Александр Дюма
Граф Калиостро, или Жозеф Бальзамо. Том 2

Alexandre Dumas

JOSEPH BALSAMO

Перевод с французского Элеоноры Шрайбер (часть III) и Елены Баевской (часть IV и эпилог)

© Е. В. Баевская, перевод, 1992

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Часть III

73. Брат и сестра

Итак, повторяем, Жильбер все слышал и видел.

Он видел полулежавшую на кушетке Андреа, лицо ее было обращено к стеклянной двери, то есть прямо к нему. Дверь эта оказалась чуть-чуть приоткрытой.

Небольшая лампа с широким абажуром, стоявшая рядом на столе, на котором лежали книги, единственное развлечение, какое могла себе позволить прекрасная больная, освещала только нижнюю часть лица м-ль де Таверне.

Правда, порой, когда она откидывалась на подушки кушетки, свет падал ей на лоб, такой белый и чистый под кружевами чепца.

Филипп сидел на кушетке в ногах сестры спиной к Жильберу; рука его все так же покоилась на перевязи, и ему было запрещено двигать ею.

В этот вечер Андреа впервые встала, а Филипп впервые вышел из своей комнаты.

Брат и сестра еще не виделись после той ужасной ночи, но каждый из них знал, что другому становится лучше и он идет на поправку.

Встретились они всего несколько минут назад и беседовали совершенно свободно, поскольку знали, что сейчас они совершенно одни, а ежели кто-нибудь придет, они будут об этом предупреждены звонком, что висит на двери, которую Николь оставила открытой.

Само собой, им не было известно, что входная дверь отперта, и они вполне полагались на звонок.

Жильбер смотрел и, как мы уже упоминали, слушал, потому что благодаря приоткрытой стеклянной двери ему было понятно каждое слово.

– Итак, сестренка, – говорил Филипп как раз тогда, когда Жильбер устремился за занавесь на двери туалетной комнаты, – ты уже можешь свободно дышать?

– Да, куда свободней, хотя все равно ощущаю легкую боль.

– А силы к тебе вернулись?

– Не вполне, но все-таки сегодня я смогла раза три дойти до окна. Ах, как чудесен свежий воздух, как прекрасны цветы! Мне кажется, что, когда веет весенний ветерок и цветут цветы, невозможно умереть.

– И все же, Андреа, ты еще чувствуешь себя очень слабой?

– Да, ведь это было такое страшное потрясение! Поверишь ли, – продолжала девушка, улыбаясь и покачивая головой, – я еле шла и все время хваталась за мебель или за стены. У меня подгибались ноги, и я бы упала, если бы не держалась.

– Ничего, ничего, Андреа. Свежий воздух и цветы, о которых ты только что говорила, помогут тебе выздороветь, и через недельку ты сможешь сделать визит ее высочеству дофине, которая, как мне сообщили, милостиво осведомлялась о тебе.

– Да, Филипп, я тоже надеюсь на это. Ее высочество, по-моему, крайне добра ко мне.

И Андреа, откинувшись назад, схватилась за грудь и прикрыла глаза.

Жильбер невольно сделал шаг и протянул к ней руки.

– Тебе плохо, Андреа? – спросил Филипп, взяв сестру за руку.

– Да, я чувствую стеснение в груди, да и кровь ударила в виски. А иногда у меня все плывет перед глазами и словно куда-то падает сердце.

– Ничего удивительного, – задумчиво произнес Филипп, – ты испытала такое ужасное потрясение и спаслась, можно сказать, чудом.

– Нет, брат, чудо – это не то слово.

– А кстати, Андреа, – сказал Филипп, придвигаясь к сестре и тем самым как бы подчеркивая значимость своих слов, – мы ведь с тобой еще ни разу не говорили ни о той ужасной катастрофе, ни о твоем чудесном спасении.

Андреа залилась краской, и, похоже, ей стало немножко не по себе.

Филипп не заметил или, во всяком случае, сделал вид, что не замечает, как покраснела сестра.

– Но мне казалось, – заметила девушка, – что при моем возвращении были даны все объяснения, каких только можно было потребовать. Отец сказал, что вполне удовлетворен ими.

– Разумеется, дорогая Андреа, этот человек проявил во всем этом деле исключительную щепетильность, и тем не менее кое-какие места из его рассказа показались мне не то чтобы подозрительными, но загадочными – да, это будет точное слово.

– Что ты хочешь этим сказать, брат? – с поистине девичьей наивностью поинтересовалась Андреа.

– Просто у меня осталось такое впечатление.

– Но почему?

– Ну вот, скажем, – продолжал Филипп, – в его рассказе есть одно место, на которое я сперва не обратил внимания, но потом, когда стал размышлять, нашел его достаточно туманным.

– Какое? – спросила Андреа.

– О том, как ты была спасена. Расскажи, Андреа, как это было.

Девушка сделала усилие, припоминая.

– Ах, Филипп, – сказала она, – я ведь почти ничего не помню. Я так испугалась…

– Ну расскажи, что помнишь.

– Как ты знаешь, мы с тобой потерялись шагах в двадцати от Хранилища мебели. Тебя понесло к саду Тюильри, а меня к Королевской улице. Еще несколько секунд я видела, как ты тщетно пытаешься пробиться ко мне. Я тянула к тебе руки, звала: «Филипп! Филипп!» – и вдруг меня закружило, как в водовороте, подняло, потащило к решетке. Я чувствовала, как поток влечет меня к ограде, там он разбивался, и до меня доносились крики людей, прижатых к решетке. Я поняла – вот-вот наступит мой черед, меня раздавят. Я могла даже сказать, сколько секунд жизни мне еще осталось, как вдруг, когда, полуживая, полуобезумевшая, я в предсмертной молитве возвела глаза и вознесла руки к небу, мне блеснул взгляд человека, который возвышался над всей этой толпой и словно повелевал ею.

– То был барон Жозеф Бальзамо, да?

– Да, тот, кого я однажды уже видела в Таверне и перед кем испытала непонятный ужас; человек, в котором, казалось, кроется нечто сверхъестественное, который гипнотизировал меня взглядом и голосом и от одного прикосновения которого к моему плечу всю меня пронизывала дрожь.

– Продолжай, Андреа, продолжай, – произнес Филипп, и лицо его и голос помрачнели.

– Мне почудилось, будто он вознесся над катастрофой, словно людские страдания не способны затронуть его. В глазах его я прочла, что он хочет и может спасти меня. И тут со мной произошло нечто невероятное: я, сломленная, обессилевшая и уже почти что бездыханная, вдруг ощутила, что поднимаюсь навстречу этому человеку, словно некая неведомая, таинственная и неодолимая сила выталкивала меня к нему. У меня было чувство, будто напрягшиеся руки выносят меня из этой бездны, наполненной человеческой плотью, где раздавались предсмертные хрипы несчастных, и поднимают на воздух, к жизни. Поверь мне, Филипп, – промолвила Андреа с некоторой экзальтацией, – этот человек взглядом, я уверена в этом, вырвал меня оттуда. Он взял меня на руки, и я была спасена.

– Увы! – прошептал Жильбер. – Она видела только его и не заметила, что я умирал у ее ног!

И он вытер пот со лба.

– Значит, так это все и происходило? – спросил Филипп.

– Да, до того момента, когда я почувствовала, что нахожусь вне опасности. И тогда то ли оттого, что все силы я истратила на это последнее усилие, то ли оттого, что ужас, который испытала, был непомерен для меня, но я лишилась чувств.

– И как ты полагаешь, в котором часу ты лишилась чувств?

– Минут через десять после того, как мы с тобой потерялись.

– Это получается, – прикинул Филипп, – примерно в полночь. Как же вышло, что вы вернулись сюда только через три часа? Прости, Андреа, за этот допрос, который может показаться тебе нелепым, но все это очень важно для меня.

– Спасибо, Филипп, – сказала Андреа и пожала брату руку, – спасибо. Три дня назад я, наверное, не сумела бы тебе ничего рассказать, но сейчас, хоть это может показаться тебе странным, память моя окрепла. И потом, у меня такое ощущение, будто некая воля овладела мной и велит мне вспоминать, и я вспоминаю.

– Продолжай, дорогая Андреа, продолжай, я с нетерпением слушаю твой рассказ. Значит, этот человек принял тебя в свои объятия?

– В объятия? – покраснев, переспросила Андреа. – Нет, такого я не помню. Я знаю только, что он вытащил меня из толпы, но прикосновение его руки произвело на меня то же действие, что и в Таверне. Едва он коснулся меня, я вновь лишилась чувств или, верней сказать, уснула, потому что обмороку предшествуют болезненные ощущения, а я испытывала лишь благодетельное влияние сна.

– Поистине, Андреа, то, что ты рассказываешь, кажется мне настолько необычным, что, услышь я подобные вещи от кого-нибудь другого, я никогда бы не поверил. Но это не важно, продолжай, – попросил Филипп настолько изменившимся голосом, что даже при всем желании не смог этого скрыть.

Что касается Жильбера, то он жадно внимал каждому слову Андреа, тем паче что все сказанное ею, по крайней мере до сих пор, была чистая правда.

– Я пришла в себя, – продолжала м-ль де Таверне, – в богато обставленном салоне. Около меня сидели горничная и какая-то дама, но они ничуть не выглядели обеспокоенными, и когда я открыла глаза, то обратила внимание на их благожелательно улыбающиеся лица.

– Андреа, а ты не знаешь, в котором это было часу?

– Как раз пробило половину первого.

– Прекрасно, – облегченно выдохнул молодой человек. – Продолжай, Андреа.

– Я поблагодарила их за проявленную заботу, но, понимая, что вы будете волноваться, попросила их распорядиться тотчас же отвезти меня домой. Они же мне ответили, что барон отправился на место катастрофы, чтобы оказать помощь другим раненым, но вскорости вернется вместе с экипажем и сам доставит меня к нам в особняк. Действительно, около двух часов я услышала подъезжающую карету, а потом почувствовала тот трепет, какой охватывал меня всякий раз при приближении этого человека. Дрожа, чувствуя головокружение, я упала на софу. Отворилась дверь, я еще успела в полуобмороке увидеть своего спасителя и тут же лишилась чувств.

Меня вынесли из дома, положили в фиакр и привезли сюда. Вот, брат, все, что я помню.

Филипп прикинул время: получалось, что его сестру везли с улицы Луврских конюшен до улицы Цапли прямиком без всяких остановок, кстати так же, как и с площади Людовика XV на улицу Луврских конюшен. Он сердечно пожал руку сестре и произнес чистым и звучным голосом:

– Спасибо, дорогая сестра, спасибо, расчет времени вполне совпадает с моим. Я представлюсь маркизе де Савиньи и поблагодарю ее. А теперь еще один вопрос, но о второстепенном предмете.

– Да, я слушаю.

– Не помнишь, не видела ли ты на месте катастрофы какое-нибудь знакомое лицо?

– Знакомое? Нет.

– Скажем, нашего Жильбера?

– И впрямь, – напрягая память, вспомнила Андреа, – в то мгновение, когда нас разделили, он был шагах в десяти от меня.

– Она видела меня, – прошептал Жильбер.

– Дело в том, что, разыскивая тебя, я нашел беднягу Жильбера.

– Среди погибших? – поинтересовалась Андреа с некоторым даже оттенком любопытства, какое великие мира сего проявляют иногда к тем, кто стоит ниже их.

– Нет, он был всего-навсего ранен. Его спасли, и я надеюсь, что он выкарабкается.

– Слава богу, – бросила Андреа. – А что за рана?

– Помята грудь.

– Из-за тебя, Андреа, – пробормотал Жильбер.

– Но вот что странно, – продолжал Филипп, – и вот почему я заговорил об этом: в сжатой его руке я обнаружил клочок, оторванный от твоего платья.

– Действительно странно.

– В последний момент ты не видела его?

– В последний момент я видела столько лиц, искаженных ужасом, страданием, себялюбием, любовью, жалостью, жадным желанием жить, цинизмом, что мне кажется, будто я целый год пробыла в аду. Возможно, среди этих лиц, от которых у меня осталось ощущение, будто передо мной прошла череда проклятых Богом грешников, и промелькнуло лицо Жильбера, но я этого не помню.

– Тем не менее, дорогая Андреа, у него в руке был клочок от твоего платья. Я проверил это вместе с Николь.

– И объяснил ей, по какой причине спрашиваешь? – осведомилась Андреа, которой припомнилось странное объяснение, происшедшее между ней и горничной как раз из-за Жильбера.

– Нет, что ты. Но тем не менее клочок был у него в руке. Как ты это объяснишь?

– Боже мой, да ничего нет проще, – отвечала Андреа со спокойствием, разительно контрастировавшим с бешеным сердцебиением, которое чувствовал Жильбер. – Если он был рядом со мной в тот миг, когда я почувствовала, как меня поднимает, если можно так сказать, в воздух взгляд того человека, то схватился за меня, как утопающий хватается за пловца, надеясь воспользоваться подоспевшей ко мне помощью и тоже спастись.

– Какое гнусное истолкование моей преданности! – прошептал Жильбер, исполнясь угрюмого презрения к предположению, высказанному девушкой. – Вот как эти дворяне судят о нас, людях из народа! О, господин Руссо стократ прав: у нас сердца чище и руки сильнее.

Жильбер приготовился было слушать дальше беседу брата с сестрой, от которой он отвлекся, произнося эту инвективу, как вдруг за спиной у него раздался шум.

– Бог мой, в передней кто-то есть! – пробормотал он.

Слыша в коридоре приближающиеся шаги, Жильбер отступил в туалетную и опустил занавеску.

– Здесь эта дура Николь? – прозвучал голос барона де Таверне, который, почти задев Жильбера фалдой, проследовал в комнату дочери.

– Она, наверно, в саду, – отвечала Андреа с полнейшим спокойствием, свидетельствовавшим о том, что ей и в голову не приходило, что Николь там может быть не одна. – Добрый вечер, батюшка.

Филипп почтительно встал, но барон, сделав ему знак сесть, придвинул кресло и уселся рядом с детьми.

– Да, дети мои, – заявил барон, – от улицы Цапли до Версаля очень далеко, ежели едешь не в прекрасной придворной карете, а в таратайке, запряженной одной лошаденкой. Короче, я видел дофину.

– Так вы, значит, из Версаля, батюшка? – поинтересовалась Андреа.

– Да. Принцесса, узнав про несчастье, случившееся с моей дочерью, соизволила призвать меня.

– Андреа чувствует себя гораздо лучше, – сообщил Филипп.

– Я знаю и сказал об этом ее королевскому высочеству, которая милостиво заверила меня, что, как только твоя сестра совершенно выздоровеет, она призовет ее к себе в Малый Трианон, который она выбрала своей резиденцией; сейчас она занимается тем, что устраивает там все по своему вкусу.

– Как! Я буду жить при дворе? – несмело спросила Андреа.

– Ну, дочка, это не будет настоящий двор. Дофина по характеру домоседка, дофин тоже терпеть не может пышности и шума. Они намерены жить по-семейному в Трианоне, но, насколько я знаю нрав ее высочества, эти небольшие семейные собрания в конце концов могут стать чем-то большим, нежели даже «Королевское чтение» или Генеральные штаты[1]. Принцесса обладает характером, да и дофин, как поговаривают, весьма основателен.

– Не стройте иллюзий, сестра, это будет настоящий двор, – печально заметил Филипп.

– Двор! – с бешенством и безмерным отчаянием прошептал Жильбер. – Вершина, на которую мне никогда не взобраться, бездна, в которую я не смогу углубиться. Я больше не увижу Андреа! Все пропало! Все пропало!

– Но у нас же нет, – обратилась Андреа к отцу, – ни состояния, чтобы жить при дворе, ни воспитания, необходимого тем, кто там живет. Что буду делать я, бедная девушка, среди этих блистательных дам, чью ослепительную роскошь мне довелось увидеть всего однажды и чей ум мне кажется хоть и неглубоким, но зато искрометным. Увы, брат, мы слишком невежественны, чтобы войти в это блистательное общество!

Барон нахмурился.

– Что за чушь! – бросил он. – Я просто-таки не понимаю, почему мои дети всегда стараются принизить все, что я делаю для них и что затрагивает меня. Невежественны! Поистине, вы сошли с ума, мадемуазель! Невежественна! Таверне Мезон-Руж – невежественна! А позвольте вас спросить, кому же блистать при дворе, как не вам? Состояние… Черт побери, да любому известно, что такое состояние придворного: под августейшим солнцем оно иссякает, под августейшим же солнцем оно и расцветает. Я разорился – превосходно; я разбогатею снова – вот и все. Неужто у короля недостанет денег отблагодарить тех, кто служит ему? Вы полагаете, что я устыжусь, если моему сыну будет дан полк или вам, Андреа, приданое? Или если мне будет пожалована пенсия либо рента, грамоту на которую я обнаружу под своей салфеткой во время обеда в узком кругу? Нет, нет, оставим предрассудки глупцам. Я их лишен… Короче, повторяю еще раз свой принцип: не будьте чрезмерно щепетильными. А теперь о вашем воспитании, о котором вы только что изволили упомянуть. Так вот, запомните, мадемуазель, ни одна девица при дворе не имеет вашего воспитания; более того, по части воспитания вы дадите сто очков вперед любой дворянской девице, и притом получили солидное образование, подобное тому, какое дают своим дочерям судейские и финансисты; вы музицируете, пишете пейзажи с овечками и коровами, от которых не отказался бы и Берхем[2], а дофина без ума от овечек, коровок и Берхема. Вы красивы, и король обратит на вас внимание. Умеете вести беседу, а это уже по части графа д’Артуа или графа Прованского. Так что вас не только будут благожелательно принимать, но и… обожать. Да, да, обожать! Вот оно, верное слово! – завершил барон и рассмеялся, потирая руки и как бы подчеркивая тем самым смех, звучащий настолько странно, что Филипп с недоумением глянул на отца, словно не веря, что подобные звуки способен издавать человек.

Андреа опустила глаза, и Филипп, взяв ее руку, сказал:

– Андреа, барон прав. Никто более тебя не достоин войти в Версаль.

– Но в таком случае мне придется расстаться с тобой, – заметила Андреа.

– Вовсе нет, – возразил барон, – Версаль, моя дорогая, достаточно обширен.

– Но Трианон тесен, – отвечала Андреа, становившаяся упрямой и несговорчивой, когда ей противоречили.

– Трианон достаточно обширен, чтобы в нем нашлась комната для господина де Таверне. Такому человеку, как я, всегда отыщется место, – добавил он скромно, что следовало понимать: «Такой человек всегда сумеет найти себе место».

Андреа, не слишком убежденная заверениями отца, что он будет рядом с нею, повернулась к Филиппу.

– Не беспокойся, сестричка, – сказал Филипп, – ты не будешь принадлежать к тем, кого именуют придворными. Вместо того чтобы заплатить за тебя взнос в монастырь, дофина, пожелавшая тебя отличить, возьмет тебя к себе и даст какую-нибудь должность. Сейчас этикет не столь суров, как во времена Людовика Четырнадцатого, теперь иные должности объединяют, иные разделяют; ты сможешь служить дофине чтицей либо компаньонкой, она будет вместе с тобой рисовать и всегда держать рядом с собой; возможно, ты не будешь на виду, но тем не менее будешь пользоваться ее непосредственным покровительством, и потому тебе станут завидовать. Ты ведь этого боишься, да?

– Да.

– В добрый час, – вступил барон. – И не будем обращать внимания на ничтожную кучку завистников… Скорей выздоравливай, Андреа, и тогда я буду иметь удовольствие самолично проводить тебя в Трианон. Это приказ ее высочества дофины.

– Да, да, батюшка.

– Кстати, Филипп, – вдруг вспомнил барон, – вы при деньгах?

– У меня их не так много, чтобы предложить вам, если у вас в них нужда, – отвечал молодой человек, – но если, напротив, вы хотите предложить их мне, то могу ответить, что мне хватает тех денег, что у меня есть.

– Да вы поистине философ, – усмехнулся барон. – А ты, Андреа, тоже философ и тоже ничего не попросишь? Может быть, тебе что-нибудь нужно?

– Я боюсь поставить вас в затруднительное положение, отец.

– Не бойся, мы ведь сейчас не в Таверне. Король велел вручить мне пятьсот луидоров… в счет будущего, как изволил выразиться его величество. Подумай о своих туалетах, Андреа.

– О, благодарю вас, батюшка! – радостно воскликнула девушка.

– Вечные крайности, – улыбнулся барон. – Только что ей ничего не было нужно, а сейчас она готова разорить китайского императора. Ну да не важно. Тебе пойдут красивые платья.

На сем, нежно поцеловав дочь, барон отворил дверь комнаты, разделявшей спальни его и Андреа, и удалился, ворча:

– Хоть бы эта чертова Николь была здесь, чтобы посветить.

– Позвонить ей, батюшка?

– Не надо, у меня есть Ла Бри, который небось дрыхнет, сидя в кресле. Спокойной ночи, дети.

Филипп тоже поднялся.

– И тебе, дорогой Филипп, спокойной ночи, – сказала Андреа. – Я изнемогаю от усталости. Сегодня впервые после несчастья я так много разговаривала. Спокойной ночи.

Она протянула молодому человеку руку, и он запечатлел на ней братский поцелуй не без некоторой доли почтительности, какую неизменно питал к сестре, после чего вышел в коридор, задев портьеру, за которой укрывался Жильбер.

Пройдя несколько шагов, он обернулся и спросил:

– Прислать тебе Николь?

– Не надо! – крикнула Андреа. – Я разденусь сама. Спокойной ночи, Филипп.

74. То, что предвидел Жильбер

Оставшись одна, Андреа поднялась с кушетки, и по телу Жильбера пробежала дрожь.

Девушка стояла и, подняв белые, словно изваянные из мрамора руки, вытаскивала одну за другой шпильки из волос; легкий пеньюар соскользнул у нее с плеч, приоткрыв изящную, безукоризненной формы шею, трепещущую грудь, а руки ее, поднятые кольцом к голове, подчеркивали совершенную округлость персей, чуть прикрытых легким батистом.

Жильбер, исполненный восторга, опустился на колени, чувствуя, как кровь бросилась ему в голову и прилила к сердцу. Ее жаркий ток бился у него в жилах, перед глазами возникла огненная пелена, в ушах раздавался неведомый лихорадочный шум; он был близок к тому отчаянному помутнению рассудка, что толкает мужчин в бездну безумия, и уже готов был ворваться в комнату Андреа с криком: «О да, ты прекрасна! Прекрасна! Но не кичись так своей красотой, потому что это я спас тебя и ею ты обязана мне!»

Андреа в это время никак не могла развязать пояс; она раздраженно топнула ногой, села на постель, словно это ничтожное препятствие исчерпало ее силы, и, полунагая, чуть наклонилась и стала нетерпеливо дергать шнур звонка.

Звон его привел Жильбера в чувство: «Николь оставила дверь открытой, чтобы слышать звонок, и сейчас прибежит сюда».

Прости, мечта, прости, блаженство! Теперь ему остается только видение, только воспоминание, вечно обжигающее воображение, вечно живущее в сердечной глубине.

Жильбер хотел выйти из флигеля, но барон, входя, захлопнул дверь в коридоре. Жильбер, не знавший об этом, потратил несколько секунд на то, чтобы ее открыть.

И только он вошел в комнату Николь, как она сама подбежала к дому. Молодой человек услыхал, как под ее ногами скрипит песок садовой дорожки. Ему хватило времени лишь на то, чтобы в темноте прижаться к стене, пропуская Николь, которая, закрыв входную дверь, промчалась через переднюю и, легкая, словно птичка, порхнула в коридор.

Жильбер прокрался в переднюю и попытался выйти.

Но дело в том, что Николь, вбежавшая с криком: «Сейчас, мадемуазель, только дверь закрою!» – не только закрыла ее, но и заперла, а вдобавок в спешке сунула ключ в карман.

Тщетно подергав дверь, Жильбер перешел к окнам. Однако все они были с решетками, и после пятиминутного обследования передней он понял, что выйти ему не удастся.

Молодой человек забился в угол, твердо решив заставить Николь отпереть дверь.

Ну а она, объяснив свое отсутствие тем, что якобы ходила закрывать рамы оранжереи из боязни, как бы ночная прохлада не повредила цветам мадемуазель, завершила раздевание Андреа и уложила ее в постель.

Дрожащий голос Николь, некоторая суетливость и не слишком свойственное ей рвение свидетельствовали, что девушка еще не оправилась от волнения, но Андреа, витавшая мыслями в безмятежных небесах, редко глядела на землю, а уж если глядела, то существа, копошащиеся внизу, представлялись ее взору чем-то вроде пылинок.

Словом, она ничего не заметила.

Жильбер, обнаруживший, что выход закрыт, сгорал от нетерпения. Он мечтал лишь о том, чтобы выбраться на волю.

Андреа отпустила Николь после недолгой беседы, во время которой Николь обволакивала ее нежностью, как и положено горничной, чувствующей за собой вину.

Она подоткнула хозяйке одеяло, пригасила лампу, подсахарила питье в серебряном кубке, поставленное, чтобы не остыло, над алебастровым ночником, самым сладким голосом пожелала спокойной ночи и на цыпочках вышла.

Выходя, Николь прикрыла стеклянную дверь.

После чего, мурлыкая какую-то песенку, чтобы создать впечатление, будто она совершенно спокойна, Николь прошла через свою комнату и направилась к двери, выходящей в сад.

Жильбер угадал намерения Николь и на миг подумал: а не лучше ли будет, если он не даст узнать себя и, воспользовавшись тем, что Николь откроет дверь, внезапно выскочит из дома; однако в таком случае, не узнав его, Николь примет незнакомца за вора, закричит, и тогда он не успеет добежать до веревки, а если и добежит, все увидят, как он поднимается по ней наверх; это же означает, что будет открыто его убежище, произойдет скандал, причем громкий: уж Таверне-то, так мало расположенные к бедняге Жильберу, поднимут страшный шум.

Разумеется, он разоблачит Николь, ее прогонят, но и что из того? Получится, что Жильбер навредит ей без всякой для себя пользы, просто из мстительности. Но Жильбер был не настолько глуп, чтобы получить удовольствие только оттого, что он отомстил; для него месть без всякой пользы была не просто дурным, но, более того, дурацким поступком.

И когда Николь подошла к выходу, где ее поджидал Жильбер, он внезапно вышел из темноты, в которой укрывался, и предстал перед девушкой в свете заглядывающей в стекло луны.

Николь вскрикнула, но она приняла Жильбера за другого и, оправившись от испуга, укоризненно произнесла:

– Это вы? Как вы неосторожны!

– Да, это я, – тихо ответил ей Жильбер. – Но только не кричите, когда поймете, что я – не тот, за кого вы меня принимаете.

На сей раз Николь узнала его.

– Жильбер! – воскликнула она. – Боже мой!

– Я же просил вас не кричать, – холодно заметил ей молодой человек.

– Что вы здесь делаете, сударь? – возмущенно спросила Николь.

– Вы только что назвали меня неосторожным, – все так же невозмутимо продолжал Жильбер, – а меж тем сами ведете себя крайне неосторожно.

– Вот это верно. Ну зачем я сдуру спросила вас, что вы здесь делаете!

– Что я делаю?

– Вы пришли подглядывать за мадемуазель Андреа.

– За мадемуазель Андреа? – спокойно переспросил Жильбер.

– Да, вы ведь влюблены в нее, но, к счастью, она вас не любит.

– Действительно?

– Поберегитесь, господин Жильбер! – с угрозой произнесла Николь.

– Поберечься?

– Да.

– И чего же?

– Как бы я вас не выдала.

– Ты?

– Да, я. И тогда вас выгонят отсюда.

– Попробуй, – улыбнулся Жильбер.

– Хочешь, чтобы я это сделала?

– Вот именно.

– А ты знаешь, что будет, если я скажу мадемуазель, господину Филиппу и барону, что встретила тебя здесь?

– Будет все, как ты сказала. Только меня не выгонят, потому что я, слава богу, давно уже выгнан, – просто изобьют до полусмерти. А вот кого выгонят, так это Николь.

– То есть как Николь?

– Ее, ее, Николь, которой через ограду бросают камни.

– Ох, поберегитесь, господин Жильбер! – тем же угрожающим тоном предупредила Николь. – На площади Людовика XV у вас в руке был зажат лоскут от платья мадемуазель.

– Вы уверены?

– Про это господин Филипп рассказал отцу. Он еще ни о чем не догадывается, но ежели ему подскажут, может догадаться.

– И кто же ему подскажет?

– Да хотя бы я.

– Ох, поберегитесь, Николь, а то ведь может стать известно, что вы, делая вид, будто снимаете кружева, подбираете камни, которые вам бросают из-за ограды.

– Неправда! – крикнула Николь, но тут же перестала отпираться. – Разве это преступление – получить записку? Преступление – это прокрасться в дом, когда мадемуазель раздевается. Ну, что скажете на это, господин Жильбер?

– Скажу, мадемуазель Николь, что для благоразумной девушки вроде вас преступление – подсунуть ключ под садовую калитку.

Николь вздрогнула.

– И еще скажу, – продолжал Жильбер, – что если я, знающий господина де Таверне, господина Филиппа и мадемуазель Андреа, и совершил преступление, вторгшись к ней, то лишь потому, что очень тревожился о здоровье своих бывших хозяев, и особенно мадемуазель Андреа, которую пытался спасти на площади Людовика XV, причем настолько успешно, что в руке у меня, как вы только что сказали, остался клочок от ее платья. Еще я скажу, что если, вторгшись сюда, я совершил вполне простительное преступление, то вы совершили преступление непростительное, впустив в дом своих хозяев чужого человека и позволив этому чужаку укрыться в оранжерее, где провели с ним почти целый час.

– Жильбер! Жильбер!

– Вот она добродетель – я имею в виду добродетель мадемуазель Николь! Вы считаете непозволительным мое пребывание в вашей комнате, между тем как…

– Господин Жильбер!

– Так что можете сказать мадемуазель Андреа, что я в нее влюблен. А я скажу, что влюблен в вас, и она мне поверит, потому что вы имели глупость объявить ей об этом в Таверне.

– Жильбер, друг мой!

– Вас выгонят, Николь, и вместо того, чтобы отправиться вместе с мадемуазель в Трианон к дофине, вместо того, чтобы заигрывать там с красавчиками-вельможами и богатыми дворянами, чем вы не замедлите заняться, если останетесь на службе, так вот, вместо всего этого вам придется уйти к вашему возлюбленному господину де Босиру, всего-навсего капралу и солдафону. Ах, какое падение! А ведь честолюбивые устремления мадемуазель Николь заходили куда дальше. Николь, любовница французского гвардейца!

И, расхохотавшись, Жильбер пропел:

В гвардии французской
Есть у меня дружок.

– Сжальтесь, господин Жильбер, – воскликнула Николь, – не смотрите на меня так! У вас такие злые глаза, они просто горят в темноте. Ради бога, не смейтесь так, ваш смех пугает меня.

– В таком случае, Николь, – повелительным тоном произнес Жильбер, – откройте мне дверь и никому ни слова обо всем, что тут было.

Николь открыла дверь, но никак не могла унять нервную дрожь: руки у нее ходили ходуном, а голова тряслась, как у древней старухи.

Жильбер преспокойно вышел первым, но, видя, что Николь собирается проводить его до калитки, решительно объявил:

– Нет, нет. У вас свои способы впускать сюда чужих, у меня свои – выходить отсюда. Ступайте в оранжерею к дражайшему господину де Босиру, который, надо думать, с нетерпением поджидает вас, и оставайтесь с ним на десять минут дольше, чем вам потребовалось бы. Пусть это вам будет наградой за вашу скромность.

– А почему десять минут? – испуганно спросила Николь.

– Потому что столько времени мне нужно, чтобы исчезнуть. Ступайте, мадемуазель Николь, ступайте. Но в отличие от жены Лота, историю которой я вам рассказывал в Таверне во время одного из наших свиданий в стогу сена, не вздумайте обернуться: это грозит вам гораздо худшими последствиями, нежели превращением в соляной столп. А теперь ступайте, прекрасная распутница, мне нечего вам больше сказать.

Николь, напуганная и буквально сраженная самоуверенностью Жильбера, который держал в руках ее судьбу, понурив голову, покорно поспешила в оранжерею, где ее ждал крайне обеспокоенный г-н Босир.

А Жильбер тем же самым путем прокрался к стене, где висела веревка, взобрался по ней, пользуясь для поддержки виноградными лозами и решеткой трельяжа, до водосточного желоба под лестничным окном второго этажа, а затем не спеша поднялся на чердак.

По счастью, на лестнице никто ему не встретился: соседки уже улеглись спать, а Тереза еще не вышла из-за стола.

Жильбер был слишком возбужден победой, одержанной над Николь, чтобы испытывать страх, когда пробирался по желобу. Более того, он чувствовал в себе силы пройти, подобно Фортуне, по лезвию бритвы, даже если бритва эта окажется длиною в лье: в конце такого пути его ждала Андреа.

Итак, он забрался в окно, закрыл его и порвал никем не читанную записку.

После этого с наслаждением повалился в постель.

Спустя полчаса пришла, держа слово, Тереза и поинтересовалась, как он себя чувствует.

Жильбер поблагодарил, но слова благодарности перемежал зевотой, как человек, умирающий от желания уснуть. Ему и вправду не терпелось остаться одному, совершенно одному, в темноте и тишине, чтобы разобраться в своих мыслях и насладиться – сердцем, разумом, всем своим существом – неизгладимыми впечатлениями этого поразительного дня.

И действительно, вскорости барон, Филипп, Николь, Босир исчезли; в памяти его осталась одна только Андреа: полунагая, подняв к голове руки, она вынимала из волос шпильки.

75. Ботаники

События, только что описанные нами, происходили вечером в пятницу, а через день после них состоялась та самая прогулка в Люсьеннский лес, предложение которой доставило столько радости Руссо.

Жильбер, ко всему безразличный, после того как он узнал о скором переезде Андреа в Трианон, провел всю субботу около чердачного окошка. Весь этот день окно Андреа оставалось открытым, и девушка, бледная и слабая, раза два подходила к нему, чтобы подышать свежим воздухом, а Жильбер, когда смотрел на нее, просил у неба только одного: знать, что Андреа вечно будет жить в этом флигеле, а он – в мансарде и дважды в день иметь возможность видеть ее, как видит сейчас.

Наконец настало долгожданное воскресенье. Руссо все подготовил уже с вечера: старательно начистил башмаки, достал из шкафа серый кафтан, легкий и в то же время теплый, чем привел в совершенное отчаяние Терезу, утверждавшую, что для подобных занятий вполне достаточно блузы или холщового балахона, но Руссо, ничего не отвечая, поступал по-своему; крайне заботливо он осмотрел наряд не только свой, но и Жильбера, в результате чего туалет последнего обогатился безукоризненными чулками и новенькими башмаками – это был сюрприз Руссо.

Был приготовлен новый холст для собранных растений; не забыл Руссо и свою коллекцию мхов, которой предназначалось сыграть некую роль.

Нетерпеливый, как младенец, Руссо раз двадцать бросался к окну посмотреть, не карета ли г-на де Жюсьё катит по улице. Наконец он увидел великолепно отлакированный экипаж, лошадей в богатой сбруе, огромного кучера в пудреном парике, стоявшего перед дверью, и бросился к Терезе, крича:

– Приехал! Приехал! – а потом стал торопить Жильбера: – Живей! Живей! Карета ждет!

– Ну, уж коль вы так любите разъезжать в каретах, – язвительно заметила Тереза, – то почему бы вам не потрудиться, чтобы иметь хотя бы одну, как господин Вольтер?

– Что такое? – буркнул Руссо.

– Вы же сами всегда говорите, что таланта у вас не меньше, чем у него.

– Я этого не говорю, слышите вы? – завопил Руссо. – Повторяю вам, не говорю!

И вся его радость испарилась, как случалось всякий раз, когда при нем произносили имя ненавистного врага.

К счастью, вошел г-н де Жюсьё.

Он был напомажен, напудрен и свеж, как весна; кафтан из плотного индийского атласа красно-сине-серого цвета, камзол из бледно-лиловой тафты, тончайшие белые шелковые чулки и золотые пряжки составляли его несколько странный наряд.

Комната сразу же наполнилась целым букетом ароматов, вдыхая который Тереза даже не пыталась скрыть свое восхищение.

– Ого, как вы вырядились! – заметил Руссо, искоса поглядывая на Терезу и мысленно сравнивая свой скромный наряд и объемистое снаряжение собирателя гербария с элегантным туалетом г-на де Жюсьё.

– Я просто боюсь, что будет жарко, – объяснил элегантный ботаник.

– А лесная сырость! Да ваши шелковые чулки, если мы будем собирать растения на болоте…

– Ну что ж, поищем другие места.

– А водные мхи – мы что же, не будем ими сегодня заниматься?

– Не тревожьтесь об этом, дорогой собрат.

– Можно подумать, что вы собрались на бал, к дамам.

– А почему бы не почтить, надев шелковые чулки, самую прекрасную из дам – Природу? – ответствовал несколько смущенный г-н де Жюсьё. – Разве такая возлюбленная не стоит того, чтобы пойти ради нее на расходы?

Руссо не стал спорить; как только г-н де Жюсьё заговорил о природе, он тут же согласился с ним, поскольку полагал, что для нее малы любые почести.

Что же касается Жильбера, то, несмотря на весь свой стоицизм, он не без зависти поглядывал на г-на де Жюсьё. Он уже обратил внимание на то, что многие молодые франты еще более подчеркивают свои природные преимущества нарядом, понял игривую полезность элегантности и мысленно сказал себе, что атлас, батист, кружева придали бы очарования его юности и что, будь он одет не так, как сейчас, а как, скажем, г-н де Жюсьё, Андреа при встрече, несомненно, остановила бы на нем взгляд.

Крепкие лошади датской породы шли крупной рысью. Через час после выезда ботаники вылезли в Буживале из кареты и повернули налево по Каштановой аллее.

Эта прогулка, восхитительная и сегодня, в ту эпоху была не менее прекрасной, поскольку часть холма, по которой предстояло пройти нашим исследователям, была засажена деревьями уже при Людовике XIV и являлась предметом его неизменных забот, так как этот монарх весьма любил Марли.

Каштаны с шероховатой корой и огромными узловатыми ветвями самой причудливой формы, которые наводили на мысль то о змее, обвившей ствол, то о быке, сваленном на бойне мясником и извергающем потоки черной крови; яблоня с моховой бородой; гигантские ореховые деревья, листва которых в этот июньский день являла всю гамму оттенков от желто-зеленого до зелено-синего; безлюдье, живописная пересеченность местности, идущей в сени старых деревьев на подъем и вдруг обрывающейся острым гребнем на фоне тусклой синевы неба, – короче, величественная, ласковая и меланхолическая природа преисполнила Руссо невыразимым восторгом.

Если же говорить о Жильбере, то вся его жизнь была сосредоточена в одной-единственной мысли:

«Андреа покидает флигель в саду и уезжает в Трианон».

С вершины холма, куда поднялись трое ботаников, был виден квадратный замок Люсьенна.

У Жильбера при виде этого замка, откуда ему пришлось бежать, переменилось направление мыслей, воскресли малоприятные воспоминания, правда без малейшей примеси страха. И то сказать, он шел последним, впереди него шествовали два его покровителя, и потому Жильбер чувствовал себя вполне уверенно, так что на Люсьенну он смотрел, как потерпевший кораблекрушение смотрит из гавани на песчаную мель, где разбился его корабль.

Руссо, державший в руке маленькую лопатку, начал поглядывать на землю, г-н де Жюсьё тоже; только первый искал растения, а второй смотрел, куда бы ступить, чтобы не замочить чулки.

– Великолепный Lepopodium! – воскликнул Руссо.

– Прелестный! – согласился г-н де Жюсьё. – Но может быть, пойдем дальше?

– О, Lysimachia Fenella! Ее стоит взять. Взгляните-ка.

– Возьмите, если она вам нравится.

– Так что же, мы не будем собирать гербарий?

– Будем, будем… Мне просто кажется, что внизу на равнине мы найдем что-нибудь получше.

– Как вам угодно. Пойдемте.

– Который час? – спросил г-н де Жюсьё. – Я одевался в такой спешке, что забыл часы.

Руссо извлек из жилетного кармана большую серебряную луковицу.

– Девять, – сообщил он.

– Может, отдохнем немножко? Вы как? – поинтересовался г-н де Жюсьё.

– А из вас никудышный ходок, – заметил Руссо. – Вот что значит собирать растения в тонких туфлях и шелковых чулках.

– Знаете, я, пожалуй, проголодался.

– Ну что ж, давайте позавтракаем. До деревни с четверть лье.

– Только не там, если вы не против.

– Не там? У вас что же, завтрак в карете?

– Взгляните-ка вон туда, в ту рощицу, – показал рукой г-н де Жюсьё.

Руссо поднялся на цыпочках и приставил к глазам ладонь козырьком.

– Ничего не вижу, – сообщил он.

– Видите, там крыша деревенского дома.

– Не вижу.

– Ну как же, на ней еще флюгер. И стены соломенно-желтые и красные. Этакая пастушеская хижина.

– А, да. Кажется, вижу небольшой новый домик.

– Скорее уж беседку.

– И что же?

– Там нас ждет скромный завтрак, который я вам обещал.

– Ладно, – согласился Руссо. – Жильбер, вы хотите есть?

Жильбер, который равнодушно слушал их переговоры и машинально срывал цветы дрока, ответил:

– Как вам будет угодно, сударь.

– В таком случае пойдемте, – предложил г-н де Жюсьё. – Впрочем, нам ничто не помешает по дороге собирать растения.

– Ваш племянник, – заметил Руссо, – куда более страстный натуралист, чем вы. Мы с ним собирали растения для гербария в лесу Монморанси. Народу было немного. Он прекрасно отыскивает, прекрасно выкапывает, прекрасно определяет.

– Он еще молод, ему нужно составить имя.

– А вы уже себе составили? Ах, собрат, собрат, вы собираете растения как любитель.

– Пойдемте дальше, дорогой философ, не будем ссориться. Кстати, обратите внимание – прекрасный Plantago Monanthos. В нашем лесу Монморанси вам попадался такой?

– Нет, – отвечал восхищенный Руссо. – Я тщетно разыскивал его, руководствуясь описанием Турнефора[3]. Действительно, великолепный образец.

– Какой прелестный домик! – воскликнул Жильбер, перешедший из арьергарда в авангард.

– Жильбер проголодался, – заметил г-н де Жюсьё.

– О, простите, сударь! Я совершенно спокойно подожду, когда вы будете готовы.

– Тем паче что после еды собирать растения не слишком полезно для пищеварения; к тому же на сытый желудок и зрение теряет остроту, и спина ленится сгибаться. Давайте пособираем еще немножко, – предложил Руссо. – Кстати, как называется этот домик?

– Мышеловка, – ответил г-н де Жюсьё, припомнив название, придуманное г-ном де Сартином.

– Странное название.

– Знаете, в деревне приходят в голову такие фантазии…

– А кому принадлежит эта земля, прелестная тенистая роща?

– Право, не могу сказать.

– Но вы знаете, кто хозяин, потому что идете туда завтракать, – настаивал Руссо, в голосе которого прозвучало недоверие.

– Да нет же… Верней сказать, я знаю тут всех, и лесным сторожам, которые сотни раз встречали меня в здешних лесах, известно, что выказать мне почтение, угостить рагу из зайца или жареным бекасом – это значит угодить своим хозяевам. Слуги всех окрестных имений позволяют мне всюду вести себя как дома. Может быть, этот домик принадлежит госпоже де Мирпуа, может быть, госпоже д’Эгмонт, может… Нет, право, затрудняюсь сказать. Но главное, мой дорогой философ, – и тут, я убежден, вы согласитесь со мной – там мы найдем хлеб, плоды и жаркое.

Благодушный тон, каким произносил эту речь г-н де Жюсьё, разгладил нахмурившийся было лоб Руссо. Философ постучал башмаком о башмак, обтер руки, и г-н де Жюсьё первым ступил на мшистую тропку, которая, извиваясь между каштанами, вела к уединенному домику.

Следом за ним шел Руссо, не прекращавший по пути собирать растения.

Процессию опять замыкал Жильбер. Он шагал и думал об Андреа и о том, как бы повидать ее, когда она будет жить в Трианоне.

76. Ловушка для философов

На вершине холма, куда медленно поднимались трое ботаников, стояло одно из тех небольших деревянных строеньиц в деревенском стиле с остроконечной крышей, опирающейся на столбы из узловатых стволов, и окнами, увитыми плющом и ломоносом, которые целиком переняты из английской архитектуры или, скорей, у английских садовников, которые подделывают природу или, верней будет сказать, изобретают природу по своему вкусу, что придает определенную оригинальность их созданиям по части устройства домов и их изобретениям по части растительности.

Англичане вывели голубые розы, и вообще их всегдашнее стремление – создать антитезу любым установившимся идеям. Когда-нибудь они выведут черные лилии.

Пол в этом доме, достаточно просторном, чтобы вместить стол и полдюжины стульев, был выложен из кирпича и покрыт циновкой. Что же касается стен, их украшала мозаика из гальки, собранной на речном берегу, и раковин, но не из Сены; песчаные берега в Буживале и Пор-Марли не радуют взор гуляющего изобилием моллюсков, и потому на стенах присутствовали перламутровые и розоватые раковины, за которыми надо отправляться в Сен-Жак, Арфлёр, Дьеп или на рифы Сент-Адреса.

Потолок был рельефный. Сосновые шишки и коряги самой причудливой формы, напоминающие уродливые головы фавнов или диких зверей, казалось, нависали над вошедшим в дом. В довершение о́кна представляли собой цветные витражи, и стоило поглядеть в фиолетовое, красное или голубое стекло на равнину и лес Везине, как сразу же возникало впечатление, будто небо покрыто грозовыми тучами, либо залито яростным блеском жаркого августовского солнца, либо бездонно, холодно и бледно, как во время декабрьских морозов. Словом, нужно было только выбрать стекло по своему вкусу и любоваться пейзажем.

Это несколько развлекло Жильбера, и он через каждое стекло витража оглядел живописную котловину, на которую открывался вид с Люсьеннского холма и по которой, змеясь, протекала Сена.

Однако глазам вошедших представилось еще одно весьма интересное зрелище (по крайней мере г-н де Жюсьё почитал его таковым): прелестный завтрак, сервированный на столе из неполированного дерева.

Вкуснейшие сливки из Марли, чудесные абрикосы и сливы из Люсьенны, нантерские сосиски и колбаски на фарфоровом блюде, над которым поднимался пар, и при всем при этом нигде не было видно слуг, принесших их сюда; отборная, ягодка к ягодке, земляника в очаровательной корзинке, устланной виноградными листьями, свежайшее сливочное масло, огромная коврига черного деревенского хлеба и рядом золотистого цвета хлеб из крупчатки, столь любезный пресыщенным желудкам горожан. Эта картина заставила восхищенно ахнуть Руссо, который, хоть и был философом, оставался бесхитростным гурманом и при умеренных вкусах обладал изрядным аппетитом.

– Экое безумие! – попенял он г-ну де Жюсьё. – Нам вполне хватило бы хлеба и слив. И вообще, ежели мы подлинные ботаники и трудолюбивые исследователи, есть этот хлеб и сливы мы должны были бы, не прекращая рыскать по зарослям и обшаривать овраги. Помните, Жильбер, наш с вами завтрак в Плесси-Пике?

– Да, сударь. Никогда хлеб и черешня не казались мне такими вкусными.

– То-то же. Вот так и завтракают подлинные любители природы.

– Дорогой философ, – прервал его г-н де Жюсьё, – вы не правы, упрекая меня в расточительности, потому что никогда столь скромное угощение…

– Так вы хулите свой стол, господин Лукулл? – воскликнул Руссо.

– Мой? Вовсе нет, – отвечал г-н де Жюсьё.

– В таком случае у кого же мы? – осведомился Руссо с улыбкой, несколько принужденной и в то же время добродушной. – У гномов?

– Или у фей, – произнес г-н де Жюсьё, поднимаясь и устремляя взгляд на дверь.

– У фей? – воскликнул весело Руссо. – В таком случае да будут благословлены они за свое гостеприимство. Я голоден. Давайте поедим, Жильбер.

Он отрезал толстый ломоть черного хлеба и передал ковригу и нож Жильберу.

После этого, откусив изрядный кусок, положил себе на тарелку две сливы.

Жильбер не решался последовать его примеру.

– Ешьте! Ешьте! – подбодрил его Руссо. – Не то феи обидятся на вашу сдержанность и решат, что вы сочли их угощение слишком скудным.

– Или недостойным вас, господа, – раздался серебристый голосок.

В дверях стояли, держась под руку, две оживленные прелестные женщины и, приветливо улыбаясь, делали г-ну де Жюсьё знаки умерить поклоны.

Руссо, держа в правой руке надкушенный ломоть хлеба, а в левой надкушенную же сливу, обернулся, увидел этих двух богинь (во всяком случае, он принял их за таковых по причине их молодости и красоты) и, ошеломленный, неловко поклонился.

– Графиня! – воскликнул г-н де Жюсьё. – Вы! Какая приятная неожиданность!

– Здравствуйте, дорогой ботаник! – обратилась к нему с истинно королевской непринужденностью и благосклонностью одна из дам.

– Позвольте вам представить господина Руссо, – произнес г-н де Жюсьё, беря философа за руку, в которой тот держал хлеб.

Жильбер узнал обеих дам; с широко открытыми глазами, бледный как смерть, он стоял и смотрел в окно, думая, как бы удрать.

– Здравствуйте, мой юный философ, – приветствовала растерявшегося Жильбера вторая дама и потрепала его розовой ручкой по щеке.

Все это видел и слышал Руссо; он задыхался от гнева: его ученик, оказывается, знает этих богинь, он знаком с ними.

Жильбер не знал, куда деться.

– Вы не узнаете ее сиятельство? – спросил де Жюсьё у Руссо.

– Нет, – недоуменно ответил тот. – Мне кажется, я ни разу…

– Это госпожа Дюбарри.

Руссо отшатнулся, словно увидел ядовитую змею.

– Госпожа Дюбарри? – воскликнул он.

– Она самая, сударь, – крайне любезным тоном подтвердила молодая женщина, – бесконечно счастливая, что имеет удовольствие принимать у себя и видеть воочию одного из самых прославленных мыслителей нашего времени.

– Госпожа Дюбарри! – повторил Руссо, видимо не догадываясь, что его изумление становится уже оскорбительным. – Значит, этот домик принадлежит ей и это она угощает меня завтраком?

– Вы угадали, дорогой мой философ. Это она и ее сестра, – подтвердил г-н де Жюсьё, который чувствовал себя явно скверно, видя признаки надвигающейся бури.

– Ее сестра, которая знает Жильбера?

– И весьма близко, сударь, – отвечала Шон с обычной дерзостью, не принимавшей в расчет ни королевские настроения, ни причуды философов.

Жильбер, видевший, как грозно сверкают глаза Руссо, мечтал только о том, чтобы тут же на месте провалиться.

– Близко… – повторил Руссо. – Жильбер близко знаком с вами, а я ничего об этом не знаю. Выходит, меня предали, мною играли?

Шон и сестра ее с усмешкой переглянулись.

Г-н де Жюсьё рвал мехельнские кружева, стоившие добрых сорок луидоров.

Жильбер сложил руки, то ли умоляя Шон молчать, то ли убеждая Руссо говорить любезнее.

Однако все вышло наоборот: Руссо замолчал, а заговорила Шон.

– Да, – заявила она, – мы с Жильбером давние знакомые, он был моим гостем. Верно, малыш? Неужто теперь тебе не нравятся сладости Люсьенны и Версаля?

То была стрела, нанесшая смертельный удар: руки Руссо взметнулись, как на пружинах, и тут же упали.

– Так вот оно что, – промолвил он, враждебно глядя на молодого человека. – Вот, значит, как, несчастный.

– Господин Руссо… – пролепетал Жильбер.

– Перестань, – сказала Шон. – Могут подумать, что ты плачешь, а ведь я тебя так холила. Вот уж не думала, что ты такой неблагодарный.

– Мадемуазель… – взмолился Жильбер.

– Возвращайся, малыш, в Люсьенну, – вступила г-жа Дюбарри, – варенья и Самор ждут тебя. И хоть ты ушел от нас довольно необычным способом, встретят тебя там ласково.

– Благодарю, сударыня, – сухо отвечал Жильбер. – Но если я откуда-то ушел, значит мне там не нравится.

– Стоит ли отказываться от благ, если вам их предлагают? – язвительно поинтересовался Руссо. – Вы, дорогой Жильбер, уже вкусили богатой жизни, и вам следует вернуться к ней.

– Но я клянусь вам, сударь…

– Довольно! Довольно! Я не люблю тех, кто служит и вашим и нашим.

– Но, господин Руссо, вы даже не выслушали меня!

– И не желаю.

– Я ведь бежал из Люсьенны, где меня держали взаперти.

– Все подстроено! Уж я-то знаю людское коварство.

– Но ведь я же предпочел вас! Я вас выбрал себе в хозяева, в покровители, в учителя!

– Лицемерие.

– Господин Руссо, но ведь, если бы я стремился к богатству, я принял бы предложение этих дам.

– Господин Жильбер, меня можно обмануть, и это нередко случалось, но только один раз, не дважды. Вы свободны. Ступайте, куда угодно.

– Боже мой, но куда? – воскликнул Жильбер в полном отчаянии, так как понял, что чердачное окно, соседство с Андреа, его любовь потеряны для него, так как гордость его была уязвлена подозрением в предательстве, так как неверно было воспринято его самоотречение, его долгая борьба с собственной ленью, с аппетитом, свойственным возрасту, с которыми он столь мужественно сражался.

– Куда? – переспросил Руссо. – Да к этой даме, к этой очаровательной и милейшей особе.

– Господи! Господи! – восклицал Жильбер, схватившись за голову.

– Не бойтесь, – утешил его г-н де Жюсьё, глубоко уязвленный как светский человек неприличным выпадом Руссо против дам. – Не бойтесь, о вас позаботятся. Ежели вы что-то утратите, вам постараются это возместить.

– Видите, – язвительно промолвил Руссо, – господин де Жюсьё, ученый, друг природы, ваш сообщник, – не преминул добавить он, пытаясь изобразить улыбку, – обещает вам содействие и успехи. Учтите, господин де Жюсьё – человек крайне влиятельный.

Произнеся это и не в силах больше сдерживаться, Руссо с видом, заставляющим вспомнить Оросмана, отвесил поклон дамам, затем впавшему в совершеннейшее уныние г-ну де Жюсьё и, даже не взглянув на Жильбера, вышел, словно трагический герой, из домика.

– Экая дурацкая уродина этот философ, – невозмутимо заметила Шон, наблюдая, как женевец спускается или, верней сказать, несется вниз по тропинке.

– Просите же, что вам угодно, – предложил г-н де Жюсьё Жильберу, который стоял, все так же закрыв лицо руками.

– Да, да, господин Жильбер, просите, – подтвердила графиня, улыбаясь отвергнутому ученику.

Жильбер поднял бледное лицо, убрал со лба волосы, влажные от слез и пота, и решительно сказал:

– Раз уж мне решено предложить место, я хочу быть помощником садовника в Трианоне.

Г-жа Дюбарри переглянулась с сестрой; при этом Шон, в чьих глазах светилось торжество, подтолкнула графиню ногой, и та кивнула, давая понять, что все поняла.

– Это возможно, господин де Жюсьё? – спросила г-жа Дюбарри. – Я желаю, чтобы он получил это место.

– Раз вы желаете, считайте, что он уже получил его, – заверил г-н де Жюсьё.

Жильбер поклонился и прижал руку к груди: его сердце, только что переполненное унынием, теперь готово было выскочить из груди от радости.

77. Притча

В маленьком кабинете замка Люсьенна, в том самом, где виконт Жан Дюбарри на наших глазах поглощал, к большому неудовольствию графини, несусветное количество шоколада, сидели за легким завтраком маршал де Ришелье и г-жа Дюбарри; теребя уши Самора, графиня все более томно и безмятежно раскидывалась на атласной, затканной цветами софе, и с каждой новой позой обольстительного создания старый придворный испускал восхищенные ахи и охи.

– О, графиня, – по-старушечьи жеманясь, говорил он, – вы попортите себе прическу; графиня, у вас сейчас разовьется локон на лбу. Ах! У вас падает туфля, графиня.

– Не обращайте внимания, любезный герцог, – в рассеянности вырывая несколько волосков из головы Самора и совсем уж ложась на софу, отвечала графиня, красотой и сладострастностью позы сравнимая разве что с Венерой на морской раковине.

Самор, не слишком чувствительный к грации своей хозяйки, взвыл от ярости. Графиня попыталась его умиротворить: она взяла со стола пригоршню конфет и сунула ему в карман.

Но Самор надул губы, вывернул карман, и конфеты просыпались на паркет.

– Ах ты маленький негодник! – рассердилась графиня и, вытянув изящную ножку, поддела ее носком фантастические штаны негритенка.

– О, смилуйтесь! – воскликнул старый маршал. – Честью клянусь, вы его убьете.

– Почему я не могу нынче же убить всех, кто мне не по нутру? – отозвалась графиня. – Во мне нет ни капли жалости.

– Вот как! – заметил герцог. – Значит, и я вам не по нутру?

– Ну нет, к вам это не относится, напротив: вы мой старый друг и я вас обожаю; но я, право же, не в своем уме.

– Уж не заразились ли вы этой хворью у тех, кого свели с ума?

– Берегитесь! Вы меня страшно раздражаете вашими любезностями, в которые сами ничуть не верите.

– Графиня, графиня! Поневоле поверишь если не в безумие ваше, то в неблагодарность.

– Нет, я в своем уме и не разучилась быть благодарной, просто я…

– Ну-ка, что же с вами такое?

– Я в ярости, господин герцог.

– В самом деле?

– А вы удивлены?

– Ничуть, графиня, слово дворянина, у вас есть на то причины.

– Вот это меня в вас и возмущает, маршал.

– Неужели что-либо во мне вас возмущает, графиня?

– Да.

– Но что, скажите на милость? Я уже стар, но готов угождать вам всеми силами!

– Меня возмущает, что вы понятия не имеете, о чем идет речь, маршал.

– Как знать.

– Вам известно, почему я сержусь?

– Разумеется: Самор разбил китайскую вазу.

По губам молодой женщины скользнула неуловимая улыбка; но Самор, чувствовавший за собой вину, смиренно понурил голову, словно готов был к тому, что сейчас на него обрушится град оплеух и щелчков.

– Да, – со вздохом сказала графиня, – да, герцог, вы правы, все дело в этом, и вы в самом деле тонкий политик.

– Я не раз об этом слышал, сударыня, – с преувеличенно скромным видом согласился герцог де Ришелье.

– Ах, что мне до чужих мнений, когда я и сама это вижу! Поразительно, герцог, вы тут же, на месте, не глядя ни направо, ни налево, нашли причину моего расстройства!

– Превосходно, но это не все.

– В самом деле?

– Не все. Я еще кое о чем догадываюсь.

– В самом деле?

– Да.

– И о чем же вы догадываетесь?

– Я догадываюсь, что вчера вечером вы ждали его величество.

– Где?

– Здесь.

– Так! Что дальше?

– А его величество не пожаловал.

Графиня покраснела и немного приподнялась на локте.

– Так-так, – проронила она.

– А я ведь приехал из Парижа, – заметил герцог.

– О чем это говорит?

– О том, что я не мог знать, что произошло в Версале, черт побери! И тем не менее…

– Герцог, милый мой герцог, вы нынче говорите одними недомолвками. Что за черт! Если уж начали – кончайте, а не то и начинать не стоило.

– Вы не стесняетесь в выражениях, графиня. Дайте по крайней мере дух перевести. На чем я остановился?

– Вы остановились на «тем не менее».

– Ах да, верно, и тем не менее я не только знаю, что его величество не пожаловал, но и догадываюсь – по какой причине.

– Герцог, в глубине души я всегда предполагала, что вы колдун, мне недоставало только доказательств.

– Ну что ж, я дам вам доказательство.

Графиня, заинтересованная этим разговором более, чем хотела показать, оторвалась от шевелюры Самора, которую ворошили ее тонкие белые пальцы.

– Прошу вас, герцог, прошу, – сказала она.

– При господине губернаторе? – спросил герцог.

– Самор, исчезни, – бросила графиня негритенку, и тот, вне себя от радости, одним прыжком выскочил из будуара в переднюю.

– В добрый час, – прошептал Ришелье, – теперь я расскажу вам все, да, графиня?

– Но неужели вас стеснял мой Самор, эта обезьянка?

– По правде сказать, графиня, присутствие третьего человека всегда меня стесняет.

– Что касается человека, тут я вас понимаю, но какой же Самор человек?

– Самор не слепой, Самор не глухой, Самор не немой, значит, он человек. Под этим словом я разумею каждого, кто, подобно мне, наделен глазами, ушами и языком, то есть каждого, кто может увидеть, что я делаю, услышать или повторить, что я сказал, словом, всех, кто может меня предать. Изложив вам этот принцип, я продолжаю.

– Продолжайте, герцог, вы весьма меня этим порадуете.

– Не думаю, графиня, тем не менее придется продолжать. Итак, вчера король посетил Трианон.

– Большой или Малый?

– Малый. Ее высочество дофина не отходила от него ни на шаг.

– Неужто?

– При этом ее высочество, а она прелестна, вы знаете…

– Увы!

– Так юлила, так лебезила – ах, батюшка! ах, ах! – что его величество при своем золотом сердце не мог перед ней устоять, и после прогулки последовал ужин, и за ужином на него были устремлены наивные глазки дофины. И в конце концов…

– И в конце концов, – бледнея от нетерпения, сказала г-жа Дюбарри, – в конце концов король взял да и не приехал в Люсьенну. Вы ведь это хотели сказать, не так ли?

– Видит бог, так.

– Это объясняется очень просто: его величество нашел там все, что он любит.

– Ну нет, вы сами нисколько не верите в то, что говорите: правильнее будет сказать, он нашел там все, что ему нравится.

– Осторожнее, герцог, это еще хуже; ведь все, что ему нужно, – это ужин, беседа, игра. А с кем он играл?

– С господином де Шуазелем.

Графиня сделала нетерпеливое движение.

– Хотите, графиня, оставим этот разговор? – спросил Ришелье.

– Напротив, сударь, продолжим его.

– Сударыня, отвага ваша не уступает вашему уму, так давайте, как говорится у испанцев, возьмем быка за рога.

– Госпожа де Шуазель не простила бы вам этой пословицы[4], герцог.

– Между тем эта пословица вовсе к ней не приложима. Итак, сударыня, я остановился на том, что партнером короля был господин де Шуазель, причем играл он так искусно и ему сопутствовала такая удача…

– Что он выиграл?

– Нет, проиграл, а его величество выиграл тысячу луидоров в пикет, в ту самую игру, которая особенно задевает самолюбие его величества, поскольку его величество играет в пикет весьма скверно.

– Ох, этот Шуазель, этот Шуазель! – прошептала г-жа Дюбарри. – А госпожа де Граммон тоже там была, не правда ли?

– Была, перед отъездом.

– Герцогиня?

– Да, и я полагаю, она делает глупость.

– Какую?

– Видя, что на нее не воздвигают гонений, она дуется; видя, что ее не ссылают, она отправляется в добровольную ссылку.

– Куда же?

– В провинцию.

– Там она будет плести интриги.

– Черт побери, а что ей еще остается? Итак, перед отъездом она, само собой разумеется, пожелала проститься с дофиной, которая, само собой разумеется, очень ее любит. Потому-то она и оказалась в Трианоне.

– В Большом?

– Разумеется, Малый еще не отделан.

– Вот как! Окружая себя всеми этими Шуазелями, ее высочество дофина ясно дает понять, к какой партии она решила примкнуть.

– Нет, графиня, не будем преувеличивать; в конце-то концов завтра герцогиня уедет.

– А король развлекался там, где не было меня! – воскликнула графиня с негодованием, в котором сквозил страх.

– Видит бог, так оно и есть; трудно поверить, но это правда, графиня. Итак, какой же вывод вы из этого делаете?

– Что вы прекрасно осведомлены, герцог.

– И все?

– Нет, не только.

– Так договаривайте.

– Я делаю еще тот вывод, что добром ли, силою ли необходимо вырвать короля из когтей Шуазелей, иначе мы погибли.

– Увы!

– Простите, – добавила графиня, – я сказала «мы», но успокойтесь, герцог, это относится только к моей семье.

– И к друзьям, графиня; позвольте и мне считать себя в их числе. Итак…

– Итак, вы принадлежите к числу моих друзей?

– Мне казалось, я вам уже об этом говорил, сударыня.

– Слов мало.

– Мне казалось, я уже доказал свою дружбу.

– Так-то лучше; надеюсь, вы мне будете помогать?

– Изо всех сил, графиня, но…

– Но что?

– Не скрою, дело трудное.

– Так что же, эти Шуазели неискоренимы?

– Во всяком случае, они укоренились весьма прочно.

– Вы полагаете?

– Да, таково мое мнение.

– Значит, что бы там ни утверждал милейший Лафонтен, против этого дуба бессильны ветер и буря?[5]

– Шуазель – гениальный государственный муж.

– Ба, да вы заговорили, как энциклопедисты!

– Разве я не принадлежу к Академии?

– Полно, герцог, какой из вас академик!

– Пожалуй, не стану спорить: академик не столько я, сколько мой секретарь. Но все же я настаиваю на своем мнении.

– На гениальности господина Шуазеля?

– Вот именно.

– Но в чем вы усмотрели его гениальность?

– А вот в чем, сударыня: он повел дело о парламентах и отношениях с Англией таким образом, что король теперь не может без него обойтись.

– Но ведь он подстрекает парламенты против его величества!

– Разумеется, в этом-то вся ловкость и состоит.

– А англичан подталкивает к войне!

– Конечно, мир его погубит.

– Что же тут гениального, герцог?

– А как вы это назовете, графиня?

– Самым настоящим предательством.

– Столь искусное и успешное предательство, графиня, на мой взгляд, как раз и свидетельствует о гениальности.

– Но в таком случае, герцог, я знаю особу, в ловкости не уступающую господину де Шуазелю.

– Вот как?

– По крайней мере в вопросе о парламентах.

– Это дело – самое важное.

– А между тем парламенты ропщут именно из-за этой особы.

– Вы меня интригуете, графиня.

– А вы не знаете, что это за особа?

– Видит бог, не знаю.

– Между тем вы с ней в родстве.

– Среди моей родни есть гениальный человек? Не имеете ли вы в виду моего дядю, герцога-кардинала, графиня?

– Нет, я имею в виду герцога д’Эгийона, вашего племянника.

– Ах вот как, господина д’Эгийона, того самого, кто дал ход делу Ла Шалоте?[6] Воистину, это милый молодой человек, да, да, в самом деле. То дельце было не из легких. Послушайте, графиня, право слово, для умной женщины имело бы смысл подружиться с этим человеком, ей-богу.

– Известно ли вам, герцог, – возразила графиня, – что я не знакома с вашим племянником?

– В самом деле, сударыня, вы с ним не знакомы?

– Нет. И никогда его не видела.

– Бедный юноша! И впрямь, со времен вашего возвышения он постоянно жил в глубине Бретани. Что-то с ним станется, когда он вас увидит? Он отвык от солнца.

– Каково ему там приходится среди всех этих черных мантий?[7] Ведь он человек умный и высокородный!

– Он сеет среди них возмущение – больше ему ничего не остается. Видите ли, графиня, всякий развлекается как может, а в Бретани с развлечениями негусто. Да, вот уж энергичный человек – о проклятье, какого слугу обрел бы в нем государь, если бы только пожелал! Уж при нем-то парламенты позабыли бы свою дерзость. О, это настоящий Ришелье, графиня, а посему позвольте мне…

– Что же?

– Позвольте представить его вам тотчас по приезде.

– Он в скором времени должен приехать в Париж?

– Ах, сударыня, кто его знает? Может быть, он еще пять лет проторчит у себя в Бретани, как выражается плут Вольтер; может быть, он уже в пути; может быть, он в двухстах лье, а то и у заставы.

И маршал всмотрелся в лицо молодой женщины, желая понять, какое впечатление произвели на нее последние слова.

Но она, призадумавшись на мгновение, сказала:

– Вернемся к нашему разговору.

– Как вам угодно, графиня.

– На чем мы остановились?

– На том, что его величеству очень нравится в Трианоне, в обществе господина де Шуазеля.

– И мы говорили о том, как бы удалить Шуазеля, герцог.

– Это вы говорили о том, что его надобно удалить, графиня.

– Что это значит? – удивилась фаворитка. – Я до того желаю, чтобы он уехал, что, кажется, умру, если он останется здесь, а вы ничем не хотите мне помочь, любезный герцог?

– Ого! – приосанившись, заметил Ришелье. – В политике это называется внести предложение.

– Понимайте, как хотите, называйте, как вам удобно, только дайте определенный ответ.

– Какие ужасные, грубые слова произносят ваши прелестные, нежные губки!

– По-вашему, герцог, это ответ?

– Нет, не совсем, скорее, подготовка к нему.

– А она закончена?

– Еще минутку.

– Вы колеблетесь, герцог?

– Ничуть не бывало.

– В таком случае я вас слушаю.

– Как вы относитесь к притчам, графиня?

– Это старо.

– Помилуйте, солнце тоже старо, однако до сих пор не придумано ничего лучшего, чтобы разгонять мрак.

– Ладно, согласна на притчу, лишь бы она была прозрачной.

– Как хрусталь.

– Идет.

– Вы слушаете, прекрасная дама?

– Слушаю.

– Итак, предположим, графиня… Знаете, притчи всегда начинаются с предположений.

– Боже! Как вы скучны, герцог!

– Вы, графиня, не верите ни слову из того, что говорите: никогда еще вы не слушали внимательнее.

– Ладно, признаю, что я не права.

– Итак, предположим, что вы прогуливаетесь по вашему прекрасному саду в Люсьенне и вдруг замечаете великолепную сливу, одну из тех слив сорта ренклод, которые вы так любите за их алый, яркий цвет, схожий с цветом ваших щечек.

– Продолжайте же, льстец.

– Итак, на самом конце ветки, на самой верхушке дерева вы замечаете одну из этих слив; что вы предпримете, графиня?

– Потрясу дерево, черт побери!

– Да, но безуспешно: дерево толстое, неискоренимое, как вы давеча изволили выразиться; вскоре вы заметите, что оно и не шелохнулось, а вы только исцарапали свои прелестные белые ручки о его кору. И тут вы, встряхнув головкой тем пленительным движением, какое присуще только вам и цветам, начинаете причитать: «Боже мой! Боже мой! Как бы я хотела, чтобы эта слива упала на землю!» И даете волю досаде.

– Это вполне естественно, герцог.

– Ни в коем случае не стану уверять вас в противном.

– Продолжайте, любезный герцог; ваша притча бесконечно меня интересует.

– Внезапно, обернувшись, вот как сейчас, вы замечаете вашего друга герцога де Ришелье, который гуляет, предаваясь размышлениям.

– О чем?

– Что за вопрос, господи? Разумеется, о вас. И вы говорите ему вашим дивным мелодичным голоском: «Ах, герцог, герцог!»

– Изумительно!

– «Вот вы мужчина, вы такой сильный, вы покоритель Маона; потрясите это проклятое дерево, чтобы с него свалилась мне в руки вон та чертова слива». Ну, каково, графиня?

– Превосходно, герцог: вы вслух произнесли то, что я сказала шепотом; но что же вы в таком случае ответите?

– Что я отвечу…

– Да, что?

– Что я отвечу… Как вы настойчивы, графиня! «С огромным удовольствием достал бы, но поглядите, какой толстый ствол у этого дерева, какие шершавые у него ветви; а я ведь тоже дорожу своими руками, черт возьми, хоть они у меня и постарше лет на пятнадцать, чем ваши».

– А! – внезапно вырвалось у графини. – Так-так, я начинаю понимать.

– Тогда продолжите притчу: что вы мне говорите?

– Я говорю вам…

– Мелодичным голоском?

– Разумеется.

– Ну, ну?

– Я говорю: «Голубчик маршал, не глядите на эту сливу столь безучастно; ведь вы на нее смотрели безучастно лишь потому, что она не для вас; давайте будем вместе алкать ее, стремиться к ней, и, если вы хорошенько встряхнете это дерево и она упадет, тогда…»

– Тогда?

– «Тогда мы съедим ее вместе!»

– Браво! – воскликнул герцог, хлопая в ладоши.

– Правильно?

– Небом клянусь, графиня, вы великая мастерица завершать притчи. Клянусь своими рогами, как говаривал мой покойный батюшка, славно придумано!

– Итак, вы потрясете дерево?

– Обеими руками и изо всех сил!

– А слива на дереве в самом деле сорта ренклод?

– Вот в этом я не вполне уверен, графиня.

– А что же там на ветке?

– По-моему, там, на верхушке, скорее портфель.

– Тогда разделим с вами этот портфель.

– Нет уж, он мне самому нужен. Не завидуйте, графиня, на что вам министерский портфель? Вместе с ним с дерева свалится столько прекрасных вещей – выбирайте любую.

– Что ж, маршал, значит, мы уговорились?

– Я займу место господина де Шуазеля.

– Если королю будет угодно.

– Разве королю не бывает угодно все, что угодно вам?

– Сами видите, нет, ведь он не желает удалить Шуазеля.

– Ну, надеюсь, король с радостью призовет к себе своего старинного товарища.

– По оружию?

– Да, по оружию, хотя подчас самые грозные опасности подстерегают нас не на войне, графиня.

– А для герцога д’Эгийона вы ничего у меня не просите?

– Право слово, не прошу; пускай он, негодник, сам об этом побеспокоится.

– Впрочем, вы же будете здесь. Теперь мой черед.

– Ваш черед на что?

– Мой черед просить.

– Верно.

– Что вы мне дадите?

– Все, что пожелаете.

– Я желаю все.

– Разумно.

– И я получу?

– А как же иначе? Но вы хоть будете довольны и не станете ничего у меня просить, кроме этого?

– Кроме этого и кое-чего еще.

– Говорите.

– Вы знаете господина де Таверне?

– Да, мы с ним друзья уже сорок лет.

– У него есть сын?

– И дочь.

– Вот именно.

– Так что же?

– Пока все.

– Как это – пока все?

– Да так, о той малости, какую я у вас еще хотела попросить, я скажу вам в свое время и в своем месте.

– Превосходно.

– Итак, мы условились, герцог.

– Да, графиня.

– Договор скреплен подписью.

– И даже клятвой.

– Так повалите же мне это дерево.

– На то у меня есть возможности.

– Какие?

– Племянник.

– А еще?

– Иезуиты.

– Вот как!

– Я на всякий случай уже составил небольшой и весьма славный план действий.

– Могу ли я его узнать?

– Увы, графиня…

– Да, да, вы правы.

– Знаете ли, секрет…

– Есть половина успеха – закончу вашу мысль.

– Вы прелестны!

– Но я и сама хочу потрясти это дерево с другой стороны.

– И прекрасно! Трясите, трясите, графиня, хуже не будет.

– Я тоже располагаю возможностями.

– Надежными?

– Меня за то и держат.

– Какие же это возможности?

– Увидите, герцог, а впрочем…

– Что?

– Нет, не увидите.

И с этими словами, произнесенными с хитрецой, на какую был способен лишь ее прелестный ротик, шаловливая графиня, словно очнувшись, быстро одернула волнистую атласную юбку, которая перед тем под влиянием дипломатического расчета уподобилась было морским волнам в часы отлива.

Герцог, который отчасти был моряком, а потому привык к капризам океана, расхохотался, приложился к ручкам графини и, благо он был такой мастер угадывать, угадал, что аудиенция окончена.

– Когда вы начнете валить дерево, герцог? – спросила графиня.

– Завтра. А когда вы начнете его трясти?

Во дворе раздалось громыхание карет, и почти сразу же послышались голоса: «Да здравствует король!»

– А я, – отвечала графиня, выглянув в окно, – я начну немедля.

– Браво!

– Выйдите по малой лестнице, герцог, и ждите меня во дворе. Через час вы получите мой ответ.

78. Крайнее средство его величества Людовика XV

Король Людовик XV был не настолько добродушен, чтобы с ним можно было толковать о политике в любой день.

Политика изрядно ему докучала, и в те дни, когда король бывал не в духе, он отделывался от нее с помощью аргумента, на который возразить было нечего:

– Оставьте! Пока я жив, машина будет работать.

Окружающие старались не упускать удобных случаев; но король почти всякий раз пускал-таки в ход свое преимущество, изменявшее ему в минуты хорошего настроения.

Г-жа Дюбарри так хорошо изучила своего короля, что, подобно рыбакам, хорошо изучившим море, никогда не пускалась в плавание в дурную погоду.

Итак, приезд короля в Люсьенну был для нее удобнейшим из всех возможных случаев. Накануне король провинился перед ней, он прекрасно понимал, что его будут бранить. Сейчас его можно было взять голыми руками.

И все-таки, как бы ни была доверчива дичь, которую поджидает в засаде охотник, при ней всегда остается ее чутье, и этого чутья следует опасаться. Впрочем, чутье можно обмануть, лишь бы охотник знал толк в своем деле. Итак, графиня притаилась на пути королевской дичи, которую желала загнать в свою западню.

Мы как будто уже сказали, что она была в очаровательном дезабилье, напоминавшем те наряды, в которые Буше одевает своих пастушек.

Она только не нарумянилась: король Людовик XV терпеть не мог красного цвета.

Едва объявили о прибытии его величества, графиня бросилась к баночке с румянами и принялась яростно тереть себе щеки.

Король из прихожей заметил, какому занятию предается графиня.

– Фи! – воскликнул он, входя. – Негодница, вы румянитесь!

– Ах, добрый день, государь, – отвечала графиня, не отворачиваясь от зеркала и не прерывая своего занятия даже в тот миг, когда король целовал ее в шею.

– Значит, вы не ждали меня, графиня? – спросил король.

– Почему же, государь?

– Иначе с какой стати вы так перепачкали себе лицо?

– Напротив, государь, я была убеждена, что нынче не буду лишена чести лицезреть ваше величество.

– Однако вы говорите это таким тоном, графиня!

– Неужели?

– Уверяю вас. Вы серьезны, словно господин Руссо, когда он слушает музыку.

– В самом деле, государь, мне надо сказать вашему величеству важную вещь.

– Вот оно что! Вы опять, графиня!

– В чем дело, государь?

– Опять упреки!

– Полноте, государь!.. Да и с какой стати мне вас упрекать, ваше величество?

– Да за то, что я вчера к вам не приехал.

– Ну, государь, будьте же ко мне справедливы: я никогда не притязала на то, чтобы запереть ваше величество у себя.

– Жаннетта, ты сердишься.

– О нет, государь, я уже давно рассердилась.

– Послушайте, графиня, клянусь, что все это время я думал только о вас.

– В самом деле?

– И вчерашний вечер показался мне бесконечным.

– Вы опять за свое, государь! Я, по-моему, ни слова вам об этом не сказала. Ваше величество проводит вечера, где ему угодно, это никого не касается, кроме вас.

– В кругу семьи, сударыня, в кругу семьи.

– Государь, я даже не справлялась о том, где вы были.

– Почему же?

– Помилуйте, государь, это было бы с моей стороны не слишком-то прилично, согласитесь сами.

– Но если вы сердитесь не за это, – возопил король, – на что же вы сердитесь в таком случае? Ведь должна же быть на свете хоть какая-то справедливость!

– Я не сержусь на вас, государь.

– А все-таки вы не в духе.

– Верно, государь, я не в духе, тут вы правы.

– Но почему?

– Мне обидно быть средством на крайний случай.

– О господи, это вы-то!..

– Да, я! Я, графиня Дюбарри! Прекрасная Жанна, очаровательная Жаннетта, обольстительная Жаннеттон, по выражению вашего величества; да, я – крайнее средство.

– С какой стати вы так решили?

– А как же, король, мой возлюбленный, приезжает ко мне, когда госпожа де Шуазель и госпожа де Граммон не желают больше его видеть.

– Но, графиня…

– Что делать, если это правда! Я прямо говорю все, что у меня на сердце. Знаете что, государь, поговаривают, будто госпожа де Граммон много раз караулила вас у дверей вашей спальни, когда вы туда входили. Я на месте высокородной герцогини поступила бы наоборот: я караулила бы у выхода, и первый же Шуазель или первая Граммон, которые попадутся мне в руки… Что ж, тем хуже, право слово!

– Графиня, графиня!

– Чего вы хотите! Я, как вам известно, образец дурного воспитания. Я любовница Блеза, я прекрасная уроженка Бурбоннэ.

– Графиня, Шуазели будут мстить.

– Какое мне дело! Сперва отомщу я, а там пускай они мстят как угодно.

– Вас поднимут на смех.

– Вы правы.

– Вот видите!

– У меня есть в запасе прекрасное средство, к нему-то я и прибегну.

– Что за средство? – с тревогой в голосе спросил король.

– Да попросту удалюсь восвояси.

Король пожал плечами.

– А, вы не верите, государь?

– Ей-богу, не верю.

– Просто вы не даете себе труда подумать. Вы путаете меня с другими.

– Разве?

– Несомненно. Госпожа де Шатору желала быть богиней; госпожа де Помпадур желала быть королевой; остальные желали богатства, могущества, желали унижать придворных дам, выставляя напоказ обращенные на них милости. У меня нет ни одного из этих пороков.

– Это правда.

– Между тем у меня много достоинств.

– Опять-таки правда.

– Вы говорите одно, а думаете совсем другое.

– Ах, графиня, никто больше меня не отдает вам должное.

– Возможно, и все-таки послушайте – то, что я скажу, не поколеблет вашего мнения обо мне.

– Говорите.

– Прежде всего, я богата и ни в ком не нуждаюсь.

– Вам угодно, чтобы я об этом пожалел, графиня?

– Затем, я нисколько не стремлюсь к тому, к чему гордыня влекла всех этих дам, у меня нет ни малейшего желания обладать тем, на что они притязали в своем честолюбии; я всегда хотела только одного: любить моего возлюбленного, кем бы он ни был, мушкетером или королем. В тот день, когда я его разлюблю, все прочее потеряет для меня цену.

– Надеюсь, вы еще сохраняете ко мне некоторую привязанность, графиня.

– Я не кончила, государь.

– Продолжайте же, графиня.

– Я должна еще сказать вашему величеству, что я хороша собой, что я молода, что красота моя будет со мной еще лет десять, и в тот день, когда я перестану быть возлюбленной вашего величества, я окажусь не только самой счастливой, но и самой уважаемой женщиной на свете. Вы улыбаетесь, государь? В таком случае мне очень жаль, но я вынуждена сказать, что вы просто не желаете подумать. До сих пор, мой дорогой король, когда ваши фаворитки вам наскучивали, а народ не желал их больше терпеть, вы попросту их прогоняли, и народ прославлял вас за это, а их продолжал преследовать своей злобой; но я не стану ждать, пока меня удалят.

Я удалюсь сама и позабочусь о том, чтобы все об этом знали. Я пожертвую сто тысяч ливров бедным, уеду на покаяние в монастырь и проведу там неделю – и месяца не пройдет, как мой портрет будет красоваться во всех церквах рядышком с образом кающейся Магдалины.

– Ах, графиня, вы это говорите не всерьез, – изрек король.

– Посмотрите на меня, государь. Похожа я на человека, который шутит? Напротив, клянусь вам, никогда в жизни я не говорила серьезнее.

– И вы способны на такую низость, Жанна? Вы как будто угрожаете мне разрывом, госпожа графиня, и ставите мне условия?

– Нет, государь, если бы я вам угрожала, я сказала бы просто: выбирайте – либо одно, либо другое.

– А что вы говорите на самом деле?

– На самом деле я говорю вам: прощайте, государь! – вот и все.

Король побледнел, на сей раз от гнева:

– Берегитесь, графиня, вы забываетесь.

– Беречься? Чего?

– Я отправлю вас в Бастилию.

– Меня?

– Да, вас, а в Бастилии еще скучнее, чем в монастыре.

– Ах, государь, – сказала графиня, умоляюще сложив руки на груди, – если бы вы оказали мне эту милость…

– Какую милость?

– Отправили бы меня в Бастилию.

– Однако!

– Вы бы крайне меня обязали.

– Но почему?

– А как же! Моя тайная мечта состоит в том, чтобы снискать себе известность такого рода, как господин Ла Шалоте или господин Вольтер. Для этого мне недостает Бастилии: немножко Бастилии – и я буду счастливейшей женщиной на земле. Наконец-то мне представится случай приступить к мемуарам и описать себя самое, ваших министров, ваших дочерей, вас, наконец, и запечатлеть для самого отдаленного потомства все добродетели Людовика Возлюбленного. Пишите приказ о заключении, государь. Вот вам перо и чернила.

И она подтолкнула к королю перо и чернильницу, приготовленные на круглом столике.

Под этим натиском король на мгновение задумался, затем встал и изрек:

– Ладно же. Прощайте, сударыня.

– Лошадей! – вскричала графиня. – Прощайте, государь.

Король шагнул к двери.

– Шон! – позвала графиня.

Появилась Шон.

– Складывайте сундуки, приготовьте выезд и почтовых лошадей. Скорее, скорее, – сказала графиня.

– Почтовых лошадей? – в ужасе переспросила Шон. – Боже мой, что случилось?

– Случилось то, моя дорогая, что если мы не уедем как можно скорее, его величество засадит нас в Бастилию. А посему не будем терять времени. Живее, Шон, живее.

Такой упрек поразил Людовика XV в самое сердце; он вернулся к графине и взял ее за руку.

– Простите, графиня, я погорячился, – сказал он.

– В самом деле, государь, я удивляюсь, как это вы не пригрозили еще и виселицей.

– Ах, графиня!

– Разумеется. Воров ведь вешают?

– И что же?

– Разве я не похитила места госпожи де Граммон?

– Графиня!

– Еще бы! В этом и состоит мое преступление, государь.

– Ну, графиня, будьте же справедливы: вы меня вывели из себя.

– И что же дальше?

Король протянул ей руки:

– Мы оба были не правы. Давайте простим друг друга.

– Вы всерьез хотите примирения, государь?

– Слово чести.

– Ступай, Шон.

– Распоряжаться об отъезде не нужно? – спросила у сестры молодая женщина.

– Напротив, распорядись обо всем, как я велела.

– А!

И Шон вышла.

– Итак, вы мною дорожите? – обратилась графиня к королю.

– Больше всего в жизни.

– Подумайте над тем, что вы говорите, государь.

Король и в самом деле подумал, но отступить он не мог; во всяком случае, он хотел узнать, каковы будут требования победителя.

– Говорите, – сказал он.

– Сейчас. Но обратите внимание, государь! Я готова была уехать без единой просьбы.

– Я это видел.

– Но если я останусь, я кое о чем попрошу.

– О чем? Мне нужно знать о чем, только и всего.

– Ах, вы прекрасно это знаете.

– Нет.

– Судя по вашей гримасе, вы догадываетесь.

– Об отставке господина де Шуазеля?

– Вот именно.

– Это невозможно, графиня.

– Тогда – лошадей!

– Послушайте, строптивица…

– Подпишите либо приказ о заточении в Бастилию, либо об отставке министра.

– Можно придумать нечто среднее, – возразил король.

– Благодарю вас за такое великодушие, государь: если я правильно поняла, мне позволят уехать без помех.

– Графиня, вы женщина.

– К счастью, это так.

– И о политике рассуждаете воистину как своенравная, разгневанная женщина. У меня нет причины дать отставку господину де Шуазелю.

– Как же, он идол ваших парламентов, он поддерживает их бунт.

– В конце концов, нельзя же без предлога…

– В предлоге нуждается только слабый.

– Графиня, господин де Шуазель – порядочный человек, а порядочные люди редки.

– Этот порядочный человек продает вас черным мантиям, которые поглощают все золото у вас в королевстве.

– Не будем преувеличивать, графиня.

– Не все, так половину.

– О господи! – вскричал раздосадованный Людовик XV.

– В самом деле, – также возвысила голос графиня, – до чего я глупа! Какое мне дело до парламентов, до Шуазеля, до его правления? Какое мне дело до самого короля – ведь я у него не более чем крайнее средство?

– Вы опять за свое.

– Да, государь.

– Ну, графиня, дайте мне два часа на размышление.

– Даю вам десять минут, государь. Я пойду к себе в спальню, подсуньте мне под дверь ваш ответ: вот бумага, вот перо, вот чернила. Если через десять минут ответа не будет или он будет не таков, как мне надо, – прощайте, государь! Забудьте обо мне, я уеду. В противном случае…

– В противном случае?

– Дерните за веревочку, дверь откроется.

Дабы соблюсти приличия, Людовик XV поцеловал руку графине, а та, удаляясь, метнула ему, словно парфянскую стрелу, самую соблазнительную из своих улыбок.

Король не пытался ее удержать, и графиня заперлась в соседней комнате.

Через пять минут между шелковым шнуром, обрамлявшим дверь, и ворсом ковра протиснулся сложенный вчетверо листок бумаги.

Графиня жадно пробежала глазами содержание записки, поспешно нацарапала несколько слов, обращенных к г-ну де Ришелье, который прогуливался во дворике, под навесом, и томился ожиданием, опасаясь, как бы его не заметили.

Маршал развернул записку, прочел и, разбежавшись, несмотря на свои семьдесят пять лет, помчался в большой двор, где ждала его карета.

– Кучер, – крикнул он, – в Версаль, во весь опор!

Вот что содержалось в бумажке, которая была брошена г-ну де Ришелье из окна:

Я потрясла дерево, портфель упал.

79. Как король Людовик XV работал со своим министром

На другой день в Версале был изрядный переполох. Люди при встречах обменивались таинственными знаками и многозначительными рукопожатиями или, скрестив руки на груди и возведя очи горе́, выражали тем свою скорбь и изумление.

К десяти часам г-н де Ришелье с изрядным числом приверженцев занял место в прихожей короля в Трианоне.

Разряженный в пух и прах, сияющий виконт Жан беседовал со старым маршалом, и, если верить его радостной физиономии, беседовал о чем-то веселом.

Часов в одиннадцать король проследовал в свой рабочий кабинет, никого не удостоив разговором. Его величество шагал очень быстро.

В пять минут двенадцатого из кареты вышел г-н де Шуазель; с портфелем под мышкой он пересек галерею.

Там, где он проходил, заметно было сильное волнение: все отворачивались и делали вид, что поглощены разговорами, лишь бы не приветствовать министра.

Герцог не придал значения этим уловкам; он вошел в кабинет, где ждал король, перелистывая папку с бумагами и попивая шоколад.

– Добрый день, герцог, – дружелюбно произнес король, – как мы себя нынче чувствуем?

– Государь, господин де Шуазель в отменном здравии, но министр тяжело захворал и просит ваше величество прежде всех разговоров согласиться на его отставку. Я благодарю своего короля за то, что он позволил мне самому сделать первый шаг; за эту последнюю милость я ему глубоко признателен.

– Как, герцог, вы просите об отставке? Что это значит?

– Ваше величество, вчера в присутствии госпожи Дюбарри вы подписали приказ о моем увольнении; эта новость обежала уже весь Париж и весь Версаль. Зло содеяно. Однако мне не хотелось бы удаляться со службы, которую я нес у вашего величества, до того как мне будет вручен приказ об отстранении. Я был назначен законным порядком и не могу считать себя смещенным иначе как в силу законного приказа.

– Неужели, герцог, – воскликнул король, смеясь, поскольку суровая и исполненная достоинства манера г-на де Шуазеля внушала ему чувства, близкие к ужасу, – неужели вы, такой умный человек, такой поборник правил, поверили этим слухам?

– А как же, государь, – отвечал изумленный министр, – вы ведь подписали…

– Что именно?

– Письмо, которое находится в руках у госпожи Дюбарри.

– Ах, герцог, неужели вам никогда не приходилось мириться? Счастливый вы человек! Все дело в том, что госпожа де Шуазель – само совершенство.

Оскорбленный сравнением герцог нахмурил брови.

– Ваше величество, – возразил он, – вы обладаете достаточно твердым характером и достаточно добрым нравом, чтобы не примешивать к государственным вопросам то, что вы изволите называть семейными делами.

– Шуазель, я должен вам все рассказать: это ужасно забавно. Вы же знаете, что кое-кто вас страшно боится.

– Скажите лучше, ненавидит, государь.

– Как вам будет угодно. Ну вот! Эта безумица графиня поставила меня перед выбором: или отправить ее в Бастилию, или с благодарностью отказаться от ваших услуг.

– Вот видите, государь!

– Ах, герцог, признайте, что было бы жаль лишиться того зрелища, которое являл собою Версаль нынче утром. Со вчерашнего дня я забавляюсь, глядя, как из уст в уста перелетают новости, как одни лица вытягиваются, а другие сжимаются в кулачок… Со вчерашнего дня Юбка Третья – королева Франции. Умора да и только.

– Но что дальше, государь?

– Дальше, мой дорогой герцог, – отвечал Людовик XV, вновь обретая серьезность, – дальше будет все то же самое. Вы меня знаете: с виду я уступчив, но я никогда не уступаю. Пускай себе женщины поедают медовые лепешки, которые я время от времени швыряю им, как швыряли Церберу[8], а мы с вами останемся спокойны, непоколебимы и навсегда неразлучны. И раз уж мы с вами пустились в объяснения, запомните хорошенько: какие бы слухи ни распускались, какие бы мои письма вам ни показывали, не упрямьтесь и поезжайте в Версаль… Пока вы слышите от меня такие слова, как нынче, мы останемся добрыми друзьями.

Король протянул министру руку, тот поклонился, не выказывая ни признательности, ни укоризны.

– Теперь, любезный герцог, если вам угодно, приступим к работе.

– Я в распоряжении вашего величества, – отозвался Шуазель, раскрывая портфель.

– Что ж, для начала скажите мне что-нибудь по поводу фейерверка.

– Это было огромное несчастье, государь.

– Кто виноват?

– Господин Биньон, купеческий старшина.

– Народ очень вопил?

– Да, изрядно.

– В таком случае следует, быть может, сместить этого господина Биньона?

– Одного из членов парламента едва не задушили в свалке, поэтому парламент принял дело весьма близко к сердцу; но генеральный адвокат господин Сегье выступил весьма красноречиво и доказал, что несчастье было следствием роковой случайности. Он удостоился рукоплесканий, и вопрос исчерпан.

– Тем лучше! Перейдем к парламентам, герцог… Вот в этом-то нас и обвиняют.

– Меня обвиняют, государь, в том, что я не принимаю сторону господина д’Эгийона против господина Ла Шалоте, но кто мои обвинители? Те самые, что плясали от радости, передавая друг другу слухи о письме вашего величества. Только подумайте, государь: господин д’Эгийон превысил свои полномочия в Бретани, иезуиты были в самом деле изгнаны, господин де Ла Шалоте был прав; вы, ваше величество, сами законным порядком признали невиновность генерального прокурора. Не может же король сам себя опровергать. Министру-то все равно, но каково это будет по отношению к народу!

– Между тем парламенты набирают силу.

– Верно, набирают. Что вы хотите: их членов бранят, заточают в тюрьму, притесняют, объявляют невиновными – как же им не набирать силу! Я не осуждаю господина д’Эгийона за то, что он возбудил дело против Ла Шалоте, но я не прощу ему, если он это дело проиграет.

– Герцог, герцог! Ладно, зло свершилось, надо искать средство его поправить… Как обуздать этих наглецов?

– Пускай господин канцлер прекратит интриги, господин д’Эгийон останется без поддержки, и ярость парламента утихнет.

– Но это будет значить, что я пошел на уступки, герцог!

– Разве вас, ваше величество, представляет герцог д’Эгийон… а не я?

Довод был веский, и король это почувствовал.

– Вы знаете, – сказал он, – я не люблю причинять неприятности тем, кто мне служит, даже если они натворили глупостей… Но оставим это дело, столь для меня огорчительное: время покажет, кто прав, кто виноват. Давайте побеседуем об иностранных делах. Мне сказали, у нас назревает война?

– Государь, если вам и придется вести войну, то войну законную и необходимую.

– С англичанами, черт побери!

– А разве ваше величество боится англичан?

– Знаете, на море…

– Пускай ваше величество не изволит беспокоиться: герцог де Прален, мой кузен, ваш морской министр, скажет вам, что в его распоряжении имеются шестьдесят четыре линейных корабля, не считая тех, что в доках; далее, имеется довольно леса, чтобы за год выстроить еще двенадцать кораблей… Наконец, у нас есть пятьдесят превосходных фрегатов – это надежная позиция для войны на море. К континентальной войне мы готовы еще лучше: за нами Фонтенуа.

– Прекрасно, и все же с какой стати мне затевать войну с англичанами, любезный герцог? Аббат Дюбуа, куда менее искусный министр, чем вы, всегда избегал воевать с Англией.

– Я полагаю, государь, аббат Дюбуа получал от англичан в месяц шестьсот тысяч ливров.

– Что вы говорите, герцог!

– У меня есть доказательства.

– Ладно, но в чем вы усматриваете причины войны?

– Англия желает владеть всеми Индиями[9]. На этот счет мне пришлось дать вашим губернаторам самые строгие, самые непримиримые приказы. Первое же столкновение в Индиях – и Англия выставит свои требования. И нам не следует их удовлетворять, таково мое решительное мнение. Уважение к представителям вашего величества следует поддерживать не только подкупом, но также и силой.

– Наберемся терпения: кому какое дело до того, что творится в Индии – это так далеко!

Герцог принялся кусать себе губы.

– У нас есть casus belli[10] и поближе, государь, – сказал он.

– Еще один! Что же это такое?

– Испанцы притязают на Мальвинские и Фолклендские острова…[11] Англичане незаконно основали и заняли порт Эгмонт, испанцы выгнали их оттуда силой; поэтому Англия в ярости: она угрожает Испании, что пустит в ход крайние меры, если ей не будет дано удовлетворение.

– Что ж? Если испанцы все-таки не правы, пускай выпутываются своими силами.

– А Фамильный пакт, государь? Вы же сами настаивали на подписании договора, по которому все европейские Бурбоны оказываются теснейшим образом связаны и составляют оплот против любых замыслов Англии!

Король опустил голову.

– Не беспокойтесь, государь, – продолжал Шуазель. – У вас превосходная армия, мощный флот, достаточное количество денег. Я умею найти средства, не взывая ни к чьей помощи. Если будет война, она послужит к вящей славе вашего правления, а под этим столь простительным предлогом я рассчитываю ввести дополнительные поборы.

– В таком случае, герцог, пускай внутри страны царит мир, нельзя же воевать повсюду.

– Но внутри страны все спокойно, государь, – возразил герцог, прикидываясь, что не понимает.

– Нет, нет, вы сами знаете, что это не так. Вы любите меня и прекрасно мне служите. Другие люди тоже говорят, что любят меня, хотя на свой лад, совсем не так, как вы; установим же согласие между всеми столь различными сферами. Не упрямьтесь, герцог, дайте мне пожить счастливо.

– Для полного вашего счастья, государь, я готов сделать все, что от меня зависит.

– Вот это другой разговор. Так поедем нынче со мной обедать.

– В Версаль, государь?

– Нет, в Люсьенну.

– О, я весьма сожалею, государь, но моя семья в большой тревоге из-за вести, которая распространилась вчера. Родные полагают, что я впал в немилость у вашего величества. Я не могу обречь на страдания столько сердец.

– А разве те сердца, о которых я вам говорю, не страдают, герцог? Подумайте, как мирно мы жили все трое во времена бедной маркизы?

Герцог понурил голову, глаза у него затуманились, а из груди вырвался сдерживаемый вздох.

– Госпожа де Помпадур много радела о славе вашего величества, – произнес он, – у нее были великие политические замыслы. Признаться, ее вдохновенные устремления совпадали с моими взглядами. И нередко, государь, я впрягался с нею в одну упряжку во имя ее великих начинаний… Да, с нею мы друг друга понимали.

– Но она вмешивалась в политику, герцог, и все ставили ей это в упрек.

– Это верно.

– А нынешняя, напротив, кротка как ягненок: она еще не приказала бросить в тюрьму ни единого человека, даже памфлетиста или автора обидных песенок. И что же? Ее упрекают за то, что другим ставили в заслугу. Ах, герцог, так можно отбить охоту ко всякому прогрессу… Ну, поедете вы в Люсьенну заключать мир?

– Государь, соблаговолите заверить графиню Дюбарри, что она, по моему суждению, очаровательна и достойна королевской любви, но…

– А-а, без «но» все же не обходится, герцог!

– Но, – продолжал господин де Шуазель, – я убежден, что вы, ваше величество, необходимы Франции, а вам, государь, хороший министр нынче нужнее, чем очаровательная любовница.

– Не будем больше об этом говорить, герцог, и останемся добрыми друзьями. Но попросите уж госпожу де Граммон, пускай не строит больше козней против графини: женщины нас поссорят.

– Государь, госпожа де Граммон слишком хочет угодить вашему величеству – вот и вся ее вина.

– Но тем, что она вредит графине, она только раздражает меня, герцог.

– Государь, госпожа де Граммон уезжает, и больше вы ее не увидите: одним врагом меньше.

– Я вовсе не это имел в виду, вы преувеличиваете. Но у меня уже голова раскалывается, герцог, мы работали нынче утром, словно Людовик Четырнадцатый с Кольбером, мы вели себя словно люди великого столетия, как выражаются философы. Кстати, герцог, а вы не философ?

– Я слуга вашего величества, – отвечал г-н де Шуазель.

– Я в восторге от вас, вы бесценный человек; дайте мне руку, работа совсем меня доконала.

Герцог поспешно предложил его величеству руку.

Он догадывался, что сейчас распахнутся обе створки двери, что весь двор собрался в галерее, что сейчас все увидят его под руку с самим королем; после стольких мучений он был совсем не прочь помучить своих врагов.

В самом деле, придверник отворил двери и возвестил на всю галерею о появлении короля.

Людовик XV, продолжая беседовать с г-ном Шуазелем, улыбаясь ему и тяжело опираясь на его руку, пересек толпу; он не заметил или не желал замечать, как бледен Жан Дюбарри и как красен г-н де Ришелье.

Но от г-на де Шуазеля не укрылись эти перемены цветов. Твердой поступью, с откинутой головой, со сверкающими глазами прошествовал он мимо придворных, которые теперь старались держаться к нему поближе, точно так же как утром – отойти подальше.

– Так! – сказал король в конце галереи. – Герцог, подождите меня, я отвезу вас в Трианон. Запомните все, что я вам сказал.

И король вошел в свои покои.

Г-н де Ришелье растолкал всех, подошел к министру, обеими своими тощими руками сжал его руку и сказал:

– Я давно знал, что Шуазели живучи как кошки.

– Благодарю, – отвечал герцог, прекрасно понимавший, в чем тут дело.

– А что же этот нелепый слух… – продолжал маршал.

– Его величество только посмеялся над ним, – сказал Шуазель.

– Толковали о каком-то письме…

– Это розыгрыш со стороны короля, – возразил Шуазель, метя этой фразой прямо в Жана, который почти уже не владел собой.

– Превосходно! Превосходно! – повторил маршал, вернувшись к виконту, как только Шуазель исчез и не мог больше его видеть.

Король спустился по лестнице, подозвал герцога и велел следовать за ним.

– Э, да нас провели! – сказал маршал Жану.

– Куда они едут?

– В Малый Трианон потешаться над нами.

– О дьявол! – пробормотал Жан. – Ах, простите, господин маршал.

– Теперь моя очередь, – объявил тот, – и поглядим, чьи возможности надежней – мои или графини.

80. Малый Трианон

Когда Людовик XIV построил Версаль и, видя огромные гостиные, полные стражи, прихожие, полные придворных, коридоры и антресоли, полные лакеев, понял, какие неудобства сопряжены с величием, он сказал себе, что Версаль воплотил собой именно то, что он, Людовик XIV, замыслил, а Мансар, Лебрен и Ленотр[12] исполнили: это обиталище Бога, но отнюдь не жилище человека.

Тогда великий король, который в часы досуга был человеком, велел построить Трианон, где мог перевести дух и пожить без посторонних глаз. Но меч Ахилла, утомлявший временами самого Пелида, оказался для его наследника-мирмидонянина[13] воистину неподъемной ношей.

Трианон, этот уменьшенный Версаль, показался все-таки чересчур помпезным Людовику XV, и он велел архитектору Габриелю выстроить Малый Трианон, павильон в шестьдесят квадратных футов.

Слева от Большого Трианона возвели невыразительное, лишенное украшений строение квадратной формы: там жили слуги и домочадцы. В здании было приблизительно десять господских апартаментов, а также место для пятидесяти слуг. Это здание цело и поныне. В нем два этажа да чердак. Первый этаж отделен от леса замощенным рвом; все окна обоих этажей забраны решетками. На Трианон выходит ряд окон длинного коридора, похожего на монастырский.

Восемь или девять дверей ведут из этого коридора в апартаменты, из коих каждый представляет собой переднюю, два кабинета направо и налево от передней, а далее одна или две спальни с низкими потолками, выходящие во внутренний двор.

Выше этажом расположены поварни.

Под крышей – комнаты для челяди.

Это и есть Малый Трианон.

Добавьте сюда часовню на расстоянии двадцати туазов от замка – ее мы здесь описывать не будем, поскольку в этом нет никакой нужды; следует еще заметить, что разместиться в этом замке может, как сказали бы мы сегодня, только одна семья.

Топография, следовательно, такова: замок, окнами фасада глядящий на парк и в лес, а левой стороной обращенный к службам, которые глядят на него окнами коридоров и кухонь, забранными частой решеткой.

Из Большого Трианона, которым Людовик XV пользовался в торжественных случаях, можно попасть в Малый через огород, расположенный между двумя резиденциями, – надо только перейти деревянный мостик.

В этот огород, он же и фруктовый сад, который был разбит по проекту и трудами самого Лакентина[14], повел Людовик XV г-на де Шуазеля, едва они прибыли в Малый Трианон после тяжких утренних трудов, о коих мы уже рассказали. Король жаждал показать министру усовершенствования, введенные им в новом обиталище дофина и дофины.

Г-н де Шуазель всем восхищался, все сопровождал замечаниями, исполненными истинно придворной прозорливости; он выслушал короля, рассказавшего ему, что Малый Трианон день ото дня становится все красивее и жить в нем все уютнее, и сам заметил в ответ, что это воистину семейное пристанище его величества.

– Дофина еще немного дичится, – сказал король, – как все молоденькие немки; она хорошо говорит по-французски, но стесняется легкого акцента, по которому французское ухо распознает австрийское происхождение. В Трианоне она услышит только друзей, а сама подаст голос только в том случае, если ей будет угодно.

– И вскоре она прекрасно заговорит. Я уже заметил, – изрек г-н де Шуазель, – что ее королевское высочество – само совершенство, и нет таких достоинств, коих ей недоставало бы.

По дороге путешественники обнаружили дофина; он стоял на лужайке и измерял высоту солнца.

Г-н де Шуазель отвесил ему очень низкий поклон, но поскольку принц промолчал, то и он промолчал тоже.

Король довольно громко, так, чтобы внук мог его слышать, произнес:

– Людовик у нас ученый, но напрасно он ломает себе голову над науками: это огорчит его жену.

– Нисколько, – отозвался нежный женский голос из-за кустов.

И навстречу королю выбежала дофина, беседовавшая с каким-то мужчиной, у которого обе руки были полным-полны бумаг, циркулей и карандашей.

– Государь, – сказала принцесса, – это господин Мик, мой архитектор.

– А, вы тоже страдаете этой болезнью, сударыня? – воскликнул король.

– Государь, эта болезнь у нас семейная.

– Хотите что-нибудь построить?

– Хочу переделать этот старый парк, который на всех нагоняет скуку.

– Дочь моя, не слишком ли громко вы это говорите? Дофин вас услышит.

– Мы с ним уже уговорились, – возразила принцесса.

– Скучать вместе?

– Нет, искать развлечений.

– И что же вы намерены строить, ваше королевское высочество? – осведомился г-н де Шуазель.

– Я хочу переделать этот сад в парк, господин герцог.

– Бедный Ленотр! – заметил король.

– Ленотр был великий человек, государь, но он делал то, что любили в его время, а я люблю…

– Что же любите вы, сударыня?

– Природу.

– А, как философы.

– Или англичане.

– Ну-ка повторите это при Шуазеле: он объявит вам войну. Он бросит против вас шестьдесят четыре линейных корабля и сорок фрегатов своего кузена господина де Пралена.

– Государь, – сказала дофина, – я закажу эскиз природного парка господину Роберу[15], искуснейшему на свете мастеру по части таких проектов.

– Что вы называете природными парками? – спросил король. – Я полагал, что деревья и цветы, а также и фрукты, в том числе те, что я сорвал по дороге, имеют отношение к природе.

– Государь, вы можете гулять здесь хоть сто лет, перед собой вы всегда будете видеть только прямые аллеи, или рощи, вычерченные под углом в сорок пять градусов, как выражается господин дофин, или пруды, сочетающиеся с газонами, кои находятся в сочетании с перспективами, или с деревьями, высаженными в шахматном порядке, или с террасами.

– Что за беда? Разве это некрасиво?

– Это противоречит природе.

– Вот ведь какая любительница природы на нашу голову! – не столько весело, сколько добродушно заметил король. – Поглядим, во что вы превратите мой Трианон.

– Здесь будут ручьи, каскады, мостики, гроты, скалы, леса, лощины, домики, горы, луга.

– Для кукол? – спросил король.

– Увы, государь, для нас – когда мы станем королем и королевой, – отвечала принцесса, не замечая румянца, покрывшего щеки ее августейшего деда, и не отдавая себе отчета в том, что предрекает ужасную правду.

– Значит, вы все тут разрушите. Но что же вы воздвигнете?

– Я сохраню то, что создано природой.

– Вот как! Недурно было бы еще в этих лесах и на этих реках расселить ваших слуг, как каких-нибудь гуронов, эскимосов или гренландцев. Они жили бы здесь естественной жизнью, а господин Руссо звал бы их детьми природы… Сделайте это, дочь моя, и энциклопедисты благословят вас.

– Государь, но слугам будет холодно?

– А где же вы их поселите, если все снесете? Не во дворце же: там и для вас двоих насилу места хватит.

– Государь, службы я оставлю в неприкосновенности.

И дофина кивнула на окна коридора, который мы описали.

– Кого я там вижу? – спросил король, приставляя ладони козырьком к глазам.

– Там какая-то женщина, государь, – сказал г-н де Шуазель.

– Это девушка, которую я приняла к себе на службу, – объяснила дофина.

– Мадемуазель де Таверне, – заметил зоркий Шуазель.

– Вот как! – произнес король. – Значит, Таверне живут у вас здесь?

– Только мадемуазель де Таверне, государь.

– Прелестная девушка. Она служит у вас…

– Чтицей.

– Превосходно, – отвечал король, не отводя взгляда от забранного решеткой окна, в которое выглядывала без всякой задней мысли и не подозревая, что за ней наблюдают, м-ль де Таверне, еще бледная после болезни.

– Как она бледна! – воскликнул г-н де Шуазель.

– Она едва не задохнулась тридцать первого мая, герцог.

– В самом деле? Бедняжка! – сказал король. – Этот Биньон заслуживает наказания.

– Она поправилась? – поспешно спросил г-н де Шуазель.

– Слава богу, да, герцог.

– А! – произнес король. – Вот она и убежала.

– Должно быть, узнала ваше величество, она очень застенчива.

– Давно она у вас?

– Со вчерашнего дня, государь; как только я здесь устроилась, я пригласила ее приехать.

– Унылое здесь жилье для красивой девицы, – заметил Людовик XV. – Этот чертов Габриель сделал досадный промах: он не подумал о том, что деревья разрастутся и заслонят все окна служб, так что внутри станет темно.

– Да нет же, государь, уверяю вас, там вполне уютно.

– Быть не может, – возразил Людовик XV.

– Не угодно ли вашему величеству убедиться самолично? – предложила дофина, весьма чувствительная к такой чести, как посещение короля.

– Пожалуй. Шуазель, вы с нами?

– Уже два часа, государь. В половине третьего у меня заседание парламента. Пора возвращаться в Версаль.

– Что поделаешь! Поезжайте, герцог, поезжайте и нагоните страху на черные мантии. Дофина, будьте любезны, покажите мне малые апартаменты. Я без ума от интерьеров.

– Идите с нами, господин Мик, – обратилась дофина к архитектору, – у вас будет случай услышать суждения его величества, а он так прекрасно во всем разбирается.

Король пошел первым, дофина следом.

Минуя вход во дворы, они взошли на небольшое крыльцо, которое вело в часовню.

Налево была дверь ее, направо – простая прямая лестница, ведущая в коридор, в который выходят квартиры.

– Кто здесь живет? – спросил Людовик XV.

– Пока еще никто, государь.

– Однако же в дверях первого апартамента торчит ключ?

– Ах да, правда: сегодня мадемуазель де Таверне переезжает и устраивается на новом месте.

– То есть здесь? – уточнил король, кивая на дверь.

– Да, государь.

– Она сейчас у себя? Тогда не будем входить.

– Государь, она только что вышла; я видела ее под навесом в малом дворе, на который выходят поварни.

– Тогда покажите мне ее покои в качестве образца.

– Если вам угодно, – отвечала дофина.

И она через переднюю и два кабинета ввела короля в единственную спальню.

Там уже была расставлена кое-какая мебель; внимание короля привлекли книги, клавесин, а более всего – огромный букет великолепных цветов, которые м-ль де Таверне поставила в японскую вазу.

– Ах! – сказал король. – Какие прекрасные цветы! А вы хотите переделать сад… Кто же снабжает ваших людей такими цветами? Надеюсь, их приберегли и на вашу долю?

– В самом деле, букет красив.

– Садовник балует мадемуазель де Таверне… Кто здешний садовник?

– Не знаю, государь. Цветы мне поставляет господин де Жюсьё.

Король с любопытством оглядел все помещение, еще раз выглянул из окна во двор и удалился.

Его величество прошествовал по парку и вернулся в Большой Трианон; там ждали его экипажи: после обеда, с трех до шести вечера, назначена была охота в каретах.

Дофин по-прежнему измерял солнце.

81. Затевается заговор

Пока король, желая до конца успокоить г-на де Шуазеля и с пользой провести время, прогуливался по Трианону в ожидании охоты, замок Люсьенна превратился в пункт сбора испуганных заговорщиков, которые во всю прыть слетались к г-же Дюбарри, словно птицы, почуявшие запах пороха.

Жан и маршал де Ришелье долго мерили друг друга яростными взглядами; тем не менее они первые сорвались с места.

Прочие же – обычные фавориты, сперва прельщенные мнимой опалой Шуазелей, а затем безмерно напуганные вернувшейся к нему милостью, – машинально, поскольку министр уехал и угодничать перед ним было нельзя, потянулись назад, в Люсьенну, чтобы посмотреть, достаточно ли крепко дерево и нельзя ли на него карабкаться, как прежде.

Г-жа Дюбарри, утомленная своей дипломатией и ее обманчивым успехом, вкушала послеобеденный сон, и тут во двор с шумом и грохотом, словно ураган, въехала карета Ришелье.

– Хозяйка Дюбарри спит, – не двигаясь с места, объявил Самор.

Жан, не щадя роскошных вышивок, покрывавших платье губернатора, дал негритенку такого пинка, что тот покатился на ковер.

Самор истошно завизжал.

Прибежала Шон.

– Злобное чудовище, зачем вы бьете малыша! – возмутилась она.

– А вас я в порошок сотру, – отвечал на это Жан, сверкая глазами, – если вы сейчас же не разбудите графиню.

Но будить графиню не пришлось: по тому, как вопил Самор и как гремел голос виконта, она почувствовала, что стряслось несчастье, и прибежала, завернувшись в пеньюар.

– Что случилось? – тревожно спросила она, видя, что Жан во весь рост растянулся на софе, чтобы успокоить разлившуюся желчь, а маршал даже не поцеловал ей руку.

– Что? Что? – откликнулся Жан. – Опять этот Шуазель, черт бы его разорвал!

– Как – опять!

– Да, и более чем когда бы то ни было, чтоб мне провалиться!

– Что вы хотите сказать?

– Господин виконт Дюбарри прав, – подхватил Ришелье, – герцог де Шуазель в самом деле торжествует более чем когда бы то ни было.

Графиня извлекла из-за корсажа королевскую записку.

– А как же вот это? – с улыбкой произнесла она.

– Хорошо ли вы прочли, графиня? – спросил маршал.

– Ну, герцог, я умею читать, – ответила г-жа Дюбарри.

– Не сомневаюсь в этом, сударыня, но позвольте мне тоже глянуть в письмо!

– Разумеется, читайте.

Герцог взял листок, развернул его и прочел:

Завтра отблагодарю г-на де Шуазеля за его услуги. Обещаю исполнить сие безотлагательно.

Людовик

– Здесь все ясно? – спросила графиня.

– Куда уж яснее, – с гримасой отвечал маршал.

– Так в чем же дело? – полюбопытствовал Жан.

– Дело в том, что победа ожидает нас завтра, ничто еще не потеряно.

– Как это завтра? – вскричала графиня. – Да ведь король написал это вчера. Завтра означает сегодня.

– Простите, сударыня, – возразил герцог, – дата не указана, следовательно, завтра – это и есть завтра, день, который наступит вслед за тем днем, когда вам угодно будет видеть господина Шуазеля поверженным. На улице Гранж-Бательер, в сотне шагов от моего дома, есть кабачок, и на вывеске этого кабачка написано красной краской: «В кредит торгуют завтра». Завтра – значит никогда.

– Король посмеялся над нами, – яростно произнес Жан.

– Не может быть, – вымолвила ошеломленная графиня, – не может быть, такие уловки недостойны…

– Ах, сударыня, его величество весьма любит пошутить, – заметил Ришелье.

– Он мне за это заплатит, – с еле сдерживаемым гневом продолжала графиня.

– В сущности, графиня, не следует сердиться на короля, не следует обвинять его величество в подлоге или жульничестве; нет, король выполнил то, что обещал.

– Бросьте! – воскликнул Жан, с вульгарностью передернув плечами.

– Что он обещал? – возопила графиня. – Отблагодарить Шуазеля?

– Вот именно, сударыня; я сам слышал, как его величество на другой же день благодарил герцога за его услуги. Это слово можно понимать двояко: по правилам дипломатии каждый выбирает тот смысл, какой ему больше по душе; вы выбрали свой, а король свой. А посему не стоит даже спорить о том, когда наступит завтра; по вашему мнению, король должен был исполнить обещание именно сегодня – что ж, он сдержал слово. Я сам слышал, как он произносил слова благодарности.

– Герцог, сейчас, по-моему, не время шутить.

– Вы, быть может, полагаете, что я шучу, графиня? Спросите виконта Жана.

– Нет, черт побери! Мы не смеемся. Нынче утром король обнимал, ласкал и ублажал Шуазеля, а теперь они вместе под ручку прогуливаются по Трианону.

– Под ручку! – откликнулась Шон, которая тем временем проскользнула в кабинет и теперь воздела к небу свои белоснежные руки, словно новое воплощение печальницы Ниобеи.

– Да, меня провели, – сказала графиня, – но мы еще посмотрим… Шон, первым делом отмени приказ заложить карету для охоты: я не поеду.

– Правильно, – одобрил Жан.

– Постойте! – воскликнул Ришелье. – Главное, никакой спешки, никаких обид… Ах, простите, графиня, я позволил себе давать вам советы, простите!

– Советуйте, герцог, не стесняйтесь; я, право, теряю голову. Видите, как оно вышло: не хотела я соваться в политику, а стоило разок вмешаться – и сразу удар по самолюбию… Так вы считаете…

– Что обижаться сегодня неразумно. Помилуйте, графиня, положение у вас тяжелое. Если король решительно держит сторону Шуазелей, если он поддается влиянию дофины, если он так открыто вам перечит, это означает…

– Что же?

– Что вам следует держаться еще любезнее, чем обычно, графиня. Я знаю, это невозможно, но, в конце концов, от вас сейчас и требуется невозможное; значит, совершите его!

Графиня призадумалась.

– Вообразите, – продолжал герцог, – что, если король усвоит себе немецкие нравы?

– И вступит на стезю добродетели! – в ужасе воскликнул Жан.

– Кто знает, графиня, – изрек Ришелье, – в новизне есть своя прелесть.

– Ну, в это мне не верится, – с сомнением в голосе откликнулась графиня.

– Чего в жизни не бывает, сударыня; говорят, знаете, сам дьявол на старости лет пошел в отшельники… Итак, выказывать обиду не следует.

– Не следует, – подтвердил Жан.

– Но я задыхаюсь от ярости!

– Охотно верю, черт возьми! Задыхайтесь, графиня, но пускай король, то есть господин де Шуазель, этого не замечает; при нас можете задыхаться, а при них дышите как ни в чем не бывало.

– И мне лучше поехать на охоту?

– Это будет прекрасный ход.

– А вы, герцог, поедете?

– А как же! Даже если мне придется бежать за всеми на четвереньках!

– В таком случае поезжайте в моей карете! – воскликнула графиня, любопытствуя взглянуть, какую мину скорчит ее союзник.

– Графиня, – отвечал герцог, пряча досаду под маской жеманства, – для меня это такая честь…

– Что вы от нее отказываетесь?

– Я? Боже меня сохрани!

– А вы не боитесь себя скомпрометировать?

– Я не хотел бы этого.

– И вы еще смеете сами в этом сознаваться!

– Графиня, графиня! Господин Шуазель вовек мне не простит.

– Значит, вы уже в такой тесной дружбе с господином де Шуазелем?

– Графиня, графиня! Это рассорит меня с ее высочеством дофиной.

– Значит, вы предпочитаете, чтобы каждый из нас вел войну поодиночке, но уже и плодами победы пользовался один? Еще не поздно. Вы еще ничем себя не запятнали, и союз наш легко расторгнуть.

– Плохо же вы меня знаете, графиня, – отвечал герцог, целуя ей руку. – Вы видели, колебался ли я в тот день, когда вы представлялись ко двору и надо было найти для вас платье, парикмахера, карету. Знайте же, что нынче я буду раздумывать не больше, чем в тот раз. Да, я храбрее, чем вы полагаете, графиня.

– Значит, мы условились. Поедем на охоту вдвоем, для меня это будет удобный предлог ни на кого не смотреть, никого не слушать и ни с кем не говорить.

– Даже с королем?

– Напротив, я наговорю ему любезностей, от которых он придет в отчаяние.

– Превосходно! Это будет отменный удар!

– А вы, Жан, что там делаете? Ну-ка, высуньтесь из подушек, друг мой, а то вы совсем себя под ними похоронили.

– Что я делаю? Вы хотели бы это узнать?

– Да, быть может, это нам зачем-нибудь пригодится…

– Ну что ж, я полагаю…

– Вы полагаете?..

– Что сейчас все куплетисты в столице и провинции воспевают нас на все мыслимые мотивчики; что «Кухмистерские ведомости» крошат нас, как начинку для пирога; что «Газетчик в кирасе» целится прямо в нас, благо на нас нет кирасы; что «Наблюдатель» наблюдает за нами во все глаза; одним словом, завтра участь наша будет столь плачевна, что вызовет жалость у самого Шуазеля.

– Ваш вывод?.. – осведомился герцог.

– Вывод такой, что поеду-ка я в Париж и накуплю там корпии да бальзаму, чтобы было чем залечивать наши раны. Дайте мне денег, сестричка.

– Сколько? – спросила графиня.

– Сущий пустяк, две-три сотни луидоров.

– Видите, герцог, – обратилась графиня к Ришелье, – вот я уже несу военные издержки.

– В начале похода всегда так, графиня: сейте нынче, пожнете завтра.

Графиня неописуемым движением пожала плечами, встала, подошла к комоду, открыла его, извлекла пачку ассигнаций и, не считая, протянула их Жану; тот, также не пересчитывая, с тяжелым вздохом сунул их в карман.

Потом он поднялся, потянулся, похрустел руками с видом смертельной усталости и прошелся по комнате.

– Вот, – изрек он, указывая на герцога и графиню, – эти люди будут развлекаться на охоте, а я галопом помчусь в Париж; они увидят прелестных кавалеров и прелестных дам, а я буду смотреть на гадкие физиономии бумагомарателей. Право, со мной обращаются как с приживалкой.

– Заметьте, герцог, – добавила графиня, – что он и не подумает заниматься нашими делами; половину моих денег он отдаст какой-нибудь потаскушке, а остальное спустит в первом попавшемся притоне; и он, презренный, еще смеет жаловаться! Ступайте прочь, Жан, мне тошно на вас смотреть.

Жан опустошил три бонбоньерки и ссыпал их содержимое к себе в карманы, стянул с этажерки китайскую безделушку с бриллиантовыми глазами и с достоинством удалился, провожаемый криками выведенной из себя графини.

– Прелестный юноша! – лицемерно вздохнул Ришелье; так нахлебник хвалит юного баловня, мысленно желая ему провалиться сквозь землю. – Он вам очень дорог, не правда ли, графиня?

– Как вам известно, герцог, он весьма добр ко мне, и это приносит ему триста-четыреста тысяч ливров в год.

Прозвонили часы.

– Половина первого, графиня, – сказал герцог. – К счастью, вы уже почти одеты; покажитесь ненадолго своим обожателям, кои полагают, что настало затмение, и поскорее сядем в карету. Вы знаете, где предполагается охота?

– Вчера мы с его величеством обо всем условились: он поедет в лес Марли, а по дороге заедет за мной.

– Убежден, что король не отступит от этой программы.

– Теперь изложите мне ваш план, герцог, благо наступил ваш черед действовать.

– Сударыня, я написал племяннику, хотя, если предчувствие меня не обманывает, он должен уже находиться в пути.

– Господину д’Эгийону?

– И я буду весьма удивлен, если завтра же письмо мое его не настигнет; полагаю, что завтра, от силы послезавтра он будет здесь.

– И вы на него надеетесь?

– Ах, сударыня, у него бывают удачные мысли.

– Все равно положение наше весьма нехорошо; король и уступил бы нам, не испытывай он такого ужаса перед делами…

– И вы полагаете…

– И я трепещу при мысли, что он никогда не согласится пожертвовать господином де Шуазелем.

– Позволите ли вы мне говорить начистоту, графиня?

– Разумеется.

– Что ж, я верю в это не больше, чем вы. Король прибегнет к сотне уверток, не уступающих вчерашней, ведь его величество так остроумен! Что до вас, графиня, вы не дерзнете в угоду своему непостижимому упрямству поставить на карту любовь короля.

– Еще бы! Тут есть над чем подумать.

– Сами видите, графиня: господин де Шуазель останется при дворе навсегда; чтобы его удалить, нужно по меньшей мере чудо.

– Да, чудо, – повторила Жанна.

– А люди, к сожалению, разучились творить чудеса, – подхватил герцог.

– Погодите! – возразила г-жа Дюбарри. – Я знаю одного человека, он умеет творить чудеса и поныне.

– Вы знаете человека, который умеет творить чудеса, графиня?

– Видит бог, знаю.

– И вы молчали!

– Я только сейчас об этом подумала, герцог.

– Вы полагаете, что этот малый способен выручить нас из беды?

– Я полагаю, что он способен на все.

– О! А какое чудо он сотворил? Расскажите-ка мне о нем, просто ради примера.

– Герцог, – промолвила г-жа Дюбарри, приблизившись к Ришелье и невольно понизив голос, – этот человек десять лет тому назад встретился мне на площади Людовика Пятнадцатого и предсказал, что я стану королевой Франции.

– Воистину, это чудо; такой человек мог бы и мне предсказать, что я умру первым министром.

– Не правда ли?

– О, я ни минуты в этом не сомневаюсь. Как, вы говорите, его зовут?

– Его имя ничего вам не скажет.

– Где он?

– Ах, вот этого-то я и не знаю.

– Он не оставил вам своего адреса?

– Нет. Он должен сам явиться за вознаграждением.

– Что вы ему обещали?

– Все, чего он попросит.

– И он не пришел?

– Нет.

– Графиня! Это еще большее чудо, чем его предсказание. Решительно, этот человек нам нужен.

– Но как нам его раздобыть?

– Имя, графиня, его имя!

– У него два разных.

– Начнем по порядку. Первое?

– Граф Феникс.

– Как! Тот человек, которого вы мне показывали в день вашего представления ко двору?

– Тот самый.

– Этот пруссак?

– Этот пруссак.

– Нет, я уже разочаровался в нем. У всех колдунов, которых я знал, имя оканчивалось на «и» или на «о».

– Все складывается превосходно, герцог, второе из его имен оканчивается так, как вам нравится.

– Как же оно звучит?

– Жозеф Бальзамо.

– И вы понятия не имеете, как его найти?

– Подумаю, герцог. Сдается, я знаю, кто может быть с ним знаком.

– Хорошо. Но поспешите, графиня. Уже час без четверти.

– Я готова. Карету!

Десять минут спустя г-жа Дюбарри и герцог де Ришелье бок о бок мчались навстречу охоте.

82. Охота на колдуна

Длинная вереница карет заполнила аллеи леса Марли, где охотился король.

Это называлось послеобеденной охотой.

В самом деле, в последние годы жизни Людовик XV уже не охотился ни с ружьем, ни с собаками. Он довольствовался тем, что смотрел, как охотятся другие.

Те из наших читателей, коим знаком Плутарх, помнят, быть может, что у Марка Антония был такой повар, который по очереди водружал на вертела одного кабана за другим, так что на огне румянились одновременно пять или шесть, и, когда бы Марк Антоний ни садился за стол, какой-нибудь из них непременно успевал поджариться до полной готовности.

Объяснялось это тем, что у Марка Антония в бытность его правителем Малой Азии было неисчислимое множество дел: он отправлял правосудие, а поскольку киликийцы – отъявленные воры, о чем свидетельствует Ювенал[16], Марк Антоний был весьма занят. Поэтому на вертеле, громоздясь одно над другим, его постоянно поджидали пять или шесть жарких на тот случай, если обязанности судьи вдруг позволят ему немного передохнуть и подкрепиться.

То же самое было заведено и у Людовика XV. Для послеобеденных охот загоняли поочередно двух или трех ланей, а он по настроению выбирал погоню поближе или подальше.

В этот день его величество объявил, что будет охотиться до четырех часов. Поэтому выбор остановился на той лани, которую гнали с полудня, и теперь она должна была находиться где-то поблизости.

Г-жа Дюбарри со своей стороны твердо решила преследовать короля с таким же прилежанием, с каким король решил преследовать лань.

Но ловчие предполагают, а случай располагает. Цепь совпадений нарушила превосходный план г-жи Дюбарри.

В лице случая графиня нашла противника почти столь же капризного, как она сама.

Рассуждая о политике с г-ном де Ришелье, графиня спешила вслед его величеству, который в свою очередь спешил за ланью; при этом герцог и графиня то и дело раскланивались с теми, кто приветствовал их на пути; вдруг они заметили шагах в пятидесяти от дороги под великолепным пологом зелени вконец изломанную коляску, которая мирно валялась вверх колесами; поодаль один вороной конь глодал кору бука, а второй пощипывал мох у себя под ногами – все это вместо того, чтобы везти оную коляску.

Лошади г-жи Дюбарри – великолепная упряжка, подаренная королем, – немного обошли, как говорят нынче, все прочие экипажи и примчались к разбитой коляске первыми.

– Смотрите, несчастный случай! – невозмутимо заметила графиня.

– Видит бог, так оно и есть, – подтвердил герцог де Ришелье с тем же безразличием, ибо при дворе чувствительность не в чести. – Черт возьми, коляска вдребезги.

– А там, на траве, не покойник ли? – осведомилась графиня. – Взгляните, герцог.

– По-моему, нет: он шевелится.

– Мужчина это или женщина?

– Понятия не имею. Мне плохо видно.

– Гляньте, он нам машет.

– Значит, жив.

И Ришелье на всякий случай приподнял свою треуголку.

– Позвольте, графиня… – сказал он, – сдается мне…

– И мне.

– Что это его высокопреосвященство принц Луи.

– Кардинал де Роган собственной персоной.

– Какого черта он там делает? – удивился герцог.

– Давайте поглядим, – предложила графиня. – Шампань, к разбитой коляске.

Кучер графини немедля съехал с дороги и углубился в чащу.

– Ей-богу, это в самом деле монсеньор кардинал, – изрек Ришелье.

И впрямь, его высокопреосвященство распростерся на траве в ожидании, пока проедет кто-нибудь знакомый.

Завидя приближающуюся г-жу Дюбарри, он приподнялся.

– Мое почтение госпоже графине, – сказал он.

– Как, кардинал, это вы?

– Да, я.

– Пешком.

– Нет, сидя.

– Вы ранены?

– Ничуть.

– Но что с вами стряслось?

– Не спрашивайте, сударыня. Всему виной мой кучер, это чудовище, этот прохвост, которого я выписал из Англии; я велел ему ехать прямиком через лес, чтобы догнать охоту, а он повернул так круто, что вывалил меня на землю и вдобавок разбил мой лучший экипаж.

– Не сетуйте, кардинал, – утешила его графиня, – кучер-француз опрокинул бы вас так, что вы бы сломали себе шею или по меньшей мере отбили все бока.

– Вероятно, вы правы.

– Следовательно, утешьтесь.

– О, я не чужд философии, графиня; беда в том, что я вынужден ждать, а это для меня нож острый.

– Как, принц! Почему ждать? Разве Роганы ждут?

– У меня нет другого выхода.

– Нет, ей-богу, я этого не допущу; скорее я выйду из кареты сама, чем оставлю вас здесь.

– Право, сударыня, вы заставляете меня краснеть.

– Садитесь в карету, принц, прошу вас.

– Нет, благодарю, сударыня, я жду Субиза, он принимает участие в охоте; не пройдет и нескольких минут, как он проедет по этой дороге.

– А если он выбрал другой путь?

– Право, не беспокойтесь.

– Монсеньор, прошу вас.

– Нет, благодарю.

– Да почему же?

– Мне вовсе не хочется вас стеснять.

– Кардинал, если вы откажетесь сесть в карету, я велю лакею подхватить мой шлейф и убегу в лес, подобно дриаде.

Кардинал улыбнулся; понимая, что дальнейшее упорство будет дурно истолковано графиней, он наконец решился сесть в карету.

Герцог успел освободить для него место на заднем сиденье, а сам устроился спереди.

Кардинал умолял его вернуться на прежнее место, но герцог был непреклонен.

Вскоре лошади графини выбрались на прежний путь.

– Простите, ваше высокопреосвященство, – обратилась к кардиналу графиня, – но вы, надо полагать, примирились с охотой?

– Что вы хотите сказать, графиня?

– Я впервые вижу, чтобы вы принимали участие в этом увеселении.

– Ну почему же, графиня. Но сейчас я приехал в Версаль, чтобы засвидетельствовать свое почтение его величеству, и узнал, что он на охоте. У меня к нему срочное дело, поэтому я пустился следом за ним, но благодаря кучеру не только лишусь возможности быть выслушанным королем, но и не поспею в город на свидание с особой, до которой у меня крайняя нужда.

– Видите, сударыня, – со смехом заметил герцог, – какие признания делает вам монсеньор; оказывается, у него свидание в городе.

– И повторяю, я на него не поспею, – вставил его высокопреосвященство.

– Разве принц, кардинал, носитель имени Роганов, может испытывать в ком-нибудь нужду?

– Еще бы! – воскликнул принц. – Например, в чуде.

Герцог и графиня переглянулись: это слово напомнило им о недавнем разговоре.

– Право слово, принц, – заговорила графиня, – раз уж вы упомянули о чуде, признаюсь вам откровенно, я очень рада встрече с князем церкви, поскольку хочу спросить, верите ли вы в это.

– Во что, сударыня?

– В чудеса, черт возьми! – воскликнул герцог.

– Писание велит нам верить в чудеса, сударыня, – отвечал кардинал, пытаясь напустить на себя благочестивый вид.

– Ах, я имею в виду не те чудеса, что были в старину, – парировала графиня.

– Тогда о каких же чудесах вы толкуете, сударыня?

– О тех, что случаются в наше время.

– В наше время они случаются куда реже, – отвечал кардинал. – Хотя…

– Хотя что?

– Право же, я видывал такое, что если это и не чудо, то поверить в это невозможно.

– И вы видели это своими глазами, принц?

– Клянусь честью.

– Но вам же известно, сударыня, – со смехом заметил Ришелье, – о его высокопреосвященстве идет молва, что он знается с нечистой силой, хоть это с его стороны и не слишком благочестиво.

– Зато весьма полезно, – возразила графиня.

– А что вы видели, принц?

– Я поклялся хранить тайну.

– О! Вот это уже более серьезно.

– Но это так, сударыня.

– Вы обещали молчать о колдовстве, но, быть может, не о самом колдуне?

– Вы правы.

– В таком случае, принц, признаемся вам, что мы с герцогом как раз ищем какого-нибудь волшебника.

– В самом деле?

– Ей-богу.

– Обратитесь к моему.

– С большим удовольствием.

– Он к вашим услугам, графиня.

– И к моим также, принц?

– И к вашим, герцог.

– Как его зовут?

– Граф Феникс.

Г-жа Дюбарри и герцог переглянулись и побледнели.

– Как странно! – в один голос сказали они.

– Вы его знаете? – осведомился принц.

– Нет. И вы считаете, что он колдун?

– Тут и спорить нечего.

– Вы с ним беседовали?

– Разумеется.

– И как он вам показался?..

– Он великолепен.

– А по какому случаю вы имели с ним дело?

– Я… – Кардинал замялся. – Я обратился к нему с просьбой, чтобы он предсказал мне мою судьбу.

– И он все верно угадал?

– Он поведал мне такое, что можно узнать только на том свете.

– А не называет ли он себя еще каким-нибудь именем, кроме как графом Фениксом?

– А как же, его еще зовут…

– Скажите, монсеньор! – в нетерпении воскликнула графиня.

– Жозеф Бальзамо, сударыня.

Молитвенно сложив руки, графиня глянула на Ришелье. Ришелье устремил взгляд на графиню, почесывая кончик носа.

– А дьявол в самом деле черен? – внезапно спросила г-жа Дюбарри.

– Дьявол, графиня? Откуда мне знать, я его не видел.

– Что вы такое говорите его высокопреосвященству, графиня?! – воскликнул Ришелье. – Хорошенькое было бы знакомство для кардинала!

– Значит, вам не показали дьявола, когда предсказывали судьбу? – спросила графиня.

– Разумеется, нет, – отвечал кардинал, – дьявола показывают только простонародью; для таких, как мы, это излишне.

– А все-таки говорите что хотите, принц, – возразила г-жа Дюбарри, – а без чертовщины в этаких делах не обходится.

– Еще бы, я сам того же мнения.

– Зеленые огоньки – не правда ли? Привидения, адские котлы, от которых несет зловонным горелым мясом…

– Да нет же, нет, у моего колдуна превосходные манеры: это весьма галантный человек, он принял меня как нельзя более любезно.

– А не хотите ли вы, графиня, заказать этому колдуну ваш гороскоп? – поинтересовался Ришелье.

– Признаться, до смерти хочу.

– Вот и закажите, сударыня!

– Но где он все это проделывает? – спросила г-жа Дюбарри, надеясь, что кардинал назовет ей вожделенный адрес.

– В красивой комнате, очаровательно обставленной.

Графине стоило большого труда скрыть свое нетерпение.

– Понимаю, – отвечала она, – а что за дом?

– Весьма пристойный, хотя и странной архитектуры.

Графиня топнула ногой с досады, что ее так дурно поняли.

Ришелье поспешил ей на помощь.

– Неужели вы не видите, монсеньор, – вмешался он, – госпожа Дюбарри изнывает от ярости, что не знает до сих пор, где живет ваш колдун.

– Вы сказали, где он живет?

– Да.

– С радостью вам это сообщу, – отвечал кардинал. – Э… вот ведь, право! Погодите-ка… нет… Где-то в квартале, что на Болоте, почти на углу бульвара и улицы Сан-Франсуа, Сент-Анастази… нет. Словом, какого-то святого.

– Но какого? Вы-то должны знать их всех!

– Нет, напротив, я знаю весьма немногих, – признался кардинал. – Но погодите, мой негодник-лакей, наверно, знает.

– В самом деле, – заметил герцог. – Мы его взяли на запятки. Стойте, Шампань, стойте.

И герцог дернул за шнурок, привязанный к мизинцу кучера.

Кучер на всем скаку остановил лошадей; тонконогие лошади так и задрожали.

– Олив, – воззвал кардинал, – где ты, мерзавец?

– Здесь, монсеньор.

– Куда это я ездил на днях вечером довольно далеко в квартал на Болоте?

Кучер, прекрасно слышавший разговор, поостерегся проявлять свою осведомленность.

– На Болоте… – протянул он, притворяясь, что вспоминает.

– Да, неподалеку от бульвара.

– В какой день это было, монсеньор?

– В тот день, когда я вернулся из Сен-Дени.

– Из Сен-Дени? – переспросил Олив, стремясь набить себе цену и придать своим усилиям больше достоверности.

– Ну да, из Сен-Дени. Карета ждала меня на бульваре, если не ошибаюсь.

– Верно, монсеньор, верно, еще какой-то человек проводил вас до кареты и бросил в нее тяжеленный сверток, теперь я помню.

– Возможно, так оно и было, – возразил кардинал, – но разве тебя об этом спрашивают, осел?

– А чего желает монсеньор?

– Знать, как называлась та улица.

– Улица Сен-Клод, монсеньор.

– Верно, Сен-Клод! – воскликнул кардинал. – Я готов был побиться об заклад, что там фигурировал какой-то святой.

– Улица Сен-Клод! – повторила графиня, бросив на Ришелье столь выразительный взгляд, что маршал, по-прежнему опасаясь пролить свет на свои тайны, особенно в том, что касалось заговора, перебил г-жу Дюбарри восклицанием:

– Графиня, а вот и король!

– Где?

– Вон там.

– Король, король! – вскричала графиня. – Левей, Шампань, левей, чтобы его величество нас не заметил!

– Но почему, графиня? – удивился кардинал. – Я полагал, напротив, что вы отвезете меня к его величеству.

– Ах да, вы ведь желали видеть короля?

– Я только за тем и приехал, сударыня.

– Прекрасно! Вас доставят к королю.

– А вы?

– Мы останемся здесь.

– Однако, графиня…

– Не стесняйтесь, принц, умоляю вас, займемся каждый своим делом. Король вон там, в боскете под сенью каштанов, у вас до него дело, вот и прекрасно! Шампань!

Шампань осадил лошадей.

– Шампань, выпустите нас и отвезите его высокопреосвященство к королю.

– Как! Меня одного, графиня?

– Вам же надо было шепнуть королю нечто важное.

– Так и есть.

– Вы получите эту возможность.

– Ах, вы чрезмерно добры, сударыня!

И прелат галантно поцеловал ручку г-жи Дюбарри.

– Но как же вы? Где вы найдете себе приют, сударыня? – спросил он.

– Здесь, под этими дубами.

– Король будет вас искать.

– Тем лучше.

– Он будет сильно обеспокоен, если не найдет вас.

– Пускай помучится, этого я и желаю.

– Вы прелестны, графиня.

– Именно это говорит король, когда мне удается его помучить. Шампань, доставите его высокопреосвященство и галопом вернетесь сюда.

– Слушаю, госпожа графиня.

– Прощайте, герцог, – промолвил кардинал.

– Прощайте, монсеньор, – отвечал герцог.

И едва лакей опустил подножку, герцог ступил на землю; вслед за ним легче девицы, сбежавшей из монастыря, из кареты выпрыгнула графиня; карета во весь опор помчала его высокопреосвященство к холмику, с которого его христианнейшее величество пытался своими подслеповатыми глазами разглядеть эту плутовку-графиню, которую видели нынче решительно все, кроме него.

Г-жа Дюбарри не теряла времени. Она взяла герцога под руку и увлекла его в заросли.

– Вы знаете, – сказала она, – милейшего кардинала послал нам сам Бог.

– Чтобы ненадолго от него избавиться, могу понять даже это, – отвечал герцог.

– Нет, он послал его, чтобы навести нас на след того человека.

– В таком случае едем к нему?

– Пожалуй. Но…

– Что такое, графиня?

– Признаться, я боюсь.

– Чего же?

– Я боюсь колдуна. Ах, я ужасно легковерна.

– Черт побери!

– А вы верите в колдунов?

– Еще бы! Не буду отпираться, верю.

– После моей истории с пророчеством?..

– Да, это послужило мне подтверждением. Но я и сам… – произнес старый маршал и потер ухо.

– Ну, что же вы?

– Да, я и сам… Знавал я одного колдуна…

– Неужто?

– Который оказал мне в свое время огромную услугу.

– Какую услугу, герцог?

– Он меня воскресил.

– Воскресил? Вас?

– Вот именно. Я был мертв, поистине мертв.

– Расскажите мне об этом, герцог!

– Тогда давайте спрячемся.

– Герцог, вы ужасный трус.

– Ничуть не бывало. Я просто осторожен.

– Здесь нам ничто не мешает?

– Мне кажется, ничто.

– В таком случае рассказывайте! Рассказывайте!

– Ну что ж! Было это в Вене. Я тогда был посланником. Однажды вечером, под фонарем, я получил удар шпагой, пронзивший меня насквозь. Удар, нанесенный ревнивым мужем, был дьявольски пагубен для моего здоровья. Я падаю. Меня поднимают, видят, что я умер.

– Как это – умер?

– Да так, умер или дышу на ладан. Мимо идет колдун, он спрашивает, кого хоронят. Ему говорят, кто я такой. Он останавливает носилки, вливает в мою рану три капли какой-то жидкости, другие три капли вливает мне в губы. Кровь останавливается, дыхание возвращается, глаза мои открываются, и я исцелен.

– Это чудо Господне, герцог!

– Вот то-то меня и страшит, что я, напротив, полагаю: чудо это сотворено дьяволом.

– Верно, герцог, Бог не стал бы спасать такого повесу, как вы, по заслугам почет. Он жив еще, ваш колдун?

– Сомневаюсь; разве что он изобрел эликсир бессмертия.

– Как вы, маршал?

– Неужели вы верите этим сказкам?

– Я всему верю. Он был стар?

– Сущий Мафусаил.

– Как его звали?

– Ах, у него было роскошное греческое имя – Альтотас.

– До чего страшное имя, маршал!

– Не правда ли, сударыня?

– Герцог, а вот и карета возвращается.

– Превосходно.

– Итак, мы решились?

– Ей-богу, решились.

– Едем в Париж?

– Едем.

– На улицу Сен-Клод?

– Если вам угодно… Но вас ждет король!..

– Этот довод убедил бы меня окончательно, герцог, если бы я еще колебалась. Король заставил меня терзаться – теперь твой черед злиться, Француз!

– Но он вообразит, что вас похитили, что вы погибли.

– Тем более что меня видели в вашем обществе, маршал.

– Ну, графиня, признаюсь вам в свой черед: мне страшно.

– Чего вы боитесь?

– Боюсь, что вы кому-нибудь расскажете об этом и я стану мишенью для насмешек.

– В таком случае смеяться будут над нами обоими: ведь я еду туда вместе с вами.

– Ладно, сударыня, вы меня уговорили. Впрочем, если вы меня выдадите, я скажу…

– Что вы скажете?

– Скажу, что вы приехали со мной и что мы были одни в карете.

– Вам никто не поверит, герцог.

– Почему же? Если бы не пример его величества…

– Шампань! Шампань! Сюда, за кусты, чтобы нас никто не видел. Жермен, дверцу! Готово. Теперь – в Париж на улицу Сен-Клод, что на Болоте, и гоните во весь опор.

83. Гонец

Было шесть часов вечера.

В той самой комнате на улице Сен-Клод, в которую уже заглядывали наши читатели, рядом с проснувшейся Лоренцой сидел Бальзамо и пытался уговорами смягчить ее гневную непреклонность.

Но молодая женщина смотрела на него враждебно, как смотрела Дидона на Энея, готового ее покинуть, речи ее сплошь состояли из упреков, а руку она простирала лишь затем, чтобы оттолкнуть Бальзамо.

Она жаловалась, что стала пленницей, рабыней, что ей нечем дышать, что она не видит солнца. Она завидовала участи самых обездоленных созданий, птиц, цветов. Она называла Бальзамо тираном.

Потом, от жалоб перейдя к ярости, она принялась рвать в клочья драгоценные ткани, которые подарил ей муж, желавший разбудить в ней кокетство и тем скрасить одиночество, на которое он ее обрек.

А Бальзамо говорил с ней ласково и глядел на нее с любовью. Видно было, что это слабое и мятущееся создание успело занять в его жизни, и уж во всяком случае в его сердце, огромное место.

– Лоренца, – увещевал он, – мое любимое дитя, к чему такая враждебность, такая непримиримость? Ведь я люблю вас более, чем возможно выразить, так почему бы вам не стать мне преданной и нежной подругой? Тогда вам нечего будет желать, тогда ничто не помешает вам свободно расцветать на солнце, подобно цветам, о которых вы сейчас толковали, расправлять ваши крылышки, подобно птичкам, которым вы завидовали; мы с вами всюду бывали бы вместе; вы увидели бы не только солнце, которое вас так манит, но и искусственные солнца, которые манят людей, празднества, которые посещают женщины этой страны; вы были бы счастливы, следуя своим склонностям, и дарили счастье мне, как я его понимаю. Почему вы не хотите этого счастья, Лоренца, ведь вам, при вашей красоте, при вашем богатстве, позавидовало бы столько женщин?

– Потому что вы внушаете мне ужас, – отвечала гордая молодая женщина.

Бальзамо впился в Лоренцу взглядом, в котором жалость примешивалась к гневу.

– В таком случае живите той жизнью, на которую сами себя обрекли, – сказал он, – а если вы столь горды, то не жалуйтесь.

– Я и не жаловалась бы, если бы вы оставили меня в покое и не заставляли говорить с вами. Не показывайтесь мне на глаза, а если входите в мою тюрьму, не говорите со мной ни слова, и я уподоблюсь тем бедным птицам из жарких стран, которых держат в клетках: они умирают, но не поют.

Бальзамо с трудом сдержался.

– Полно, Лоренца, – сказал он, – проявите хоть каплю кротости, каплю смирения; попытайтесь заглянуть в мое сердце, в сердце человека, который любит вас больше всего на свете. Хотите, я принесу вам книги?

– Нет.

– Но почему? Книги вас развлекут.

– Я хочу умереть от тоски.

Бальзамо улыбнулся или, вернее, выдавил из себя улыбку.

– Вы с ума сошли, – возразил он, – вам прекрасно известно, что вы не умрете, пока я рядом с вами, готовый ухаживать за вами и исцелить вас, если вы заболеете.

– О, вам не удастся меня исцелить, если в один прекрасный день вы обнаружите, что я повесилась, привязав вот этот шарф к прутьям решетки…

Бальзамо содрогнулся.

– Или, – в отчаянии продолжала она, – когда я открою вот этот нож, чтобы пронзить себе сердце.

Бальзамо побледнел, на лбу у него выступил холодный пот; глядя на Лоренцу, он угрожающим голосом произнес:

– Нет, Лоренца, вы правы, в этот день я не исцелю вас – я вас воскрешу.

У Лоренцы вырвался крик ужаса: она не знала границ могущества Бальзамо, она поверила его угрозе.

Бальзамо был спасен.

Покуда она предавалась отчаянию перед лицом этой новой непредвиденной опасности, покуда ее лихорадочная мысль металась в непреодолимом кругу терзаний, не видя выхода, до ушей Бальзамо донесся звонок колокольчика, в который позвонил Фриц.

Колокольчик издал три одинаковых звонка.

– Гонец, – сказал Бальзамо.

Потом, после короткого перерыва, прозвучал еще один звонок.

– И спешный, – добавил Бальзамо.

– А, – откликнулась Лоренца, – значит, вы от меня уйдете!

Он взял холодную руку молодой женщины.

– Еще раз, последний раз, – обратился он к ней, – давайте жить в добром согласии, в дружбе, Лоренца! Судьба предназначила нас друг другу, давайте видеть в ней союзника, а не палача.

Лоренца не отвечала. Казалось, ее пристальный, угрюмый взор вперен в бесконечность в поисках какой-то мысли, вечно от нее ускользающей и недоступной, быть может, именно потому, что молодая женщина слишком пыталась ее уловить: так пленник, живший в потемках и пламенно мечтавший о свете, подчас бывает ослеплен солнцем.

Бальзамо взял Лоренцу за руку и коснулся ее губами: пленница не подавала признаков жизни.

Затем он сделал шаг к камину.

В ту же секунду Лоренца вышла из оцепенения и устремила на него нетерпеливый взгляд.

– Да, – прошептал он, – тебе хочется знать, каким путем я выхожу, чтобы когда-нибудь выйти вслед за мной и убежать от меня, как ты угрожала; поэтому ты и просыпаешься, поэтому следишь за мной взглядом.

Он провел рукою по лбу, словно заставляя себя принять решение, мучительное для него самого, и простер ее в сторону молодой женщины; взгляд и жест его были словно стрелы, метившие в глаза и в грудь пленнице; при этом он властно произнес:

– Спите.

Едва он вымолвил это слово, Лоренца поникла, как цветок на стебле; голова ее качнулась и склонилась на подушки софы. Руки матовой белизны упали на шелк платья и вытянулись вдоль тела.

Бальзамо подошел, любуясь ее красотой, и приложился губами к ее чистому лбу.

И тут лицо Лоренцы прояснилось, словно дыхание самой любви прогнало облака, омрачавшие ее чело. Губы ее раскрылись и задрожали, глаза подернулись томной влагой, и она вздохнула так, как вздыхали, должно быть, ангелы в первые дни творения, проникаясь любовью к детям рода человеческого.

Бальзамо смотрел на нее, словно не в силах оторваться, но тут вновь зазвенел звонок; он бросился к камину, нажал какой-то выступ и скрылся за цветами.

В гостиной его ждал Фриц вместе с человеком, одетым в куртку скорохода и обутым в тяжелые ботфорты с длинными шпорами.

У приезжего было грубоватое лицо, выдававшее принадлежность к простонародью, но в глазах мерцала частичка священного огня, наверняка зажженного разумом, превосходившим его собственный.

В левой руке он держал рукоять короткого узловатого хлыста; правою же он осенил себя знаками, которые Бальзамо, присмотревшись, сразу понял и на которые, также молча, ответил, дотронувшись до своего лба указательным пальцем.

В ответ посланец коснулся рукой груди и начертал на ней еще один знак, который остался бы непонятен для постороннего, потому что напоминал движение, каким застегивают пуговицу.

В ответ на этот знак хозяин показал кольцо, которое было у него на пальце.

При виде этого грозного символа посланец преклонил колено.

– Откуда ты явился? – спросил Бальзамо.

– Из Руана, повелитель.

– Кто ты?

– Скороход на службе госпожи де Граммон.

– Кто тебя к ней определил?

– Такова была воля великого копта.

– Какой приказ ты получил, поступая к ней на службу?

– Не иметь секретов от повелителя.

– Куда ты направляешься?

– В Версаль.

– Что ты везешь?

– Письмо.

– Кому?

– Министру.

– Дай.

Гонец протянул Бальзамо письмо, которое извлек из кожаного мешка, висевшего у него за спиной.

– Мне подождать? – спросил он.

– Да.

– Жду.

– Фриц!

Появился немец.

– Спрячь Себастьена в буфетной.

– Да, хозяин.

– Он знает, как меня зовут! – с суеверным ужасом прошептал адепт.

– Он все знает, – возразил Фриц, увлекая его за собой.

Бальзамо остался один; он осмотрел массивную печать на письме; она была в полной сохранности; умоляющий взгляд гонца, казалось, взывал к нему с просьбой не повредить, если можно, этой печати.

Затем он медленно и задумчиво поднялся наверх и отворил потайную дверь, которая вела в комнату Лоренцы.

Лоренца все еще спала, но и во сне томилась от бездействия, отчего спалось ей беспокойно. Он взял ее за руку, которая конвульсивно сжалась, и приложил к ее груди запечатанное письмо, доставленное гонцом.

– Вы видите? – обратился он к ней.

– Да, вижу, – отвечала Лоренца.

– Что у меня в руке?

– Письмо.

– Вы можете его прочесть?

– Могу.

– Тогда читайте.

Глаза Лоренцы были по-прежнему закрыты, грудь трепетала; слово за словом она прочла следующие строки, которые Бальзамо записывал под ее диктовку:

Дорогой брат!

Как я и предвидела, мое изгнание принесет нам некоторую пользу. Сегодня утром я уехала от президента Руанского парламента: он наш, но робеет. Я поторопила его от Вашего имени. Наконец он решился и через неделю пришлет в Версаль свой план военных действий.

Теперь я срочно отправляюсь в Ренн, дабы несколько расшевелить дремлющих Карадека и Ла Шалоте[17].

В Руане был наш агент из Кодбека. Я с ним встретилась. Англия не остановится на полпути; она готовит резкую ноту Версальскому кабинету.

X. советовался со мною, стоит ли к этому прибегать. Я ответила утвердительно. Скоро Вы получите последние памфлеты Тевено де Моранда[18] и Делиля[19], обращенные против Дюбарри. От этих петард запылает весь город.

До меня дошли дурные вести, в воздухе носится слух об опале. Но Вы мне еще не написали, и я смеюсь над пересудами. Все же избавьте меня от сомнений и ответ немедля пошлите мне, как только до Вас доберется мой гонец. Ваше послание найдет меня в Кане, где мне нужно повлиять на некоторых людей.

Прощайте, обнимаю Вас.

Герцогиня де Граммон

Лоренца смолкла.

– Вы ничего больше не видите? – спросил Бальзамо.

– Ничего не вижу.

– Никакого постскриптума?

– Нет.

Бальзамо, у которого во время чтения лицо все прояснялось, взял у Лоренцы письмо герцогини.

– Любопытно, – произнес он. – Они мне дорого за это заплатят. Вот, значит, как пишутся подобные письма! – воскликнул он. – Да, великих мужчин всегда губят женщины. Никакие полчища врагов, никакие хитросплетения интриг не могли бы свалить Шуазеля – и вот ласкающий женский шепот повергает его во прах. Да, все мы погибнем из-за женского предательства или женской слабости… У кого есть сердце, а в нем хоть капля чувствительности, тот обречен.

Произнося эти слова, Бальзамо с невыразимой нежностью глядел на трепещущую Лоренцу.

– Я правду говорю? – спросил он у нее.

– Нет, нет, это неправда, – пылко возразила она. – Ты же сам видишь, я слишком тебя люблю, чтобы помешать тебе, подобно всем этим неразумным и бессердечным женщинам.

Бальзамо позволил обольстительнице привлечь себя в объятия.

Внезапно раздался двукратный звон колокольчика в руках Фрица – один раз, потом второй.

– Два посетителя, – сказал Бальзамо.

Телеграфное сообщение Фрица завершилось сильным, резким звонком.

Бальзамо высвободился из рук Лоренцы и вышел, оставив молодую женщину по-прежнему спящей.

По дороге ему встретился гонец, ждавший приказа.

– Вот письмо, – сказал Бальзамо гонцу.

– Что мне с ним делать?

– Доставить по адресу.

– Это все?

– Это все.

Адепт осмотрел письмо и печать, не скрыл своей радости при виде их сохранности и растаял в темноте.

– Какая жалость, что нельзя оставить у себя подобный автограф! – вздохнул Бальзамо. – А пуще того обидно, что нельзя через верных людей передать его королю!

Тут перед ним вырос Фриц.

– Кто они? – спросил Бальзамо.

– Женщина и мужчина.

– Они уже сюда приходили?

– Нет.

– Ты их знаешь?

– Нет.

– Женщина молода?

– Молода и хороша собой.

– А мужчина?

– Лет шестидесяти или шестидесяти пяти.

– Где они?

– В гостиной.

Бальзамо вошел в гостиную.

84. Заклинание духов

Лицо графини было полностью скрыто длинной накидкой; она успела заехать к себе в особняк и одеться, как одевались горожанки среднего достатка.

Приехала она в фиакре в сопровождении маршала, который, испытывая большие опасения, чем она, оделся в серое, чтобы походить на дворецкого из богатого дома.

– Вы узнаёте меня, господин граф? – произнесла г-жа Дюбарри.

– Прекрасно узнаю, графиня.

Ришелье держался поодаль.

– Извольте сесть, сударыня, и вы, сударь.

– Этот господин мой эконом, – сказала графиня.

– Вы заблуждаетесь, сударыня, – возразил Бальзамо с поклоном, – этот господин – герцог де Ришелье, которого я прекрасно узнал, и с его стороны было бы воистину проявлением неблагодарности, если бы он не узнал меня.

– Это почему же? – спросил герцог, совершенно сбитый с толку, как сказал бы Таллеман де Рео[20].

– Господин герцог, тот, кто спасает нам жизнь, заслуживает, сдается мне, некоторой благодарности.

– Вот вам, герцог! – со смехом воскликнула графиня. – Вы слышите?

– Как! Вы, граф, спасли мне жизнь? – удивился Ришелье.

– Да, монсеньор, в Вене в тысяча семьсот двадцать пятом году, когда вы были там посланником.

– В тысяча семьсот двадцать пятом году? Да вы тогда еще и на свет не родились, сударь мой!

Бальзамо улыбнулся.

– Тем не менее я стою на своем, герцог, – сказал он, – поскольку встретил вас тогда умирающим, а вернее, мертвым; вас несли на носилках, незадолго до того вы получили добрый удар шпагой, пронзивший вам грудь; доказательством нашей встречи может послужить то, что я влил в вашу рану три капли моего эликсира… Вот здесь, в том самом месте, где красуется ваше алансонское кружево, несколько пышное для эконома, – недаром же вы его комкаете в руке.

– Погодите, – перебил маршал, – но вам никак не дашь больше тридцати – тридцати пяти лет, граф.

– Полноте, герцог! – заливаясь смехом, воскликнула графиня. – Перед вами стоит чародей – теперь-то вы верите?

– Я вне себя от изумления, графиня. Но в таком случае, – продолжал герцог, снова обратившись к Бальзамо, – в таком случае ваше имя…

– Ах, вы же знаете, герцог, мы, чародеи, меняем имена с каждой новой сменой поколений… В тысяча семьсот двадцать пятом году в моде были имена на «ус», «ос» и «ас», и ничего удивительного, если в ту пору мне пришла фантазия назвать себя на латинский или греческий манер. Теперь, когда все разъяснилось, я в вашем распоряжении, сударыня, и в вашем, сударь.

– Граф, мы с маршалом хотим попросить у вас совета.

– Много чести для меня, сударыня, особенно если вы сами пришли к такой мысли.

– Конечно сама, граф; ваше предсказание нейдет у меня из головы, но я сомневаюсь в том, что оно осуществляется.

– Никогда не сомневайтесь в выводах науки, сударыня.

– Ах, граф, граф! – вступил в разговор Ришелье. – Беда в том, что наша корона висит на волоске… Ведь речь не о ране, которую можно заживить тремя каплями эликсира.

– Нет, речь идет о министре, которого можно повергнуть тремя словами… – возразил Бальзамо. – Что ж, угадал я? Скажите!

– Как нельзя лучше, – вся дрожа, ответила графиня. – В самом деле, герцог, что вы об этом скажете?

– О, не удивляйтесь таким пустякам, сударыня, – произнес Бальзамо, который сразу заметил, как встревожены г-жа Дюбарри и Ришелье, и без всякого волшебства легко догадался, в чем дело.

– В таком случае я стану вашим поклонником, – добавил маршал, – если вы укажете нам лекарство.

– Чтобы излечить хворь, которая вас терзает?

– Да, мы больны Шуазелем.

– И очень хотели бы излечиться от этой хвори?

– Да, великий чародей, именно так.

– Граф, вы не оставите нас в этой беде, – подхватила графиня, – на карту поставлена наша честь.

– Готов служить вам всеми силами, сударыня; однако мне хотелось бы знать, нет ли у герцога какого-либо плана, составленного заранее.

– Признаться, такой план есть, господин граф. Право слово, до чего приятно иметь дело с колдуном, которого можно величать «господин граф»: совершенно не приходится менять привычки!

– Говорите же, – произнес Бальзамо, – будьте откровенны.

– Честью клянусь, я только того и хочу, – отвечал герцог.

– Вы собирались попросить у меня совета об этом плане.

– Собирался.

– Ах, притворщик, а мне ничего не сказал! – заметила графиня.

– Я могу сказать об этом только графу, да и то шепотом, на ухо, – возразил маршал.

– Почему, герцог?

– Потому что иначе вы покраснеете до корней волос, графиня.

– Ах, я сгораю от любопытства, маршал! Скажите, я нарумянена, по мне ничего будет не видать.

– Ладно же! – сдался Ришелье, – подумал я вот о чем. Берегитесь, графиня, я пускаюсь во все тяжкие.

– Пускайтесь, герцог, пускайтесь, а я от вас не отстану.

– Боюсь, быть мне битым, если вы услышите то, что я скажу.

– Никому еще не удавалось вас побить, герцог, – сказал Бальзамо старому маршалу, которому этот комплимент пришелся по душе.

– Ну что ж, итак… – начал он, – хоть и боюсь не угодить этим графине и его величеству… Нет, язык не поворачивается!

– До чего же несносны медлительные люди! – возопила графиня.

– Итак, вы желаете, чтобы я говорил?

– Да.

– Вы настаиваете?

– Да, да, в сотый раз – да.

– Хорошо, я решился. Грустно говорить об этом, господин граф, но его величество уже не испытывает нужды в утехах. Это не мое выражение, графиня, оно принадлежит госпоже де Ментенон[21].

– В этом нет ничего для меня обидного, – отозвалась г-жа Дюбарри.

– Тем лучше. Видит бог, это придает мне решимости. Итак, хорошо бы, чтобы граф, который располагает столь бесценным эликсиром…

– Нашел среди них такой, – подхватил Бальзамо, – который вернул бы королю способность радоваться утехам?

– Вот именно.

– Э, господин герцог, это детские забавы, азбука ремесла. Приворотное зелье найдется у любого шарлатана.

– А действие этого зелья будет отнесено за счет достоинств графини, – продолжал герцог.

– Герцог! – возопила графиня.

– Я так и знал, что вы разгневаетесь, но вы сами велели мне говорить.

– Герцог, – произнес Бальзамо, – вы были правы, графиня краснеет. Но, как мы только что говорили, речь сейчас идет не о ране и не о любви. Приворотное зелье не поможет вам избавить Францию от господина де Шуазеля. В самом деле, люби король графиню вдесятеро сильней, чем теперь, что само по себе невозможно, за господином де Шуазелем все равно сохранятся власть и влияние, коими он воздействует на ум короля точно так же, как графиня воздействует на его сердце.

– Верно, – согласился маршал. – Но это наше единственное средство.

– Вы полагаете?

– Еще бы! Попробуйте укажите другое.

– По-моему, нет ничего проще.

– Нет ничего проще? Вы слышите, графиня! Эти колдуны не ведают сомнений!

– Какие могут быть сомнения, когда вся задача состоит в том, чтобы просто-напросто доказать королю, что господин де Шуазель его предает – разумеется, с точки зрения короля, поскольку сам Шуазель не усматривает в своих действиях предательства.

– А каковы эти действия?

– Вы знаете о них не хуже меня, графиня: он поддерживает бунт парламентов против королевской власти.

– Разумеется, но надобно знать, каким образом он это делает.

– Через своих агентов, которые ободряют бунтовщиков, суля им безнаказанность.

– Кто эти агенты? Вот что следует выяснить.

– А вы полагаете, что госпожа де Граммон уехала не для того, чтобы подбадривать пылких и подогревать робких?

– Разумеется, только для того она и уехала, – воскликнула графиня.

– Да, но король видит в этом отъезде простое изгнание.

– Верно.

– Как ему доказать, что своим отъездом она преследует иную цель, чем та, которую ни от кого не таят?

– Предъявить госпоже де Граммон обвинение.

– Ах, если бы все дело было в обвинении, граф! – вздохнул маршал.

– К прискорбию, остановка за тем, чтобы доказать это обвинение, – подхватила графиня.

– А если обвинение будет доказано, убедительно доказано, как вы полагаете – останется господин де Шуазель министром?

– Конечно не останется! – воскликнула графиня.

– Итак, все дело в том, чтобы обнаружить предательство господина де Шуазеля, – убежденно продолжал Бальзамо, – и представить его величеству зримые, ощутимые бесспорные улики.

Маршал откинулся на спинку кресла и разразился хохотом.

– Он неподражаем! – воскликнул он. – Нет, он действительно не ведает сомнений! Взять господина де Шуазеля с поличным – вот и все, не более того!

Бальзамо бесстрастно ждал, когда иссякнет вспышка веселья, обуявшего маршала. Затем он сказал:

– Теперь давайте поговорим серьезно и подведем итоги.

– Пожалуй.

– Разве господина де Шуазеля не подозревают в том, что он поддерживает мятежные парламенты?

– Подозревают, но где доказательства?

– Разве нельзя предположить, что господин де Шуазель плетет интриги, чтобы развязать с англичанами войну, которая поможет ему остаться незаменимым?

– Такие толки идут, но где доказательства?

– Наконец, разве господин де Шуазель не показал себя отъявленным врагом присутствующей здесь графини? Разве не пытается он всеми силами свергнуть ее с трона, который я ей предрек?

– Ах, что верно, то верно, – вздохнула графиня, – но и это надобно еще доказать… Ах, если бы я могла!

– Что для этого нужно? Сущий пустяк.

Маршал принялся дуть себе на ногти.

– О да, сущий пустяк, – иронически бросил он.

– Например, конфиденциальное письмо, – сказал Бальзамо.

– Только и всего… Какая, право, мелочь!

– Скажем, письмо от госпожи де Граммон, не так ли, господин маршал? – продолжал граф.

– Колдун, милый мой колдун, найдите такое письмо! – вскричала г-жа Дюбарри. – Пять лет я пытаюсь его добыть, издержала на это сто тысяч ливров за один год, и все напрасно.

– А все потому, что не обратились ко мне, сударыня, – отвечал Бальзамо.

– Как так? – изумилась графиня.

– Разумеется, ведь если бы вы обратились ко мне…

– Что было бы?

– Я разрешил бы ваши затруднения.

– Вы?

– Да, я.

– Граф, а теперь уже поздно?

Граф улыбнулся:

– Ни в коей мере.

– О, любезный граф… – взмолилась графиня, сложив на груди руки.

– Итак, вам нужно письмо?

– Да.

– От госпожи де Граммон?

– Если это возможно.

– Которое бросало бы тень на господина де Шуазеля в отношении тех трех дел, о коих я упомянул…

– Да я… я собственный глаз отдам за такое письмо.

– Ну, графиня, это вышло бы слишком дорого, тем более что это письмо…

– Это письмо?

– Я отдам вам даром.

И Бальзамо извлек из кармана сложенный вчетверо листок.

– Что это? – спросила графиня, пожирая листок глазами.

– Письмо, о котором вы мечтали.

И в наступившей глубокой тишине граф прочел обоим восхищенным слушателям послание, уже знакомое нашим читателям.

Покуда он читал, графиня все шире открывала глаза и едва справлялась со своими чувствами.

– Это клевета, черт возьми, с этим надо быть осторожнее! – пробормотал Ришелье, едва Бальзамо кончил чтение.

– Это, господин герцог, самое простое, точное и буквальное воспроизведение письма герцогини де Граммон, которое гонец, посланный сегодня утром из Руана, везет сейчас герцогу де Шуазелю в Версаль.

– Боже правый! – вскричал маршал. – Неужто это правда, господин Бальзамо?

– Я всегда говорю правду, господин маршал.

– Герцогиня написала такое письмо?

– Да, господин маршал.

– Она поступила столь неосторожно?

– Не спорю, в это трудно поверить; тем не менее это так.

Старый герцог взглянул на графиню, которая утратила дар речи.

– Вот что, – произнесла она наконец, – мне, как и герцогу, трудно поверить – уж простите, господин граф! – чтобы госпожа де Граммон, умнейшая женщина, поставила под удар репутацию свою и брата, написав письмо, представляющее такую опасность… К тому же… Чтобы знать содержание такого письма, надобно его прочесть.

– И потом, – поспешил добавить маршал, – если бы граф прочел это письмо, он оставил бы его у себя: это бесценное сокровище.

Бальзамо тихонько покачал головой.

– Ах, сударь, – возразил он, – такое средство годится для тех, кто распечатывает письма, чтобы узнать их содержание, а не для тех, кто, подобно мне, читает сквозь конверты… Нет, это не по мне!.. К тому же чего ради мне губить господина де Шуазеля и госпожу де Граммон? Вы пришли ко мне за советом, по-дружески, как я полагаю, – и я отвечаю вам тем же. Вы просите, чтобы я оказал вам услугу, – я оказываю вам ее. Не собираетесь же вы, надеюсь, предлагать мне плату за совет, как прорицателю с набережной Ферай?

– О, граф! – простонала г-жа Дюбарри.

– Что ж! Я даю вам совет, но вы, по-моему, не понимаете меня. Вы сказали, что хотите свалить господина де Шуазеля и ищете к тому средство; я предлагаю вам такое средство, вы подтверждаете, что оно вполне вам подходит, я даю его вам в руки, а вы не верите!

– Да, но… Да, но… Граф, помилуйте…

– Я же говорю вам: письмо существует, поскольку я располагаю его копией.

– Но скажите хотя бы, кто вас уведомил, господин граф? – вскричал Ришелье.

– А, вот оно что. Кто меня уведомил? Вы в одну минуту желаете узнать столько же, сколько я, труженик, ученый, прикосновенный к тайнам, проживший на свете три тысячи семьсот лет.

– О-о! – разочарованно протянул Ришелье. – Вы портите, граф, то доброе мнение, которое я себе о вас составил.

– Я не прошу вас мне верить, герцог; в конце концов, это не я разыскивал вас во время королевской охоты.

– Герцог, он прав, – промолвила графиня. – Господин Бальзамо, умоляю вас, не теряйте терпения.

– Тот, у кого есть время, никогда не теряет терпения, сударыня.

– Будьте так добры, добавьте эту милость ко всем прочим, которые вы нам уже оказали, и ответьте нам, каким образом вы проникаете в подобные тайны?

– Я сделаю это без колебаний, – медленно, словно подбирая каждое слово, отвечал Бальзамо. – В эти тайны меня посвящает голос.

– Голос! – одновременно воскликнули герцог и графиня. – Есть такой голос, который все вам сообщает?

– Да, все, что я хочу знать.

– И этот голос сказал вам, что именно написала брату госпожа де Граммон?

– Уверяю вас, графиня, что так оно и было.

– Но это чудо!

– А вы не верите в чудеса?

– Ну, знаете, граф, – заметил герцог, – да разве в подобные вещи можно поверить?

– А поверите вы, если я скажу вам, что делает сию минуту гонец, который везет письмо господину де Шуазелю?

– Еще бы! – воскликнула графиня.

– А я, – возразил герцог, – я поверю, если услышу голос… Но видеть и слышать сверхъестественные силы – эту привилегию присвоили себе господа некроманты и чародеи.

Бальзамо поднял глаза на г-на де Ришелье, и на лице у него появилось столь странное выражение, что по телу графини пробежала дрожь, а равнодушный скептик, именовавшийся герцогом де Ришелье, почувствовал в затылке и в сердце какой-то холодок.

– Да, – сказал Бальзамо после долгого молчания, – сверхъестественное вижу и слышу я один; но, когда ко мне приходят особы вашего ранга и ума, герцог, и вашей красоты, графиня, я открываю свою сокровищницу и делюсь… Вы в самом деле были бы рады услышать таинственный голос, извещающий меня обо всем?

– Да, – отвечал герцог, сжимая кулаки, чтобы справиться с дрожью.

– Да, – трепеща, прошептала графиня.

– Ну что ж, господин герцог, что ж, графиня, вы услышите этот голос. Какой язык вы предпочитаете? Он владеет любым.

– По-французски, прошу вас, – сказала графиня. – Я других языков не знаю, мне будет слишком страшно, если он заговорит на другом языке.

– А вы, герцог?

– Я, как графиня, предпочту французский. Мне очень хотелось бы усвоить все, что скажет дьявол, и узнать, хорошо ли он воспитан и правильно ли говорит на языке моего друга господина де Вольтера.

Низко опустив голову, Бальзамо подошел к двери в малую гостиную, за которой, как мы помним, располагалась лестница.

– С вашего разрешения, я замкну вас, – сказал он, – дабы вы не подвергались излишней опасности.

Графиня побледнела; приблизившись к герцогу, она взяла его за руку.

Бальзамо, почти касаясь двери, ведущей на лестницу, повернулся в направлении той комнаты, где находилась Лоренца, и звонко произнес по-арабски несколько слов, которые мы приведем здесь на общеизвестном языке.

– Друг мой! Вы меня слышите?.. Если вы меня услышали, потяните шнурок колокольчика и позвоните два раза.

Бальзамо ждал, какое действие возымеют его слова, а сам пристально следил за герцогом и графиней, которые навострили глаза и уши, тем более что речь графа была им непонятна.

Колокольчик явственно прозвонил два раза.

Графиня подскочила на софе, герцог утер лоб платком.

– Если вы меня слышите, – на том же наречии продолжал Бальзамо, – нажмите мраморную кнопку, которая вделана в правый глаз льва на изваянии, украшающем камин, и доска отодвинется; пройдите в образовавшееся отверстие, пересеките комнату, спуститесь по лестнице и войдите в комнату, примыкающую к той, где я сейчас нахожусь.

Секунду спустя шорох, который был, казалось, тише легчайшего дуновения, воздушнее полета призрака, подтвердил хозяину дома, что приказы его понятны и исполнены.

– На каком языке вы говорите? – с наигранным спокойствием спросил Ришелье. – На каббалистическом?

– Да, господин герцог, заклинание духов всегда производится на этом наречии.

– Но вы говорили, что мы все поймем?

– Все, что скажет голос, но не я.

– А дьявол уже явился?

– Кто вам сказал, что это дьявол, господин герцог?

– Но мне казалось, что подобным образом призывают именно дьявола.

– Призвать можно всякое проявление высшего разума и сверхъестественных сил.

– Значит, и высший разум… и сверхъестественные силы…

Бальзамо простер руку по направлению к шторе, которой была занавешена дверь в соседнюю комнату.

– Находятся в непосредственных сношениях со мной, сударь, – докончил он.

– Мне страшно, – сказала графиня, – а вам, герцог?

– Право слово, графиня, признаться, я, пожалуй, предпочел бы сейчас перенестись под Маон или под Филипсбург.

– Графиня и вы, герцог, извольте слушать, если желаете что-либо услышать, – сурово произнес Бальзамо.

С этими словами он повернулся к двери.

85. Голос

На мгновение воцарилась торжественная тишина. Затем Бальзамо спросил по-французски:

– Вы здесь?

– Я здесь, – откликнулся чистый и мелодичный голос, который, пройдя сквозь драпировки и портьеры, зазвенел в ушах у присутствующих, напоминая скорее металлический колокольчик, нежели человеческий голос.

– Гром и молния! Вот это уже любопытно! – изрек герцог. – И никаких тебе факелов, никакой ворожбы, никаких бенгальских огней.

– Это наводит страх, – шепнула графиня.

– Внимательно слушайте мои вопросы, – продолжал Бальзамо.

– Слушаю изо всех сил.

– Сперва скажите мне, сколько человек в комнате, кроме меня.

– Двое.

– Мужчины или женщины?

– Мужчина и женщина.

– Прочтите в моих мыслях имя мужчины.

– Герцог де Ришелье.

– Теперь женщины.

– Графиня Дюбарри.

– О! – прошептал герцог. – В самом деле недурно.

– Да я в жизни не видывала ничего подобного, – прошептала графиня, которую била дрожь.

– Хорошо, – продолжал Бальзамо, – а теперь прочтите первую фразу письма, которое у меня в руках.

Голос повиновался.

Графиня и герцог переглянулись с удивлением, переходящим в восторг.

– Где теперь то письмо, которое я записал под вашу диктовку?

– Оно мчится.

– В какую сторону?

– На запад.

– Оно далеко?

– О да, очень далеко, очень далеко.

– Кто его везет?

– Мужчина в зеленой куртке, в кожаном колпаке и в ботфортах.

– Он идет пешком или скачет на лошади?

– Скачет на лошади.

– Какая у него лошадь?

– Пегая.

– Где вы его видите?

Голос медлил с ответом.

– Посмотрите! – повелительно произнес Бальзамо.

– На большой дороге, по обе стороны ее растут деревья.

– Но какая это дорога?

– Не знаю, все дороги похожи одна на другую.

– Как! Ничто не указывает вам, что это за дорога – никакой столб, никакая надпись, ничего?

– Погодите, погодите, мимо этого человека на коне едет повозка; она минует его и катит прямо на меня.

– Что за повозка?

– Тяжелый экипаж, полный аббатов и военных.

– Дилижанс, – прошептал Ришелье.

– На этом экипаже ничего не написано? – спросил Бальзамо.

– Нет, написано, – отвечал голос.

– Прочтите.

– На повозке я вижу желтые, полустертые буквы: Версаль.

– Оставьте повозку и следуйте далее за гонцом.

– Я его не вижу.

– Почему вы потеряли его из виду?

– Потому что дорога поворачивает.

– Поверните и вы и догоните его.

– О! Он скачет во весь опор, он глядит на часы.

– Что вы видите впереди, там, куда он скачет?

– Длинный проспект, роскошные здания, большой город.

– Следуйте за ним дальше.

– Следую.

– И что же?

– Гонец все нахлестывает лошадь с удвоенной силой; животное все в мыле, его копыта так громыхают по мостовой, что все прохожие оглядываются. А! Вот гонец въезжает на длинную улицу, которая идет под гору. Сворачивает направо. Придерживает лошадь. Останавливается у дверей большого особняка.

– Здесь следите за ним особенно внимательно, слышите?

В ответ послышался вздох.

– Вы устали, понимаю.

– Да, я в изнеможении.

– Пусть ваша усталость исчезнет, я так хочу.

– Ах!

– Ну что?

– Благодарю.

– Вы по-прежнему чувствуете усталость?

– Нет.

– Вы видите гонца?

– Погодите… Да, да, он поднимается по большой каменной лестнице. Перед ним идет лакей, на нем синяя с золотом ливрея. Идут через просторную гостиную, полную позолоты. Гонец входит в освещенный кабинет. Лакей отворяет ему дверь и удаляется.

– Что вы видите?

– Гонец кланяется.

– Кому он кланяется?

– Погодите. Он кланяется мужчине, сидящему за столом спиной к двери.

– Как одет этот мужчина?

– Разряжен, словно для бала.

– Есть ли на нем знаки отличия?

– Широкая голубая лента через плечо.

– Его лицо?

– Не вижу… А!

– Что?

– Он оборачивается.

– Какое у него лицо?

– Живой взгляд, неправильные черты, превосходные зубы.

– Какого он возраста?

– От пятидесяти до пятидесяти восьми лет.

– Герцог! – шепнула графиня на ухо маршалу. – Это герцог.

Маршал кивнул головой, что должно было означать: да, это он, но давайте слушать.

– Далее? – повелительно произнес Бальзамо.

– Гонец передает человеку с голубой лентой…

– Называйте его герцогом, это герцог.

– Гонец, – откликнулся послушный голос, – передает герцогу письмо, которое он достал из кожаного мешка, что висит у него за спиной. Герцог распечатывает письмо и внимательно его читает.

– Затем?

– Берет перо, лист бумаги и пишет.

– Пишет! – пробормотал Ришелье. – Ах, черт возьми! Знать бы, что он пишет – вот это было бы прекрасно!

– Скажите мне, что он пишет, – приказал Бальзамо.

– Не могу.

– Вы слишком далеко. Войдите в кабинет. Вошли?

– Да.

– Гляньте через его плечо.

– Да.

– Теперь разбираете?

– У него плохой почерк: мелкий, неровный.

– Читайте, я так хочу.

Графиня и Ришелье затаили дыхание.

– Читайте, – повторил Бальзамо еще более повелительно.

– «Сестра моя», – произнес дрожащий неуверенный голос.

– Это ответ, – вместе выдохнули герцог де Ришелье и графиня.

– «Сестра моя, – повторил голос, – успокойтесь: в самом деле, мы пережили кризис; в самом деле, он был весьма опасен, но все уже позади. С нетерпением жду завтрашнего дня, потому что завтра в свой черед намереваюсь перейти в наступление, и все предвещает мне решительный успех. Руанский парламент – это прекрасно, милорд X. – прекрасно, петарды – прекрасно.

Завтра буду работать с королем, затем добавлю к этому письму постскриптум и пошлю его Вам с тем же гонцом».

Бальзамо простер левую руку к дверям и, казалось, с мучительным трудом вырывал у голоса каждое новое слово, правою же тем временем поспешно записывал строчки, которые выходили из-под пера г-на де Шуазеля.

– Это все? – спросил Бальзамо.

– Это все.

– Что теперь делает герцог?

– Складывает вдвое лист, на котором писал, потом еще раз вдвое, и прячет его в маленький красный бумажник, который достал из левого кармана.

– Вы слышали? – обратился Бальзамо к графине, остолбеневшей от изумления. – А теперь?

– Теперь он что-то говорит гонцу и отпускает его.

– Что он ему говорит?

– Мне был слышен только конец фразы.

– Что именно?

– «В час у решетки Трианона». Гонец кланяется и уходит.

– Так и есть, – заметил Ришелье, – он назначил гонцу встречу после конца работы, как было сказано в письме.

Движением руки Бальзамо призвал его к молчанию.

– А что теперь делает герцог? – спросил он.

– Встает. В руке у него письмо, которое ему привезли. Идет прямо к постели, заходит в альков, нажимает пружину, открывает железный ларец. Бросает письмо в ларец и запирает его.

– О! – хором вскричали герцог и графиня, у которых в лице не осталось ни кровинки. – О! Воистину, это чародейство!

– Вы узнали все, что хотели, сударыня? – осведомился Бальзамо.

– Господин граф, – с ужасом приблизившись к нему, произнесла графиня, – вы оказали мне услугу, за которую я с радостью расплатилась бы десятью годами жизни, а вернее, за которую я никогда не смогу расплатиться. Просите у меня, чего хотите.

– Ах, сударыня, вы же знаете, это входит в наш с вами счет.

– Скажите же, скажите, чего вы желаете.

– Еще не время.

– Что ж! Когда время придет, просите хоть миллион…

Бальзамо улыбнулся.

– Эх, графиня, – вскричал маршал, – с бо́льшим успехом вы сами могли бы попросить миллион у графа. Не кажется ли вам, что человек, знающий то, что знает граф, а главное, видящий то, что он видит, прозревает золото и алмазы в чреве земли с тою же легкостью, с какой читает в людских сердцах?

– В таком случае, граф, – промолвила графиня, – я простираюсь перед вами в бессилии.

– Нет, графиня, придет день, когда вы сможете мне воздать. Я предоставлю вам такую возможность.

– Граф, – обратился к Бальзамо герцог, – я покорен, побежден, раздавлен! Я уверовал.

– Как уверовал святой Фома, не правда ли, герцог? Это не называется уверовать, это называется увидеть.

– Называйте, как вам будет угодно; что до меня, я приношу повинную, и отныне, если со мной заговорят о колдунах, я знаю, что скажу в ответ.

Бальзамо улыбнулся.

– Теперь, сударыня, – обратился он к графине, – я хотел бы кое-что сделать, если на то будет ваше соизволение.

– Говорите!

– Мой дух устал. Позвольте мне отпустить его на свободу с помощью магического заклинания.

– Извольте, сударь.

– Лоренца, – по-арабски произнес Бальзамо, – благодарю тебя; я тебя люблю; вернись к себе в комнату тем же путем, каким пришла сюда, и жди меня. Иди, любимая моя.

– Я очень устала, – отвечал голос по-итальянски, еще нежнее, чем прежде, – приходи скорее, Ашарат.

– Я скоро приду.

Послышался шелест удалявшихся шагов.

Выждав несколько минут, чтобы убедиться, что Лоренца ушла, Бальзамо отвесил обоим посетителям глубокий, но величественный и полный достоинства поклон; затем герцог и графиня, оба во власти смятения, поглощенные смутным потоком одолевавших их мыслей, вернулись в фиакр; со стороны их можно было принять скорее за пьяных, чем за разумных людей.

86. Опала

На другой день, едва большие версальские часы пробили одиннадцать, король Людовик XV вышел из своих покоев, пересек галерею, примыкавшую к его опочивальне, и голосом громким и резким позвал:

– Господин де Ла Врийер!

Король был бледен и казался возбужденным; чем более усилий прилагал он к тому, чтобы скрыть свою озабоченность, тем заметнее сказывалась она в его смущенном взгляде и в напряженной гримасе, искажавшей его лицо, обычно столь бесстрастное.

Гробовая тишина немедля воцарилась в рядах придворных, среди которых можно было заметить и герцога де Ришелье, и виконта Жана Дюбарри; эти двое были спокойны, изображая показное равнодушие и неосведомленность.

Герцог де Ла Врийер приблизился и принял из рук его величества королевский указ.

– Господин герцог де Шуазель в Версале? – осведомился король.

– Со вчерашнего дня, сударь; он вернулся из Парижа в два часа пополудни.

– Он у себя в особняке или во дворце?

– Во дворце, государь.

– Хорошо, – произнес король, – отнесите ему этот приказ, герцог.

Долгий трепет пробежал по рядам зрителей; перешептываясь, они клонили головы, подобно колосьям под дыханием урагана.

Король, насупив брови, словно желая ко всеобщему изумлению добавить еще и ужас, горделиво прошествовал к себе в кабинет, сопровождаемый капитаном гвардии и командиром легкой конницы.

Все взгляды устремились на г-на де Ла Врийера, который, будучи сам встревожен шагом, который ему предстоял, медленно пересек замковый двор и направился в покои г-на де Шуазеля.

Все это время вокруг старого маршала раздавались то грозные, то робкие речи; сам он притворялся, будто удивлен больше всех, но на губах у него играла тонкая улыбка, не позволявшая окружающим ошибиться.

Едва г-н де Ла Врийер вернулся, его тотчас окружили.

– Итак? – сказали ему.

– Итак, это был указ об изгнании.

– Об изгнании?

– Да, по всей форме.

– Вы прочли его, герцог?

– Прочел.

– И это уже бесповоротно?

– Судите сами.

И герцог де Ла Врийер, обладатель безукоризненной памяти, без какой невозможен истинный придворный, огласил слово в слово следующий указ:

Кузен, недовольство Вашей службой вынуждает меня сослать Вас в Шантелу[22], куда Вам надлежит отправиться через двадцать четыре часа. Я отправил бы Вас подальше, когда бы не особое уважение, питаемое мною к госпоже де Шуазель, чье доброе здравие весьма меня заботит. Берегитесь, дабы Ваше поведение не заставило меня распорядиться по-иному.

В толпе, обступившей герцога де Ла Врийера, поднялся сильный ропот.

– Что же он вам ответил, господин де Сен-Флорантен? – полюбопытствовал Ришелье, подчеркнуто не назвав ни нового имени герцога, ни его нового титула.

– Он ответил: «Господин герцог, я не сомневаюсь, что вы с большим удовольствием доставили мне это письмо».

– Резкий ответ, милейший герцог, – заметил Жан.

– Что вы хотите, господин виконт, когда на голову вам падает подобная черепица, тут уж поневоле вскрикнешь.

– А вы знаете, что он теперь намерен делать? – спросил Ришелье.

– По всей видимости, последовать приказу.

– Гм! – обронил маршал.

– Герцог! – вскрикнул Жан, карауливший у окна.

– Он идет сюда? – изумился герцог де Ла Врийер.

– Я же вам говорил, господин де Сен-Флорантен, – заметил Ришелье.

– Он пересекает двор, – продолжал виконт Жан.

– Один?

– Совершенно один, с портфелем под мышкой.

– Боже мой! – прошептал Ришелье. – Неужели повторится вчерашнее?

– Ох, не говорите, у меня у самого мороз по коже, – отвечал Жан.

Не успел он договорить, как в галерею с гордо поднятой головой уверенно вступил герцог де Шуазель, ясным и спокойным взглядом испепеляя всех своих недругов, а также тех, кто проникся к нему враждой, узнав о его опале.

После всего, что случилось, никто не ждал его появления, а потому никто и не воспрепятствовал ему.

– Вы уверены, что прочли все правильно, герцог? – осведомился Жан.

– Черт побери!

– И он вернулся после такого письма?

– Честью клянусь, я уже ничего не понимаю!

– Да ведь король бросит его в Бастилию.

– Разразится чудовищный скандал!

– Я почти готов его пожалеть.

– Ах! Он входит к королю. Неслыханно!

В самом деле, герцог, не обратив внимания на изумленного придверника, который робко попытался заступить ему дорогу, прошел прямо в кабинет короля, который, видя его, ахнул от неожиданности.

В руке у герцога был королевский указ; он как ни в чем не бывало показал его королю.

– Государь, – произнес он, – как ваше величество изволили меня вчера предуведомить, я только что получил новое письмо.

– Да, сударь, – ответствовал король.

– Вчера, ваше величество, вы в доброте своей велели мне не принимать всерьез писем, которые не были бы подтверждены словами, исходящими из уст самого короля, и поэтому я пришел просить объяснения.

– Оно будет кратким, герцог, – сказал король. – Сегодняшнее письмо подлинное.

– Подлинное? – воскликнул герцог. – Но это письмо весьма обидно для такого преданного слуги!

– Преданный слуга, сударь, не заставляет своего господина играть столь жалкую роль.

– Государь, – надменно возразил министр, – полагаю, я рожден достаточно близко к трону, чтобы понимать все его величие.

– Герцог, – отрывисто произнес в ответ король, – не стану вас томить. Вчера вечером в кабинете своего версальского особняка вы приняли гонца от госпожи де Граммон.

– Это правда, государь.

– Он передал вам письмо.

– Государь, разве брату с сестрой запрещено состоять в переписке?

– Будьте любезны не спешить, мне известно содержание этого письма.

– О государь!

– Вот оно… Я не поленился переписать его собственноручно.

И король протянул герцогу точную копию полученного письма.

– Государь!..

– Не отпирайтесь, герцог, это письмо спрятано в железном ларце, а ларец находится у вас в алькове.

Герцог стал бледен как привидение.

– Это еще не все, – безжалостно продолжал король, – вы написали госпоже де Граммон ответ. Содержание вашего письма мне также известно. Это письмо у вас в бумажнике, и, чтобы быть отправленным, ему недостает только постскриптума, который вы собирались добавить, когда уйдете от меня… Вы убедились в моей осведомленности, не правда ли?

Герцог утер себе лоб, покрытый ледяным потом, поклонился и вышел из кабинета, не проронив ни слова и пошатываясь, словно его настиг внезапный апоплексический удар.

Он упал бы как подкошенный, если бы в лицо ему не повеял свежий воздух.

Однако у этого человека была могучая воля. Едва он оказался в галерее, силы вернулись к нему; высоко вскинув голову, он прошествовал мимо стоявших шпалерами придворных и вернулся к себе в покои, где ему нужно было спрятать и сжечь различные бумаги.

Четверть часа спустя его карета выехала из замка.

Опала г-на де Шуазеля была ударом молнии, от которого вспыхнула вся Франция.

Парламенты, коим в самом деле служила поддержкой снисходительность министра, объявили, что государство утратило самую надежную свою опору. Знать им дорожила: он был свой. Духовенство чувствовало, как бережет его этот исполненный достоинства, доходившего подчас до гордыни, человек, который сообщал вид священнодействия отправлению обязанностей министра.

Партия энциклопедистов, она же философская партия, к тому времени весьма многочисленная, а главное, весьма сильная, поскольку ее ряды пополняли просвещенные, образованные и искусные в спорах люди, возопила, видя, как бразды правления ускользнули из рук министра, который кадил Вольтеру, оделял пенсиями энциклопедистов и сохранял, развивая все, что в них было полезного, традиции г-жи де Помпадур, покровительницы авторов, сотрудничавших в «Меркурии»[23], и философов.

Народ имел больше оснований для недовольства, чем все прочие. Да, он тоже жаловался, хоть и не вдавался в подробности, но, как всегда, жалобы его содержали голую правду и попадали в самое яблочко.

Вообще говоря, г-н де Шуазель был дурной министр и дурной гражданин. Но в сравнении с многими и многими это был образец доблести, нравственности и патриотизма. Когда народ, умиравший с голоду в деревнях, слышал о расточительности его величества, о разорительных прихотях г-жи Дюбарри, когда к нему прямо обращались с такими предупреждениями, как «Человек с сорока экю»[24], или с такими советами, как «Общественный договор», а тайно – с разоблачениями вроде «Кухмистерских ведомостей» или «Странных мыслей доброго гражданина», – народ приходил в ужас, видя, что попал в бесчестные руки фаворитки, «менее почтенной, чем жена угольщика», как выразился Бово[25], и в руки фаворитов фаворитки; устав от множества страданий, он удивлялся, узнавая, что будущее сулит ему еще худшие беды.

Это не значит, что у народа, помимо тех, кого он ненавидел, были и те, кого он отличал. Он не любил парламентов, потому что парламенты, его естественные защитники, всегда пренебрегали им ради суетных вопросов местничества и эгоистической корысти; потому что парламенты эти, на которые едва ложился обманчивый отблеск королевского всемогущества, воображали себя чем-то вроде аристократии, поставленной между знатью и простонародьем.

Знать народ не любил инстинктивно и потому, что помнил прошлое. Он опасался шпаги, но с не меньшей силой ненавидел и церковь. Отставка г-на де Шуазеля ничем не могла его задеть, но он слышал жалобы знати, духовенства, парламента, и стоны их сливались с его собственным ропотом в грозный шум, который его опьянял.

Как ни странно, все эти сложные чувства привели к тому, что в народе жалели об отставке Шуазеля; имя его приобрело известную популярность.

Весь, без преувеличения, Париж провожал до городской заставы изгнанника, отбывавшего в Шантелу.

По обе стороны от проезжавших карет шпалерами стояли простолюдины; члены парламента и придворные, которых герцог не смог принять, расположились в своих экипажах по обочинам дороги и ждали, когда он проедет, чтобы поклониться ему и попрощаться с ним.

Гуще всего была толчея у заставы Анфер, что на Турской дороге. Там был такой наплыв пеших, конных и карет, что на несколько часов все движение приостановилось.

Когда герцог наконец миновал заставу, за ним устремилось более ста карет – это было похоже на почетный эскорт.

Вслед ему летели приветственные клики и вздохи. Он был достаточно умен и достаточно хорошо разбирался в событиях, чтобы понимать, что весь этот шум означает не столько сожаление о его отставке, сколько страх перед теми, кто явится ему на смену.

По запруженной дороге во весь опор мчалась в Париж почтовая карета, и, если бы не яростные усилия форейтора, белесые от пены и пыли лошади врезались бы в упряжку г-на де Шуазеля.

Седок почтовой кареты выглянул наружу; одновременно выглянул и г-н де Шуазель.

Г-н д’Эгийон отвесил глубокий поклон павшему министру, чье наследство ему предстояло оспаривать с помощью интриг. Г-н де Шуазель отпрянул вглубь кареты; мгновенная встреча отравила ему торжество поражения.

Но тут же он был вознагражден за все: его экипаж поравнялся с каретой, украшенной гербом Франции, запряженной восемью лошадьми; эта карета, следовавшая из Севра в Сен-Клу, не то случайно, не то из-за скопления экипажей остановилась у развилки, не пересекая большую дорогу.

На заднем сиденье королевской кареты сидела дофина вместе со своей статс-дамой г-жой де Ноайль.

Впереди сидела Андреа де Таверне.

Г-н де Шуазель, краснея от удовольствия и от выпавшей ему чести, высунулся и склонился в глубоком поклоне.

– Прощайте, ваше высочество, – прерывающимся голосом произнес он.

– До свидания, господин де Шуазель, – с царственной улыбкой отвечала дофина, с высоты своего величия пренебрегая всяким этикетом.

И тут же чей-то восторженный голос вскричал:

– Да здравствует господин де Шуазель!

М-ль Андреа поспешно обернулась на звук этого голоса.

– Дорогу! Дорогу! – закричали кучера принцессы, отгоняя на обочину Жильбера, который, побледнев, во все глаза глядел на королевскую карету.

Да, в самом деле, это был наш герой; это он, одушевленный философским восторгом, выкрикнул: «Да здравствует господин де Шуазель!»

87. Герцог д’Эгийон

В то время как Париж и дорога в Шантелу были наводнены горестными лицами и красными глазами, в Люсьенне, напротив, всюду виделось оживление и сияли ослепительные улыбки.

Дело в том, что в Люсьенне теперь царила уже не простая смертная, пусть даже прекраснейшая, очаровательнейшая из смертных, как утверждали придворные и поэты, – нет, хозяйка замка Люсьенна была теперь божеством, которое управляло Францией.

Поэтому вечером того дня, когда г-н де Шуазель угодил в опалу, дорогу заполнили те же экипажи, которые сопровождали утром карету опального министра; сюда же явились все его сторонники, все, кто был им подкуплен или взыскан его милостями, и все это вместе являло собой внушительную процессию.

Но у г-жи Дюбарри имелась своя полиция: Жан знал с точностью до последнего барона имена всех, кто посмел бросить последние цветы вслед поверженным Шуазелям; их имена он перечислил графине, и они безжалостно были вычеркнуты, а те, кто не посчитался с общественным мнением, были вознаграждены покровительственной улыбкой и возможностью созерцать новое божество.

После бесконечной вереницы карет и всеобщего столпотворения начался прием более узкого круга лиц. Ришелье, истинный, хоть и тайный, а главное, скромный герой дня, пропустил вперед толпу посетителей и просителей, а сам устроился в самом дальнем кресле будуара.

Силы небесные, какое тут было ликование, какие бурные поздравления! Казалось, обитателям Люсьенны привычно объясняться при помощи рукопожатий, полузадушенных смешков и радостного топанья.

– Нужно признать, что барон Бальзамо или, как вы изволите его называть, граф Феникс – один из выдающихся людей нашего времени, – сказала графиня. – Как было бы жаль, если бы колдунов по-прежнему сжигали!

– Да, графиня, он воистину великий человек, – отвечал Ришелье.

– И очень красивый. Герцог, я неравнодушна к нему.

– Вы возбуждаете во мне ревность, – со смехом возразил Ришелье и поспешно перевел разговор на более серьезную тему. – А какой страх наводил бы граф Феникс, будь он министром полиции!

– Я думала об этом, – отозвалась графиня. – К сожалению, сие невозможно.

– Почему, графиня?

– Потому что такого соседства не вынес бы ни один из остальных министров.

– Что вы имеете в виду?

– Он бы знал все, видел насквозь их игру…

Несмотря на румяна, видно было, как покраснел Ришелье.

– Графиня, – возразил он, – будь мы с ним оба министрами, то пускай бы он постоянно следил за моей игрой и подсказывал вам все карты: всякий раз вы находили бы в них валета у колен дамы и у ног короля.

– Никто не сравнится с вами в тонкости ума, любезный герцог, – отвечала графиня. – Но давайте поговорим о нашем министерстве… Я полагала, вы уведомили вашего племянника.

– Д’Эгийона? Он прибыл, сударыня, причем при таких обстоятельствах, которые в Древнем Риме были бы сочтены весьма благоприятными: его карета повстречалась с экипажем Шуазеля, когда тот уезжал из Парижа.

– В самом деле, это доброе предзнаменование, – сказала графиня. – Итак, он придет сюда?

– Сударыня, я сообразил, что сейчас, когда здесь столько народу, появление д’Эгийона возбудит множество толков; поэтому я попросил его подождать в деревне, пока я не дам ему знака явиться в ваше распоряжение.

– Позовите его, маршал, да поскорее, ведь мы уже остались одни, или почти одни.

– Охотно, сударыня, тем более что мы уже как будто обо всем условились?

– Решительно обо всем, герцог. Вы ведь предпочитаете военное ведомство финансам, не так ли? Или, быть может, вас больше привлекает морское?

– Нет, я предпочитаю военное: здесь я окажусь полезнее.

– Разумно. В этом духе я и буду говорить с королем. Вы не питаете никаких предубеждений?

– Против кого?

– Против претендентов на другие министерские посты, которых предложит его величество.

– Я человек светский и в высшей степени уживчивый, графиня; но раз уж вы милостиво изъявили согласие принять моего племянника, позвольте, я его позову.

Ришелье подошел к окну; двор еще был освещен последними отблесками заката. Герцог подал знак одному из своих лакеев, который ждал, не сводя взгляда с окна; завидев знак, он бросился бежать.

У графини уже зажигали свечи.

Через десять минут в первый двор въехала карета.

Глаза графини нетерпеливо обратились к окну.

От Ришелье не укрылось ее движение, которое он истолковал в смысле, благоприятном для планов племянника, а значит, и для своих собственных.

«Она ценит дядю, – подумал он, – племянник ей тоже понравится; мы станем здесь хозяевами».

Покуда он тешил себя этими туманными грезами, за дверью раздался шорох, и доверенный камердинер доложил о появлении герцога д’Эгийона.

Это был красивый и весьма изящный знатный дворянин, одетый богато, элегантно и с большим вкусом. Герцог д’Эгийон уже распростился с цветущей юностью, но он был из тех мужчин, которые благодаря сильной воле и живому взгляду кажутся молодыми до самой дряхлой старости.

Государственные заботы не избороздили морщинами его лоб; они лишь углубили ту прирожденную складку, которая у поэтов и государственных мужей кажется прибежищем великих дум. Он держался прямо, высоко нес голову, и красивое лицо его было исполнено ума и меланхолии: он словно сознавал, что над ним тяготеет ненависть десяти миллионов человек, и желал показать, что это бремя не превышает его сил.

У г-на д’Эгийона были изумительные руки, казавшиеся белыми и нежными даже в обрамлении кружев. В ту эпоху весьма ценилась изящная линия ноги; у герцога форма ног была самая утонченная и аристократическая. Пленительность поэта сочеталась в нем с породистостью вельможи, с изворотливостью и гибкостью мушкетера. В нем воплощался тройной идеал графини – три человеческих типа, к которым инстинктивно тянулась эта чувственная красавица.

По странному совпадению, а вернее, благодаря стечению обстоятельств, которые были плодом хитроумной тактики г-на д’Эгийона, оба они, мишени народной ненависти, куртизанка и куртизан, никогда еще не встречались при дворе лицом к лицу во всей своей красе.

В самом деле, вот уже три года г-н д’Эгийон был всецело занят трудами, удерживающими его то в Бретани, то в его кабинете; при дворе он появлялся редко, понимая, что рано или поздно там произойдут разительные перемены в ту или иную сторону. В случае если перемены эти будут для него благоприятны, ему было выгодней предстать в роли неизвестного перед теми, кто окажется ему подчинен; в противном случае – бесследно исчезнуть, чтобы когда-нибудь потом опять вынырнуть как бы уже новым человеком.

Однако у него была и другая причина, более важная, чем все эти расчеты; причина эта была романтического свойства.

Когда г-жа Дюбарри еще не была графиней и губы ее не прикладывались еженощно к французской короне, она была веселым, очаровательным созданием, и все ее обожали; у нее было счастливое свойство внушать людям любовь, свойство, которое она утратила с тех пор, как начала внушать страх.

Когда-то среди множества молодых, богатых, могущественных красавцев, увивавшихся за Жанной де Вобернье, среди рифмачей, венчавших свои двустишия словами Жанна и желанна, не последнее место занимал г-н герцог д’Эгийон; однако то ли мадемуазель была не столь доступна, как утверждали ее хулители, то ли внезапная любовь короля разлучила два сердца, уже готовые слиться во взаимном согласии, что, впрочем, не порочит ни ее, ни его, но только г-н д’Эгийон перестал возить ей стихи, акростихи, букеты и благовония; мадемуазель замкнула на запор дверь, выходившую на улицу Пти-Шан; герцог подавил свои вздохи и полетел в Бретань, а м-ль Ланж все свои вздохи устремила в сторону Версаля, к г-ну барону де Гонес[26], то есть королю Франции.

Поэтому первое время внезапное исчезновение д’Эгийона ничуть не занимало г-жу Дюбарри, испытывавшую страх перед прошлым; позже, видя, что бывший поклонник хранит молчание, она удивилась, очень обрадовалась и, поскольку с высоты ее положения поневоле приучаешься судить людей, рассудила, что герцог воистину человек большого ума.

Заслужить у графини такое мнение было уже непросто; но это было еще не все, и в один прекрасный день ей, возможно, предстояло признать за ним великодушие и отвагу.

Надо сказать, что у бедной м-ль Ланж были свои причины на то, чтобы бояться прошлого. Один мушкетер, утверждавший, что некогда пользовался ее благосклонностью, проник как-то раз в самый Версаль и явился к ней за новыми доказательствами былой любви; его речи, пресеченные с воистину королевской надменностью, тем не менее откликнулись стыдливым ропотом в бывшем дворце г-жи де Ментенон.

На протяжении всего разговора с г-жой Дюбарри маршал, как мы видели, ни разу не намекнул на то, что его племянник и м-ль Ланж некогда были знакомы. То, что такой человек, как герцог, привычный говорить вслух о самых щекотливых делах, в этом вопросе хранил молчание, весьма удивило и даже насторожило графиню.

Итак, она с нетерпением ждала г-на д’Эгийона, желая наконец понять, как ко всему этому относиться и чему приписать молчание маршала – скромности или неосведомленности.

Вошел герцог.

Почтительно и вместе с тем непринужденно он с отменным самообладанием отвесил поклон, который мог бы в равной степени относиться к королеве и к обычной придворной даме, и эта утонченная деликатность сразу обеспечила ему покровительство и готовность хорошее находить отменным, а отменное – превосходным.

Затем г-н д’Эгийон взял под руку дядю, и тот, приблизившись к графине, обратился к ней сладчайшим голосом:

– Сударыня, вот герцог д’Эгийон; смотрите на него не как на моего племянника, а как на усерднейшего вашего слугу, коего я имею честь вам представить.

При этих словах графиня посмотрела на герцога, причем посмотрела так, как умеют женщины, – взглядом, от которого ничто не укроется; однако она увидела лишь две почтительно склоненные головы, а после поклона – два безмятежных и спокойных лица.

– Я знаю, – промолвила г-жа Дюбарри, – что вы, маршал, любите господина герцога; вы мой друг. Я буду просить господина д’Эгийона из почтения к своему дяде следовать его примеру во всем, что я столь в нем ценю.

– Я так и собирался повести себя, сударыня, – с новым поклоном отвечал герцог д’Эгийон.

– В Бретани вам пришлось перенести многие испытания? – продолжала графиня.

– Да, сударыня, и они еще не миновали, – отозвался д’Эгийон.

– Боюсь, что вы правы, сударь; впрочем, господин де Ришелье окажет вам существенную поддержку.

Д’Эгийон бросил на Ришелье взгляд, в котором, казалось, сквозило удивление.

– Вот как! – заметила графиня. – Вижу, маршал еще не успел с вами потолковать; разумеется, вы же прямо с дороги. Ну, вам, наверно, нужно многое сказать друг другу! Маршал, я вас оставляю. Герцог, будьте здесь как дома.

С этими словами графиня вышла.

У нее был свой план. Графиня ушла недалеко. К будуару примыкал просторный кабинет; во время наездов в Люсьенну там охотно сиживал король, любуясь всевозможными китайскими безделушками. Он предпочитал этот кабинет будуару, потому что из него было слышно все, что говорилось в соседней комнате.

Поэтому г-жа Дюбарри была уверена, что услышит оттуда весь разговор маршала с племянником; основываясь на нем, она собиралась составить окончательное мнение о герцоге д’Эгийоне.

Но маршал не попался на эту приманку: ему были ведомы многие тайны резиденций короля и министров. Подслушивание входило в арсенал его средств, и говорить в расчете на тех, кто подслушивает, было ему не впервой.

В восторге от приема, который г-жа Дюбарри оказала герцогу д’Эгийону, он решился ковать железо, пока горячо, и, пользуясь мнимым отсутствием фаворитки, подсказать ей целый план, как втайне от всех добыть себе немного счастья, а в то же время с помощью интриг получить в свои руки огромную власть: перед такой вдвойне лакомой приманкой не устоит ни одна хорошенькая женщина, тем более при дворе.

Усадив д’Эгийона, он обратился к нему так:

– Как видите, герцог, я нашел себе прибежище здесь.

– Да, сударь, вижу.

– Я имел счастье завоевать благосклонность этой очаровательной женщины, на которую здесь смотрят как на королеву, да, в сущности, она и есть королева.

Д’Эгийон поклонился.

– Сообщу вам новость, герцог, о которой не мог заговорить прямо на улице, – продолжал Ришелье, – госпожа Дюбарри обещала мне портфель министра.

– Вот как! – отозвался д’Эгийон. – Вы по праву заслуживаете этого, сударь.

– Не знаю, по праву ли, но это было мне обещано; поздновато, быть может, но зато, получив такое назначение, я займусь вами, д’Эгийон.

– Благодарю, господин герцог, вы уже не раз доказывали, что вы добрый родственник.

– Нет ли у вас каких-нибудь видов на будущее, д’Эгийон?

– Совершенно никаких, разве что лишение титулов герцога и пэра, о чем просят господа члены парламента.

– Кто-нибудь вас поддерживает?

– Меня? Ни одна душа.

– Значит, не будь недавних событий, вас бы ждало падение?

– Неминуемое падение, герцог.

– Вот как! Однако вы рассуждаете об этом как философ… Бедный мой д’Эгийон, какого черта я на тебя наседаю и говорю с тобой как министр, а не просто как дядя!

– Ваша доброта, дядя, преисполняет меня благодарности.

– Я просил тебя приехать, да еще и поскорей, как раз для того, чтобы ты мог занять тут достойное место… Скажи-ка, не приходилось ли тебе задумываться над ролью, которую играл здесь десять лет господин де Шуазель?

– Разумеется, превосходная роль.

– Согласен, роль его была превосходна, потому что вместе с госпожой де Помпадур он правил королем и добился изгнания иезуитов; но эта роль была и весьма жалкой: стоило ему поссориться с госпожой Дюбарри, которая во сто раз лучше Помпадур, – и вот его вышвырнули за дверь в двадцать четыре часа… Ты не отвечаешь?

– Я слушаю, сударь, и пытаюсь понять, куда вы клоните.

– Та, первая роль Шуазеля тебе по душе, не правда ли?

– Несомненно.

– Так вот, любезный друг, я решил, что эту роль буду играть я.

Д’Эгийон порывисто обернулся к дяде.

– Вы шутите? – спросил он.

– И не думаю шутить. Что в этом невозможного?

– Вы хотите стать возлюбленным госпожи Дюбарри?

– Черт побери, ты забегаешь вперед! Но я вижу, что ты меня понял. Да, Шуазелю посчастливилось: он управлял и королем, и королевской возлюбленной; говорят, он любил г-жу де Помпадур. Почему бы и нет, собственно говоря?.. Нет, конечно, я не в силах внушить к себе любовь, и твоя холодная усмешка подтверждает мою правоту: от твоих молодых глаз не укрылись ни морщины у меня на лбу, ни мои узловатые колени, ни иссохшие, некогда такие красивые руки… Вместо того чтобы сказать: «Я буду играть роль Шуазеля», мне следовало выразиться иначе: «Мы сыграем эту роль».

– Дядя!

– Нет, она, конечно, никогда меня не полюбит, хотя… могу тебе сознаться, и без всяких опасений, поскольку она никогда об этом не узнает, я любил бы эту женщину больше самой жизни, но…

– Но? – подхватил племянник.

– У меня великолепный план: раз эта роль мне уже не по годам, мы разделим ее на двоих.

– Вот оно что… – протянул д’Эгийон.

– Госпожу Дюбарри полюбит другой человек, – продолжал Ришелье, – тот, на кого я полностью могу положиться. Черт побери! Такая красавица… Она само совершенство.

Тут Ришелье возвысил голос.

– Сам понимаешь, о Фронсаке не может быть и речи: жалкий выродок, болван, подлец, ничтожество… Ну-ка, герцог, а ты?

– Я? – вскричал д’Эгийон. – Вы в своем уме, дядя?

– В своем ли я уме? Ах, племянник! И это вместо того, чтобы упасть мне в ноги за то, что я даю тебе такой совет! Как! Вместо того, чтобы плакать от счастья, пылать благодарностью! Как! Да тебе был оказан такой прием, что другой на твоем месте уже вспыхнул бы, уже потерял голову от любви! Ну и ну! – воскликнул старик-маршал. – Со времен Алкивиада на свете был только один мужчина, достойный имени Ришелье[27]. Другого не будет, теперь я это знаю.

– Дядя, – возразил герцог с волнением, быть может притворным, хотя, надо признать, безупречно разыгранным, а быть может, и вполне искренним, принимая в расчет всю недвусмысленность предложения, – дядя, я хорошо понимаю, какие преимущества вы могли бы из этого извлечь: вы получили бы в руки всю власть, какою обладал господин де Шуазель, а я был бы возлюбленным госпожи Дюбарри и обеспечивал вам эту власть. Да, этот план достоин самого умудренного человека в Европе; но, обдумывая его, вы упустили из виду одну вещь.

– Что же?.. – воскликнул Ришелье с тревогой. – Тебе не по вкусу госпожа Дюбарри? В этом все дело? Безумец! Трижды безумец! И в этом все дело?

– Да нет же, дело вовсе не в этом, дядя, – отвечал д’Эгийон, возвысив голос, словно стараясь, чтобы каждое его слово было услышано, – госпожу Дюбарри я едва знаю, и она показалась мне самой красивой и очаровательной женщиной на свете. Напротив, она слишком мне по вкусу, я готов влюбиться в нее без памяти, за этим дело не станет.

– Тогда что же?

– А вот что, господин герцог: госпожа Дюбарри никогда меня не полюбит, а первое условие подобного союза – это любовь. Неужто вы полагаете, что посреди блестящего двора, в самом расцвете благословенной молодости, щедрой на все дары жизни, неужто вы полагаете, что прекрасная графиня отличит человека, не наделенного никакими достоинствами, человека, чья молодость уже миновала, которого гнетут несчастья, который прячется от всех, чувствуя, что недолго ему осталось жить на свете?

Дядя, если бы я узнал госпожу Дюбарри в те времена, когда был молод и хорош собой, когда женщинам нравилось во мне все то, что пленяет их в молодых людях, она хотя бы запомнила меня прежнего. Это послужило бы мне некоторой надеждой, но нет, ничего – ни в минувшем, ни теперь, ни в грядущем. Нет, дядя, нужно отказаться от этой химеры; вы только пронзили мне сердце, поделившись со мной столь сладостной, столь радужной мечтой.

Во время этой тирады, высказанной с таким пылом, которому позавидовал бы и Моле[28] и который счел бы достойным подражания сам Лекен[29], Ришелье кусал себе губы, приговаривая про себя:

«Неужто повеса догадался, что графиня подслушивает? Гром и преисподняя! До чего ловко! Да, он мастер. Что ж, будем осторожнее».

Ришелье не ошибся: графиня слышала весь разговор, и каждое слово д’Эгийона проникало ей прямо в сердце; она жадно впитывала это сладостное признание, смаковала изумительную душевную тонкость человека, который даже другу и наперснику не выдал секрета их минувшей связи из опасения бросить тень на ее образ, быть может, все еще ему дорогой.

– Итак, ты отказываешься?

– Да, дядя, от этого я отказываюсь, потому что, к несчастью, уверен, что это невозможно.

– Попробуй хотя бы, несчастный!

– Но как?

– Горе мне с тобой! Ты же будешь видеться с графиней каждый день. Понравься ей, черт возьми!

– Ради карьеры? Нет, нет!.. Если бы, питая этот умысел, я имел несчастье ей понравиться, я тут же умчался бы на край света, потому что мне было бы стыдно за самого себя.

Ришелье почесал себе подбородок.

«Дело сделано, – подумал он, – или д’Эгийон дурак».

Внезапно внизу, во дворах, поднялся шум, и несколько голосов вскричали: «Король!»

– Черт побери! – воскликнул Ришелье. – Король не должен видеть меня здесь, я исчезаю.

– А я? – спросил герцог.

– Ты – другое дело, ты должен ему показаться. Останься здесь… Останься… И ради бога, не отвергай все заранее.

С этими словами Ришелье устремился к выходу на лестницу для слуг, бросив герцогу:

– До завтра.

88. Королевская доля

Оставшись один, герцог д’Эгийон испытывал поначалу некоторое замешательство: он прекрасно понял все, что сказал ему дядя, прекрасно понял, что г-жа Дюбарри подслушивала и, наконец, что в нынешних обстоятельствах человеку большого ума необходимо обладать также и пылким сердцем, чтобы самому справиться с ролью, которую старый герцог предлагал разделить на двоих.

Прибытие короля весьма удачно прервало объяснение, в коем г-н д’Эгийон поневоле проявил себя таким пуританином.

Маршал был не из тех, кого можно долго водить за нос, а главное, не из тех, кто позволяет другим красоваться достоинствами, которых недостает ему самому. Но теперь, когда д’Эгийон остался один, у него было время подумать.

Король в самом деле приехал. Его пажи уже отворили дверь передней, и Самор бросился навстречу монарху, клянча конфет с той трогательной бесцеремонностью, за которую король, если он был не в духе, частенько и весьма больно трепал юного африканца за уши или хлопал по носу.

Король расположился в кабинете с китайскими безделушками, и д’Эгийон окончательно убедился в том, что г-жа Дюбарри не пропустила ни слова из его беседы с дядей, поскольку сам он теперь прекрасно слышал разговор короля с графиней.

Его величество казался усталым, словно от неподъемной ноши; сам Атлас, двенадцать часов кряду продержав небесный свод на плечах, не испытывал вечером такого изнеможения.

Людовик XV принял слова благодарности, похвалы и ласки, которыми осыпала его любовница; он выслушал, какие отклики вызвало отстранение г-на де Шуазеля, и это его весьма позабавило.

Затем г-жа Дюбарри решила рискнуть. Было самое время приступить к политике, а графиня к тому же чувствовала в себе такие силы, что сдвинула бы с места одну из четырех частей света.

– Государь, – начала она, – вы разгромили и разрушили то, что было, – и это прекрасно, это превосходно; однако теперь пора приступить к строительству.

– О, все уже сделано, – небрежно обронил король.

– У вас уже есть кабинет министров?

– Да.

– Вот так, сразу, с пылу с жару?

– Но до чего же безмозглые вокруг меня люди!.. Вы женщина, вот вы мне и скажите: прежде чем прогнать повара, о чем у нас с вами на днях шел разговор, неужели вы не присмотрите себе другого?

– Скажите мне еще раз – вы в самом деле уже назначили министров?

Король приподнялся на софе, на которой он скорей возлежал, чем сидел, опираясь главным образом на плечи прекрасной графини, служившие ему подушкой.

– Вы что-то слишком беспокоитесь об этом, Жаннетта, – заметил он, – можно подумать, что вы знаете мой выбор, не одобряете его и у вас есть кого предложить взамен.

– Ну… – отвечала графиня, – в сущности, в этом нет ничего невозможного.

– В самом деле? У вас есть на примете кабинет министров?

– Главное, что он уже есть у вас! – возразила она.

– Но помилуйте, графиня, ведь к этому меня обязывает мое положение. Ну-ка, поглядим, кого вы мне прочите?

– Нет уж! Скажите, кого прочите вы.

– Охотно, и пускай это послужит вам примером.

– Начнем с морского министра; прежде этот пост занимал милейший господин де Прален?

– О, я его сменил, графиня; мой новый министр – очаровательный человек, но моря в глаза не видел.

– Полноте!

– Уверяю вас! Это бесценное приобретение. Благодаря ему я буду любим и чтим повсюду, и даже в самых далеких морях мне будут поклоняться – не мне, конечно, а моему изображению на монетах.

– Так кто же он, государь? Назовите его наконец.

– Бьюсь об заклад на тысячу франков, что вы не угадаете.

– Человек, который стяжает вам всеобщую любовь и почитание!.. Ей-богу, не знаю.

– Дорогая моя, он причастен к парламенту… Это первый президент парламента в Безансоне.

– Господин де Буан?

– Он самый… Дьявольщина, как вы, однако, осведомлены! Знаете всех этих людей!

– Еще бы! Вы же целыми днями толкуете мне о парламенте. Но позвольте, этот человек не знает, что такое весло.

– Тем лучше. Господин де Прален изучил свое дело слишком хорошо и обходился мне чересчур дорого: он только и знал, что строить суда.

– А кто у вас займется финансами, государь?

– О, финансы – дело другое: тут я выбрал человека искушенного.

– Финансиста?

– Нет… Военного. Финансисты и так давным-давно меня обирают.

– Но кого же вы приставите к военному делу, боже правый?

– Успокойтесь, военным министром я назначил финансиста Терре: он мастер разбирать по косточкам любые счета и обнаружит ошибки в отчетах господина де Шуазеля. Признаться, сперва я лелеял мысль назначить на этот пост одного превосходного человека; все твердят о том, что он безупречен; философы были бы в восторге.

– Ну, кто же это? Вольтер?

– Почти… Это кавалер дю Мюи… Сущий Катон!

– О боже! Вы меня пугаете.

– Дело уже было слажено… Я вызвал его к себе, его полномочия были подписаны, он меня поблагодарил, и тут по наущению моего доброго или злого гения, вам виднее, графиня, я пригласил его прибыть нынче вечером в Люсьенну для ужина и беседы.

– Фи! Какой ужас!

– Вот-вот, графиня, приблизительно так дю Мюи мне и ответил.

– Он вам так сказал?

– В других выражениях, графиня; во всяком случае, он сказал, что служить королю – таково его самое горячее желание, но служить госпоже Дюбарри он почитает для себя невозможным.

– Да, хорош философ!

– Как вы сами понимаете, графиня, я тут же протянул ему руку… дабы отобрать у него указ, который и разорвал при нем с самой кроткой улыбкой, – и кавалер исчез. Впрочем, Людовик Четырнадцатый сгноил бы этого прохвоста в Бастилии; но я – Людовик Пятнадцатый, и мой же парламент задает мне жару, хотя скорее подобало бы мне задавать жару парламенту. Вот так-то.

– Все равно, государь, – отвечала графиня, осыпая своего царственного любовника поцелуями, – вы совершенство.

– Не все с вами согласятся. Терре вызывает всеобщую ненависть.

– Да ведь не он один!.. А кто у вас будет по части иностранных дел?

– Милейший Бертен, вы его знаете.

– Нет.

– Ну, значит, не знаете.

– Но среди всех, кого вы мне тут назвали, нет ни одного толкового министра.

– Ладно, предлагайте своих.

– Я предложу лишь одного.

– Вы его не называете, у вас язык не поворачивается.

– Я имею в виду маршала.

– Какого маршала? – переспросил король, скорчив гримасу.

– Герцога де Ришелье.

– Этого старика? Эту мокрую курицу?

– Вот так так! Победитель при Маоне – мокрая курица!

– Старый распутник…

– Государь, это ваш сотоварищ.

– Безнравственный человек, обращающий в бегство всех женщин.

– Что поделать! С тех пор как он перестал за ними гоняться, они от него убегают.

– Никогда не напоминайте мне о Ришелье, я испытываю к нему отвращение; ваш покоритель Маона таскал меня по всем парижским притонам… на потеху куплетистам. Нет уж, ни за что! Ришелье! Да я прихожу в ярость от одного его имени!

– Итак, они вам ненавистны?

– Кто это «они»?

– Все Ришелье.

– Терпеть их не могу.

– Всех?

– Всех. Да взять хотя бы доблестного герцога и пэра, господина де Фронсака: он десять раз заслуживает колесования!

– Не стану его выгораживать, но в свете есть и другие Ришелье.

– Ах да, д’Эгийон.

– Что вы о нем скажете?

Нетрудно догадаться, что при этих словах племянник навострил уши.

– Этого мне следовало бы ненавидеть еще больше, чем остальных, потому что он натравил на меня всех крикунов, какие только есть во Франции, но у меня к нему непобедимая слабость: он храбр, и, пожалуй, он мне по душе.

– Это человек большого ума, – воскликнула графиня.

– Отважный человек, стойкий защитник королевских прерогатив. Вот настоящий пэр!

– Да, да, вы тысячу раз правы. Предложите ему какой-нибудь пост.

Тут король окинул графиню взглядом и скрестил руки на груди.

– Слыханное ли дело, графиня: вы делаете мне такое предложение, в то время как вся Франция просит изгнать герцога и лишить его всех званий и титулов!

Г-жа Дюбарри в свой черед скрестила на груди руки.

– Только что, – промолвила она, – вы обозвали Ришелье мокрой курицей, а на самом деле это прозвище можно по праву отнести к вам.

– О, графиня…

– Я вижу, вы весьма гордитесь тем, что отстранили господина де Шуазеля.

– И впрямь, это было не так просто.

– Но вы на это решились, и что же? Теперь вы пасуете перед обстоятельствами.

– Я?

– Разумеется. Что значило для вас изгнание герцога?

– Это значило дать парламенту пинка под зад.

– Так почему же не дать ему второго пинка? Черт возьми, да шевельните же обеими ногами – разумеется, сперва одной, а потом уж другой. Парламент желал, чтобы Шуазель остался, – изгоните Шуазеля. Парламент желает, чтобы д’Эгийона изгнали, – пускай д’Эгийон останется.

– Я не собираюсь его изгонять.

– Оставьте его здесь: он исправился и достоин немалого возвышения.

– Вы желаете, чтобы я назначил этого смутьяна министром?

– Я желаю, чтобы вы вознаградили человека, который защищал вас, рискуя своим рангом и положением.

– Скажите лучше: рискуя жизнью; вашего герцога не сегодня завтра побьют камнями, а заодно с ним и вашего приятеля Мопу.

– Если бы ваши защитники могли вас слышать, эти слова весьма бы их поощрили.

– Они платят мне той же монетой, графиня.

– Не говорите так, их поступки вас опровергают.

– Вот как! Но с чего вы вдруг с такой страстью просите за д’Эгийона?

– При чем тут страсть? Я его совсем не знаю: сегодня я виделась и говорила с ним впервые.

– А, это другое дело; значит, вы прониклись внутренним убеждением, а убеждения я уважаю, хоть сам никогда их не имел.

– Если не желаете ничего давать д’Эгийону, тогда, ради него, дайте что-нибудь Ришелье.

– Ришелье? Нет, нет, ни за что на свете, этого не будет!

– Не хотите Ришелье – тогда дайте д’Эгийону.

– Но что? Портфель министра? В настоящее время это невозможно.

– Понимаю… Может быть, позже… Подумайте, человек он находчивый, деятельный; Терре, д’Эгийон и Мопу будут при вас подобны трем головам Цербера; примите в расчет и то, что ваш кабинет министров – сущая комедия, продержится он недолго.

– Вы заблуждаетесь, графиня, он продержится не менее трех месяцев.

– Через три месяца я напомню вам ваши слова.

– Ах, графиня!

– С этим покончено, а теперь обратимся к нынешнему дню.

– Но у меня ничего нет.

– У вас есть легкая конница; господин д’Эгийон – офицер, воин, вот и назначьте его командиром ее.

– Пожалуй, назначу.

– Благодарю вас, государь! – радостно вскричала графиня. – Благодарю!

И ушей г-на д’Эгийона достиг отменно плебейский звук поцелуя, запечатленного на щеках его величества Людовика XV.

– А теперь, – изрек король, – накормите меня ужином, графиня.

– Нет, – возразила она, – здесь ничего не приготовлено, вы уморили меня политикой… Мои люди стряпали речи, фейерверки, все, что угодно, только не угощение.

– В таком случае едемте в Марли, я отвезу вас.

– Я не в силах, моя бедная голова раскалывается на части.

– У вас мигрень?

– Невыносимая.

– Тогда вам следует лечь, графиня.

– Я так и сделаю, государь.

– Тогда прощайте.

– Вернее, до свидания.

– Я прямо как господин де Шуазель: меня изгоняют.

– И при этом провожают со всеми почестями и ласками, – подхватила лукавая женщина, потихоньку подталкивая короля к двери, пока он не очутился за порогом и не начал спускаться по лестнице, хохоча во все горло и оборачиваясь на каждой ступеньке.

Графиня с высоты перистиля светила ему свечой.

– Послушайте, графиня, – обратился к ней король, вернувшись на одну ступеньку вверх.

– Да, государь?

– Надеюсь, бедняга маршал не умрет от этой беды?

– Какой беды?

– Оттого, что ему не достался портфель министра.

– Какой вы злой! – воскликнула графиня, провожая его последним взрывом смеха.

И его величество удалился в восторге от последней шутки, которую сыграл с герцогом, в самом деле внушавшим ему отвращение.

Когда г-жа Дюбарри вернулась к себе в будуар, она увидела, что д’Эгийон стоит на коленях перед дверью, молитвенно сложив руки и устремив на нее пламенный взгляд.

Она покраснела.

– Я потерпела неудачу, – сказала она. – Бедный маршал…

– О, я все знаю, – отвечал он. – Я слышал… Благодарю вас, сударыня, благодарю!

– Я почитала себя обязанной сделать это для вас, – возразила она с нежной улыбкой. – Но встаньте же, герцог, а не то я, пожалуй, подумаю, что ваша память не уступает вашему уму.

– Это вполне возможно, сударыня: ведь дядя сказал вам, что я лишь усерднейший ваш слуга.

– А также слуга короля: завтра вам надлежит явиться к его величеству; да встаньте же!

И она протянула ему руку, которую он почтительно поцеловал.

Графиня, казалось, была в сильном смятении, она не добавила ни слова.

Г-н д’Эгийон тоже молчал, взволнованный не меньше ее; наконец графиня подняла голову.

– Бедный маршал! – повторила она еще раз. – Надобно известить его об этом поражении.

Г-н д’Эгийон истолковал эти слова как окончательное прощание и поклонился.

– Сударыня, – произнес он, – я немедля еду к нему.

– Ах, герцог, никогда не следует спешить с дурными вестями; вместо того чтобы ехать к маршалу, отужинайте у меня.

Герцог почувствовал, как кровь у него в жилах вспыхнула и заиграла под дуновением юности и любви.

– Вы не женщина, – сказал он, – вы…

– Ангел, не правда ли? – шепнули ему на ухо горячие губы графини, которая подошла к нему совсем близко, чтобы быть услышанной, и увлекла его к столу.

В тот вечер г-н д’Эгийон мог почитать себя счастливчиком: он похитил назначение у дяди и съел на ужин долю самого короля.

89. Передние его светлости герцога де Ришелье

У г-на де Ришелье, как и у всех придворных, был свой особняк в Версале, другой – в Париже, дом в Марли, дом в Люсьенне – словом, он располагал собственными жилищами повсюду, где жил или бывал король.

В свое время Людовик XIV умножил число своих резиденций и тем самым навязал всем высокопоставленным особам, в чьи привилегии входило присутствие на больших и малых выходах короля, необходимость быть очень богатыми, чтобы в более скромном виде перенимать заведенный им образ жизни и подражать полету его причуд.

Итак, в ту пору, когда г-н де Шуазель и г-н де Прален были отрешены от должностей, герцог де Ришелье обитал в собственном особняке в Версале; туда он велел отвезти себя накануне из Люсьенны, после того как представил племянника г-же Дюбарри.

Маршала видели с графиней в лесу Марли, его видели в Версале, когда министру было объявлено об опале, известно было о тайной и продолжительной аудиенции, которую он получил в Люсьенне; с прибавлением длинного языка Жана Дюбарри всего этого было достаточно, чтобы весь двор счел необходимым посетить г-на де Ришелье и засвидетельствовать ему свое почтение.

Итак, теперь и старому маршалу предстояло в свой черед вдохнуть аромат похвал, лести и комплиментов, который безрассудно воскуряет перед новым идолом всякий корыстолюбец.

Г-н де Ришелье, однако, нисколько не был готов к тому, что его ожидало; тем не менее утром описываемого нами дня он проснулся с твердым намерением законопатить себе ноздри во избежание этого аромата, подобно тому как Улисс заткнул себе уши воском, чтобы не слышать пения сирен.

Только на другой день мог он ожидать плодов своего успеха; в самом деле, состав нового кабинета министров должен был быть оглашен самим королем лишь назавтра.

Итак, маршал изрядно удивился, когда наутро, пробудившись от грохота карет, он услыхал от камердинера, что дворы особняка, а также передние и гостиные запружены народом.

– О! О! Ну, наделал я шуму, – произнес он.

– И так с самого утра, господин маршал, – сказал камердинер, видя, с какой поспешностью герцог сдернул с себя ночной колпак.

– Отныне не будет мне покоя, – заметил герцог, – попомните мои слова.

– Да, ваша светлость.

– Что сказали посетителям?

– Что ваша светлость еще почивает.

– Так и сказали?

– Так и сказали.

– Глупо, следовало отвечать, что я бодрствовал допоздна или, еще лучше, что я… Ну а где Рафте?

– Господин Рафте спит, – ответствовал камердинер.

– Как это так – спит! Разбудить его, негодника!

– Ну, ну, – произнес улыбающийся старичок с землистым лицом, который в это время появился на пороге, – вот он, Рафте, что вам от него надо?

От этих слов возмущение герцога тут же улеглось.

– Ну, что я говорил? Я так и знал, что ты не спишь.

– А что странного было бы, если б и спал? Едва светает.

– Но я-то не сплю, дорогой мой Рафте!

– Вы другое дело, вы министр, вы… Куда уж вам спать!

– Ну, вот ты уже меня бранишь, – промолвил маршал, строя гримасы перед зеркалом, – ты как будто недоволен?

– Недоволен? Мне-то какой в этом прок? Вы начнете изнурять себя службой, захвораете, и в конце концов управлять государством придется мне, а это не шутки, монсеньор.

– Эх, постарел ты, Рафте!

– Я ровно на четыре года моложе вас, монсеньор. Еще бы! Конечно, я постарел.

Маршал нетерпеливо топнул ногой.

– Ты прошел через переднюю? – спросил он.

– Да.

– Кто там?

– Все.

– Что говорят?

– Каждый твердит, о чем он вас попросит.

– Это в порядке вещей. А слышал ли ты что-нибудь касательно моего назначения?

– Я предпочел бы не пересказывать вам, что об этом говорят.

– Вот те на! Уже злословят?

– Да, причем те самые люди, которые в вас нуждаются. Что же скажут те, в ком нуждаетесь вы, монсеньор!

– Ну, знаешь ли, Рафте, – с притворным смешком возразил старый маршал, – вряд ли они скажут, что ты мне льстишь…

– Послушайте, монсеньор, – отвечал Рафте, – и какого дьявола вы впряглись в этот воз, который зовется министерством? Неужто вам надоело жить да радоваться?

– Но ведь все остальное я уже испробовал, друг мой.

– Силы небесные! Мышьяку вы тоже не пробовали, так почему бы вам любопытства ради не подсыпать его себе в шоколад?

– Ты просто лентяй, Рафте; ты догадываешься, что тебе, моему секретарю, изрядно прибавится работы, вот ты и бьешь отбой… Впрочем, ты сам это сказал.

Маршал велел одеть себя с особым тщанием.

– Подай мне военный мундир, – приказал он камердинеру, – подай военные ордена.

– Мы как будто беремся за военное дело?

– Да, сдается, что за него мы и беремся.

– Вот как? Однако, – продолжал Рафте, – я еще не видел назначения, подписанного королем, это нарушение правил.

– Назначение придет, можно не сомневаться.

– А, «можно не сомневаться» – это теперь равносильно королевскому приказу.

– Каким ворчуном ты становишься с годами, Рафте! Откуда такая приверженность к правилам и форме? Знай я об этом заранее, ни за что не поручил бы тебе готовить мою речь при вступлении в Академию: она превратила тебя в педанта.

– Помилуйте, монсеньор, раз уж нам вручены бразды правления, будем следовать законным формам. Но странно все же…

– Что именно странно?

– Только что на улице ко мне подошел господин де ла Водре; он сказал, что о министерских постах ничего еще не известно.

Ришелье улыбнулся.

– Господин де ла Водре прав, – сказал он. – Так ты, значит, уже выходил из дому?

– Пришлось, черт побери: меня разбудил этот проклятый грохот карет, я и велел, чтобы меня одели; тоже нацепил военные ордена и прошелся по городу.

– Вот оно что! Господин Рафте веселится на мой счет!

– Боже меня упаси, монсеньор, но только, видите ли…

– Ну, ну?

– Гуляя, я повстречал одного человека.

– Кого это?

– Секретаря аббата Терре.

– Ну и что?

– Да то, что, по его словам, военным министром будет назначен его хозяин.

– Скажите пожалуйста! – с неизменной своей улыбкой обронил Ришелье.

– Какой вывод из этого делает ваша светлость?

– Вывод такой, что, если военным министром будет Терре, значит я им не буду, а если не Терре – тогда, возможно, портфель достанется мне.

Рафте счел, что сделал достаточно и совесть его может быть спокойна: он был человек отважный, неутомимый, самолюбивый, столь же хитроумный, как его хозяин, и вооруженный лучше него, поскольку он был разночинец, существо подчиненное, и эти два изъяна в броне чрезвычайно обострили в нем хитрость, силу, сообразительность. Видя, что хозяин твердо уверен в успехе, Рафте решил, что опасаться нечего.

– Ну, монсеньор, – сказал он, – поспешите, не заставляйте слишком долго ждать, это послужило бы дурным предзнаменованием.

– Я готов. Еще раз, кто там?

– Вот список.

Рафте представил хозяину длинный список, в котором тот с удовлетворением прочел самые громкие имена, принадлежавшие знати, судейскому сословию и финансовому миру.

– Что скажешь, Рафте, я начинаю пользоваться успехом?

– Чудеса творятся на белом свете, – отвечал секретарь.

– Смотри-ка, Таверне! – произнес маршал, пробегая глазами список… – Что ему здесь нужно?

– Понятия не имею, господин маршал; ну, подите же к посетителям.

И секретарь почти силком вытолкнул хозяина в большую гостиную.

Ришелье мог быть доволен: прием, который был ему оказан, удовлетворил бы и притязания принца крови.

Но вся эта хитрая, искусная, лукавая любезность, присущая эпохе и обществу, которое мы описываем, пришлась в этом случае весьма некстати, потому что утверждала Ришелье в жестоком самообольщении.

Согласно приличиям и требованиям этикета все избегали при Ришелье слова «министр»; лишь немногие храбрецы отважились на слово «поздравления», да и те понимали, что не следует слишком упирать на это и что Ришелье едва ли на него ответит.

Этот ранний визит был для всех простым жестом, чем-то вроде приветственного поклона.

В ту эпоху нередко бывало так, что самые широкие круги легко и единодушно улавливали тончайшие оттенки смысла.

Несколько придворных дерзнули выразить в разговоре какое-нибудь желание, просьбу, надежду.

Один сказал, что ему хотелось бы получить губернаторство где-нибудь поближе к Версалю. Он, дескать, рад поговорить об этом с таким влиятельным человеком, как герцог де Ришелье.

Другой уверял, что Шуазель трижды забывал о нем при представлениях к ордену; он выражал упование на память г-на де Ришелье, которая могла бы способствовать освежению памяти короля, потому что теперь все препятствия к королевской милости исчезли.

Словом, маршал с упоением выслушал добрую сотню просьб, более или менее корыстных, но облеченных в крайне искусную форму.

Мало-помалу толпа рассеялась; все удалились, дабы не мешать г-ну маршалу в его важных трудах.

В гостиной остался один-единственный человек.

Он не приблизился к Ришелье прежде, вместе с другими, он ничего не просил, он даже не представился.

Но когда ряды посетителей поредели, этот человек подошел к герцогу с улыбкой на устах.

– А, господин де Таверне! – процедил маршал. – Очень рад, очень рад!

– Я ждал своей очереди, герцог, чтобы принести тебе самые искренние, самые сердечные поздравления.

– Вот как, в самом деле? С чем бы это? – возразил Ришелье, которого сдержанность его посетителей обязывала к скромности и некоторой таинственности.

– А как же, с твоим новым постом, герцог.

– Тише! Тише! – отвечал маршал. – Не стоит об этом говорить, ничего еще не решено, все только слухи.

– Однако же, любезный маршал, множество народу придерживается того же мнения, что я: твои гостиные были полны.

– Право, не знаю почему.

– Зато я знаю.

– Что ты знаешь? От кого?

– Могу сказать очень немногое.

– Что же?

– Вчера я имел честь свидетельствовать свое усердие королю в Трианоне. Его величество заговорил со мной о моих детях, а под конец сказал: «Вы, кажется, знакомы с господином де Ришелье? Передайте ему мои поздравления».

– А! Его величество так вам сказал? – воскликнул Ришелье, раздуваясь от гордости, словно эти слова были тем самым официальным назначением, которое, по мнению Рафте, могло задержаться или вообще не последовать.

– А потому, – продолжал Таверне, – я догадался, в чем тут дело; впрочем, это было нетрудно: весь Версаль так и кипит, и я поспешил сюда, дабы, повинуясь королю, принести тебе поздравления и, повинуясь велению сердца, напомнить тебе о нашей старинной дружбе.

Гордыня опьянила герцога: такова природа человеческая, и самые светлые умы не всегда могут противостоять этому пороку. Таверне показался ему одним из тех просителей последнего разбора, бедняков, замешкавшихся на пути к преуспеянию, которым бессмысленно даже покровительствовать, а главное, которые представляют собой бесполезное знакомство: на них только досадуешь, когда они через двадцать лет выныривают из безвестности, чтобы погреться в лучах чужого успеха.

– Понимаю, – весьма нелюбезно буркнул маршал, – сейчас последуют просьбы.

– Ну вот, ты сам догадался, герцог.

– А! – протянул Ришелье, усаживаясь, а вернее, разваливаясь на софе.

– Как я тебе говорил, у меня двое детей, – продолжал Таверне, который, будучи хитер и изворотлив, заметил холодок в обращении своего старого друга, но тем решительнее пытался найти к нему подход. – Моя дочь – совершенство красоты и добродетели, и я горячо ее люблю. Она у меня пристроена на службу к дофине, которая весьма к ней расположена. Поэтому о ней, о моей красавице Андреа, я с тобой говорить не стану: она уже вступила на поприще и находится на пути к преуспеянию. Кстати, ты видел мою дочь? Я еще не представлял ее тебе? Ты ничего о ней не слышал?

– Что-то не помню, – небрежно отвечал Ришелье. – Возможно, что-нибудь и слышал.

– Как бы там ни было, – продолжал Таверне, – моя дочь пристроена. Мне самому, видишь ли, ничего не нужно, король назначил мне пенсион, которого достаточно на жизнь. Я, конечно, рад был бы раздобыть откуда-нибудь лишние деньги, чтобы обновить Мезон-Руж, замок, где мне хотелось бы найти убежище своей старости; и благодаря твоему влиянию, а также влиянию моей дочери…

– Э! – тихонько промолвил Ришелье, который с головой ушел в созерцание собственного величия и не слушал, покуда слова «влияние моей дочери» не заставили его встряхнуться. – Э! Твоя дочь… Да ведь это же та юная красотка, что затмевает нашу милейшую графиню; это тот маленький скорпион, который пригрелся под крылышком дофины, готовясь ужалить владычицу Люсьенны… Тем лучше, тем лучше, покажем пример преданной дружбы, и любезная графиня, которая сделала меня министром, убедится, что признательность мне отнюдь не чужда.

Затем он высокомерно бросил барону де Таверне:

– Продолжайте.

– Право, я уже кончаю, – отвечал тот, про себя посмеиваясь над тщеславием маршала и твердо намереваясь добиться того, чего ему было нужно. – Итак, теперь меня заботит только мой Филипп: он носит прекрасное имя, но, если ему не помогут, никогда не будет иметь случая вернуть этому имени подобающий блеск. Филипп – храбрый и рассудительный юноша, быть может, немножко чересчур рассудительный, но это последствие его стесненного положения: сам знаешь, лошадь, которую держат на слишком короткой узде, опускает голову.

«Какое мне дело до всего этого», – думал маршал, не давая себе труда скрыть томившие его скуку и нетерпение.

– Я хотел бы, – безжалостно продолжал Таверне, – заручиться поддержкой какой-нибудь высокопоставленной особы, такой, как ты, чтобы Филиппу дали роту… Ее высочество дофина, проезжая через Страсбург, пожаловала ему чин капитана; теперь ему недостает лишь ста тысяч ливров, чтобы получить под начало роту в одном из привилегированных кавалерийских полков… Помоги мне их раздобыть, любезный мой друг.

– Ваш сын, – осведомился Ришелье, – не тот ли это молодой человек, что оказал услугу ее высочеству дофине?

– Большую услугу! – вскричал Таверне. – Это он вернул ее королевскому высочеству последнюю перемену лошадей, которую пытался насильно перехватить этот Дюбарри.

«Вот именно! – подумал Ришелье. – Этого еще недоставало: все самые лютые враги графини… Попал этот Таверне пальцем в небо: то, что кажется ему залогом возвышения, на самом деле – окончательный приговор…»

– Вы не отвечаете, герцог, – заметил Таверне с некоторым раздражением, поскольку маршал упрямо хранил молчание.

– Я совершенно ничего не могу для вас сделать, дорогой господин Таверне, – изрек маршал, вставая и давая тем самым понять, что аудиенция окончена.

– Не можете? Не можете такого пустяка? И это говорит мне старинный друг!

– Что вас удивляет? Разве из того, что я, как вы говорите, ваш друг, следует, что один из нас должен творить… творить беззаконие, а другой – злоупотреблять понятием дружбы? Я был ничем, и мы с вами не виделись двадцать лет, но вот я стал министром – и вы тут как тут.

– Господин де Ришелье, то, что вы сейчас говорите, – несправедливо.

– Нет, дорогой мой, нет, просто я не хочу, чтобы вы толклись в передних; я настоящий друг вам, а следовательно…

– Может быть, у вас есть причины для отказа?

– У меня? – вскричал Ришелье, весьма обеспокоенный, как бы Таверне чего-либо не заподозрил. – Помилуйте, какие там причины!

– Ведь у меня есть враги…

Герцог мог бы ответить начистоту, но тогда пришлось бы признаться, что он угождает г-же Дюбарри из благодарности, что министром он сделался при посредстве фаворитки, а в этом он не признался бы ни за какие блага в мире; поэтому он поспешил с ответом барону:

– Никаких врагов у вас нет, друг мой, зато они есть у меня; если я сразу же, не разузнав об истинных заслугах просителя, начну творить подобные благодеяния, меня обвинят в том, что я подражаю Шуазелю. Я, дорогой мой, хочу, чтобы от моей деятельности остался след. Вот уже двадцать лет я замышляю реформы, улучшения, и вот пришла пора им появиться на свет; Францию губит протекционизм – я буду обращать внимание только на заслуги; труды наших философов – вот те светочи, которые не напрасно сияли моим глазам; тьма, сгустившаяся в минувшие дни, рассеялась – и как раз вовремя, если думать о благе государства… Поэтому я отнесусь к притязаниям вашего сына не более и не менее благосклонно, чем к притязаниям любого другого гражданина; я принесу своим убеждениям эту жертву, тягостную быть может, но ведь один человек должен жертвовать своими склонностями в пользу, быть может, трехсот тысяч людей… Если ваш сын господин Филипп де Таверне произведет на меня впечатление человека, достойного моего покровительства, я его поддержу, но не потому, что отец его – мой друг, не потому, что он носит отцовское имя, а в силу его собственных заслуг – таковы мои правила.

– Вернее сказать, такова ваша философская проповедь, – возразил старый барон, который в бешенстве грыз ногти, не в силах сдержать досады, какую вызвал в нем столь тяжкий разговор, стоивший ему такого самообладания и стольких мелких низостей.

– Да, сударь, здесь можно усмотреть и философию; прекрасное слово!

– Дающее избавление от очень и очень многого, господин маршал, не правда ли?

– Вы никудышный придворный, – отпарировал Ришелье с холодной улыбкой.

– Особы моего ранга могут быть придворными только при короле.

– Э, особ вашего ранга мой секретарь господин Рафте каждый день принимает в моих передних тысячами, – возразил Ришелье, – они выползают из невесть каких провинциальных нор, где научились лишь говорить дерзости людям, которых называют своими друзьями и заверяют в преданности.

– О, разумеется, отпрыск дома Мезон-Руж, чей род ведет свою историю с Крестовых походов, меньше знает о том, что такое преданность, чем салонный шаркун Виньеро![30]

Но маршал был умнее, чем Таверне.

Он мог бы приказать, чтобы барона вышвырнули в окно. Однако ограничился тем, что пожал плечами и сказал:

– У вас, господин крестоносец, слишком отсталые взгляды: вы помните только ту злопыхательскую записку, которую в тысяча семьсот двадцатом году составил парламент, а не читали ответа, который был написан герцогами и пэрами. Пожалуйте ко мне в библиотеку, и Рафте вам его покажет, любезный.

И только он собрался спровадить своего недруга после этой отповеди, как дверь отворилась и в комнату ворвался новый посетитель, восклицая:

– Где же он, где мой дорогой герцог?

Этот разрумянившийся человек с вытаращенными от восторга глазами, с руками, готовыми распахнуться для объятий, был не кто иной, как Жан Дюбарри.

При виде его Таверне попятился от изумления, не скрывая досады.

Жан заметил его движение, узнал в лицо и отвернулся.

– Теперь я, кажется, понял, – спокойно сказал барон, – и ухожу. Оставляю господина министра в превосходном обществе.

И удалился, преисполненный достоинства.

90. Разочарование

Жан, разъяренный вызовом, с каким барон их покинул, сделал два шага вслед, затем передернул плечами и вернулся к маршалу.

– Вы принимаете у себя эту мразь? – изрек он.

– Э, мой дорогой, вы заблуждаетесь: я выставил эту мразь за дверь.

– Вы знаете, кто этот господин?

– Увы, знаю.

– Хорошо знаете?

– Некий Таверне.

– Господин, который желает подложить свою дочь в постель к королю…

– Да будет вам!

– Который хочет выжить нас и занять наше место, притом добивается этого всеми способами… Да, но Жан начеку, и глаза у Жана острые.

– Вы полагаете, он затеял…

– Помилуйте, да это же яснее ясного! Партия дофина, мой дорогой! У них есть и свой юный наемный убийца…

– Даже так?

– Молодой человек, который натаскан на то, чтобы хватать людей за икры, тот самый, который проткнул шпагой плечо все тому же бедняге Жану…

– Неужели? Так это ваш личный враг, дорогой виконт? – с притворным удивлением проронил Ришелье.

– Да, мы схватились с ним на почтовой станции, помните?

– Подумать только, какое совпадение: я ведь этого не знал, но отказал ему во всех просьбах; правда, будь я осведомлен, я выгнал бы его, а не просто спровадил… Не беспокойтесь, виконт, теперь этот достойный забияка у меня в руках, и скоро он это почувствует.

– Да, вы можете отбить у него охоту к нападению на большой дороге… А ведь я еще не принес вам своих поздравлений!

– Ах да, виконт, дело как будто окончательно решено.

– Да, все улажено… Вы позволите мне заключить вас в объятия?

– От всего сердца.

– Что и говорить, нелегко нам пришлось; но стоит ли вспоминать об этом теперь, когда победа за нами! Вы довольны, надеюсь?

– Вы хотите, чтобы я был откровенен? Да, доволен; я полагаю, что смогу принести пользу.

– Не сомневайтесь; однако удар вышел недурной, то-то все взвоют!

– Да разве меня не любят?

– У вас-то нет ни горячих сторонников, ни противников, а вот его все ненавидят.

– Его? – с удивлением переспросил Ришелье. – Кого это?..

– А как же, – перебил Жан. – Парламенты восстанут: это же повторение самоуправства Людовика Четырнадцатого – их высекли, герцог, их высекли!

– Объясните мне…

– Но ведь объяснение очевидно: оно заключается в той ненависти, которую питают парламенты к своему гонителю.

– А, так вы полагаете, что…

– Я в этом не сомневаюсь, так же как вся Франция. Но все равно, герцог, вы замечательно придумали вызвать его сюда в разгар событий.

– Кого? Да о ком вы говорите, виконт? Я как на иголках: никак в толк не возьму, о ком идет речь.

– Я имею в виду господина д’Эгийона, вашего племянника.

– Ну и что же?

– Как это – что же? Я говорю, вы хорошо сделали, что его вызвали.

– Ах, ну да, ну да, вы имеете в виду, что он мне поможет?

– Он всем нам поможет… Вам известно, что он очень дружен с Жаннеттой?

– Вот как! В самом деле?

– Как нельзя более дружен. Они уже беседовали, и бьюсь об заклад, что между ними царит согласие.

– Вам это известно?

– Нетрудно было догадаться. Жанна большая любительница поспать.

– А!

– Она встает с постели не раньше девяти, а то и в десять, и в одиннадцать.

– И что с того?

– Да то, что нынче утром в Люсьенне, часов в шесть утра, не позднее, я видел, как уносили портшез д’Эгийона.

– В шесть утра! – с улыбкой воскликнул Ришелье.

– Да.

– Нынче утром?

– Да, нынче, в шесть утра. Судите сами: если Жанна стала такой ранней пташкой и дает аудиенции до рассвета, значит она без ума от вашего племянника.

– Так, так, – потирая руки, продолжал Ришелье, – значит, в шесть утра! Браво, д’Эгийон!

– Надо думать, аудиенция началась в пять утра… Среди ночи! Чудеса, да и только!

– Чудеса! – отозвался маршал. – В самом деле, чудеса, любезный Жан.

– Итак, вас трое – точь-в-точь Орест, Пилад и еще один Пилад.

Маршал радостно потер руки, и в этот миг в гостиную вошел д’Эгийон.

Племянник поклонился дядюшке с таким соболезнующим видом, что тот сразу понял правду или, во всяком случае, догадался о ней в общих чертах.

Он побледнел, словно от смертельной раны; его тут же пронзила мысль, что при дворе нет ни друзей, ни родных и каждый сам за себя.

«Я свалял большого дурака», – подумалось ему.

– Ну что, д’Эгийон? – с глубоким вздохом осведомился он.

– Что, господин маршал?

– Парламенты получили недурной удар, – слово в слово повторил Ришелье то, что сказал Жан.

Д’Эгийон покраснел.

– Вы знаете? – произнес он.

– Господин виконт все мне рассказал, – отвечал Ришелье, – даже о вашем визите в Люсьенну нынче утром еще до рассвета; ваше назначение – торжество нашей семьи.

– Поверьте, господин маршал, я весьма сожалею о случившемся.

– Что он городит? – спросил Жан, скрестив руки на груди.

– Мы друг друга понимаем, – перебил Ришелье, – мы друг друга понимаем.

– Тем лучше, но я-то ничего не понимаю. О чем это он сожалеет? А! Ну, разумеется! О том, что его не сразу назначили министром, да, да… Конечно же.

– Вот как, определена отсрочка? – воскликнул маршал, чувствуя, как в душе у него возрождается надежда, вечная спутница честолюбцев и влюбленных.

– Да, отсрочка, господин маршал.

– Впрочем, он за нее превосходно вознагражден, – заметил Жан. – Командование лучшим полком в Версале!

– Ах вот оно что, – протянул Ришелье, страдая от второго удара. – Значит, еще и командование полком?

– Пожалуй, господин Дюбарри несколько преувеличивает, – возразил герцог д’Эгийон.

– Но в конце концов, какой полк вам предложен?

– Легкий конный.

Ришелье почувствовал, как по его морщинистым щекам разливается бледность.

– Да, конечно, – сказал он с непередаваемой улыбкой, – для столь очаровательного молодого человека это и впрямь пустяк; но что поделаешь, герцог, лучшая девушка на свете может дать только то, что у нее есть, даже если она королевская возлюбленная.

Теперь пришел черед побледнеть д’Эгийону.

Жан любовался превосходными полотнами Мурильо, висевшими у маршала.

Ришелье похлопал племянника по плечу и сказал:

– К счастью, вам обещано быстрое продвижение. Примите мои поздравления, герцог, самые искренние поздравления! Ваша ловкость и искусность в делах равны вашей удачливости. Прощайте, мне теперь недосуг; не забывайте меня на гребне успеха, любезный министр.

Д’Эгийон лишь ответил на это:

– Вы, господин маршал, – это все равно, что я сам, и наоборот.

И, отвесив дяде поклон, он вышел с присущим ему от природы достоинством; он понимал, что угодил в одно из самых затруднительных положений в своей жизни и что его подстерегают еще изрядные опасности.

Едва герцог вышел, Ришелье поспешно сказал Жану, который не многое понял в обмене любезностями между дядюшкой и племянником:

– В д’Эгийоне есть одна превосходная черта – его простодушие, которым я восхищаюсь. Он человек умный и искренний; он знает двор, и притом порядочен, как юная девица.

– И к тому же любит вас! – воскликнул Жан.

– Как барашек.

– Видит бог, – произнес Жан, – он более достоин называться вашим сыном, чем господин де Фронсак.

– Право, виконт… Право, это так и есть.

Произнося эти слова, Ришелье возбужденно расхаживал вокруг своего кресла; он напряженно искал выхода, но не находил его.

– Ну, графиня, – пробормотал он, – вы мне за это заплатите!

– Маршал, – с проницательным видом изрек Жан, – вчетвером мы составим нечто вроде древней фасции: знаете, такой пучок прутьев, который невозможно переломить.

– Вчетвером? Дорогой господин Жан, как вы это себе мыслите?

– Моя сестра будет представлять силу, д’Эгийон – власть, вы будете подавать мудрые советы, а я за всем присматривать.

– Превосходно! Превосходно!

– Теперь пускай кто-нибудь попробует задеть мою сестру! Я не боюсь никого и ничего.

– Черт побери! – воскликнул Ришелье, у которого внутри все кипело.

– Пускай теперь поищут ей соперницу! – вскричал Жан, опьяненный своими победоносными планами и замыслами.

– О! – вырвалось у Ришелье, который хлопнул кулаком себя по лбу.

– Что такое? Что с вами, дорогой маршал?

– Ничего. Ваша идея лиги кажется мне превосходной.

– Не правда ли?

– Всей душой разделяю ваше мнение.

– Браво!

– А Таверне тоже живет в Трианоне вместе с дочерью?

– Нет, он живет в Париже.

– А дочка у него очень красива, дорогой виконт.

– Да будь она прекрасна, как Клеопатра… или как моя сестра, я больше ее не опасаюсь… с тех пор как мы заключили союз.

– Вы, кажется, сказали, что Таверне живет в Париже, на улице Сент-Оноре?

– Я не сказал, что на улице Сент-Оноре: он живет на улице Цапли. А вам, случайно, не пришло в голову, каким образом можно прогнать этого Таверне?

– Кажется, пришло, виконт, кажется, такая мысль у меня есть.

– Вы бесценный человек! А теперь я вас покидаю; помчусь, разведаю, что слышно в городе.

– Что ж, прощайте, виконт… Кстати, вы не назвали мне новых министров.

– О, это все люди временные: Терре, Бертен, уж не помню, кто там еще… Словом, мелочь по сравнению с д’Эгийоном, который вскорости будет первым министром.

«Быть может, не так уж и вскорости», – подумал маршал, на прощание одарив Жана самой благосклонной улыбкой.

Жан ушел. Тут же появился Рафте. Он все слышал и знал, как к этому относиться: все его опасения сбылись. Прекрасно зная своего хозяина, он не сказал ему ни слова.

Он даже не стал звать лакея, а сам раздел Ришелье и отвел его в постель; старый маршал принял пилюлю, которую дал ему секретарь, и тут же лег: его била лихорадка.

Рафте задернул шторы и вышел. Передняя была полна слуг, которые уже сбежались и навострили уши, готовые подслушивать. Рафте отвел в сторону старшего камердинера.

– Хорошенько ухаживай за господином маршалом, – сказал он, – он захворал. Сегодня утром у него было большое огорчение: ему пришлось ослушаться самого короля.

– Ослушаться короля! – вскричал потрясенный камердинер.

– Да, его величество предложил монсеньору портфель министра, но его светлость знал, что это произошло благодаря вмешательству Дюбарри, и отказался. Да, великолепный поступок; парижане должны бы построить триумфальную арку в честь его светлости, но потрясение далось ему нелегко, и наш хозяин заболел. Позаботься о нем как следует!

После этой короткой речи, которая, как он понимал, должна была мгновенно распространиться, Рафте вернулся к себе в кабинет.

Четверть часа спустя весь Версаль знал о доблестном поведении и великодушном патриотизме маршала, а тот почивал глубоким сном на лаврах, которые добыл ему его секретарь.

91. Ужин в семейном кругу у дофина

В три часа того же дня м-ль де Таверне вышла из своей спальни, направляясь к дофине, которая имела привычку перед обедом слушать чтение.

Аббат, первый чтец ее королевского высочества, более не исполнял своих обязанностей. С недавних пор он ринулся в высокую политику, принимая участие в дипломатических интригах, к которым у него обнаружился незаурядный дар.

Итак, м-ль де Таверне принарядилась должным образом и отправилась к дофине. Как все обитатели Трианона, она испытывала известные неудобства, которые были следствием несколько поспешного переезда. Она еще ничего не наладила: не нашла прислуги, не перевезла обстановки; временно она пользовалась услугами одной из горничных г-жи де Ноайль, неприступной статс-дамы, которую дофина прозвала г-жа Этикет.

На Андреа было голубое шелковое платье с удлиненным лифом; талия у нее была перетянута, как у осы. Платье ее спереди распахивалось, позволяя видеть нижнюю юбку из муслина с тремя рядами вышитых оборок; коротенькие рукава, также из вышитого муслина, с фестонами, ниспадавшими с самого плеча, гармонировали с вышитой косынкой в сельском стиле, целомудренно прикрывавшей грудь девушки. Волосы м-ль Андреа были просто подобраны с помощью голубой ленты той же ткани, что и платье; локоны, обрамляя щеки, падали ей на воротник и на плечи длинными и густыми кольцами, оттеняя куда лучше, чем модные в ту эпоху перья, эгретки и кружева, ее гордое и скромное лицо с чистой и матовой кожей, которой никогда не касались румяна.

На ходу Андреа натянула белые шелковые митенки на руки с самыми тонкими и округлыми пальчиками, какие только возможно себе представить; острые высокие каблуки ее туфелек из нежно-голубого атласа впечатывались в песок, которым были посыпаны дорожки сада.

Войдя в павильон Трианона, она узнала, что дофина прогуливается по саду с архитектором и старшим садовником. С верхнего этажа доносился визг токарного станка, на котором дофин вытачивал надежный замок для своего любимого сундука.

В поисках дофины Андреа пересекла партер с клумбами, где, несмотря на осеннюю пору, цветы, которые ночью были заботливо прикрыты, поднимали теперь свои побледневшие головки навстречу мимолетным лучам солнца, соперничавшего с ними бледностью. Близился вечер, в это время года в шесть часов уже начинает темнеть; младшие садовники уже накрывали стеклянными колпаками самые зябкие растения на грядках.

Идя в обход по аллее вдоль зеленых шеренг стриженых грабов, окруженных кустами бенгальских роз, Андреа внезапно заметила одного из садовников, который, видя ее, разогнулся над своим заступом и отвесил ей более искусный и любезный поклон, чем можно было ожидать от простолюдина.

Она всмотрелась и узнала в подмастерье Жильбера, чьи руки, несмотря на работу, были все еще достаточно белы, чтобы повергнуть в отчаяние г-на де Таверне.

Андреа невольно покраснела; ей показалось, что сама судьба благоволит к Жильберу, если он очутился здесь, в Трианоне.

Жильбер поклонился еще раз, и Андреа на ходу ответила на его поклон.

Но, будучи прямодушным и честным созданием, она уступила душевному порыву и решила получить ответ на вопрос, мучивший ее неспокойную совесть.

Она вернулась, и Жильбер, который тем временем, побелев, мрачно провожал ее взглядом, тут же ожил и одним прыжком подскочил к ней поближе.

– Итак, вы здесь, господин Жильбер? – холодно произнесла Андреа.

– Да, мадемуазель.

– Как вы сюда попали?

– Нужно же как-то жить, мадемуазель, причем жить честно.

– Вам, знаете ли, повезло.

– Да, очень, мадемуазель, – ответствовал Жильбер.

– Как вы сказали?

– Я говорю, мадемуазель, что совершенно согласен с вашими словами: мне и впрямь повезло.

– Кто вас сюда устроил?

– Господин де Жюсьё, мой покровитель.

– Вот как! – изумилась Андреа. – Вы знакомы с господином де Жюсьё?

– Он друг первого моего покровителя, моего наставника господина Руссо.

– Что ж, не падайте духом, господин Жильбер, – сказала Андреа и собралась идти дальше.

– Мадемуазель, ваше здоровье поправляется? – спросил Жильбер дрожащим голосом, который, казалось, проделал трудный путь, идя прямо из сердца, трепетавшего при каждом его звуке.

– Поправляется? Что вы хотите этим сказать? – холодно осведомилась Андреа.

– Я… несчастный случай…

– Ах, вы об этом… Благодарю, господин Жильбер, это пустяки, я вполне здорова.

– Да ведь вы чуть было не погибли! – с трудом превозмогая волнение, сказал Жильбер. – Вы были на волосок от смерти.

Тут Андреа подумала, что пора положить конец беседе с садовым подмастерьем посреди королевского парка.

– Всего хорошего, господин Жильбер, – сказала она.

– Мадемуазель, не соблаговолите ли принять эту розу? – спросил Жильбер, дрожа и обливаясь потом.

– Простите, сударь, – возразила Андреа, – вы предлагаете мне то, что принадлежит не вам.

Сраженный и уничтоженный Жильбер ничего не ответил. Он понурил голову, и, поскольку во взгляде Андреа, сумевшей поставить его на место, светилось торжество, юноша, выпрямившись, сорвал с самого лучшего розового куста целую цветущую ветку и принялся обрывать лепестки с роз с таким гордым и хладнокровным видом, который произвел на девушку немалое впечатление.

Она была слишком справедлива и слишком добра, чтобы не понять, что нанесла бессмысленную обиду человеку ниже ее по положению, придравшись к его любезности. И вот, как все гордые люди, чувствующие за собой вину, она промолчала и пошла дальше, хотя на устах у нее, быть может, трепетали слова извинений.

Жильбер тоже не добавил ни слова; он бросил ветку и принялся за свой заступ; но в душе его гордость уживалась с хитростью; он наклонился – чтобы удобнее было работать, разумеется, но также и затем, чтобы следить за удалявшейся Андреа, которая на повороте аллеи не удержалась и оглянулась назад. Как-никак она была женщина.

Жильбер удовольствовался этим проявлением слабости и сказал себе, что в нынешней схватке победа осталась за ним.

«Она слабее меня, – подумал он, – и я ее покорю. Она гордится своей красотой, именем, состоянием, положением, которое делается все завиднее, и гнушается моей любовью, вероятно догадываясь о ней; но все это делает ее еще привлекательней для бедного подмастерья, которого бросает в дрожь, когда он на нее смотрит. О, придет день, когда она заплатит мне за эту дрожь, за этот трепет, недостойный мужчины! Придет день, когда она заплатит мне за низости, которые я совершаю из-за нее! Но нынче, – продолжал он, – день не пропал зря, я одержал победу. Я в десять раз сильнее ее, а ведь мне полагается быть слабее, потому что я люблю ее».

С необузданной радостью он еще раз повторил эти слова и, судорожно стиснув рукой свой высокий лоб и подняв к небу прекрасные глаза, яростно воткнул заступ в грядку, как коза перескочил через изгородь из кипарисов и тисов, легче ветерка над морем скользнул по клумбам между цветов под колпаками, не задев ни одного, несмотря на неистовое проворство, с каким бежал, и притаился в конце той аллеи, которая огибала партер и по которой шла Андреа.

В самом деле, вскоре он вновь ее увидел: она шла, задумавшись и как будто присмирев; ее прекрасные глаза были потуплены, руки висели вяло и безвольно, задевая трепещущую ткань платья; спрятавшись за густыми грабами, Жильбер слышал, как она два раза вздохнула, как будто разговаривая сама с собой. Наконец она прошла так близко от деревьев, что, вытянув руку, он мог бы коснуться ее руки – ему безумно, до головокружения хотелось этого.

Однако он нахмурил брови и, усилием воли судорожно прижав руку к груди, прошептал с чувством, похожим на ненависть:

– Новая низость! – И совсем тихо добавил: – Но Андреа такая красивая!

Возможно, Жильбер еще долго предавался бы созерцанию, благо аллея была длинная, а Андреа шла медленной и плавной поступью; но эту аллею пересекали другие, и из любой мог вынырнуть непрошеный прохожий, который помешал бы Жильберу любоваться; в самом деле, юноше не повезло: из первой же боковой аллеи, слева, то есть как раз напротив той группы зеленых деревьев, за которыми прятался Жильбер, вышел человек.

Этот некстати явившийся прохожий шел размеренной неторопливой поступью; он высоко держал голову; в левой руке он нес шляпу, правую положил на эфес шпаги. На нем был бархатный кафтан, поверх которого была накинута соболья шуба, подбитая куницей; при ходьбе он высоко поднимал ноги, которые у него были красивы и с высоким подъемом, свидетельствовавшим о благородном происхождении.

Приблизившись к Андреа, этот вельможа заметил ее, и девушка явно пришлась ему по вкусу; он ускорил шаг и стал срезать угол, чтобы настигнуть ее как можно скорее.

Увидев этого человека, Жильбер не удержался и тихонько вскрикнул, как испуганный дрозд в кустах.

Непрошеному прохожему удался его маневр, несомненно, он имел к этому привычку; не прошло и трех минут, как он очутился впереди Андреа, от которой за три минуты до того находился довольно далеко.

Услыхав его шаги, Андреа поначалу посторонилась, чтобы пропустить этого человека; когда он прошел, она посмотрела ему вслед.

Вельможа также смотрел на нее во все глаза, он даже остановился, чтобы рассмотреть ее получше, и, обернувшись к ней, весьма любезно произнес:

– Скажите на милость, мадемуазель, куда это вы так поспешаете?

При звуке его голоса Андреа подняла голову и увидела, что шагах в тридцати позади медленно идут два гвардейских офицера; под собольей шубой человека, который к ней обратился, она разглядела голубую ленту и, побледневшая, насмерть перепуганная этой неожиданной встречей и столь благосклонным вопросом, низко поклонилась.

– Король! – прошептала она.

– Мадемуазель, – произнес, приблизившись к ней, Людовик XV, – я так скверно вижу, что вынужден спросить, как ваше имя.

– Мадемуазель де Таверне, – еле слышно пролепетала смущенная и трепещущая девушка.

– Ах, вот оно что! Какая удача, что вы прогуливаетесь по Трианону, мадемуазель, – изрек король.

– Я иду к ее королевскому высочеству дофине, она меня ждет, – с еще большим трепетом отвечала Андреа.

– Я провожу вас к ней, мадемуазель, – сказал король, – я как раз собирался по-соседски нанести визит дофине; позвольте предложить вам руку, раз уж нам по дороге.

Андреа почудилось, будто все вокруг нее заволокло туманом; в душе у нее поднялась целая буря. Честь опереться на руку самого короля, всемогущего повелителя, была для бедной девушки столь неслыханной, несбыточной славой, столь завидной милостью, что ей казалось, будто она видит сон.

Она присела перед королем в таком глубоком и старательно-боязливом реверансе, что его величество в ответ счел уместным поклониться ей еще раз. В вопросах церемониала и галантности Людовик XV всегда обращался к памяти Людовика XIV. В сущности, традиции придворной учтивости коренились еще глубже: они тянулись со времен Генриха IV.

Итак, король предложил Андреа руку, она коснулась кончиками пылающих пальцев королевской перчатки, и оба продолжили путь к павильону, где, как доложили королю, он найдет дофину в обществе архитектора и старшего садовника.

Мы можем засвидетельствовать, что Людовик XV, который, вообще говоря, не особенно любил ходить пешком, выбрал, идя с Андреа в Малый Трианон, самый длинный путь. Следовавшие за ним гвардейцы заметили его ошибку и посетовали на нее, потому что одеты они были легко, а погода портилась.

Они пришли слишком поздно и уже не застали дофины там, где рассчитывали ее найти. Мария-Антуанетта только что ушла, дабы не заставлять ждать дофина, который любил ужинать между шестью и семью часами.

Итак, ее королевское высочество вернулась вовремя; дофин, весьма пунктуальный, уже ждал ее на пороге гостиной, чтобы, как только появится метрдотель, поскорее идти к столу; дофина сбросила накидку на руки камеристки, непринужденно взяла дофина под руку и увлекла его в столовую.

Там для двух прославленных амфитрионов был накрыт стол.

Оба занимали середину его, а место в голове пустовало: с тех пор как несколько раз к ним неожиданно нагрянул король, это место никогда не занимали, даже в тех случаях, когда за столом собиралось много сотрапезников.

Значительное место в голове стола занимал прибор короля и его погребец, но метрдотель, не рассчитывавший на то, что его величество пожалует к ужину, устроил именно здесь свою штаб-квартиру.

Позади стула дофины, на расстоянии, достаточном для того, чтобы слуги могли проходить, расположилась г-жа де Ноайль, прямая как палка, но пытавшаяся по случаю ужина придать своему лицу приветливое выражение.

Рядом с г-жой де Ноайль поместились другие дамы, которым их положение при дворе давало право или честь присутствовать при ужине их королевских высочеств.

Трижды в неделю г-жа де Ноайль ужинала за одним столом с дофином и дофиной. В те дни, когда она не разделяла с ними ужин, она избегала присутствовать при трапезе: это был ее способ протеста против исключения четырех дней из числа семи дней недели.

Напротив герцогини де Ноайль, заслужившей у дофины прозвище г-жа Этикет, расположился на таком же, как она, возвышении герцог де Ришелье.

Он также был строжайшим блюстителем этикета, однако его приверженность правилам оставалась незаметной для окружающих: она скрывалась за самой безупречной непринужденностью, а подчас и за весьма тонким зубоскальством.

Вследствие столь разительного несходства между первым камергером и первой статс-дамой ее королевского высочества беседа, то и дело замиравшая по вине герцогини де Ноайль, возобновлялась благодаря герцогу де Ришелье.

Маршал побывал при всех европейских дворах и повсюду позаимствовал те изысканные манеры, какие были сродни его натуре, а потому, обладая изумительным тактом и чувством приличия, он знал решительно все анекдоты, какие можно было рассказывать и за столом у юных инфант, и на ужине в узком кругу у г-жи Дюбарри.

В этот вечер он приметил, что дофина ест с аппетитом, а дофин уплетает за обе щеки. Поэтому он предположил, что они не станут прерывать разговора, а значит, за ближайший час можно заставить г-жу де Ноайль пройти еще на земле через все муки чистилища.

Он пустился рассуждать о философии и о театре, двух материях, донельзя ненавистных досточтимой герцогине. Итак, он поведал сюжет одной из последних филантропических причуд фернейского философа, как называли уже в то время автора «Генриады»; когда же он заметил, что герцогиня изнемогает, он переменил тему и принялся, насколько позволял его ранг камергера, разбирать по косточкам королевских актрис, каковым от него изрядно досталось.

Дофина любила искусство, особенно театр; она подобрала полный костюм Клитемнестры для м-ль Рокур[31]; посему она не просто снисходительно, но и с удовольствием слушала г-на де Ришелье.

И тут бедная статс-дама, вопреки этикету, заерзала на своем возвышении, принялась трубно сморкаться и трясти своей почтенной головой, не заботясь о том, что при каждом ее движении вокруг ее лба подымается облако пудры, подобно снеговой туче, обволакивающей вершину Монблана при каждом порыве ветра.

Но мало было позабавить дофину – надо было еще угодить дофину. И Ришелье оставил в покое театр, к которому наследник французской короны никогда не питал особой симпатии, и обратился к гуманизму и философии. Об англичанах он рассуждал с тем жаром, какой присущ Руссо, когда он с живительной энергией обращается к личности Эдварда Бомстона[32].

Между прочим, г-жа де Ноайль равно ненавидела и англичан, и философов.

Новые идеи были для нее утомительны, а утомление нарушало весь ход ее мыслей. Г-жа де Ноайль чувствовала в себе призвание быть охранительницей; на новые идеи она рычала, как собака на чужака.

В своей игре Ришелье преследовал двойную цель: терзал г-жу Этикет, чем доставлял живейшее удовольствие дофине, и то и дело вворачивал какое-нибудь благородное и поучительное изречение, какую-нибудь математическую аксиому, которую с радостью ловил дофин, большой любитель точных наук.

Итак, он превосходно нес обязанности царедворца, а сам то и дело озирался, ища, но не находя кого-то, кто, по его расчетам, должен был присутствовать здесь; внезапно крик, доносившийся снизу лестницы, гулко отдался под сводом залы, этот крик подхватили два других голоса – первый на площадке, второй на самой лестнице.

Король!

При этом магическом слове г-жа де Ноайль поднялась, словно стальная пружина подбросила ее со скамьи. Ришелье встал медленно, привычно, дофин поспешно утер рот салфеткой и также вскочил и обернулся к двери.

А дофина устремилась к лестнице, чтобы поскорее встретить короля и приветствовать его в качестве хозяйки дома.

92. Локон королевы

Король довел м-ль де Таверне до самой лестницы и только на площадке, выпустив ее руку, отвесил девушке такой учтивый и долгий поклон, что Ришелье еще успел увидеть этот поклон, восхититься его изяществом и задуматься над тем, какой же счастливой смертной выпала такая милость.

Он недолго оставался в неведении. Людовик XV взял руку дофины, видевшей всю эту сцену и прекрасно узнавшей Андреа.

– Дочь моя, – произнес король, – я запросто заглянул к вам отужинать. Я прошелся через весь парк и по дороге встретил мадемуазель де Таверне; я попросил ее составить мне компанию.

– Мадемуазель де Таверне! – прошептал Ришелье, не в силах оправиться от неожиданности. – Ей-богу, мне чересчур везет!

– О, теперь я не только не стану бранить мадемуазель за опоздание, – любезно отвечала дофина, – но поблагодарю ее за то, что она привела к нам ваше величество.

Андреа, пунцовая, как прекрасные вишни, красовавшиеся среди цветов в вазе на столе, молча поклонилась.

– Черт побери! И впрямь красотка, – сказал себе Ришелье, – этот старый шут Таверне нисколько не преувеличил ее достоинства.

Дофин приветствовал короля, после чего его величество уселся за стол. Наделенный, подобно своему предку, отменным аппетитом, монарх воздал должное импровизированному угощению, которое словно по волшебству преподнес ему метрдотель.

Однако, угощаясь, король, сидевший спиной к двери, словно искал глазами что-то или, верней, кого-то.

В самом деле, м-ль де Таверне, не обладавшая никакими привилегиями, поскольку ее положение при дофине еще не было хорошенько определено, не вошла в столовую; присев в глубоком реверансе в ответ на поклон короля, она удалилась в спальню дофины, которая нередко просила ее читать вслух, когда сама уже лежала в постели.

Дофина догадалась, что король ищет глазами свою прелестную спутницу.

– Господин де Куаньи, – обратилась она к молодому гвардейскому офицеру, стоявшему за спиной у короля, – будьте любезны, пригласите сюда мадемуазель де Таверне. С позволения госпожи де Ноайль сегодня мы отступим от этикета.

Г-н де Куаньи вышел и минуту спустя вернулся, ведя Андреа, которая трепетала, не понимая, почему на нее обрушилось столько милостей.

– Садитесь здесь, мадемуазель, – сказала дофина, – рядом с герцогиней.

Андреа робко поднялась на возвышение; она была в таком смятении, что села на расстоянии не более фута от статс-дамы, что было с ее стороны несколько смело.

Герцогиня смерила ее таким испепеляющим взглядом, что бедняжка отскочила фута на четыре, словно прикоснувшись к сильно заряженной лейденской банке.

Король Людовик XV смотрел на нее с улыбкой.

«Вот оно что! – сказал себе герцог де Ришелье. – Да мне почти нет нужды вмешиваться, все идет само собой».

Тут король обернулся и заметил маршала, который был готов выдержать его взгляд.

– Добрый день, герцог, – обратился к нему Людовик XV. – Хорошо ли вы ладите с герцогиней де Ноайль?

– Государь, – отвечал маршал, – герцогиня всегда оказывает мне честь, обходясь со мною, как с вертопрахом.

– Вы также ездили на дорогу, ведущую в Шантелу, герцог?

– Честью клянусь, государь, не ездил: я слишком взыскан милостями вашего величества к моему дому.

Король не ожидал этого удара; он собирался позубоскалить, однако его опередили.

– Что же я такого для вас сделал, герцог?

– Ваше величество, вы назначили герцога д’Эгийона командиром легкой конницы.

– Да, герцог, верно.

– Для этого вашему величеству понадобилось проявить изрядную энергию и немалое искусство: такой жест – почти государственный переворот.

Трапеза уже завершилась; король немного помедлил и встал из-за стола.

Разговор, должно быть, его тяготил, но Ришелье не намерен был упускать свою жертву. И едва король пустился болтать с г-жой де Ноайль, дофиной и м-ль де Таверне, Ришелье предпринял столь искусный маневр, что вклинился в разговор и повел его, куда считал нужным.

– Государь, – сказал он, – как известно вашему величеству, успех действует ободряюще.

– Вы хотите сказать, герцог, что вы бодры?

– Я хочу попросить у вашего величества еще одной милости после той, какую король уже соблаговолил мне оказать; у одного моего доброго друга, давнего слуги вашего величества, есть сын, который служит в тяжелой кавалерии. Это весьма достойный молодой человек, но он беден. От августейшей принцессы он получил патент капитана, но получить роту не может.

– Эта принцесса – моя дочь? – осведомился король, обернувшись к дофине.

– Да, государь, – ответствовал Ришелье, – а отец молодого человека зовется бароном де Таверне.

– Мой отец! – невольно вскрикнула Андреа. – Филипп! Вы просите роту для Филиппа, ваша светлость?

И в ужасе оттого, что нарушила этикет, Андреа отступила на шаг, покраснев от стыда и молитвенно соединив руки.

Король обернулся, любуясь румянцем и смущением девушки; затем он устремил на Ришелье благосклонный взор, открывший старому царедворцу, как кстати пришлась его просьба, представлявшая его величеству столь удобный случай.

– В самом деле, – заметила дофина, – этот молодой человек очарователен, и я просто обязана способствовать его продвижению. Как несчастны принцы! Бог, наделяя их доброй волей, отнимает у них память или разумение; как же я не подумала, что этот юноша беден, что пожаловать ему эполеты недостаточно, что следовало еще дать ему роту!

– Ах, откуда вашему высочеству было знать?

– О, я знала, – поспешно подхватила дофина с жестом, напомнившим Андреа такой скудный, бедный и все-таки такой любимый дом ее детства, – да, я знала, но решила, что сделала все, что требуется, пожаловав господину Филиппу де Таверне чин. Не правда ли, мадемуазель, ведь его зовут Филиппом?

– Да, сударыня.

Король обвел взглядом все эти лица, такие благородные, такие открытые; потом взгляд его задержался на лице Ришелье, которое также осветилось великодушием, передавшимся ему, несомненно, от его августейшей соседки.

– Ах, герцог, – вполголоса сказал король, – я, кажется, поссорюсь с Люсьенной.

И тут же прибавил, обращаясь к Андреа:

– Скажите, мадемуазель, вас это порадует?

– О, государь, – пролепетала Андреа, молитвенно сложив руки, – умоляю вас!

– В таком случае дело слажено, – изрек Людовик XV. – Герцог, выберите роту получше для этого бедного юноши, а я, если патент еще не оплачен и пост вакантен, внесу деньги.

Этот великодушный поступок обрадовал всех присутствующих; королю он подарил небесную улыбку Андреа, герцогу Ришелье – благодарность из ее прелестных уст, от которых, будь он помоложе, он потребовал бы и большего, потому что был скуп и честолюбив.

Один за другим появлялись гости; среди прочих пожаловал кардинал де Роган, усердно посещавший дофину с тех пор, как она поселилась в Трианоне.

Но король весь вечер осыпал милостями и благосклонными словами только Ришелье. Он даже позволил маршалу сопровождать его, когда простился с дофиной, собираясь возвращаться в свой Трианон. Старый царедворец последовал за королем, дрожа от радости.

Покуда его величество с герцогом и двумя офицерами возвращался темными аллеями к себе во дворец, дофина отпустила Андреа.

– Вам нужно написать в Париж об этой доброй новости, – сказала ей принцесса, – можете идти, мадемуазель.

И девушка вслед за лакеем, несшим фонарь, пересекла эспланаду, отделявшую службы от Трианона.

Чуть впереди нее от куста к кусту скользила в листве тень, горящими глазами ловившая каждое движение девушки: то был Жильбер.

Когда Андреа добралась до крыльца и начала подниматься по каменным ступеням, лакей вернулся в передние Трианона.

Тогда Жильбер в свой черед проник в вестибюль, прокрался во двор, где находились конюшни, и по маленькой лесенке, напоминавшей приставную, вскарабкался к себе в угловую мансарду, расположенную напротив окон спальни Андреа.

Оттуда ему было видно, как Андреа кликнула горничную г-жи де Ноайль. Но едва девушка, чья комната выходила в тот же коридор, вошла в спальню Андреа, как между вожделеющим взором Жильбера и предметом его желаний, подобно непроницаемой пелене, опустилась штора.

Во дворце остался только кардинал де Роган, который с удвоенным пылом рассыпал перед дофиной любезности, на которые она отвечала довольно холодно.

Наконец прелат испугался, не слишком ли он назойлив, тем более что дофин удалился к себе. Поэтому он откланялся, уверив ее королевское высочество в своем глубочайшем и нежнейшем почтении.

Когда он уже садился в карету, к нему подошла горничная дофины и просунулась вглубь экипажа.

– Вот, – сказала она.

И протянула ему шелковистую бумажку, от прикосновения к которой кардинал вздрогнул.

– Вот, – повторил он поспешно, вкладывая в руку женщины увесистый кошелек, в котором, судя по всему, содержалась приличная сумма.

Кардинал, не теряя времени, велел кучеру гнать в Париж, а на заставе, мол, он скажет, куда ехать дальше.

Всю дорогу он в темноте кареты ощупывал то, что было завернуто в бумажку, и целовал ее, словно упоенный любовник.

На заставе он приказал:

– На улицу Сен-Клод.

Вскоре он уже шел по таинственному двору и входил в небольшую гостиную, где ждал Фриц, молчаливый страж и посредник.

Бальзамо заставил себя ждать четверть часа. Наконец он появился и в оправдание сослался на поздний час: он, дескать, уже не рассчитывал на посетителей.

В самом деле, время близилось к одиннадцати вечера.

– Вы правы, господин барон, – сказал кардинал, – и я приношу вам свои извинения за беспокойство. Но помните, вы сами сказали мне когда-то, что, мол, если мы желаем проникнуть в некие тайны…

– То для этого требуются волосы особы, о которой мы тогда толковали, – перебил Бальзамо, успевший заметить бумажку в руках у простодушного прелата.

– Вот именно, барон.

– И вы принесли мне ее волосы, сударь. Превосходно.

– Вот они. Как вы думаете, смогу я получить их обратно после опыта?

– Если не понадобится их сжечь. А в этом случае…

– Конечно, конечно, – подхватил кардинал. – Но в конце концов, я сумею раздобыть другие. Вы скажете мне свое суждение?

– Сегодня?

– Вы же знаете, я нетерпелив.

– Сударь, сперва надо попробовать.

Бальзамо взял прядку и стремительно поднялся в комнату к Лоренце.

«Итак, сейчас я узнаю тайну этой монархии, – говорил он себе по дороге, – сейчас я проникну в скрытый замысел Господа».

И прежде чем отворить таинственную дверь, он прямо через стену погрузил Лоренцу в сон. Поэтому молодая женщина встретила его нежным поцелуем.

Бальзамо с трудом высвободился из ее объятий. Трудно сказать, что причиняло несчастному барону горшие муки – упреки, которыми осыпала его красавица-итальянка, когда бодрствовала, или ее ласки, когда она спала.

Наконец ему удалось расцепить прекрасные руки, обвившиеся вокруг его шеи.

– Любимая моя Лоренца, – проговорил он, вкладывая ей в руку бумажку, – ты можешь мне сказать, чьи это волосы?

Лоренца взяла локон и прижала к груди, потом ко лбу; хоть оба ее глаза были открыты, во сне она все видела умом и сердцем.

– О! Их похитили со славной головы, – сказала она.

– Вот как? Счастлива ли та, которой они принадлежат?

– Может быть…

– Подумай хорошенько, Лоренца.

– Она может быть счастлива: жизнь ее еще ничем не омрачена.

– Однако она замужем?

– О! – с нежным вздохом воскликнула Лоренца.

– Ну же, что такое? Что ты хочешь сказать, моя Лоренца?

– Она замужем, дорогой Бальзамо, – добавила молодая женщина, – однако…

– Однако?

– Однако…

Лоренца снова улыбнулась.

– Я ведь тоже замужем, – сказала она.

– Разумеется.

– Однако…

Бальзамо изумленно смотрел на Лоренцу; несмотря на то что молодая женщина была погружена в сон, лицо ее залилось целомудренным румянцем.

– Однако? – повторил Бальзамо. – Говори же.

Она снова обвила руками шею возлюбленного и, спрятав лицо у него на груди, сказала:

– Однако я девственница.

– Значит, эта женщина, принцесса, королева, – вскричал Бальзамо, – притом что она замужем…

– Эта женщина, принцесса, королева, – повторила Лоренца, – такая же невинная девственница, как я; она даже еще чище, еще невинней, потому что не любит никого так, как люблю я.

– Это судьба! – прошептал Бальзамо. – Благодарю тебя, Лоренца, я узнал все, что хотел.

Он поцеловал ее и бережно сунул в карман локон; срезав у Лоренцы прядку ее черных волос, он сжег их на свечке и собрал пепел в ту бумажку, в которую был завернут локон дофины.

Затем он спустился; идя по лестнице, он разбудил молодую женщину.

Прелат нетерпеливо ждал, снедаемый сомнениями.

– Ну что, господин граф? – спросил он.

– Прекрасно, монсеньор!

– Что сказал оракул?

– Что вы можете надеяться.

– Он так сказал? – вне себя от волнения воскликнул кардинал.

– Судите сами, монсеньор, как сочтете нужным: оракул утверждает, что эта женщина не любит своего мужа.

– О! – вырвалось у Рогана в порыве радости.

– А волосы пришлось сжечь, – сказал Бальзамо, – чтобы по дыму определить истину; вот пепел, я весь его собрал с огромным тщанием, словно каждая крупинка стоит миллион.

– Благодарю вас, сударь, благодарю, я ваш вечный должник.

– Не стоит об этом говорить, сударь; позвольте дать вам только один совет: не глотайте этот пепел вместе с вином, как подчас делают влюбленные, это влечет за собой столь опасную тягу к предмету вашей любви, что страсть ваша станет неизлечима, между тем как сердце возлюбленной, напротив, охладеет.

– Вот как! Хорошо, я остерегусь, – отвечал потрясенный прелат. – Прощайте, граф, прощайте.

Спустя двадцать минут карета его высокопреосвященства встретилась на углу улицы Пти-Шан с экипажем герцога де Ришелье и едва не опрокинула его в одну из огромных ям, вырытых на месте, где строился какой-то дом.

Двое вельмож узнали друг друга.

– Это вы, принц! – с улыбкой сказал Ришелье.

– Это вы, герцог! – отозвался г-н Луи де Роган и приложил палец к губам.

И оба разъехались в разные стороны.

93. Г-н де Ришелье оценивает Николь по достоинству

Г-н де Ришелье направлялся прямо в особнячок, занимаемый г-ном де Таверне на улице Цапли.

Поскольку наравне с хромым бесом[33] мы обладаем привилегией, дающей нам возможность легко проникать в каждый закрытый дом, мы еще прежде Ришелье увидим, как барон, сидя перед камином и положив ноги на огромную подставку для дров, под которой догорает тлеющая головешка, ворчит на Николь, время от времени беря ее за подбородок, несмотря на возмущенные и презрительные гримаски девушки.

Не возьмем на себя смелость утверждать, приятнее была бы ей ласка без воркотни или она предпочла бы воркотню без ласки.

Разговор у господина и служанки велся важный: почему в вечерние часы Николь никогда не прибегает вовремя на зов колокольчика, почему всякий раз у нее находятся дела то в саду, то в оранжерее, а прочие свои обязанности, кроме этих двух, она исправляет нерадиво.

На это соблазнительная Николь, грациозно вертясь то так, то этак, отвечала:

– Тем хуже! По мне, тут тоска смертная, а ведь мне обещали, что я поеду с барышней в Трианон!..

Тут г-н де Таверне, надо думать из сострадания, счел своим долгом потрепать девушку по щекам и по подбородку, несомненно надеясь ее этим развлечь.

Николь продолжала сетовать на свою злосчастную судьбу, отвергая утешение.

– В самом деле, – стенала она, – я заперта здесь в гадких четырех стенах, мне почти нечем дышать, а ведь и у меня была надежда на увлекательную жизнь, на будущее.

– Какая это надежда? – осведомился барон.

– Разумеется, Трианон! – объявила Николь. – В Трианоне я бы видела людей, роскошь, на других посмотрела и себя показала.

– Вот как, малютка Николь? – изумился барон.

– А вы как думали, сударь? Ведь я женщина и ничем не хуже других.

– Как она заговорила, паршивка! – глухо пробормотал барон. – Пожить ей хочется! Эх, был бы я молод, был бы я богат!

И, не удержавшись, бросил восхищенный, полный вожделения взгляд на эту юность, пышущую силой и красотой.

Николь между тем стала задумчива и раздражительна.

– Ну же, идите спать, сударь, – сказала она. – Тогда и я смогу лечь в постель.

– Погоди, Николь.

И тут зазвонил колокольчик у входа; Таверне вздрогнул, Николь так и подскочила на месте.

– Кто бы это в половине двенадцатого ночи? – спросил барон. – Иди взгляни, детка.

Николь пошла отворять; она спросила у посетителя имя и приоткрыла дверь на улицу.

Воспользовавшись этим, на улицу со двора бесшумно проскользнула какая-то тень; тем не менее маршал – потому что это был именно он – успел обернуться и заметить удаляющуюся фигуру.

Николь, сияя, пошла вперед со свечой.

– Ну и ну! – улыбаясь, проговорил маршал, следуя за нею в гостиную. – А ведь этот старый проказник Таверне упоминал мне только о своей дочке!

Герцог был из тех людей, которые все подмечают с первого взгляда.

Ускользнувшая тень навела его на мысли о Николь, а Николь – на мысли об этой тени. По смазливому личику девушки он догадался, зачем пожаловала эта тень, а едва он разглядел хитрый взгляд, белоснежные зубы и тонкий стан субретки, как ее характер и склонности стали ему совершенно ясны.

В дверях гостиной Николь объявила не без волнения:

– Его светлость герцог де Ришелье!

В этот вечер имени герцога суждено было производить сенсацию. На барона оно произвело такое впечатление, что он встал с кресла и пошел прямо к двери, не веря собственным ушам.

Но не успел он дойти до порога, как в полумраке коридора увидел г-на де Ришелье.

– Герцог! – ахнул он.

– Да, любезный друг, он самый, – отозвался Ришелье как мог дружелюбнее. – А, после давешней нашей встречи ты удивлен. Тем не менее я здесь. Дай же мне руку!

– Чрезмерная честь для меня, ваша светлость…

– Ты становишься глуп, мой дорогой, – сказал старый маршал, отдавая трость и шляпу Николь и усаживаясь в кресле поудобнее, – ты оброс мохом, ты заговариваешься… Сдается мне, ты забыл, что значит жить в свете.

– Однако, герцог, по моему разумению, – волнуясь, отвечал Таверне, – прием, который ты давеча мне оказал, был столь недвусмыслен, что ошибиться было невозможно.

– Послушай, старый друг, – возразил на это Ришелье, – ты в тот раз вел себя как школьник, а я как педант, только розги и недоставало. У тебя найдется что мне сказать, но я хочу избавить тебя от этого труда: ты скажешь глупость, я отвечу другой глупостью… Перейдем-ка лучше от минувшего к настоящему. Знаешь, зачем я приехал к тебе нынче вечером?

– Нет, конечно.

– Чтобы сообщить тебе, что король жалует твоему сыну роту, о чем ты и просил меня позавчера. Да пойми же ты, черт побери, какое тут тонкое дело: позавчера я был почти министр и просить о чем-либо был не вправе; сегодня же, когда я отказался от портфеля, когда я просто Ришелье, тот самый, что раньше, я был бы круглым дураком, если бы не стал просить. И вот я попросил, получил искомое и приезжаю к тебе с добычей.

– Герцог, неужели… такое великодушие с твоей стороны!..

– Есть исполнение долга, налагаемое дружбой! Тебе отказал министр, а Ришелье исходатайствовал для тебя то, чего ты просил.

– Ах, герцог, ты меня восхищаешь. Значит, ты – истинный друг!

– Черт побери!

– И король, король оказал мне такую милость…

– Боюсь, король сам не знает, что он сделал, но, впрочем, может быть, я ошибаюсь и он знает это как нельзя лучше.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у его величества явно есть свои причины на то, чтобы поступить наперекор госпоже Дюбарри, и, скорее всего, не мое влияние, а эти причины побудили его оказать тебе эту милость.

– Ты полагаешь?

– Я уверен, и я рад этому способствовать. Ты знаешь, что я отказался от поста министра из-за этой негодницы?

– Мне об этом сказали, но…

– Но ты не поверил. Ну, скажи прямо.

– Что ж! Признаться, так оно и есть.

– Это значит, ты считаешь, что я лишен совести?

– Во всяком случае, я полагаю, что ты лишен предрассудков.

– Милый мой, я старею, и красивых женщин я теперь люблю, только если они мне полезны… И потом, у меня есть еще кое-какие замыслы. Но вернемся к твоему сыну: превосходный юноша!

– Он в большой вражде с Дюбарри, которого я у тебя повстречал во время своего столь неудачного визита.

– Знаю, потому-то я и не министр.

– Полноте!

– Но это так и есть, друг мой!

– Ты отказался от поста министра, чтобы угодить моему сыну?

– Если бы я это утверждал, ты бы мне не поверил, да это и не так. Я отказался, поскольку раз уж Дюбарри начал с того, что потребовал отставки твоего сына, то далее его притязания делались бы все чудовищнее и дошли бы бог знает до чего.

– И ты поссорился с этими людишками?

– И да и нет: они меня боятся, я их презираю, словом, все по справедливости.

– Это благородно, но неразумно.

– Почему же?

– Графиня пользуется влиянием.

– Подумаешь! – проронил Ришелье.

– Ты так просто об этом говоришь?

– Говорю как человек, чувствующий, насколько уязвима их позиция, и готовый, если понадобится, заложить мину в нужном месте и все взорвать.

– Теперь я понял: ты помог моему сыну отчасти для того, чтобы кольнуть Дюбарри.

– Во многом ради этого, и твоя проницательность тебя не обманывает: твой сын служит мне запалом, с его помощью я высекаю огонь… Но кстати, барон, ведь у тебя есть и дочь?

– Да.

– Молодая?

– Шестнадцати лет.

– Красивая?

– Как Венера.

– И живет в Трианоне?

– Значит, ты ее знаешь?

– Я провел с ней вечер и не меньше часа беседовал о ней с королем.

– С королем? – вскричал Таверне, у которого побагровело лицо.

– Именно с королем.

– Король говорил о моей дочери, о мадемуазель Андреа де Таверне?

– Да, друг мой, и пожирал ее глазами.

– В самом деле?

– Тебе неприятно это слышать?

– Мне… Нет, конечно… Глядя на мою дочь, король оказывает мне честь… и все же…

– Что такое?

– Дело в том, что король…

– Не отличается строгостью нравов, это ты хотел сказать?

– Боже меня упаси дурно отзываться о его величестве: государь имеет право вести себя как ему угодно.

– В таком случае что означает твое изумление? Тебе больше хотелось бы, чтоб мадемуазель Андреа не была столь несравненной красавицей и, следовательно, король не смотрел на нее влюбленным взором?

Таверне ничего не ответил, лишь пожал плечами и погрузился в задумчивость; но Ришелье не сводил с него безжалостного инквизиторского взгляда.

– Что ж, я догадываюсь, что бы ты мне сказал, если бы выговорил вслух то, о чем думаешь про себя, – продолжал старый маршал, пододвигая свое кресло ближе к креслу барона. – Ты сказал бы, что король привык к дурному обществу… Говорят, что он водится с распутниками, так что едва ли он обратит свой взор на эту благородную девицу, едва ли станет вести себя целомудренно, воспылает чистой любовью, а значит, ему не оценить сокровищ очарования и прелести, которые в ней таятся… Ведь его влекут только вольные речи, бесцеремонные взгляды и манеры гризетки.

– Ты и впрямь великий человек, герцог.

– Почему же?

– Потому, что ты угадал истину, – отвечал Таверне.

– Однако согласись, барон, что пора уже нашему властителю не принуждать более нас, знатных людей, пэров, спутников короля Франции, целовать руку низкой и распутной куртизанки; пора ему собирать нас в обстановке, более нам приличествующей; иначе как бы от маркизы де Шатору, которая как-никак была герцогского рода, перейдя к госпоже де Помпадур, дочери откупщика и жене откупщика, а от нее к госпоже Дюбарри, которую кличут попросту Жаннеттон, он не сменил ее на какую-нибудь неопрятную кухарку или распутную селянку… Для нас с тобой, барон, чьи шлемы увенчаны коронами, унизительно склонять головы перед этими дурехами.

– Воистину, лучше не скажешь, – пробормотал Таверне, – бесспорно, все эти новшества привели двор в запустение.

– Не стало королевы – не стало и женщин; не стало женщин – не стало и придворных; король содержит гризетку; на троне восседает простонародье в облике девицы Жанны Дюбарри, парижской белошвейки.

– Ничего не поделаешь, так оно и есть, и…

– Послушай, барон, – перебил маршал, – сейчас самое время выйти на сцену умной женщине, которая захотела бы править Францией.

– Несомненно, – произнес Таверне, у которого при этих словах забилось сердце, – но, к прискорбию, место занято.

– Умной женщине, – продолжал маршал, – которая, не имея пороков, присущих всем этим девкам, обладала бы их отвагой, рассудительностью, расчетливостью; эта женщина вознеслась бы так высоко, что о ней говорили бы еще долго после того, как монархия прекратит свое существование. Скажи, барон, твоя дочь… она умна?

– Очень умна, а главное, наделена здравым смыслом.

– Она очень хороша собой!

– Не правда ли?

– Хороша той пленительной и сладострастной красотой, которая так нравится мужчинам, и при этом так очаровательно невинна и непорочна, что даже женщины проникаются к ней уважением. Об этом сокровище надо хорошенько заботиться, мой старый друг.

– Ты убеждаешь меня с таким пылом…

– Еще бы! Я от нее без ума, и, если бы не мои семьдесят четыре года, я хоть завтра на ней женился бы. Хорошо ли она там устроена? Окружает ее по крайней мере та роскошь, которой достоин столь прекрасный цветок? Подумай об этом, барон; нынче вечером она возвращалась к себе одна, без горничной, без сопровождающих, с нею был только лакей дофина, который нес впереди фонарь: такое подобает разве что прислуге.

– Чего ты хочешь, герцог? Я беден, тебе это известно.

– Беден ты или богат, но твоей дочери нужна хоть горничная.

Таверне вздохнул.

– Я и сам знаю, что ей нужна горничная, – сказал он. – Без горничной, конечно, нехорошо.

– Так за чем же дело стало? Или у тебя нет служанки?

Барон не отвечал.

– А эта хорошенькая девушка, – продолжал Ришелье, – которая сейчас мне отворила? И мила, и смышлена, право слово!

– Да, но…

– Но что, барон?

– Я никак не могу отослать ее в Трианон.

– Но почему же? По-моему, напротив, она прекрасно подходит для этой роли: вылитая субретка.

– А ты, значит, не рассмотрел ее лица, герцог?

– Я-то? Да я глаз с нее не сводил.

– Не сводил с нее глаз и не заметил никакого странного сходства?

– С кем?

– С кем? Ну, подумай сам. Идите сюда, Николь!

Николь приблизилась; как и положено горничной, она подслушивала за дверью.

Герцог взял ее за обе руки, притянул к себе и принялся разглядывать, зажав ноги девушки между коленями; этот бесцеремонный взгляд вельможи и распутника ничуть не смутил и не испугал служанку.

– Верно, – произнес он, – верно, очень похожа.

– Сам знаешь на кого, а потому согласись, что невозможно рисковать милостями, оказываемыми нашему дому, из-за столь странной прихоти судьбы. До чего, в самом деле, неприятно, что эта маленькая замарашка мадемуазель Николь похожа на самую блестящую даму Франции!

– Вот как! Вот как! – взвилась Николь, высвобождаясь, чтобы с большей силой возражать г-ну де Таверне. – Выходит, эта маленькая замарашка очень похожа на блестящую даму? Надо думать, у блестящей дамы такие же круглые плечи, такие же выразительные глаза, такая же стройная ножка, такая же пухлая ручка, как у маленькой замарашки? Коли так, господин барон, – в ярости заключила она, – значит ваши оскорбления относятся не только ко мне, но и к ней!

Николь раскраснелась от гнева и еще больше похорошела.

Герцог снова заключил ее красивые ручки в свои, снова зажал ее ноги между коленями и голосом, полным обещания и ласки, произнес:

– Барон, по-моему, никто при дворе не сравнится с вашей Николь. Что же касается той блестящей дамы, на которую она и впрямь немного смахивает, то здесь уж придется нам забыть о своем самолюбии. У вас, мадемуазель Николь, белокурые волосы изумительного оттенка; линия ваших бровей и носа – воистину царственная; стоит вам лишь четверть часа посидеть перед туалетом, и ваши недостатки, раз уж господин барон считает, что они у вас есть, исчезнут. Николь, дитя мое, вам хотелось бы жить в Трианоне?

– О! – воскликнула Николь, вкладывая в этот крик всю свою душу, полную вожделения.

– Что ж, вы поедете в Трианон, милочка, поедете и сделаете там карьеру, ничуть не вредя при этом карьере других людей. Барон, мне нужно сказать вам еще два слова.

– Говорите, дорогой герцог.

– Поди, дитя мое, – сказал Ришелье, – дай нам побеседовать еще минутку.

Николь вышла, и герцог приблизился к барону.

– Я столь настойчиво советую вам послать горничную вашей дочери потому, что этим вы порадуете короля, – сказал он. – Его величество не любит нищеты, а хорошенькие мордашки ему по душе. В конце концов, я в этом толк знаю.

– Что ж, если ты думаешь, что это порадует короля, пускай Николь едет в Трианон, – с улыбкой фавна ответствовал де Таверне.

– В таком случае, если ты не возражаешь, я увезу ее с собой, благо в карете есть место.

– Но ведь она так похожа на дофину! Об этом нужно подумать, герцог.

– Я об этом подумал. Под руками Рафте всякое сходство исчезнет за полчаса. В этом я тебе ручаюсь… Итак, напиши дочери записку, объясни, какое значение ты придаешь тому, чтобы у нее была своя горничная и чтобы эта горничная звалась Николь.

– Ты полагаешь, что она непременно должна зваться Николь?

– Да, таково мое мнение.

– А если ее будут звать как-нибудь иначе?..

– Это будет куда как хуже; клянусь тебе, что я в этом убежден.

– Тогда напишу немедля.

Барон тут же написал письмо и вручил его Ришелье.

– Но ведь надо дать Николь наставления, герцог?

– Я все объясню ей сам. Она девушка понятливая?

Барон улыбнулся.

– Итак, ты ее мне доверяешь, не правда ли? – спросил Ришелье.

– Ей-богу, это уж твое дело, герцог; ты у меня ее попросил – я тебе ее отдал, делай с ней, что сочтешь нужным.

– Мадемуазель, вы поедете со мной, – обратился к горничной герцог, – собирайтесь, да поживее.

Николь не заставила его повторять. Даже не спрашивая позволения барона, она в пять минут собрала пожитки в узелок и легкой поступью, словно не идя, а летя по воздуху, бросилась к карете вельможи.

Тут и Ришелье простился с другом, вновь рассыпавшимся перед ним в благодарностях за услугу, которую тот оказал Филиппу де Таверне.

Об Андреа не было сказано ни слова, но это умолчание было многозначительнее любых слов.

94. Метаморфозы

Николь чувствовала себя несколько смущенной: перебраться из Парижа в Трианон было для нее как-никак еще большей победой, чем из Таверне приехать в Париж.

Она так любезничала с кучером г-на де Ришелье, что на другой же день во всех мало-мальски аристократичных каретных сараях и передних Версаля и Парижа только и разговору было, что о новой горничной.

Когда приехали в Ганноверский павильон, г-н де Ришелье взял красотку за руку и сам отвел ее на второй этаж, где г-н Рафте, поджидая их, сочинял от имени монсеньора письмо за письмом.

Поскольку из многих дел, коими занимался г-н маршал, самую важную роль играло военное дело, то и Рафте сделался, по крайней мере в теории, таким искушенным воителем, что и Полибий[34], и шевалье де Фолар[35], будь они живы, были бы рады получить одну из тех памятных записок по фортификации и тактике, какие каждую неделю писал Рафте.

Итак, г-н Рафте корпел над проектом военных действий против англичан в Средиземном море; маршал, войдя, обратился к нему:

– А ну, Рафте, погляди-ка на это создание!

Рафте поглядел.

– Очень мила, монсеньор, – сказал он, весьма выразительно скривив губы.

– Да, но какое сходство! Я говорю о сходстве, Рафте.

– А верно, черт побери!

– Не правда ли, ты тоже замечаешь?

– Сходство необыкновенное: оно или погубит ее, или принесет ей большую удачу.

– Поначалу чуть не погубило, но мы сейчас наведем порядок; как видите, Рафте, у нее белокурые волосы, но с этим не так уж трудно справиться, правда?

– Нужно просто-напросто превратить их в черные, – отвечал Рафте, которому не привыкать было подхватывать на лету мысли своего хозяина, а порой даже думать за него.

– Подойди к моему туалету, малютка, – сказал маршал. – Этот господин, большой искусник, превратит тебя в самую хорошенькую и самую неузнаваемую субретку в целой Франции.

И впрямь, через десять минут Рафте с помощью состава, коим маршал пользовался каждую неделю для окраски своих седых волос, прятавшихся под париком, – если верить г-ну Ришелье, это кокетство до сих пор нередко пригождалось ему в кое-каких знакомых домах, – перекрасил прекрасные белокурые с пепельным оттенком волосы Николь в черные как смоль; затем он провел по ее густым золотистым бровям булавкой, которую закоптил на свечке; этим он придал ее жизнерадостной физиономии такую причудливость, ее бойким и ясным глазам такой яркий, а подчас и зловещий блеск, что она стала похожа на фею, которая, повинуясь заклинаниям волшебника, вышла из волшебной шкатулки, где тот содержал ее.

– Теперь, моя красавица, – сказал Ришелье, протянув остолбеневшей Николь зеркальце, – поглядите, как вы очаровательны, а главное, как мало напоминаете прежнюю Николь; теперь никакая королева вам не страшна и перед вами открывается путь к успеху.

– Ах, монсеньор! – воскликнула девушка.

– Да, и для этого нужно лишь, чтобы между нами царило согласие.

Николь зарделась и потупила глазки; плутовка, несомненно, ожидала, что сейчас начнутся красивые слова, на которые г-н де Ришелье был большой мастер.

Герцог это понял и, чтобы одним махом покончить со всякими недоразумениями, предложил:

– Присядьте вот в это кресло, дитя мое, рядом с господином Рафте; навострите ушки и послушайте меня. Не будем стесняться господина Рафте, право, не опасайтесь его; напротив, он может дать нам полезный совет. Итак, вы слушаете?

– Да, монсеньор, – пролепетала Николь, стыдясь заблуждения, продиктованного ей тщеславием.

Беседа г-на де Ришелье с Рафте и Николь длилась не меньше часа, а затем герцог отправил юное создание спать вместе с горничными, служившими в особняке.

Рафте вернулся к своей военной записке, а г-н де Ришелье перелистал письма, в коих сообщалось обо всех происках провинциальных парламентов против г-на д’Эгийона и всей партии Дюбарри, и затем удалился на покой.

На следующее утро одна из его карет без гербов отвезла Николь в Трианон, высадила девушку с узелком возле решетки и умчалась.

С гордо поднятой головой, беззаботным сердцем и надеждой во взоре Николь расспросила, куда ей идти, и вскоре стучалась у дверей служб.

Было десять часов утра. Андреа уже встала, оделась и теперь писала отцу, сообщая ему о счастливом событии, свершившемся накануне, о котором, как мы знаем, уже поспешил известить его г-н де Ришелье.

Читатель не забыл, что из сада в часовню Малого Трианона вели каменные ступени; перед входом в часовню, справа, была лестница, по которой можно было подняться во второй этаж, где располагались комнаты дам, состоявших при дофине; вдоль всех комнат тянулся длинный, как аллея, коридор, выходивший окнами в сад.

Первая дверь налево в этом коридоре вела в комнату Андреа. Комната была довольно просторная; через окно, выходившее на конюшенный двор, проникало много света; от коридора ее отделяла маленькая передняя, направо и налево от которой имелись еще две каморки.

Комната Андреа, более чем скромная, принимая во внимание образ жизни домочадцев блестящего двора, была, в сущности, очаровательной кельей, очень уютной, приветливой, – прекрасное убежище от суеты, царившей во дворце. Здесь могла укрыться душа, снедаемая честолюбием, чтобы пережить обиды и разочарования минувшего дня, а душа смиренная и склонная к меланхолии могла отдохнуть здесь, в тишине и уединении, вдали от великих мира сего.

В самом деле, стоило только подняться на крыльцо и взойти по ступеням часовни – и все важные особы, все тяготы службы, все строгие замечания оставались далеко. Здесь было покойно, как в монастыре, и не больше ограничений и запретов, чем у узника в тюремной камере. Та, что была во дворце рабыней, возвращалась в эту комнатку госпожой.

Нежной и гордой натуре Андреа были приятны все эти скромные преимущества, но не потому, что здесь она оправлялась от обид неутоленного честолюбия или разочарований ненасытной фантазии; просто девушке лучше думалось в четырех стенах ее комнатки, чем в богатых гостиных Трианона, по плитам которого ее ножка ступала с такой робостью, чтобы не сказать – с таким ужасом.

Здесь, в этом невзрачном уголке, где она чувствовала себя как дома, она без трепета думала о том великолепии, которое ослепляло ее днем. Окруженная цветами, рядом с клавесином и неразлучная с немецкими книгами, несущими такую отраду тем, кто умеет читать сердцем, Андреа готова была бросить вызов судьбе, какую бы напасть та ей ни приготовила, какую бы радость ни отняла.

«Здесь, – рассуждала она вечером, когда служба ее заканчивалась и можно было накинуть широкий сборчатый пеньюар и свободно вздохнуть, – здесь у меня по крайней мере есть все то, чего я не лишусь до самой смерти. Может быть, в один прекрасный день я сделаюсь богаче, но беднее я уже не стану: всегда найдутся цветы, музыка и хорошая книга, чтобы поддержать одинокую душу».

Андреа получила разрешение завтракать у себя, когда ей захочется. Она очень дорожила этой милостью. Теперь она могла до полудня оставаться у себя в комнате, если только дофина не призывала ее для чтения или совместной утренней прогулки. Поэтому в погожие дни, если была свободна, она выходила поутру с книгой и одна бродила по лесам, которые тянутся между Трианоном и Версалем; после двух часов прогулки, наполненной мечтами и размышлениями, она возвращалась к себе и завтракала, подчас не увидев за утро ни одного вельможи, ни одного слуги, ни одной живой души, ни одной ливреи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

«Королевское чтение» – торжественное заседание парламента под председательством короля. Генеральные штаты – собрание представителей дворянства, духовенства и третьего сословия, созывавшееся королем главным образом для утверждения новых налогов.

Вернуться

2

Николас Питер Берхем (1620–1683) – голландский художник, автор пасторальных пейзажей, предшественник стиля рококо в живописи.

Вернуться

3

Жозеф де Турнефор (1656–1708) – французский путешественник и ботаник.

Вернуться

4

Намек на сомнительную супружескую верность г-жи де Шуазель.

Вернуться

5

«Дуб и тростник» (Басни; I, XVII).

Вернуться

6

Луи-Рене Карадёк де Ла Шалоте (1701–1785) – генеральный прокурор бретонского парламента, преследовал иезуитов.

Вернуться

7

Мантия – одежда членов парламента и вообще судейская.

Вернуться

8

Древние греки клали в гроб медовую лепешку, которой покойник должен был умилостивить Цербера у входа в царство мертвых.

Вернуться

9

То есть Ост-Индией (полуостров Индостан) и Вест-Индией (страны Карибского моря).

Вернуться

10

Повод к войне (лат.).

Вернуться

11

Ошибка Дюма: это название одних и тех же островов, где и расположен порт Эгмонт.

Вернуться

12

Жюль Ардуэн-Мансар (1646–1708), Андре Ленотр (1613–1700) – французские архитекторы.

Вернуться

13

Мирмидоняне – племя, которое, по древнегреческому мифу, произошло из муравьев. По другому мифу, мирмидоняне сражались под предводительством Ахилла у Трои.

Вернуться

14

Жан-Батист де Лакентин (1626–1688) – французский садовник.

Вернуться

15

Юбер Робер (1733–1808) – французский художник, автор картины «Работы в Версальском парке при Людовике XV».

Вернуться

16

Ювенал (ок. 60 – ок. 127) – римский поэт-сатирик.

Вернуться

17

Забавная ошибка Дюма: оба названных персонажа – это один человек.

Вернуться

18

Шарль Тевено де Моранд (1741–1851) – французский памфлетист.

Вернуться

19

Делиль (?–1784) – французский поэт-сатирик, прозванный Делилем-куплетистом.

Вернуться

20

Жедеон Таллеман де Рео (1619–1692) – автор знаменитых мемуаров.

Вернуться

21

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон (1635–1719) – последняя любовница, затем морганатическая супруга Людовика XIV.

Вернуться

22

Шантелу – замок, принадлежавший Шуазелю, куда он был сослан и где жил до смерти Людовика XV в 1774 г.

Вернуться

23

«Французский Меркурий» – периодическое издание, выходившее с 1672 г. до начала XIX в.; эта газета печатала придворные новости, стихи и анекдоты.

Вернуться

24

«Человек с сорока экю» – сатирическая сказка Вольтера.

Вернуться

25

Шарль Жюст де Бово-Кран (1720–1793) – маршал Франции, государственный деятель и литератор. Язвительность его слов в том, что он перефразирует знаменитую французскую поговорку: «Угольщик – хозяин у себя дома». То есть король – хуже угольщика: с тем считается хоть жена, с этим же не считается даже любовница, он не хозяин у себя в доме.

Вернуться

26

Гонес – городок под Парижем, старинное личное владение французских королей. В XVI в. в насмешку над любовью своего противника императора Карла V к длинным титулам Франциск I стал в разговорах именовать себя просто «сеньором де Гонес». С тех пор титул «де Гонес» стал символом титула «Король Франции».

Вернуться

27

Двусмысленный самокомплимент. Алкивиад (450–404 до н. э.) – афинский государственный деятель, прославившийся также своей аморальностью. Поэтому слова маршала могут относиться и к его предку, знаменитому кардиналу Ришелье, и к самому маршалу.

Вернуться

28

Франсуа-Рене Моле (1734–1802) – французский актер.

Вернуться

29

Анри-Луи Лекен (1728–1778) – французский трагик.

Вернуться

30

Оскорбительный намек на то, что маршал Ришелье (полное имя – Луи Франсуа Арман де Виньеро дю Плесси герцог де) в юности принимал участие в заговоре испанского посла Челламаре, имевшего целью арест регента Франции Филиппа Орлеанского. За это Ришелье в третий раз угодил в Бастилию (первые два раза – за скандальное распутство).

Вернуться

31

Франсуаза Рокур (1756–1815) – французская актриса.

Вернуться

32

Эдвард Бомстон – персонаж «Новой Элоизы», состоящий в переписке с героем книги – Сен-Пре.

Вернуться

33

Намек на одноименный роман Ален-Рене Лесажа (1668–1747).

Вернуться

34

Полибий (ок. 200 – ок. 120 до н. э.) – древнегреческий историк.

Вернуться

35

Жан-Шарль де Фолар (1669–1752) – французский военный писатель.

Вернуться