ним уже послал, и можно будет заняться погребением.

Злат между тем увлек своего писца в сад.

– Не повезло нашим святым отцам. Как раз сегодня, когда они всю ночь не спали, и столько хлопот. Но, хочешь не хочешь, нужно предать тело земле до захода солнца. А путь до кладбища неблизкий. Так что, думаю, через час-другой здесь уже никого не будет. Кроме слуг. Сможем спокойно заняться своим делом. А пока, брат Илгизар, иди-ка ты в эту беседку да вздремни. А я со стражниками обыском буду заниматься. День впереди долгий, дел у нас полно. Когда еще придется поспать в такой беседке.

На берегу пруда под ивами красовалась увитая зеленью беседка, обсаженная розами. Одна сторона ее выходила на пруд.

– Почувствуй себя эмиром хотя бы на час. Или праведником в райских кущах. – Наиб втянул носом воздух: – Цветы как пахнут! Живи, кажется, и наслаждайся. Так нет. Видно, золотая клетка красива только снаружи.

Во дворе невольники черпали из огромного чана воду – обмывать тело. Бадр-ад Дин, уже активно включившийся во всю эту погребальную суету, строго поинтересовался:

– Чистая вода?

– С реки. Только вчера утром подвезли.

Это заинтересовало наиба.

– К вам вчера водовоз приезжал?

– Ну да, – подтвердил невольник, – зимой он каждый день приезжает. А сейчас народа в доме мало, два раза в неделю.

– За ним кто следит?

– Зачем? Привратник ворота открывает, запускает. Когда тот полный чан нальет – выпускает. Все без обмана.

Глава V
Баба в кувшине

Едва похоронная процессия вышла со двора, сразу воцарилась тишина. Только сейчас суетились люди, болтали, шумели – сели на коней стражники, склонили печально головы почтенные имамы, пришедшие проводить на кладбище супругу самого ханского сокольничего, тронулись, – и снова повис в бездонном небе коршун, сонно застонали куры под забором. Словно и не случилось ничего.

Место и впрямь было малолюдным. На другой стороне улицы угрюмо дремали вековые карагачи с чирикающими воробьями, за ними спуск к реке, огороды, рыбацкие причалы и летние балаганы для сушки рыбы у самой воды. Но и там никого не видно – утренний улов уже разобрали.

Слуги не спеша расселись в саду, помянуть хозяйку. Теперь командовать некому, сами себе головы. Постелили старые потертые коврики в тени под акацией. Тут были седобородый ключник, пара служанок, крепкий молодой конюх. Привратник тоже присоединился, заложив калитку на крепкий засов. Почтительно пригласили и наиба, который уже закончил с обыском. Тот охотно скинул на травке сапоги, ослабил ремешок на поясе и подсел к дастархану, поджав под себя ноги.

Суета и хлопоты утомили всех. О делах говорить не хотелось. Так хорошо было сидеть тихонько в маленьком саду среди цветов и отхлебывать не спеша медовую воду.

– Это ведь я этот сад делал. Своими руками, – хвалился ключник. – Там была грязная лужа какая-то, хозяин велел пруд копать. Скота, народа много, чтобы своя вода была. Ну, а я потом ивы на берегу посадил. Сначала чтобы берег не обваливался. Потом всем понравилось. Акаций самосевом наросло. Попросил у хозяина дозволения беседку у пруда поставить. Потом один знакомый увидал, сказал, давай я тебе дам саженцы роз. Из Персии. Вода рядом, поливать есть чем. Посадил. Потом уже и других цветов достал. Тут меня надоумили первоцветов насажать. Они весной сразу из-под снега цветут. Их уже и хозяин застал. Похвалил. Давай, говорит, сажай еще. Денег дал.

Садов в Сарае почти не было. Зачем? Знать и служители на все лето уезжали в степь и возвращались только на зиму. Горожане попроще жили в кварталах ближе к базарам: там ни земли, ни воды лишней не было. Хотя кое-кто из богатых купцов уже отселился ближе к окраине и обзавелся и усадьбой, и садом.

Разбили маленький садик и монахи-франки у миссии. Остальные глотали пыль в своих глиняных двориках.

Наконец появился и толстый старик-повар с дымящимся горшком. Увидев его, женщины проворно сдернули платок с горки румяных лепешек.

Священнодействуя большой ложкой, повар сокрушался:

– Вот ведь как получилось. Даже не пришлось мне готовить поминальный ужин по госпоже. Сказали, не надо. До захода солнца никто ждать не будет. Ну, хоть мы сами помянем. Ее любимое блюдо. Теперь уже никто не будет заказывать.

Злат попробовал кушанье из поданной ему миски и восхитился:

– Ни разу не ел такого. Что это?

Толстяк польщенно заулыбался.

– Это старинное блюдо, еще со столов великих халифов. Меня его учили готовить в самом городе Багдаде. Здесь про такое мало кто знает.

Наиб отдал честь блюду, орудуя лепешкой. Остальные не отставали. Только повар глядел на них с печальной улыбкой. Думал о своем.

– Секрет раскроешь? – не утерпел наиб.

– Какой секрет? Берешь жирной баранины или говядины и варишь в горшке. Можно корицы немного добавить и семян кориандра. Отдельно варишь морковь с луком. Соединяешь все. Главная трудность в соусе. Сам по себе он прост – уксус, вино, которое подкисло, и мед. Здесь главное, как смешать. Чтобы покислее получилось или послаще. На это уже сноровка нужна, и немалая. Будет кислое или сладкое – все испортишь. Вот эту смесь добавляешь в горшок с мясом и варишь с часок. Перед тем, как снять с огня, хорошо добавить изюм и миндаль. Накрываешь крышкой и держишь еще час. Вот и все дела.

– И впрямь, как тебя послушаешь, кажется просто.

– Лучше всего получается, если баклажан класть. Да где его сейчас взять? Попозже бакинские корабельщики, может, привезут. В Сарае почему-то не сажают.

– Вот и сажали бы у себя в саду. Вода рядом.

Повар насмешливо покачал головой.

– Во всяком ремесле свои хитрости. Баклажан тоже нужно суметь вырастить. Может, будут их когда и в наших краях сажать.

– Бывал, значит, в Багдаде?

– Родился там. Рос, учился ремеслу. – Повар покачал головой и причмокнул: – Какие там базары! Выдумать невозможно, чего там нет!

– И птичье молоко? Мне нянька в детстве загадку загадывала. Нет ни у тебя, ни у меня. Ни в заоблачных горах, ни в подземных пещерах. Нет в потаенных дуплах. Даже у кипчаков нет.

Толстяк засмеялся.

– Хочешь верь, хочешь не верь, наиб. Был на багдадском базаре один продавец сладостей. Продавал сладкие палочки, мягкие такие, как сильно загустевшие сливки. Говорил – птичье молоко.

– Чего же уехал из такого чудесного города?

– Судьба человека предначертана не им. Он – лишь песчинка на дороге вечности. Взял меня в слуги один очень почтенный человек. С ним я и переехал в город Тебриз. От Багдада не так уж далеко. Был мой хозяин человек ученый, у самого тогдашнего государя в большой чести. С визирем дружбу водил. Часто и мне приходилось для них сикбадж готовить.

– Чего?

– А вот то самое, что ты сейчас ел. Только и баклажанов было вволю, и инжир клал. Посуду розовой водой ополаскивал. Да ты не огорчайся! Сейчас еще одно блюдо принесу с самого визирского стола. Доходит.

– Если такое же вкусное – лопну. И так объелся, как верблюд на привале.

Повар замолчал. Печально смотрел вдаль, где далеко за забором и полем начинались пески, словно пытался разглядеть там волшебный Багдад, сказочный базар с птичьим молоком и свою юность. Уже невозвратную.

– Потом визирь попал в немилость. Был он иудей и на многие должности ставил иудеев. И то правда, они тогда слетались в Багдад отовсюду. Как всякий большой человек, имел он много врагов. Когда хан слег, его тут же и казнили. А скоро и хан помер. Ну и пошли под смену власти громить иудеев и прочих иноверцев. Христианам досталось, да и остальным тоже. Мой хозяин был мусульманин. Но, раз он с визирем дружбу водил, и его назвали тайным иудеем. Чего не пограбить, коли заступиться некому? Слуги кто разбежался, а кто и самого хозяина за бороду ухватил. Я молодой тогда был, горячий, как та сковородка. Вступился. Сказал хозяину: беги через заднюю калитку, я их задержу. Сам – за саблю. Только никому и дела не было ни до меня, ни до хозяина, все грабить дом кинулись. Ну, я с толпой смешался, вывел двух лошадей и догнал хозяина. А народ уже почуял, куда ветер дует. И по дороге на Багдад, и на Трапезунд стали ловить беглецов, грабить и убивать. Решили мы ехать горами к Бакинскому морю. Там сели на корабль и попали в Хаджи-Тархан. В улус славного хана Тохты.

– Я бы в жизни не подумал, что ты чужеземец.

– Сорок лет прошло. Тогда много народа бежало сюда за море. Сначала иудеи, потом те, кто верит в Будду, потом христиане. Вот и нашей госпожи родители тоже.

– Так ты ее давно знаешь?

– Еще у ее отца поваром работал. Он большим купцом был. Корабли за море снаряжал. Деньгами ворочал. Друзей имел и в Египте, и в Йемене. Пряностями торговал, благовониями. Так что в хорошей еде толк понимал. Только купеческая судьба переменчива. Уплыл за море – и пропал. Жена вести дела не смогла – разорили ее приказчики. Некоторые теперь сами важными купцами стали, со вдовьих денег.

– Она тебя сюда устроила?

– Она. Я на базаре лагманом торговал. Чего ухмыляешься? Думаешь, нарезал мяса с лапшой, и все? Лапша-то она разная бывает. А в ней весь вкус.

Мой лагман со всего Сарая есть приходили. А потом и просто лапшу покупали для домашнего лагмана.

– Постой, постой, да не твоя ли, часом, харчевня была в ясском квартале?

– А-а! – довольно заулыбался повар. – Знаешь!

– Чего же бросил такое доходное место?

– Старый уже становлюсь. Силы не те. Семьи нет, кому деньги копить? А тут место почетное, опять же, не только лапшу резать. Искусство ведь тоже жалко.

– А как хатунь с Урук-Тимуром познакомилась?

– Это целая история. Был у отца ее бесценный рубин. Яркий, как голубиная кровь, с орех величиной. Всякое про него болтали, когда я еще у них жил. Говорили, что он счастье приносит и удачу. Вроде как зачарованный. Я краем уха слышал, будто у этого камня хозяин есть. Вдова самоцвет берегла, как зеницу ока, и прятала. Только когда уже совсем нужда прижала, решила продать. Вышла через какого-то торговца на Урук-Тимура. Говорят, его дочка любимая прямо-таки заворожилась этим камнем. Отец и решил детище порадовать, да увидал дочь хозяйки и сам разума лишился. Хатунь ведь красавицей была, каких поискать. Камень уже в приданое получил. Только Райхан он не достался. Новая жена камень на шапочку пришила и всегда носила. Говорила, что ее и саму назвали в честь этого камня – Лала.

Наиб задумался. Шапочка с рубином снова вернула его к мирской суете.

– Значит, говоришь, отец Лалы говорил, что у рубина есть хозяин и что сам рубин заколдованный? Сказки любил?

– Это точно, сказки любил. Я к нему часто своего бывшего хозяина, с которым мы из Тебриза бежали, приводил. Он в здешних краях стал сказки на базаре рассказывать. Помнится, про этот рубин тоже что-то говорил.

– Что?

– Не помню.

Повар вздохнул и стал тяжело подниматься.

– Пойду гляну на моего бабу.

– Это еще кто?

– Баба в кувшине. Сейчас принесу.

Пока он ходил, Злат попытался расспросить служанок про убитую госпожу. Но те только плечами пожали. Скучно ей здесь было, только и всего. Хозяин был уже стар, успел схоронить двух жен. От старшей у него остался сын Мохаммед-ходжа, от другой – дочь Райхан. Еще две старшие жены были сейчас с ним в степи. Они тоже нестарые, да видно хозяин уже (хихикнули) староват – детей нет. Но баловал их. Поэтому, как молодая жена появилась, начались ругань и скандалы. Вот и не взял он ее сейчас с собой. Побоялся ославиться. Благо, нужно было кому-то присматривать за больной дочерью.

Сказать, что Лала с Райхан ругались или ссорились, они не могут. Просто каждая была сама по себе. Хатунь, конечно, хотела ее поскорее замуж спровадить, только чего-то там со сватовством не ладилось, отчего и она, и сам хозяин серчали. Видно, поэтому дочери и было строго-настрого запрещено со двора выходить.

Райхан была девушкой тихой, но своенравной. С самого детства привыкла быть отцовой любимицей. И брат ее любил, и отцовы жены. Новая супруга, конечно, здорово старика к рукам прибрала, но ссорилась только со старшими женами. Вообще, про Райхан лучше старых служанок спрашивать, но они теперь с хозяином в степи. Нынешние же служанки, невольницы несчастной госпожи Лалы, про дочку мало что могут сказать. А уж тем более про ее городских знакомых. Последнее время ни она никуда не ходила, ни ее никто не навещал. Старый ключник тоже об этом мало что знал. Его дело – хозяйство, в женские дела не лез. Он и ночевал в другом конце двора. В доме с госпожами спала только одна служанка.

Злату сразу вспомнилась пустая клетка в комнате Райхан. Получается, что и девушка улетела в небо, словно птица.

Вернулся повар с большим высоким хлебом:

– Вот и баба мой. В кувшине.

– А где кувшин? – поинтересовался наиб.

– Не разбив яиц, яичницу не изжаришь. Вы, красавицы, сбегайте, принесите чай – он там уже готовый стоит. – Повар стал усаживаться поудобнее. Основательно, с удовольствием. Как человек, которому давно некуда спешить и который знает себе цену. – Это блюдо так готовится. Заливаешь тесто в кувшин, вставляешь в него тростинку и запекаешь. А как испечется, вытаскиваешь тростинку и в отверстие заливаешь растопленное масло и мед. Когда настоится и напитается как следует, кувшин разбиваешь. Можно потом еще сверху полить.

– Опять все просто получается.

– Тонкости, конечно, свои есть, но это уже только повару интересно. Кувшин должен быть новый, выпекать подольше, на самом малом огне. Тростинку и кувшин не забыть маслом промазать.

– Вкусно! Тоже хатунь любила?

– И госпожа Райхан не брезговала. Вчера только после обеда попросила испечь.

– В еде капризна была?

– Да нет. Хотя изредка находило. Раз, помнится, ни с того ни с сего заказала мне андалузский пирог. Мне, чтоб лицом в грязь не ударить, пришлось бегать рецепт узнавать. Вчера вот после обеда бабу попросила.

Наиб оценивающе окинул взглядом уже разрезанное кушанье.

– Такой же испек или поменьше?

– Один в один. У меня для этого специальные кувшины стоят, чтобы мерки не подбирать.

Злат с сомнением покачал головой.

– Кушанье уж больно сытное. Приторное. Много не съешь.

– К ней как раз сказочница приходила, – откликнулась одна из служанок. – А что осталось, хозяйка мне отдала и ему, – она кивнула на привратника.

– Сказочница?

– Ну да. Вчера около полудня приходила сказочница. Молодая госпожа велела ее позвать. Она любила сказки слушать.

– И долго она у вас была?

– Долго, почти до вечера. Сказки – дело неспешное.

Тут уже решил встрять в разговор старый повар.

– К нам часто одна сказочница ходила. Воспитанница моего бывшего хозяина.

– Отца Лалы?

– Нет. Того самого, с которым мы из Персии бежали. Я же говорил, что он стал здесь сказочником на базаре.

– Ее, выходит, хозяйка хотела бабой побаловать? Каждый раз, как она приходила, это кушанье заказывала?

– Да нет. Вчера в первый раз. Думаю, бедная девушка его в первый раз в жизни пробовала. Хлеб базарного сказочника не полит маслом и медом. Хотя в домах, куда ее приглашали, может, и угощали.

– А у вас в доме его часто пекли?

– Было дело. Покойная госпожа его любила. Ее отец в свое время даже специально для себя его заказывал по-особому. С секретом.

– Раскроешь?

Толстяк рассмеялся:

– Чего тут раскрывать? Просто через дырочку наливали, кроме масла с медом, сладкое вино из изюма. Его хлеб может много впитать. Очень, кстати, вкусно получается. Хозяин еще смеялся: «Хорошо несговорчивых красавиц этим угощать». Оно ведь и правда, сюда полкувшина войдет.

– От вчерашнего бабы ни кусочка не осталось?

Служанка сразу встрепенулась:

– У меня! Принести? – и убежала.

– А ты, выходит, все до крошки съел? – обратился наиб к привратнику.

Тот только развел руками:

– Вкусно уж больно. Не стал ждать захода солнца.

– Обычно ждешь?

Вмешался ключник:

– Мы едим в пост в обед, хозяйка не возбраняла. А вот ужинаем уже после захода солнца.

– Когда тебя госпожа угостила?

– Когда сказочница уходила. Госпожа крикнула, чтобы я ей калитку открыл и угощение у нее взял. Ну, я так и сделал.

Вернулась служанка. В руках у нее был небольшой берестяной туесок с крышкой.

– Убрала вчера. От мух там, муравьев. Мед все-таки.

Кусок остался довольно приличной величины. Злат обратился к повару:

– Посмотри внимательно, уважаемый, никто ничего не добавил к твоему рецепту?

– Не пробуя, могу сказать – напитан он какой-то жидкостью. – Повар понюхал, отщипнул кусочек, пожевал. – Вином отдает. Гвоздику добавили, я не клал. И горечь какая-то. Явно гвоздику положили, чтобы горечь заглушить.

– Опиумом пропитали, скорее всего. Вот и секрет крепкого сна. Так что хозяину, как вернется, можете сказать, что привратник со служанкой не виноваты. Знаешь, где твой сказочник живет со своей воспитанницей?

Глава VI
Братство водовозов

– Что, брат Илгизар, – усмехнулся Злат, когда они со своим спутником отъехали от сокольничьего двора, – отдохнул чуток?

Солнце уже клонилось к закату, дневной зной спадал, только со стороны песков тянуло пустыней и степными травами. Ехали не спеша, не понукая старых лошадок.

Илгизар кивнул:

– Я, когда вы за дастархан уселись, уже проснулся, только выходить не стал. Просто лежал.

– Значит, слыхал разговор? С этим делом покончено. Если до завтрашнего утра эмирскую дочку не схватят где-нибудь на заставе или на пристанях, утром поедем за этой сказочницей. Уж она-то нас приведет к упорхнувшей птичке.

– Чего сразу сейчас не съездить?

– Вечер уже. Для сказочницы самая хлебная пора, она, наверное, сидит где в гостях. Да еще пост сейчас, многие после заката разговляются. Так что домой придет за полночь. А утром будет отсыпаться. Да, нам с тобой убитым франком нужно заняться. Целый день на жаре во дворе лежит. И водовозы задержанные нас ждут. Поди, уже и старшина их прибежал, нас дожидается.

– Старшина?

– А как же? Сарай – город большой, здесь в одиночку туго, особенно приезжему. Эти водовозы по большей части кто? Молодые парни, либо из степи, либо с гор. В родных аулах им места не хватает, вот и подаются искать лучшей доли в город. Только здесь ведь тоже никто никого не ждет. Торговать – деньги нужны и сноровка, опять в торговле неученому человеку делать нечего, нужно и счет знать и писать уметь. Ремеслу тоже учиться надо. Слуги по домам больше из невольников. Воду возить – самое лучшее дело. Лошаденка нужна из тех, что в поле скакать не годится, да телега с кувшинами. Для хозяйственной нужды в Сарае воду берут из прудов и арыков – хан повелел в каждом квартале вырыть. А для питья и еды с реки возят. Дело такое – без воды никуда, нужна постоянно. У каждого домохозяина договор с водовозами. Вот и сбиваются парни в артели, покупают вскладчину лошадей, телеги, кувшины, содержат конюшни. Все больше земляки, а то и родня. Живут часто тоже вместе, народ холостой, молодой. А деньгами, делами и разговорами с начальством ведает староста. Эти вроде по виду кипчаки, и взяли их у Черной улицы. Наверное, бурангуловские.

– А почему улица Черная?

– Кто ее знает. Так уж повелось. Может потому, что с северной стороны. У монголов заведено, что северное – черное, южное – красное. А может, еще почему. Там вроде как раньше ламы жили, черной веры. Звездочеты, колдуны разные. Когда после смерти Тохты была смута, многих побили.

Хорошо было ехать вот так не спеша по вечереющей улице под размеренную беседу. Встречные прохожие тоже никуда не торопились. Кто после трудового дня возвращался с базара, кто от пристаней. У многих на плечах были корзинки с провизией. Впереди теплый летний вечер во дворе за накрытым дастарханом, отдых и тихие домашние радости. Правоверные готовились к ифтару – вечернему ужину после дневного воздержания.

Илгизар потрогал холщовый мешок, полученный от повара. Там помимо туеска с остатками подозрительного бабы были заботливо сложены на помин души хозяйки лепешки, горшочек с сикбаджем и изрядная порция халвы. Юноша вздохнул и сглотнул слюну. Особенно хотелось пить, а наиб, словно нарочно, продолжал про воду и водовозов.

– В нашем деле водовозы первые помощники. Они ведь по всему городу ездят, в каждом дворе бывают. На них и внимания никто не обращает – привыкли. А они ведь многое видят, многое примечают. Думаю, и сейчас нам помогут.

Наиб оказался прав. Застеленную дешевым войлочным ковром повозку старосты водовозов они увидели, едва въехав на площадь. Видно было, что ее хозяин, отогнанный стражей подальше от дворцовых ворот, томится здесь уже давно. Его вид буквально источал почтение и мольбу. Злат даже не притормозил коня, отвечая на приветствие старшего водовоза, только сделал ему рукой знак следовать за ним. Тот с готовностью засеменил возле стремени.

– Какое ужасное недоразумение! Мне как только доложили сегодня утром, что шестерых наших схватили на улице ночью с мертвым телом, так я сразу прибежал. Только меня к ним не пустили, даже сам не знаю, что подумать. Ребята все как один хорошие, смирные. У них даже ножей с собой не было. Из мечети шли с ночной молитвы.

– Как из кувшина разило от твоих ребят, Буран-гул, – усмехнулся Злат. – Я аж пожалел, что лепешку с собой не прихватил, закусить.

– Ай-ай-ай, – осуждающе поцокал Бурангул.

– Я не мухтасиб, по мне пусть хоть совсем упьются. Но вот про то, что из мечети шли – лучше все-таки помалкивать. Мне интересно, где они взяли убитого франка? Тут уж я на тебя надеюсь.

– Душу вытрясу! – выпучил глаза старшина.

Въехали во двор. Разомлевшие за целый день сидения на жаре водовозы радостно вскочили при виде своего начальника, но он так сверкнул на них взглядом, что парни сразу смущенно потупились.

– Ну, Бурангул, что ты мне можешь рассказать про эту телегу? Да и вы, юноши, не смущайтесь, подойдите, помогите своему старшине.

Обрадованные приветливым тоном водовозы столпились вокруг. Один даже полез под телегу. Двое между тем вытаскивали кувшины.

– Ничего! – разочарованно подвел итог Бурангул. – Кувшины без клейм, даже конь без тамги. Одно можно точно сказать – телега не украдена у водовозов. Никто из наших неклейменого коня запрягать не будет.

Наиб покосился на накрытое рогожей тело под стеной. Тени уже доходили до середины двора, солнце садилось.

– Нужно будет его в монастырь отвезти. Потом еще успеем место осмотреть. Давайте, ребята, грузите. На месте все и расскажете, и покажете разом.

Он махнул рукой конюху, чтобы забрал лошадей.

– Ты же нас, Бурангул, довезешь?

Пока добрались до места, уже начало смеркаться, пусть даже они и не задержались в миссии у франков. Молчаливый привратник просто отворил дверь, указал, куда положить тело, и кивнул, давая понять, что на этом всё. Видно было: присутствию иноверцев он не рад. Скорее всего, он и так уже знал о случившемся. Франков, как называли в Сарае всех генуэзцев, венецианцев, каталонцев и других с ними схожих, было здесь раз-два и обчелся.

Немного поколебавшись, Злат забрал дорогой плащ. Вещь приметная, ценная.

По дороге Бурангул продолжал рассуждать о телеге:

– Лошадь, скорее всего, от конеторговцев. Не клейменная еще, да и молодая, хорошая. Про кувшины нужно гончаров поспрашивать. Это для нас все горшки одинаковы, а мастер может много чего приметить. Я вот точно могу сказать, что эта телега с пристаней, от ломовых возчиков. Старая уже. Ею, видно, в последнее время редко пользовались, потому что большой груз уже не выдержит. А пустые кувшины для отвода глаз в нее положить можно.

– Телегу явно для того и взяли, чтобы тело отвезти. Очень удобно прикинуться водовозами – они везде ездят, часто допоздна. Тем более что сейчас у мусульман пост. Они, бывает, и вечером просят воды подвезти.

На месте, где стража задержала водовозов, ничего интересного не нашлось. Повозка ехала со стороны главной площади, явно к повороту на спуск к воде. В этой стороне Сарая хороших проездов к пристаням не было. Базаров нет, чего ездить. Самый край города. Пристани внизу больше рыбацкие.

– Понятно, почему они раньше не свернули, – пояснил Бурангул. – Там нужно было мимо нашего двора ехать. На воротах сторож. Сразу бы заподозрил, что это чужие водовозы в наших краях.

– Здесь чужих нет?

Старшина покачал головой:

– Только наши. Тут народа мало живет, и все особняком. А у нас здесь и конюшня, и мостки. Чуть дальше – дом для собраний. Оттуда и шли наши ребята к конюшне.

– Так бы сразу и говорили. А то – мечеть!

– Мечеть тоже там. Маленькая. Рядом с домом собраний. Сейчас как раз ужин готов. Милости просим разделить нашу скромную трапезу.

– Ну что, Илгизар? Зайдем посмотрим, как сарайские водовозы живут. Солнце уже вот-вот сядет. Можешь у них в мечети намаз совершить. У вас в медресе чем разговляют? Пятнадцать лет мимо хожу, а по сей день не знаю.

– Воду дают с сушеными финиками. Потом пшенную кашу и катык.

– Неплохо! А у тебя, Бурангул, чем разговляются? Да ты глаза не прячь, я не шакирд, мне и вино можно.

– Зачем говорить? – засмеялся водовоз. – Лучше зайти и увидеть. А еще лучше попробовать.

Дом водовозов стоял на склоне, уходящем к реке. От дороги его закрывала высокая живая изгородь из колючих акаций, за которой открывался большой двор, засаженный карагачами и вербами. Дом был большой, с верандами со всех сторон. Прямо во дворе был накрыт дастархан, освещенный стеклянными лампами, постелены ковры, положены вышитые подушки. Бурангул жестом пригласил гостей к умывальнику – чеканному кумгану, к которому прилагалось вышитое льняное полотенце. Вода рядом в огромном чане, охраняемом парой высоких кустов.

Когда гости расселись, вернулись и водовозы. Уже переодетые, в шитых халатах, шелковых колпаках. На вид – богатые купцы, да и только. Наиб повертел в руках кубок – привозное стекло. Да и миски расписные, такие не каждый богач на стол ставит.

Бурангул суетился перед гостями:

– Не ждали гостей, особого угощения не приготовили, не прогневайтесь. Только что для себя стряпали. Бешбармак, бурсаки, катык. Сейчас вино принесут.

– Посуда как на эмирском столе. Денег не жалеете.

– Это все общее. И посуда, и ковры, и парадная одежда. Вся выручка идет в братскую казну. Сообща и лошадей покупаем, и ячмень. Все общее. – На всякий случай Бурангул добавил: – Сборы в казну тоже платим сообща. Весь день в поте лица добываем свой хлеб насущный. Зато вечером или в праздник можем отдохнуть не хуже ханских нукеров. Приходи к нам через два дня, как мы окончание Рамазана отмечать будем. Кто бы мы были каждый в отдельности? Знаешь притчу про веник и прутики?

Наиб кивнул на небо, где уже проблескивали первые звезды:

– Давай, Илгизар, разговляйся. У кого вода свежее, чем у водовозов? Да доставай эмирское угощение, попотчуй хозяина халвой и заморским кушаньем. Если повар не врет, такое в самом Багдаде едят. А мне вино давайте. Ибо по моей вере оно одобрительно. Еще святой Владимир сказал: «Веселие Руси есть питие».

Водовоз услужливо подвинул шакирду блюдо с сушеными финиками и абрикосами.

Дневная жара быстро сменялась вечерней прохладой. Тьма сгустилась в глубине двора под сенью деревьев. Со стороны реки поднималась свежесть и тишина. Свет от дрожащих огоньков ламп тонул во тьме на расстоянии вытянутой руки от сидящих.

– Мы как будто на дне колодца, из которого видно звезды, – расчувствовался Злат.

– На дне чаши, наполненной небом, как вином, в котором искрятся звезды, как пузырьки, – отозвался Илгизар. – Это сказал великий поэт Абу Нувас. Он жил в Багдаде, дружил с самим халифом Гаруном ар-Рашидом.

– Прочти нам его стих, ученейший юноша, – попросил Бурангул, – если помнишь.

– Помню. Только оно на арабском.

Илгизар прочитал.

– Может, почтенный, ты пойдешь к нам в мечеть муллой? Поучишь моих ребят письму и чтению Корана? Хочешь, примем тебя в свое братство или дадим хорошее жалованье?

– Тебе лучше обратиться с этой просьбой к Бадр-ад Дину, – вмешался Злат. – Не баламуть моего помощника.

– А что? Я вижу, он такой же приезжий, как и мы. Почему бы ему не примкнуть к нам? Здесь есть и кусок хлеба, и защита.

Водовоз мечтательно вздохнул.

– Хочу найти сведущего человека и насадить здесь настоящий сад. Как у того Гаруна ар-Рашида. Создать при нашей мечети собрание книг. Все мы совсем недавно ничего не видели, кроме степных колючек и тощих овец. Наши отцы были нищими пастухами у богачей. Черная кость. Теперь мы живем в прекраснейшем городе, где тысячи людей и тысячи чудес. Где есть книги и учителя мудрее книг, где на базарах товары со всего света. Грех не пить, когда вокруг вода.

– Настоящая мудрость водовоза, – засмеялся наиб. – Радует, что из многого вы хотите выбрать лучшее. Теперь послушай меня. Завтра же пошли своих людей разузнать, не видал ли вчера кто где этого франка. Благо, вид у него приметный. Плащ – вообще второго такого в Сарае нет. – Бурангул кивнул. – Сам походи по конеторговцам, гончарам, поспрашивай про лошадь и кувшины. Может, кто признает. Хозяина телеги поищи. Саму телегу с лошадью пока оставь у себя, коль хозяева ее твоим ребятам вроде как сами отдали. Пока обратно не попросят. – Все усмехнулись, а Злат продолжал: – И еще. Сегодня ночью сбежала из дома дочка ханского сокольничего, Райхан. Где-то прячется. Скажи своим, чтобы потихоньку пронюхали – не появлялась ли где вчера молодая девушка с господскими повадками.

Глава VII
Лицо под фатой

Сарай летом просыпается рано. Чуть рассветет, прокричат азанчи с минаретов, и заскрипят калитки, появятся на еще прохладных от ночной росы улицах первые прохожие. Еще немного – зашумят базары, наполнятся суетой и гулом речные пристани, откроются двери лавок.

Члены маленького отряда из Злата, Илгизара и двух стражников были в седлах уже на рассвете. Шакирд сразу после утреннего намаза отправился из родного медресе к ханскому дворцу, где его уже дожидался неутомимый наиб, который еще ночью, когда расставались, предупредил – завтра нужно тронуться пораньше. Чтобы всех застать. Вот и выехали, когда солнце только-только заблестело на золотом полумесяце над ханским дворцом. Прихватили с собой и пару лошадок посмирнее в поводу.

До дома сокольничего добрались рысью – благо прохожих на улицах было немного, а вот потом о всякой поспешности пришлось забыть. Толстый повар и скорость были такими разными вещами, что соединить одно с другим не получалось никак. Сначала повар долго кряхтел и собирался, наотрез отказываясь ехать к своему бывшему хозяину, который за долгие годы на чужбине стал ему другом, без гостинца. Потом придирчиво осматривал приведенную лошадь, явно побаиваясь ее нрава. А когда наконец, кряхтя, взобрался в седло, ехать велел только шагом. Чем тише, тем лучше.

Медлительность старый Маруф с лихвой восполнял словоохотливостью. Благо в стремя к нему пристроился Злат, время от времени подбадривавший рассказчика вопросами.

Повар с удовольствием вспоминал Багдад, роскошные базары, дворцы и пиры. Рассуждал о превратностях судьбы и ее неумолимости.

– Вот ты спросишь, почему мой бывший хозяин стал сказочником на базаре? – По правде говоря, никто его об этом не спрашивал. – Ведь был он человеком ученым и уважаемым. Был в кругу таких же почтенных людей одним из первых. Книгу звезд читал, как собственную ладонь. Хочешь верь – хочешь не верь, а в вашем медресе не найдется никого, кто может сравниться с моим хозяином в учености. Мог бы там есть сласти и самые лучшие лакомства. Ходить в шелковом халате. А он сидит в разваленной хижине за городом, грызет сухую лепешку с просяной похлебкой, укрывается дырявым чапаном.

Сам так захотел. Да ты, наверное, знаешь сказочника Бахрама? – Наиб кивнул. – Никогда никому он не говорил своего настоящего имени. И мне запретил. Знаешь, почему?

Когда сорок лет назад толпа безбожников, прикинувшихся мусульманами, бросилась громить его дом, я вывел хозяина через заднюю калитку. Велел бежать за город, пока ворота не закрыли. Сам вернулся. Схватил мешок дорожный, думаю, чего бы с собой прихватить. Деньги взял лишь те, что у меня на припасы были. Одежду взял только свою, попроще. Беглецам ведь от шелковых халатов только лишнее внимание. Думаю, хозяин ведь мой – мудрый человек, у него книг – целая комната до потолка. Нужно хоть одну прихватить. Да вот беда, человек я неученый, как выбрать самую нужную? Тут меня и осенило. Забегу в спальню и возьму книгу, которую он при себе держал. Уж, наверное, это и будет самая ценная. Забегаю – а там несколько книг лежит. Чтобы не ошибиться, схватил самую толстую. Тяжеленная такая, здоровая, еле в мешок втиснул.

В общем, унес ноги. Догнал хозяина. Первые дни не до мешка было, лишь бы уцелеть. А уж как на корабль попали, похвалился я, что одну книгу все-таки спас. Обрадовался хозяин, полез в мешок, да как рассмеется! Воистину, говорит, это знак свыше. У меня в спальне лежали бесценные рукописи по математике и астрономии, редчайший труд по философии, а ты взял сборник сказок. Видит, что я расстроился, и утешает – эта книга тоже очень дорогая, старинная.

Сборник персидских сказок. «Тысяча ночей» называется. Всю жизнь я, говорит, гнался за высшей мудростью, пытался постичь движение звезд и глубинную суть вещей, хватался за стремя великих. А сказки считал никчемной забавой, развлечением от скуки. Попрал мою гордыню Всевышний. Послал мне знак. Считал я себя избранным, тянулся за доступным лишь немногим и презирал простецов. Служил знанию ради знания. Кому и какая польза была от моей учености? Твоей рукой, Маруф, водили сами ангелы, говорит. И стал сказочником на базаре. Даже имя сменил. Назвался Бахрамом.

– Вот поди же, – покачал головой Злат, – Бахрама я давно знаю. Сколько раз его сказки слушал и восхищался. И в мыслях не было, что он бывший вельможа.

– Вельможей его вряд ли можно назвать, скорее придворным звездочетом. В Персии у хана при дворе их много было, со всех краев съезжались. Он им специальный дом мудрости построил, с разными хитростями, чтобы за звездами следить. Много там людей было. Всяких вер.

– А про веры ты откуда знаешь? Они что, тебе исповедовались?

– Э-э, дорогой! Так я же повар. Повара про своих хозяев и их гостей больше лекаря и ключника знают. От ключника можно утаиться, от лекаря, а от повара никак. Взять тогдашнего визиря. Он себя называл мусульманином. А молва твердила, что он тайный иудей. Правду твердила. Потому как, когда он к нам приходил, хозяин всегда велел угощение по иудейским правилам готовить. Кошерно по-ихнему. Чтобы, значит, молочное с мясным ни-ни, не смешивать. Другие запреты у них тоже есть, и свинину они, как и мусульмане, не едят.

– Для иных гостей свинину заказывал?

– Было дело. Всякий народ к нему приходил. Иных гостей он велел и свининой уважить, хотя сам ее не ел.

– Скажи, а в Сарае свинину мясники продают?

– Нет. Ты же сам из христиан, часто свинину ешь?

– Когда в гостинец привезут с севера. Обычно окорок.

– У нас свинину можно купить только зимой и только у черкесов. На заказ. Привозят мороженую из предгорных лесов. Дорого только. Бывает, на кораблях привозят морем, живых свиней. Но тоже на заказ. Потихоньку на корабле и режут.

– Покупал?

– Приходилось. Убитой госпожи отец иногда заказывал.

– Так он что, не мусульманин был?

– Мусульманин. Только гости к нему иногда приходили разные. Чужеземцы. Их и угощал. Отдельно. Он с ними всегда уединялся и трапезничал тайно.

– Важные, видно, птицы были, коль так старался?

– Это правда. Потом, когда уже хозяин за морем пропал, приходил один из них к хозяйке. Все выспрашивал, что да как. Страху на нее нагнал.

– А откуда знаешь, что это одни и те же люди?

– Как не знать? По виду и по одежде мусульмане. Не франки, не русские, не черкесы. А свинину едят. Да и видно, люди не простые. Мой ведь хозяин богач не из последних был, а перед ними стелился.

Проехали заставу, свернули на утоптанную тропу вдоль реки. Здесь стояли уже больше рыбацкие причалы да тянулись дальние огороды. То тут, то там видны были летние балаганы из тех, что делают рыбаки да сторожа грядок.

Хижина сказочника ютилась в тени нескольких старых огромных верб. Чистый двор, поросший мягкой шелковистой травой, был обсажен изгородью из колючего кустарника. Навстречу гостям с невысокой скамеечки под деревом поднялся худой сутулый старик в заплатанном халате.

Наиб не стал заезжать во двор, спешившись у изгороди. Пропустил вперед повара, буркнув еще раз:

– Не говори, что госпожу убили!

Но старик сам, едва поприветствовав Маруфа, обратился к Злату.

– Что привело почтенного наиба со стражей в мой дом с утра пораньше?

– Грехи человеческие, – улыбнулся тот. – Ты же знаешь, уважаемый Бахрам, что я всегда разыскиваю то, что не терял. Вот и теперь мне нужна твоя помощь. Вернее, помощь твоей воспитанницы. Она дома?

– Спит, – встревоженно отозвался старик.

– Так, может, мы ее и будить не будем. Скажи, где она была позавчера? Ты ведь знаешь?

– Конечно, Феруза послушная девушка и никогда не уйдет из дома без спросу. Она ходила в баню, что на булгарском базаре. Там как раз собирались несколько купчих и позвали ее рассказывать сказки. Она еще хотела вернуться пораньше, чтобы сготовить мне праздничный ужин. Вчера ведь была Ночь Могущества, а я старый человек, уже думаю о душе, держу пост.

– Так она пришла пораньше?

– Конечно. Ведь еще нужно было сготовить.

– Пешком пришла?

Старый сказочник начал беспокоиться:

– Да кто же ее довезет? В наши края попутчиков не бывает.

– Пешком далеко идти. От булгарского базара не меньше часа. А ведь ей еще нужно было провизию купить. Да и почтенный Маруф говорит, что позавчера к его хозяйкам сказочница приходила, вроде как они твою воспитанницу обычно звали.

Бахрам замялся:

– Как Урук-Тимур уехал, ее ни разу не звали. Зимой, да, часто приглашали. И баловали мою Ферузу, всегда платили хорошо и дарили что-нибудь.

– Зови ее к нам.

Ждать пришлось недолго. Вскоре из двери показалась стройная девушка, нижняя часть лица которой была прикрыта полупрозрачным платком. Вид этого платка буквально ошеломил наиба.

– Ты всегда его носишь?

За растерявшуюся девушку ответил Бахрам.

– Это я заставляю. Я сам из краев, где женщины закрывают лицо. Родители Ферузы тоже оттуда, вот я и велю придерживаться обычая. Только, чтобы уж слишком не выделяться, платочек она носит полупрозрачный. Он и не мешает, и скромность показывает. Для сказочницы не лишнее, ей ведь в разных домах бывать приходится. Лишняя нескромность и женщинам не понравится, и мужчин на дурные мысли может навести.

Он явно не понимал, почему столь легкая фата вызвала у наиба такое изумление. В Сарае были люди из разных краев, придерживавшиеся разных мусульманских традиций. Были и такие, чьи женщины вообще глухое покрывало до земли носили. Никто не удивлялся.

– Скажи мне, девушка, ты ведь часто бывала в доме Урук-Тимура и знаешь его дочь Райхан? Не буду темнить. Вчера она сбежала из дома, и я ее разыскиваю. Может, тебе известно, у кого из друзей или подруг она могла скрыться?

– Госпожа никогда не рассказывала мне про своих знакомых.

– Что ты делала позавчера?

– Меня позвали рассказывать сказки в баню на булгарском базаре. Потом я пошла домой.

– Долго была в бане?

– До полудня. Женщины решили еще куда-то пойти, со мной расплатились и отпустили.

– А теперь слушай меня внимательно, девушка. И ты, старик, тоже. Вчера ночью некая сказочница пришла после обеда в дом сокольничего Урук-Тимура. Пробыла там до вечера. Они с хозяйской дочерью заказали повару бабу, который напитали снотворным, и угостили им привратника и служанку. А утром обнаружилось, что жена хозяина убита, ее комнату ограблена, а дочка исчезла. Я уже уверен: сейчас привратник расскажет, что сказочница закрывала лицо фатой. Думаете, зачем со мной два стражника? Так что расскажите мне все, что делали в этот день. В мельчайших подробностях. Назовите всех людей, с кем встречались, о чем они говорили. Ибо если я в ближайшие пару дней не найду Райхан, то само небо не будет в силах защитить тебя, красавица.

Когда они возвращались, Илгизар спросил:

– Почему ты не стал забирать девушку?

Наиб только грустно улыбнулся.

– Если я не найду Райхан, ее ничто не спасет. Боюсь, к тому времени уже выяснится, что она единственная сказочница в Сарае, которая закрывает лицо. Правильно я говорю, добрый Маруф?

Глава VIII
Свиная нога

– Скверное дело, брат Илгизар. Думаю, уже после полудня эмир потребует отчета, как идут поиски. Коль за эти сутки птичка не угодила в силки, то она очень хорошо затаилась. Или того хуже, упорхнула. А что могу ему сказать я – собака, потерявшая след?

Оставив толстяка повара, маленький отряд рысью двинулся обратно к ханскому дворцу. Наиб был огорчен и взволнован. Поэтому и кричал на скаку.

– Вчера я был уверен, что нужно просто потянуть за ниточку, и она приведет меня, куда нужно. А теперь вижу, что кто-то очень старательно запутал след и сунул мне в руки этот пустой крючок специально. И-э-эх! Чуял ведь еще вчера, что дело здесь нечисто.

Стражникам Злат велел подождать на площади, а сам с Илгизаром быстро шмыгнул во двор.

– Поспешим, мой юный друг, пока на нас не обратились светлые очи эмира или кади. Нам ведь с тобой нужно еще заняться убитым франком. Тебя же для того и оторвали от благочестивого дела переписывания книг, чтобы ты занес на бумагу показания свидетелей зловещего появления свиной ноги во дворе благочестивого жирного ишака Сулеймана и его сварливой жены. Вот к нему мы сейчас и отправимся. А то он от страха, наверное, меняет уже седьмые штаны.

– Так чего мы сразу туда не поехали?

– Потому, брат Илгизар, что в хижину сказочника и туда, куда мы направляемся, едут разные люди. Что изумленно вскидываешь брови, как пьяный, по ошибке ввалившийся в женскую баню? Там мы – ищейки, здесь – сторожевые псы. Вершители ханской воли. Тем более что сперва мы отправимся к тому надутому павлину, который приезжал вчера в суд, чтобы пойти в квартал Сулеймана уже не с пустыми руками. Когда ты ищешь, тебе нужен только острый нюх, зоркий глаз и умение соображать. А вот теперь у нас будет еще одно сильное оружие – страх. Поэтому умойся и переоденься вот в это.

Наиб указал помощнику на лежащие на лавке коричневый халат и вышитую тюбетейку.

– Пояс шелковый возьми. Щупловат ты, конечно, против меня, но ничего, не свалится.

Сам Злат предстал во всей красе, принарядившись так, что даже Илгизар немного оробел. Надел красный шелковый халат до земли с прорезями вместо рукавов, золоченый пояс, на голову – монгольскую шапочку с пером цапли. С плеча на грудь у него свисала ханская пайцза с надписью: «Кто не повинуется – смерть». Довершали наряд кинжал и подвешенный к поясу небольшой золоченый ковшик. Стражники, увидев наиба в новом обличье, сразу подтянулись в седлах.

Прохожие, завидев красный халат, обладателя которого сопровождали ханские гвардейцы, жались к стенам. Каждый знал: перо на шапочке – знак высокого ранга, а такие одеяния жалует своим слугам сам хан. Едет власть!

Когда добрались до крепкого дома за воротами, стоявшего совсем недалеко от храма, куда вчера отвозили убитого, наиб не стал спешиваться, а дал сигнал стражнику. Тот без церемоний принялся колотить в калитку древком копья. Перепуганный привратник сразу кинулся отворять. Но и въехав во двор, Злат остался в седле.

– Мне нужен Бонифаций из Матреги! – провозгласил он, и вполголоса бросил Илгизару: – Пусть сам выбегает и провожает нас в дом. А то, если волю дать, опять начнет хвост пушить.

Вчерашний франк и впрямь не на шутку оробел, увидев стражу и грозного чиновника с пайцзой на груди. Услужливо кланяясь, он проводил незваных гостей к себе в конторку, сказал, что благодарит великого хана Узбека за защиту и за заботу о чужестранцах.

Наиб смерил его взглядом вроде того, каким обычно удостаивают раздавленного таракана.

– Согласно закону, имущество умершего берется под охрану для последующей передачи родственникам. В комнату убитого никто не входил? Все его пожитки целы?

Такого поворота событий Бонифаций, видно, не ожидал и явно растерялся.

– Я велел сломать замок в его комнате. Мы хотели найти пропавшие деньги… Но мы ничего не тронули.

– Список похищенного составлен?

– Пропали только деньги. Вы хотите знать точную сумму?

– Мы хотим знать, какие монеты были украдены. В чем они хранились. Понятно, что нас интересуют прежде всего редкие монеты, которые легче искать. Там были какие-нибудь заморские деньги? Золото?

Бонифаций понимающе кивнул.

– У меня есть самый подробный список. Там действительно было немало монет, которые в наших краях встречаются нечасто.

Наиб поправил пайцзу на груди.

– А теперь мы заберем вещи убитого. Как его звали?

– Санчо. Санчо из Монпелье.

Убитый жил в крошечном флигельке из одной комнаты и чуланчика. Там не было совсем никакой мебели, даже скамеечки. На кирпичной суфе вдоль стены была постелена кошма и валялись одеяло с подушкой. В чуланчике стоял дорожный сундук. Остальным имуществом бедного Санчо была пыль.

Злат покрутил носом в темноте чулана и поднял голову к потолочной балке. Там на старой засаленной веревке висела свиная нога.

– Это где же вы берете? – равнодушным голосом поинтересовался он.

– Санчо с собой привез. Там, откуда он родом, такие окорока часто берут в дорогу.

– Мы это тоже возьмем. Вместе с сундуком. Прикажи выделить повозку. Тело когда похоронят?

– Уже на кладбище. Священник рано утром этим занялся.

– Скажи мне, почтенный Бонифаций, когда ты видел этого Санчо в последний раз?

– Позавчера. Я послал его с поручением к меняле.

– К меняле?

– Касриэлю бен Хаиму. Его лавка на базаре у Красной пристани.

– Зачем ты его послал?

– Отнести письмо.

– Что за письмо?

Бонифаций начал нервничать.

– Обычное письмо. Не вдаваясь в детали, это была просьба поискать для меня некоторую сумму денег. Я собираюсь вскоре в Баку.

– А когда ты видел убитого в первый раз?

– Год назад. В Матреге. Когда он поступил на службу дому Гизольфи.

– Ты хорошо его знал?

– Нет. Он приехал из Таны, был до этого служащим дома Барди. У этого дома с нашими хозяевами какие-то дела. Вот его и прислали в Матрегу, а потом в Сарай.

– Чтобы чужеземцу скрыться в Сарае, нужно иметь здесь друзей, знать язык. Кто мог стать его сообщником?

– Ты сам понимаешь, господин, что жить спокойно с этими деньгами здесь он не смог бы. Ему пришлось бы убраться куда-нибудь подальше. С попутным караваном или кораблем. Кипчакский язык он знал неплохо. Кроме того, он ведь мог иметь могущественных покровителей. Я же говорил, что он служил дому Барди.

– Ты можешь назвать мне каких-нибудь его друзей или знакомых в Сарае?

– Он часто шатался где-то, не любил сидеть на работе и дома.

– Мне непременно бы сообщили о франке, который слишком часто околачивается в городе. Что-то ты недоговариваешь.

– Я думаю, вряд ли он мог показаться кому-нибудь подозрительным. Его влекло в основном туда, где продают дешевое вино. И есть сговорчивые женщины.

– Вино и женщины – самый короткий путь к преступлению. Где хранились деньги?

– Вот в этом самом сундуке здесь в конторе.

Сундук производил весьма внушительное впечатление: окованный железом дуб, внутренние замки, сам небольшой, но тяжелый и крепкий, явно сработанный специально для хранения денег. На нем не было никаких следов повреждений.

– У твоего помощника был ключ?

– Нет. Но он сам привез этот сундук из Матреги.

– Вместе с ключом?

– Нет. Просто, когда заказывают такие сундуки для перевозки денег, ключи от них дают в разные конторы. В Матреге его закрыли и опечатали. Я здесь открыл. Сломать такой сундук тяжело. Кроме того, замки у него с секретом. Думаю, Санчо сумел сделать копию ключа еще в Матреге. Сумма, которую похитили, того стоила. Сами посмотрите по списку.

– Что ты можешь мне еще сказать об этом Санчо? Кроме того, что он был пьяница и бабник?

– Я с ним почти не общался. До этого он служил в Тане курьером дома Барди. Возил деньги, письма, передавал поручения. Такие люди обычно не сидят долго на одном месте. Он много поездил по свету и был довольно ученым человеком, говорил и писал на разных языках. Видимо, знавал лучшие времена. Вы видели его плащ?

– Да, вещь очень дорогая. Самое лучшее сукно, крашенное индиго, и шитье, как на ризе у архиепископа. И шелк, и золото, и серебро. Честно скажу, я такого никогда не видел.

– Думаю, он когда-то был моряком. У него я видел однажды астролябию и компас. Эти штуки не нужны никому, кроме тех, кто водит корабли вдали от берегов.

– Значит, его прислали сюда, чтобы он привез сундук с деньгами?

Бонифаций кивнул.

– Кроме того, ему велели оставаться здесь при конторе дома Гизольфи и ждать новых указаний.

– Ну что ж, давай поинтересуемся, что было в сундуке. – Генуэзец почтительно протянул бумагу. – Ого! Четыре тысячи даньга в мешочках по тысяче, четырнадцать сумов. Ага! Вот и интересное! Восемьсот сорок шесть иперперов, тридцать шесть венецианских дукатов, четыреста тридцать один флорин. А вот самое интересное! Восемьсот двадцать пять магрибских динаров. Нечасто их встретишь в наших краях. Кажется, мискаль чистого золота в каждом? И все пропало до последней монетки? Жадноват был твой помощничек. Тут больше двух тысяч золотых монет. Это если в сумы перевести, сколько будет?

– Трудно сказать. Если считать по двадцать два иперпера и пять флоринов за сум, а динары по четыре за сум, то получается больше трехсот.

– Так он и серебро утащил. А ведь лишние полпуда. Хотя золото еще обменять нужно. В Сарае проще с серебром.

Во двор уже выгнали повозку и под присмотром стражников грузили туда нехитрые пожитки покойного Санчо. Больше делать здесь было нечего.

Когда садились на коней, наиб неожиданно спросил:

– Ты как заметил, что деньги пропали? Замок не сломан. В деньгах нужда была?

Вопрос поверг Бонифация в замешательство. Казалось, он что-то вспоминает. Наконец вспомнил:

– Вроде сундук сдвинут был. Стал поправлять и заметил, что он сильно полегчал.

– А-а-а, – равнодушно отозвался Злат.

Едва отъехали на проезжую улицу между двух кварталов, наиб проворно соскочил с коня и развязал мешок со свиной ногой. Окорок был съеден уже почти на две трети. Очищенная ножом кость выглядывала наполовину.

Глава IX
Запутанные следы

В квартале у Сулеймана проторчали до самого полудня, опросили всех свидетелей, но ничего нового так и не узнали. В довершение всего, скамеечка, которую услужливо принесли наибу, оказалась чем-то измазана, а он слишком поздно это заметил и испачкал свой драгоценный халат, пожалованный самим ханом Узбеком. Разъяренный Злат громогласно пожалел, что злосчастная свиная нога нужна для следствия, иначе он заставил бы съесть ее этого толстого борова с его малоумной женой. И вообще, кто сказал, будто этого чужеземца убили? Он, наверное, сам умер от ужаса, когда увидел Таифу при свете лампы, а не в темноте улицы.

Потом Злат решил ехать домой. Отдать халат в стирку, а заодно и пообедать. Все равно искать сейчас менялу, к которому Бонифаций посылал своего помощника, дело дохлое. На дворе суббота, значит, лавка еврея закрыта. Да и дома его можно не застать. Подался в синагогу или куда-нибудь в гости.

Илгизару Злат велел ехать во дворец. Сложить вещи бедного Санчо в каморке и написать отчет для Бадр-ад Дина о проведенном в мусульманском квартале расследовании.

Вернулся наиб и вовсе молчаливый и задумчивый. На повозке, запряженной парой лошадей.

– Заканчивается твоя служба, брат Илгизар. Отнесешь отчет кади и ступай обратно в медресе. Поехали, напоследок развеешься, прокатишься со мной до Белого Дворца. Как раз, если сейчас выедем, до заката успеем. Там и поужинаем. Не бывал в Белом Дворце? Путь неблизкий – фарсахов семь. Я лошадок своих взял, у сестры. Поездка вроде как не по службе. Не боись – если что, я перед Бадр-ад Дином словечко замолвлю. Поспешай. Нам еще вина прикупить нужно. Едем к одному старому приятелю, давно не виделись.

Злат вдруг замолчал и помрачнел. Потом добавил:

– Очень давно. – После чего проворно бросил в повозку холщовый мешок, куда засунул обе свиные ноги. – Не пропадать же добру.

Сытые лошадки тронули резво, и повозка загрохотала по укатанным городским улицам. Заехали в черкесский квартал, где наиб купил, не торгуясь, у мрачного бородатого торговца целый запечатанный кувшин вина из прошлогоднего привоза. Миновали южную заставу на выезде; там Злат ненадолго задержался, выспрашивая охранников о пропавшей эмирской дочке. Дальше путь лежал уже мимо загородных домов, тянувшихся вдоль реки. По дороге попадались то богатые усадьбы, то загоны для скота, то нищие хижины, балаганы огородных сторожей, коптильни, дворы кумысников. Внизу за огородами и лугами все тянулись пристани. Маленькие, рыбачьи. К ним лепились шалаши и навесы для вяления. Здесь за городом было больше деревьев – в основном старых угрюмых карагачей, чьи разлохмаченные ветви щедро золотило заходящее солнце. Остался позади городской шум, с реки тянуло свежестью, и в придорожной траве, уходящей на восход к едва виднеющимся пескам, уже начинали пересвистывать перепела: «Кто идет! Кто идет!»

Вскоре дома совсем закончились, и по правую руку потянулись сплошные заливные луга и кусты.

– У нас сейчас еще вовсю жаворонки поют, – расчувствовался юноша.

– А ты откуда? Давно хотел спросить, да за хлопотами все не получалось.

Злат наслаждался полевой тишиной, мягким теплым вечером. Шапку бросил в повозку, ослабил вожжи. Лошадки тоже радовались воле после тесных городских улиц и бежали резво, легко.

– Из Мохши я. Меня так и зовут в медресе – Илгизар из Мохши.

– Вон чего. Почти земляки. Звали-то тебя там как? Илгизаром, поди, только в Сарае стал?

– Да нет. У меня и отец мусульманин. Дома, конечно, звали Кавалом.

– Меня ведь тоже Хрисанфом крестили. Это по-гречески будет «златоцветный». А все зовут Златом. И сам наш хан Узбек, он ведь тоже Мухаммед, если на то пошло. – Злат недобро усмехнулся. – А этот самый Бонифаций раньше Дымуком звался. Он ведь не франк – зикх из Матреги, просто всю жизнь у генуэзцев на службе. Его словам, что убитый был моряком, можно верить – он сам на кораблях немало поплавал.

Злат опять помрачнел и задумался. Потом тряхнул головой, будто от наваждения:

– Давно это было.

– Вот так вот и живем под небом голубым – полубезбожники и полумусульмане, – отозвался шакирд. – Это один персидский поэт сказал, Омар Хайям. Мудрый был человек, многие науки превзошел.

– Учись, Илгизар, – одобрил наиб, – ибо горек корень учения, но сладки его плоды. – И, не удержавшись, добавил: – Все одно дураком помрешь.

Разговор постепенно снова вернулся к делам последних двух дней. Хотя говорил больше Злат.

– Сарай ведь город не простой. Он весь вытянут вдоль реки. И дороги из него только вдоль реки: на юг и на север. На восток – пески. Уйти через них, конечно, можно. Только дорогу нужно хорошо знать, запас иметь. Да и укрыться в пустыне трудно. Как ни крутись, а к колодцам выйдешь – это тебе не степь. Вдоль реки дороги сам видишь какие – на фарсах видно вперед и назад, кто едет. Опять же, при каждом яме караулы. Если уходить за реку, там протоки, пойма, кустарник. Хорошая дорога и переправа только одна. А если потихоньку на лодке переплыть и через пойму тропками пробираться, так там дальше на протоках лодок нет. За рекой в степи тоже караулы. Легче всего утечь рекой. Или вверх, или вниз. Вниз можно уйти на Дербент, а то и вовсе за море. Вверх до Укека только добраться, а там леса рядом: ищи-свищи. Но опасно. Караван идет против течения медленно, кругом караулы. Самый верный путь – к морю. Конечно, все корабли проверяют. Да только можно лодочкой маленькой сплыть ночью вниз, отсидеться там в протоках, а потом в условленном месте сесть на корабль. Там внизу столько проток – десять лет будешь искать, ничего не сыщешь. Но, думаю, птичка сейчас затаилась. Знает, на дорогах и пристанях такой догляд – муха не пролетит.

– Сарай – город большой, есть где спрятаться.

– Вот попробуй спрячься! – развеселился наиб. – Ты из медресе своего часто выходишь?

Шакирд смутился:

– Изредка с товарищами ходил на базар.

– Давно здесь живешь?

Юноша покраснел еще больше:

– Два года.

Но наиба это не удивило. В голосе его даже прозвучало некоторое одобрение:

– Видно, странствование по морям учености тебе интересней, чем хождение по улицам Богохранимого Сарая. Всему свое время. Не зря, видно, мудрый Бадр-ад Дин тебя со мной послал. Так вот и подумай, ученейший юноша, куда бы ты скрылся в огромном Сарае, буде придет нужда? Вот то-то и оно. Знакомые нужны. Хорошие знакомые. А для такого дела, как убийство и грабеж, – очень хорошие знакомые. Иначе можно кончить, как наш бедный Санчо. Он ведь тоже не дурак, не бежал наобум абы куда. Явно были у него сообщники. Вот только знал он их, получается, плохо, вот и оказался без денег с петлей на шее. Не попадись на ночной улице эти пьяные водовозы – ушли бы сейчас все концы в воду. Искали бы по всем заставам сбежавшего Санчо, а его подельники только посмеивались бы над нами да тратили украденное серебро, оставив золотишко до лучших времен. Теперь им нужно больше думать, как ноги унести.

– Так мы все равно про них ничего не знаем.

– Узнаем. Поверь старому псу. Какая-нибудь зацепочка да найдется. Водовозы слов на ветер не бросили. Они сейчас весь Сарай просеют через мелкое сито. У них кругом знакомые. Может, кто лошадь признает, кто – кувшин, кто – телегу. Кто-нибудь что-нибудь видел подозрительное. Вот только и убийцам это ведомо. И ведомо, что я до них доберусь рано или поздно. Поэтому поспешат убраться. Время, брат, время. Вот чего мне может не хватить. И одного не могу понять, зачем этому Санчо понадобилось приставать к этим бабам на улице? Да мало того, еще потом вламываться на двор со свиной ногой.

– Пьяный был.

– Все может быть. Бежал с деньгами. Прихватил в дальнюю дорогу свиную ногу, которая для этой цели как нельзя лучше подходит. Потом что? Передал сообщникам деньги, сам напился и пристал к бабам на улице? Да еще вырядился, словно специально, в такой плащ, второго которого во всем городе нет. Ему бы как раз затаиться нужно, базарным грузчиком переодеться. Или голова от свалившегося на нее богатства кругом пошла? Самое главное, в Сарае он человек чужой, приезжий. Неужто на такое дело пошел со случайными знакомыми? Или встретил каких давних приятелей по прежним местам? Ясно одно – в генуэзские края ему хода с этими деньгами не было. Значит, спутался с кем-то с нашими, сарайскими. Второе дело того хуже. Здесь вообще ничего не понятно.

Злат снова замолчал и задумался. Илгизар осторожно предположил:

– Мы же точно знаем, что дочка сокольничего убила его жену?

– Здесь другой узелок. Где ее искать? Она ведь не для того это сделала, чтобы потом отцу ныть: «Больше не буду?». А значит, дорога ей одна – в дальние края, с неведомым нам сообщником. Тут как раз все продумано давно и тщательно, учтено до мелочей. Даже время выбрали – лучше не придумать. Ночь Могущества. Как раз полно людей не спит и по улице ходит. Кому в мечеть надо, кому в гости. Кто обратит внимание на случайного прохожего? А в то же самое время не взяли бесценный рубин. Который стоит огромных денег и прятать его легко. И найти его ночью было несложно – он же на шапочке. Почему? Все в один голос утверждают, что эта Райхан никуда не выходила, как отец уехал. Значит, с сообщником договорилась давно. Как его искать? Те слуги, кто могут что-то рассказать, сейчас в степи на Кубани.

– Урук-Тимур скоро приедет.

– А толку с него? Он что, знает про друзей-подружек дочери? Нужны бывшие приближенные служанки. А он их с собой разве возьмет? Они на Кубани останутся при женах. Сам эмир налегке прискачет. Сказочницу в накидке мне ведь тоже неспроста подсунули, чтобы я прямо по указанному адресу отправился и из этой Ферузы все выпытывал. И время терял. Время, время! Сейчас всем нужно выиграть время. Кто вперед успеет. Может же быть, что эта накидка как раз и должна меня запутать. Ведь коли единственная есть сказочница на весь Сарай с закрытым лицом, то я сразу и решу, будто мне ее специально подсунули. Как-то уж все в этом деле одно к одному лепится. Повар, что сонное печиво готовил, раньше у убитой служил. А еще служил у старика Бахрама, воспитанница которого в этот дом ходила. И после полудня ее никто не видел, кроме этого самого сказочника. А знаешь что еще? Мне не дает покоя человек, который в тот день приходил к воротам.

Глава X
Кладбищенский сторож

Белый Дворец показался, когда солнце уже коснулось края неба за рекой. Это было приземистое, но большое здание, укрывшееся за стеной на высоком бугре. Пониже у реки стояло несколько домов, освещенных закатными лучами. Дальше виднелось обширное кладбище. Что это именно кладбище, было заметно издалека. Взгляд притягивали сгрудившиеся на холме надгробия, кирпичные мазары под сенью высоких деревьев, надежная ограда, заросшая кустарником. А посреди этого царства мертвых величественно высились несколько мавзолеев, будто повелители на окаменевшем пиру. Заходящее солнце печально бросало последние лучи на это застывшее безмолвие, словно засыпая стены, купола и деревья золотой пылью. На унылом склоне холма, забытого на краю пустыни, спало былое величие.

У ворот кладбища приткнулась кирпичная сторожка, а чуть поодаль от стены виднелась маленькая церковь с крестом на крыше и пара домиков с обширным двором, обнесенным оградой. Наиб повернул лошадок туда.

– Миссия святого Иоанна. Франки. Если на мусульманский лад – обитель дервишей. Окрестным пастухам ведь все равно. Видят: отшельники, люди благочестивые, молятся – они их и уважают. Свежей баранинкой. Творог тоже привозят, молоко. Великая Яса велит всякого служителя Неба почитать.

От встречавших отделился высокий седеющий мужчина, поднявший в приветствии обе руки:

– Злат! Приветствую, друг мой! Наконец счастливый ветер занес тебя в наши края!

– Здравствуй, Хайме! Рад видеть, что годы не берут тебя! Только седеешь понемногу! Ждал-ждал, когда ты посетишь Богохранимый Сарай, да вот решил и сам к тебе добраться. А это Илгизар из Мохши. Помнишь Мохши? Ученый малый. Живет в медресе и за последние два дня уже прочитал мне два стихотворения. Одно на арабском, одно на персидском. Подойди, Илгизар, к моему старому другу Хайме. Он, как и ты, много лет учил разные языки и наречия.

Юноша потихоньку рассматривал наибовского друга. Тот сразу выделялся среди других отшельников горделивой осанкой, красиво постриженной бородкой и уложенными волосами. Бросалось в глаза, что здесь он держится особняком. Остальные, поприветствовав приезжих, скромно растворились в сгущающихся сумерках.

– У моего юного друга сейчас пост, и он не ел с самого рассвета. Дай ему чего-нибудь разговеться, что прилично правоверному мусульманину. А мы с тобой по старинке угостимся содержимым вот этого кувшинчика от старого Джарказа.

– Жив еще старый хрыч?

– А что ему будет? Сам знаешь: мясо, вымоченное в хорошем вине, дольше не портится. По сей день во всем Сарае не найти вина лучше, чем у него.

Расположились на травке у кладбищенской стены. Бросили на землю кошму, старый ковер. Воткнули в землю факелы. Хайме принес из домика целый котелок жареной баранины и стопку лепешек. Над головой уже загорелись яркие южные звезды, а вокруг грянул хор бесчисленных цикад. Илгизар почтительно поинтересовался, кто был святой Иоанн, в честь которого названа миссия, но разогретый старым вином Хайме не был расположен к житиям праведников. Он был явно рад приезду и весел.

– Это давняя история. Много лет бились франки с мусульманами за то, кому из них владеть Гробом Господним в Иерусалиме. Вот и дошла до Папы Римского весть, что за землями мусульман есть великая христианская страна, правит которой пресвитер Иоанн. Искали ее и в здешних краях. Тем более что ханы всегда благоволили к христианам. Вот и решили назвать здешнюю миссию в честь святого Иоанна. Из уважения, значит, к пресвитеру, до которого, думали, вот-вот доберутся. Иоанна с его царством ищут и по сей день, хан уже давно именует себя султаном

Мухаммедом и ходит в мечеть, а миссия так и осталась здесь в Богом забытом царстве мертвых. Сюда подались те, кто ищет не лавров, а уединения и истины. Здесь у нас маленький скрипторий. Кое-что переводим, переписываем. Я вот больше садовничаю. Цветы сажаю у могил. Деревья.

– Это мусульманское кладбище?

Хайме усмехнулся. Печально и задумчиво.

– Трудная история. Кладбище старое. Большая часть тех, кто здесь лежит, успели побывать во многих верах. Великая Яса это не запрещала. Считается, что люди любой веры все равно молятся Высокому Небу. Поэтому и крестились тогда с легким сердцем, и в мечеть ходили, и старую черную веру почитали. Ну, а раз человек крестился, то церковь о его душе молится. Сейчас другие времена настают. Все больше вера не объединяет людей, а разъединяет.

– Выпьем, друг Хайме! За старое время, за всех ушедших! Какой бы веры они ни были! Совсем забыл за разговорами гостинец. Я ведь тебе окорок свиной привез. Редкая штука в наших краях.

Злат направился к повозке. Долго возился в темноте, искал. Подошел по пути к лошадкам, проверил ячмень, потрепал холки.

– Один уже початый крепко. Зато второй нетронутый.

Хайме сразу схватился за нож.

– Что же ты сразу не сказал? Я уже баранины наелся.

Строганул кусок, положил на лепешку. Сначала себе, потом Злату.

– Юноше не предлагаю. Порядки знаю. Где же ты добыл такую редкость?

– Это принадлежало некому Санчо из Монпелье. Теперь ему оно уже не нужно.

Налили еще под мясо. Наиб не спеша и подробно поведал всю историю. Хайме слушал молча. Потом внимательно рассмотрел окорока.

– Прав ты, история темная. Такие окорока делают не в Генуе. Их делают в Арагоне. Да и имя Санчо скорее арагонское. Видно, парень был каталонец. Говоришь, у Дымука помощником был?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.