Сандра Браун
Зависть

Пролог

Ки-Уэст, Флорида

1987 г.

Галеты, сардины и маринады составляли его меню, лишь изредка дополняемое твердым сыром и зеленью. Лучшей еды и придумать было нельзя.

Так считал Хатч Уокер, и ничто в мире не могло бы его разубедить.

В тот вечер он сидел на веранде своей конторы по прокату яхт и катеров, жевал галету и, прищурившись, всматривался в морскую даль, пытаясь разглядеть на горизонте вспышки молний.

Вспышки молний означали шторм. Правда, погода на побережье стояла по-прежнему тихая, но Хатч знал – шторм где-то там, за горизонтом. Пока он только собирается с силами, но пройдет совсем немного времени, и шквалистый ветер погонит к суше напитавшиеся влагой облака.

Но здесь, в гавани, было по-прежнему спокойно. Тонкий серпик луны висел в небе, опрокинувшись на спину и выставив вверх остренькие рожки, крупные звезды соперничали с огнями мигающих неоновых реклам на берегу, но Хатча обмануть было трудно. Перемену погоды он чувствовал безошибочно, и ни один барометр был ему не указ. Шторм Хатч мог предсказать задолго до того, как на горизонте появлялись первые тучи и упругий ветер начинал надувать паруса яхт и катамаранов. Обычно его прогнозы сбывались в девяноста пяти случаях из ста, но сейчас Хатч был абсолютно уверен, что буря начнется еще до наступления утра.

Коричневые от никотина зубы Хатча с хрустом впились в огурец. Рот его наполнился приятным вкусом рассола, и Хатч, откусив кусочек сыра, блаженно улыбнулся. Хатч не понимал людей, питавшихся в ресторанах и выкладывавших колоссальные деньги за крошечные порции того или сего, когда они могли есть так, как он, – вкусно, обильно, дешево.

Конечно, те, кто ходил по ресторанам, платили не столько за еду, сколько за все, что этим походам сопутствовало, – за парковку машин, чистые тарелки, крахмальные скатерти, смазливые морды официантов и за многое другое. Но больше всего денег им приходилось тратить, конечно, на блюда под заумными французскими названиями, а на самом деле это были всего лишь зажаренное в тесте филе тунца, яблочный пирог, салат из мидий или суп с креветками. Хатч Уокер сталкивался с такой картиной буквально во всех портах мира, а в последнее время эта глупая мода докатилась даже до Ки-Уэста; с недавних пор все рыбные блюда в городе стали называться на французский манер, над чем Хатч не уставал потешаться.

Воскресный день клонился к вечеру, улицы Ки-Уэста опустели, да и туристский сезон шел на убыль. «Благодарю тебя, господи, за твои маленькие милости!» – подумал по этому поводу Хатч и, глотнув из жестянки «Пепси», громко рыгнул, выразив этим свое презрение ко всем туристам вообще и в особенности – к бездельникам-северянам, наводнявшим Ки-Уэст с ранней весны до начала осенних штормов. Каждый год они приезжали сюда тысячами, мазали друг друга вонючим кремом для загара, щелкали фотоаппаратами, жужжали видеокамерами и визгливо кричали на своих слюнявых отпрысков, которым мороженое и чудеса Диснейленда в Орландо были куда понятнее и ближе, чем самый красивый морской закат в мире.

К дуракам, которые как проклятые вкалывали одиннадцать с половиной месяцев в году, чтобы потом провести у моря две жалких недели, Хатч не испытывал ничего, кроме презрения. В эти отпускные недели они ухитрялись выложиться так, как не выкладывались за целый год, и все лишь для того, чтобы потом иметь возможность похвастаться, будто они «прекрасно провели время». А смешнее всего было то, что ради этого отдыхающие готовы были платить любые деньги.

К несчастью, единственное обстоятельство, мешавшее Хатчу чувствовать свое полное превосходство над этим странным народом, заключалось в том, что его собственное благосостояние зависело именно от туристов. И для него это была серьезная моральная проблема. Ежегодное туристское вторжение было ему неприятно, даже отвратительно, но без него Хатчу было бы нечем зарабатывать себе на жизнь.

Да, как ни печально, но предприятие Уокера «Морские прогулки и рыбалка» существовало исключительно за счет туристов. Это Уокер обеспечивал их аквалангами и другим спортивным инвентарем, это он давал им напрокат моторные яхты и катера, это он возил их на морскую рыбалку, чтобы каждый выложивший денежки турист имел возможность запечатлеть свою обожженную солнцем харю рядом с только что пойманным благородным тунцом, который зачастую выглядел так, словно это соседство оскорбляло его куда больше, чем сам факт поимки.

Сегодня дела Уокера шли не особенно хорошо, зато на побережье было тихо и спокойно. Это было неплохо, совсем неплохо, особенно по сравнению с жизнью на борту торгового судна, где в каютах было тесно, душно и грязно, а уединения не существовало в принципе. В свое время Хатч нахлебался такой жизни досыта, и возвращаться к ней у него не было никакого желания. Нет, дайте Хатчу Уокеру возможность немного посидеть в тишине, и он будет совершенно счастлив!..

Вода в заливе была неподвижна, как в деревенском пруду, и отражения береговых огней на ее черной поверхности почти не дрожали. Никаких звуков тоже не было слышно – лишь изредка поскрипывала мачта на одной из стоящих у причала яхт, приглушенно звонил телефон, да из ночного клуба доносились обрывки музыки, но они не мешали Хатчу. Ему нравились такие спокойные дни, пусть даже это означало, что он ничего не заработает. По его глубокому убеждению, тишину нельзя было купить ни за какие деньги, а раз так, следовало особенно дорожить тем, что достается даром.

Сегодня Хатч собирался прикрыть лавочку пораньше и уйти домой, но одна из его лодок до сих пор не вернулась с моря. Это была двадцатипятифутовая моторная яхта, которую Хатч сдал двум соплякам – если, конечно, так можно говорить о парнях двадцати с небольшим лет. Впрочем, по сравнению с ним они, конечно, были еще зелеными юнцами. На прогулку с ними отправилась и девица, но она была одна, и Хатч невольно задумался, как парни собираются ее делить. На его взгляд, подобное сочетание было весьма взрывоопасным, однако он вспомнил о групповом сексе и успокоился. Каждому – свое, философски подумал он, однако преодолеть своей неприязни к клиентам так и не смог.

Юнцы были подтянутыми, загорелыми и омерзительно самоуверенными. Хатч подумал, что за всю жизнь ни один из них не проработал честно ни дня. Но это, решил он, не должно его касаться. Главное, пусть не пробуют надуть его при расчете, а откуда у них деньги – не его дело. Впрочем, с расчетом не должно было возникнуть проблем, поскольку парни не были приезжими. Быть может, они не жили в Ки-Уэсте всегда, но Хатчу приходилось сталкиваться с ними в городе и не в сезон.

Когда за час до заката троица грузилась на яхту, Хатч заметил, что все они уже были изрядно навеселе. С собой они взяли два больших контейнера-холодильника – несомненно, тоже с виски или чем-то подобным. Если судить по тому, с каким трудом они поднимали их на борт, контейнеры были тяжелыми, как якоря. Никакого рыболовного снаряжения парни не попросили. Таких компаний Хатч повидал на своем веку немало и был готов голову прозакладывать, что троица намерена остановиться в нескольких милях от берега и предаться безудержному пьянству. Хатч даже задумался, не слишком ли он рискует, сдавая яхту таким людям, однако его касса была почти пуста, и это помогло ему убедить себя в том, что не так уж они и пьяны.

Как бы там ни было, Хатч строго предупредил молокососов, чтобы они не вздумали пить на борту. Ответом ему были улыбки столь же ослепительные, сколь и фальшивые. Парни заверили его, что у них и в мыслях такого не было, а один даже поклонился ему в пояс – с трудом сдерживая смех, вызванный идиотскими нотациями. Второй ограничился тем, что отсалютовал Хатчу на военный манер и сказал: «Есть, сэр! Будет исполнено, сэр!»

Помогая девушке подняться в лодку, Хатч от души надеялся – она знает, на что идет. И она, несомненно, знала. Хатч много раз видел ее в городе, и всякий раз с разными мужчинами. Ее купальные трусы состояли практически из двух довольно тонких шнурков, таким же крошечным был и лифчик. Он практически ничего не скрывал, и Хатч даже подумал, что девица могла бы не трудиться его надевать.

Впрочем, в лифчике она оставалась недолго. Прежде чем яхта успела выйти из гавани, один из юнцов сорвал с девушки лифчик и взмахнул им над головой, словно военным трофеем. Ее попытки вернуть себе крошечный предмет туалета сразу же превратились в игру, состоявшую в основном из шлепков, щипков и недвусмысленных ласк.

Наблюдая за этим с берега, Хатч только покачал головой и подумал – ему очень повезло, что у него никогда не было дочери, о нравственных добродетелях которой ему пришлось бы заботиться.

Вскоре в жестянке осталась только одна сардина. Выловив ее из масла двумя пальцами, Хатч положил рыбу на галету, украсил последней веточкой укропа, добавил кусочек сыра и щедро полил соевым соусом. Положив сверху вторую галету, он отправил сандвич в рот и стряхнул крошки с бороды. Сосредоточившись на приятных ощущениях, Хатч совершенно случайно бросил взгляд на вход в гавань. Увиденное заставило его поперхнуться. С трудом проглотив застрявший в горле кусок сухой галеты, больно царапнувший горло, Хатч пробормотал:

– Он что, ни хрена не соображает?!

Раздавшийся сразу за этим рев лодочной сирены едва не сбросил его с кресла. Впрочем, усидеть на месте Хатч все равно бы не смог. К моменту, когда почти не пострадавший бутерброд провалился наконец к нему в желудок, Хатч уже выскочил из сарая, служившего ему в качестве офиса, и спустился на причал. При этом он орал во всю глотку и размахивал руками, подавая сигнал рулевому – несомненно, одному из тех болванов-туристов из засушливых штатов, которые до приезда сюда видели воду только в поилке для скота. Рулевой входил в гавань слишком быстро, к тому же он нарушил закон о соблюдении тишины, что могло обойтись ему в кругленькую сумму – или пару деньков в каталажке.

В следующую секунду Хатч узнал лодку. Это была его лодка – самая лучшая и самая большая моторная яхта в его маленьком флоте!

– Ах ты… – Хатч грубо выругался, разом использовав почти половину своего запаса бранных слов, усвоенных им в бытность моряком торгового флота. «Ну погоди, кретин, я до тебя доберусь, – злился он. – Ты у меня пожалеешь, что родился на свет!» Правда, со стороны он выглядел уродливым старым грибом – ко всему прочему, Хатч слегка приволакивал ногу, пострадавшую в результате давней стычки с вооруженным ножом кубинцем, – однако он был еще крепок и не сомневался, что сумеет надрать задницы паре пьяных бездельников.

Между тем яхта миновала буйки, но скорости не снизила. Чудом не зацепив корму сорокадвухфутового катера, она продолжала мчаться к берегу на полном ходу. Катер закачался на поднятой яхтой волне; привязанный к трапу прогулочный ялик с силой ударил носом в борт полированного красавца, и сидевшие на палубе за рюмочкой виски владелец и его гости с проклятьями бросились к леерам.

Увидев это, Хатч погрозил кулаком стоявшему за штурвалом яхты парню. Этот идиот правил точно на причал, словно собрался протаранить его. До столкновения оставались считанные секунды, когда рулевой вдруг заглушил двигатель и резко повернул руль вправо. Яхта грузно повернулась, и из-под ее борта взлетела вверх пенная волна.

Хатч едва успел отскочить, когда яхта ударилась бортом о причал. Парень в рубке бросил штурвал и, чуть не кубарем скатившись по ступенькам мостика, спрыгнул на скользкую палубу. Спускаясь на настил причала, он споткнулся о плохо пригнанную доску, упал и прополз несколько футов на карачках.

Он хотел подняться, но Хатч налетел на него, как ястреб. Схватив парня за плечи, он перевернул его на спину, точно рыбу, которую собрался потрошить. Окажись у него под рукой нож, и Хатч, возможно, не удержался бы и распорол молокососу брюхо от шеи до пупа – в такой он был ярости. К счастью для обоих, ножа у Хатча не было, но на проклятья и угрозы он бы не поскупился.

Но гневные слова застряли у него в глотке прежде, чем он успел произнести их вслух. До этой секунды Хатч думал только о своей лодке – о том, что могло бы случиться, если бы ее скорость была чуть больше или роскошный океанский катер – не катер, а целый пароход! – стоял на якоре чуть ближе к середине гавани. О молодом человеке, который стоял за штурвалом, Хатч совершенно забыл.

Теперь же он ясно видел, что лицо парня разбито и окровавлено, левый глаз закрылся багровой опухолью, майка была изорвана в клочья, а ее жалкие остатки прилипли к мокрому телу.

– Помогите мне! Помогите, пожалуйста! О боже! – Парень оттолкнул Хатча и вскарабкался на ноги. – Они остались там! – с отчаянием выкрикнул он, показывая рукой в направлении океана. – Там, понимаете? Я не смог их найти. Они… Они…

Однажды Хатч стал свидетелем нападения акулы на человека. Беднягу удалось вытащить из воды до того, как хищная бестия оттяпала ему вторую ногу. Человек был еще жив, но в очень плохом состоянии. Испуг и болевой шок подействовали на него так сильно, что он только бессмысленно бормотал, продолжая истекать кровью. В конце концов он умер, хотя Хатч сделал все, чтобы как можно скорее доставить его к врачу.

Парень, на его взгляд, был примерно в таком же состоянии. В его глазах Хатч ясно видел хорошо ему знакомое выражение дикой, неконтролируемой паники. Значит, все произошедшее не было ни шуткой, ни глупостью, ни пьяной выходкой. Молодой человек – а это был тот парень, который шутовски салютовал в ответ на нравоучения, – был близок к самой настоящей истерике.

– Ну-ка, успокойся, сынок, – сказал Хатч и, взяв парня за плечи, слегка потряс. – Что там у вас случилось? И где твои друзья?

Молодой человек закрыл лицо руками, которые, как заметил Хатч, тоже были разбиты и ободраны до крови. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, он пробормотал:

– Они там… в воде…

– Они упали за борт?

– Да. О господи!

– Этот ублюдок чуть не угробил мой катер! Какого черта он несся словно на пожар?! – сказал какой-то мужчина в шлепанцах, который приблизился к ним по причалу и остановился, уперев руки в заплывшие жиром бока. От него за милю несло одеколоном, какой показался бы чересчур сильным любой уважающей себя проститутке. Кроме шлепанцев, на мужчине были только узенькие плавки «Спидо», почти целиком скрытые отвисшим животом, поросшим к тому же черной курчавой шерстью. На правом запястье мужчины болтался массивный золотой браслет. Говорил он с характерным гнусавым акцентом уроженца северо-востока страны. Одного этого было достаточно, чтобы Хатч почувствовал к мужчине сильнейшую неприязнь.

– Парнишка ранен, – проговорил он, нарочито растягивая слова на южный манер. – Произошел несчастный случай…

– Черта с два – несчастный случай! Он же надрался в стельку! Этот болван повредил наш катер! – Это сказала незаметно подошедшая к ним подруга владельца катера – ярко накрашенная тридцатилетняя женщина в бикини и босоножках на высоком каблуке. Ее слишком ровный загар и чересчур полные груди вряд ли могли быть естественными. Обеими руками женщина прижимала к себе по карликовому пуделю с розовыми бантами на макушке. Обе собачки возбужденно лаяли на незнакомцев.

– Позвоните, пожалуйста, в «Службу 911», – сказал Хатч.

– Но я желаю знать, как этот подонок собирается… – начал мужчина.

– Позвони в «911», жирный ублюдок!

Внутри офис Хатча насквозь провонял сардинами, кукурузным маслом, мокрой пенькой, сырой рыбой и соляркой. К тому же сейчас в нем было жарко и душно, ибо обычно в старом лодочном сарае находился только сам Хатч. Все свободное место было загромождено ящиками и коробками со снастями и рыболовным снаряжением, бухтами канатов, дополнительным оборудованием и запчастями. Почетное место занимал металлический шкаф-картотека, в котором Хатч хранил консервный нож и початую бутылку виски. Стол, за которым Хатч работал (и обедал), был куплен на распродаже спасенной после кораблекрушения мебели и обошелся ему всего в двадцать пять долларов.

Парень, который разбил его лодку, сидел у стола на продавленном кресле и плакал, закрыв лицо руками. Его только что вырвало в туалете, но Хатч был уверен, что эта тошнота была следствием пережитого потрясения и не имела отношения к порции виски, которую он незаметно сунул бедняге. Правда, и до этого парень выпил немало – он сам признался в этом сотруднику береговой охраны, который его допрашивал. Полицейский из городского отдела полиции, приехавший на берег первым, уже расспросил его о том, как и почему он повредил стоящий в гавани катер. Служащего же береговой охраны интересовало, что произошло на борту яхты и как двое из троих туристов оказались в воде.

Парень назвал имена своих спутников, их возраст и адреса, и Хатч, сверившись с договором о прокате лодки, подтвердил сказанное. Сам он чувствовал себя неуютно оттого, что в его сарае находятся посторонние. Хатч, впрочем, понимал – ему следует радоваться, что его не попросили подождать снаружи, пока представители закона допрашивают парня. Несмотря на то что час был довольно поздний, причал и окрестности гавани уже кишели зеваками, которых тянет к месту трагедии, как мух к свежей куче навоза. Полиции в гавани тоже хватало – нельзя было даже плюнуть, чтобы не попасть кому-нибудь на мундир.

В свое время Хатч имел возможность близко познакомиться с полицейскими участками во многих портах мира и испытывал стойкое отвращение к полицейской форме, удостоверениям и значкам. В теперешней жизни он старался не иметь дела с властями. Если человек не может жить в соответствии с собственными правилами и понятиями о том, что хорошо, а что плохо, зачем тогда вообще жить? Подобные взгляды часто приводили его в камеры предварительного задержания на всех континентах, однако таково было жизненное кредо Хатча, и он стойко его придерживался.

Это, впрочем, не мешало ему понимать: данный случай находился целиком в компетенции полиции и береговой охраны. Хатч знал, что, допросив парня, власти не станут медлить и организуют широкомасштабный поиск пропавших. В этом им отказать было нельзя – у них были для этого и техника, и специально подготовленные люди.

Вместе с тем Хатч ясно видел, что парень находится на грани нервного срыва. К счастью, копы это тоже понимали и старались действовать как можно мягче. Ведь стоило немного перегнуть палку, и у парня началась бы истерика, после чего добиться от него сколько-нибудь вразумительных ответов стало бы невозможно. Единственным выходом в данной ситуации было дать парню немного прийти в себя и только потом осторожно расспросить обо всем, что случилось.

На парне были только плавки и теннисные туфли, из которых на грубый дощатый пол натекли целые лужи морской воды. Хатч дал ему старое шерстяное одеяло, но парень сбросил его вместе с изорванной в клочки майкой.

Вдруг снаружи послышались быстрые шаги и взволнованный голос что-то неразборчиво прокричал. Это заставило парня вскинуть голову и с надеждой посмотреть на дверь. Но шаги стихли в отдалении, и искорка надежды в глазах парня погасла. Впрочем, сотрудник береговой охраны, который как раз колдовал над кофеваркой Хатча, успел перехватить взгляд молодого человека и правильно его истолковал.

– Не волнуйся, сынок, – сказал он. – Как только нам что-то станет известно, мы сразу тебе сообщим.

– Они должны быть живы! – Голос парня звучал хрипло – совсем как у человека, который долго кричал, стараясь перекрыть шум ветра и волн. Время от времени он вовсе срывался, и отдельные слоги были едва слышны. – Мне кажется, я просто не заметил их в темноте. Там… в море… Там было просто дьявольски темно! Я кричал и звал, но… – Его глаза перескакивали с лица Хатча на лицо офицера и обратно. – Почему они не откликались? Почему не звали на помощь? Неужели они… – Сказать вслух то, чего все боялись, ему не хватило сил.

Офицер береговой охраны задумчиво прихлебывал горячий кофе.

Хлюп, хлюп, хлюп. Этот звук действовал Хатчу на нервы сильнее, чем скрип железа по стеклу, но он промолчал. Теперь от него ничего не зависело, дело было в руках закона. Конечно, его яхта была застрахована. Разумеется, без разбирательства и долгой бумажной волокиты не обойтись, но Хатч не сомневался, что в конечном итоге ему возместят все убытки. Быть может, он даже получит немного больше, чем потерял.

С парнем, конечно, не все было так просто. Никакая страховка не способна была снова сделать его жизнь беззаботной и веселой после того, как двое приятелей утонули у него на глазах. А в том, что они утонули, Хатч почти не сомневался. Шансов выжить у них практически не было.

Правда, ему приходилось слышать о людях, которые, свалившись за борт, ухитрялись несколько часов держаться на плаву и выжить, но эти случаи можно было пересчитать по пальцам одной руки, и пальцев бы более чем хватило. Из опыта Хатчу было известно, что для упавшего в воду утопление было едва ли не самой легкой смертью. Во всяком случае – самой быстрой. Смерть от переохлаждения была медленной и мучительной. Что же касалось акул, то для них оказавшийся за бортом человек был всего лишь добычей, лакомым кусочком, за которым даже не нужно гоняться.

Наконец офицер береговой охраны допил кофе и, поглядев на скопившуюся на дне гущу так, словно собирался гадать, спросил:

– Почему же ты не вызвал помощь по радио?

– Я вызвал, то есть… Я пытался, но не сумел включить передатчик.

Офицер снова принялся рассматривать трещины и щербинки на чашке.

– Несколько лодок слышали твой «SOS». Они пытались передать, чтобы ты оставался на месте и никуда не уходил, но ты не послушался.

– Я их не слышал. Боюсь, что… – Парень поднял голову и бросил опасливый взгляд в сторону Хатча. – Боюсь, я не очень внимательно слушал, когда он объяснял, как пользоваться радио.

– Это была серьезная ошибка.

– Да, сэр…

– Насколько я понял, тебя вряд ли можно назвать опытным моряком?

– Опытным? Нет, сэр, что вы!.. Правда, мне уже случалось выходить в море, но… Раньше никаких неприятностей не было.

– Так-так, понятно… А теперь расскажи мне о драке.

– О какой драке?

Этот ответ заставил офицера нахмуриться.

– Не пудри мне мозги, сынок, – промолвил он. – У тебя под глазом синяк, разбит нос и рассечена губа. Суставы пальцев тоже разбиты и содраны в кровь. Поверь мне, я знаю, что такое хорошая кулачная драка и какие после нее остаются следы. Поэтому не крути и отвечай честно – из-за чего все произошло?

Плечи молодого человека опустились еще ниже и затряслись от рыданий, а из глаз и из носа потекло, так что некоторое время он не мог ничего говорить.

– Вы подрались из-за девушки? – осведомился офицер уже помягче. – Мистер Уокер сказал мне, что ваша спутница была очень хороша собой. Как выразился мистер Уокер, такую не стыдно пригласить на любую вечеринку. Она была с кем-нибудь из вас?

– Вы имеете в виду, была ли она чьей-то девушкой? Нет, не сказал бы… Это… просто знакомая.

– И вы с приятелем сцепились из-за ее… благосклонности?

– Нет, сэр. То есть не совсем… Я хочу сказать, что все началось совсем не из-за нее, а…

– Из-за чего же?

Парень высморкался, но ничего не ответил.

– Лучше тебе рассказать все сейчас, приятель, – сказал офицер. – Потому что когда мы найдем… то, что найдем, мы не отстанем от тебя до тех пор, пока ты не скажешь правду.

– Мы… напились.

– Это я уже понял.

– …И… и… – Парень снова поднял голову, посмотрел на Хатча, на офицера и сказал серьезно, почти торжественно:

– Он мой лучший друг!

– Хорошо. Что же произошло?

Молодой человек слизнул сукровицу с разбитой губы.

– Он… он как будто взбесился. Я никогда его таким не видел.

– Каким – таким?

– Злым. Жестоким. Он как будто… действительно сошел с ума.

– Сошел с ума?

– Да.

– Что же ты сделал, что твой друг так разозлился?

– Ничего! Сначала он пошел вниз… с девушкой. Я остался наверху, чтобы дать им побыть наедине. Ну… вы понимаете…

– Они занимались сексом?

– Ну да. Я хотел, чтобы мой друг получил удовольствие. И вдруг он как выскочит, как бросится на меня!

– Без всякой причины? Он напал на тебя без всякой причины?..

– Даже без предупреждения. – Молодой человек снова опустил голову. – Это должна была быть праздничная вечеринка, понимаете? Мы договорились устроить себе праздник, и… Я не понимаю, почему все так закончилось. Богом клянусь, не знаю!

Он снова начал всхлипывать, закрыв разбитое лицо руками, а офицер поглядел на Хатча, словно хотел попросить разъяснений. Но Хатч ничего не мог сказать. Он не был отцом этого парня. Он не был ни офицером береговой охраны, ни полицейским, и это была не его проблема.

Когда Хатч так ничего и не сказал, офицер спросил, что он может добавить к рассказу юноши.

– Ничего, – коротко ответил Хатч.

– Может быть, вы видели или слышали, как они ссорились?

– Нет. Я видел только, что им очень хорошо втроем. Офицер снова повернулся к молодому человеку:

– Насколько мне известно, близкие друзья не набрасываются друг на друга без причины. Даже если перед этим они очень много выпьют. Они могут, конечно, сгоряча сцепиться, но такие ссоры обычно быстро заканчиваются, не так ли?

– Наверное, – мрачно ответил юноша.

– Вот почему я хочу, чтобы ты рассказал все. Слышишь меня?! Из-за чего вы сцепились? Парень с трудом сглотнул.

– Он… просто напал на меня.

– И все?

– И все.

– Почему?

– Но послушайте, я ведь только защищался! Клянусь!.. – пробормотал юноша. – Я не хотел с ним драться, это была просто вечеринка.

– Почему твой друг напал на тебя?

Молодой человек покачал головой:

– Не знаю.

– Ты врешь, сынок, и мы оба это понимаем. Ты знаешь, почему твой друг бросился на тебя. Скажи мне… Что рассердило твоего лучшего друга настолько, что он накинулся на тебя с кулаками?

Молчание длилось, наверное, добрых полминуты, потом юноша что-то пробормотал себе под нос.

Хатч не был уверен, что расслышал правильно. Ему помешал первый удар грома, от которого задребезжало стекло в единственном окне. Кроме того, ему еще никогда не приходилось слышать такого странного ответа.

Должно быть, офицер береговой охраны подумал так же. Покачав головой, он подался вперед, чтобы лучше слышать.

– Повтори-ка, что ты сказал, сынок…

Молодой человек выпрямился и вытер нос тыльной стороной ладони. Потом он откашлялся и несколько раз моргнул здоровым глазом.

– Он завидовал мне, – произнес он. – В этом все дело. Зависть – вот причина, по которой он на меня напал…

П.М.Э.

Остров Санта-Анна, Джорджия.

Февраль 2001 года

1

– Он просто обязан где-то быть!.. – Марис Мадерли-Рид нетерпеливо постучала карандашом по блокноту, на котором успела нарисовать полтора десятка звездочек и заштрихованных треугольников и набросать примерный эскиз обложки для новой книги.

– Вы сказали – П.М.Э., правильно?

– Совершенно точно.

– Прошу прощения, мэм, но в справочном регистре Джорджии нет таких инициалов. Я проверила дважды.

Идея эскиза обложки к мрачноватому повествованию автора о его отношениях с приемной дочерью пришла в голову Марис, пока она ждала ответа телефонистки.

– А в соседних штатах?

– Увы, мэм. Я проверила базы данных по всем Соединенным Штатам.

– Может быть, эти инициалы принадлежат не частному лицу, а означают фирму или учреждение?

– Я заглянула и в «Желтые страницы», мэм.

– Значит, П.М.Э. – владелец незарегистрированного но мера?

– Не исключено. Под этими инициалами или аббревиатурой у нас абонентов нет. Это все, что я могу сказать, мэм. Если бы у вас была хотя бы фамилия…

– К сожалению, фамилии я не знаю.

– Тогда, к сожалению, больше я ничем не могу помочь.

– И все равно – спасибо…

Положив трубку, Марис некоторое время разглядывала свой эскиз, потом энергично перечеркнула его несколькими жирными линиями. Какой бы роскошной ни вышла обложка, сама книга ей не нравилась. Недвусмысленный подтекст этого опуса ее смущал и раздражал, и Марис опасалась, что многие читатели разделяли бы ее чувства.

Однако редактор, работавший с рукописью, был уверен, что издательству следует непременно приобрести право на издание. Тема практически гарантировала книге скандальную популярность, многократные приглашения на телевизионные передачи и радио-шоу, отзывы в газетах и журналах и, возможно, телевизионную экранизацию, что практически означало бесплатную рекламу. Но даже если бы книга и не сделала сенсации, затронутая в ней щекотливая тема способна была обеспечить стабильные продажи. Все члены издательского совета «Мадерли-пресс» были согласны с редактором, и Марис оставалось только подчиниться. Точнее, она не стала возражать слишком категорично, а это означало, что теперь Марис могла при случае потребовать от издательского совета ответных уступок.

А такое одолжение ей могло понадобиться. Марис поняла это, как только дочитала до конца пролог романа «Зависть», обнаруженный ею в стопке неотрецензированных рукописей. Рукописи эти валялись в ее кабинете месяцами, занимая целых три полки в стенном шкафу и собирая пыль в ожидании дня, когда личное расписание позволит Марис просмотреть их и… отправить разочарованным авторам стандартное письмо с отказом. Каждый раз Марис очень живо представляла, как начинающие писатели, злясь и чертыхаясь, читают эти стандартные и не оставлявшие никаких надежд ответы, и чувствовала себя обязанной уделить каждому из авторов хотя бы пятнадцать минут своего времени.

Кроме того, она никогда не забывала, что среди кучи макулатуры может оказаться новый Стейнбек, Фолкнер или Хемингуэй. Шансов, конечно, было ничтожно мало, но какой редактор не мечтает в душе о подобной возможности?

Марис, впрочем, была бы довольна и счастлива, если бы ей удалось откопать хотя бы приличный бестселлер. И пятнадцать страниц пролога, которые она проглотила на одном дыхании, давали на это надежду. По совести сказать, начало романа понравилось ей даже больше, чем находящиеся в издательском портфеле рукописи авторов с именами. Ничего лучшего Марис не читала уже давно.

Пролог возбудил ее любопытство, как и положено прологу или первой главе. Рукопись, что называется, «цепляла», и Марис захотелось узнать, что будет дальше. Но она не знала даже, был ли роман написан целиком. Неизвестно Марис было и то, первый ли это опыт, пробовал ли себя автор в других жанрах, что он уже издал и издал ли вообще.

Ни на один из этих вопросов ответов у нее было. Марис не знала даже, был ли автор мужчиной или женщиной, хотя инстинкт подсказывал ей, что верно скорее первое. Внутренний монолог Хатча Уокера был написан со знанием дела, с тонким пониманием мужской психологии и как нельзя лучше соответствовал характеру персонажа. Больше того, именно таким, «мужским» языком должен был владеть старый моряк, много повидавший, но сохранивший в сердце романтическую жилку.

С другой стороны, рукопись явно была прислана человеком, который мало что знал о современном издательском деле. Он ухитрился нарушить буквально все правила представления нового произведения солидному издателю. В бандероль не был вложен ни конверт с маркой и адресом отправителя, ни сопроводительное письмо, из которого можно было узнать номер почтового ящика, контактный телефон, обычный или электронный адрес корреспондента. Все, что было у Марис, это инициалы и название острова где-то в Джорджии, о котором ей никогда не приходилось слышать. Интересно, как автор рассчитывал продать свою рукопись, если не оставил даже адреса, по которому с ним можно было бы связаться?!

Потом Марис заметила, что почтовый штемпель на бандероли был четырехмесячной давности. Если автор разослал свой пролог сразу в несколько издательств, рукопись вполне могла быть куплена кем-то другим, а значит, все ее волнения были напрасны. Марис хорошо это понимала, однако вывод, который она сделала, был скорее парадоксальным, чем рациональным. Надо немедленно разыскать этого человека, решила она. Внутреннее чутье подсказывало Марис, что впервые за много лет она отыскала новое имя, способное вспыхнуть на современном литературном небосклоне звездой самой первой величины. А значит, она должна сделать все, чтобы заключить с ним контракт. Если из-за ее лени или небрежности новое имя попадет к какому-то другому издателю, она себе этого не простит.

– Ты еще не готова? – В дверях кабинета показался Ной, одетый в новенький смокинг от Армани. Марис посмотрела на мужа и почувствовала горделивое волнение.

– Ты отлично выглядишь. Нет, что я говорю – не отлично, а просто превосходно. Великолепно. Блестяще.

Тут взгляд Марис упал на настольные часы, и она поняла, что совершенно забыла о времени. Они действительно опаздывали. Нервно пригладив волосы, она виновато улыбнулась.

– Извини, я что-то заработалась. Сейчас попробую быстро привести себя в порядок.

Ной, за которого Марис вышла почти два года тому назад, вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь. Бросив на стол профессиональный издательский журнал, он подошел сзади к креслу Марис и принялся умело разминать ей шею и плечи, которые – он знал – к вечеру буквально сводило от усталости.

– У тебя был тяжелый день, дорогая? – участливо спросил он.

– Не сказать чтобы очень тяжелый, – ответила Марис. – За весь день только одна встреча, и та была короткой. В основном я занималась тем, что разгребала авгиевы конюшни в своем кабинете. – И она указала на груду отвергнутых рукописей в мусорной корзине и около нее, которые ожидали прихода уборщиц.

– Ты читала всю эту дребедень? – удивился Ной. – Господи, Марис, ну зачем это тебе?! Ведь «Мадерли-пресс» не имеет дела с рукописями, которые поступают не через агентов, – это официальная издательская политика, и…

– Я знаю, но, коль скоро я сама и есть Мадерли, я имею право иногда нарушать правила. Особенно если мне этого хочется.

– Похоже, я женился на анархистке, которая не признает установленного порядка, – шутливо сказал Ной, наклоняясь, чтобы поцеловать Марис в шею. – Но если уж ты планируешь вооруженное восстание или революцию, не лучше ли избрать для этого какую-нибудь благую цель – например, повышение продаваемости наших тиражей или снижение издательских расходов? Лично мне кажется, не стоит бунтовать только ради того, чтобы старший вице-президент компании официально получил право тратить время на ерунду.

– Старший вице-президент… – повторила Марис. – Омерзительное название! Когда я его слышу, мне представляется пожилая редакционная тетка, у которой во рту мятные таблетки от кашля и которая носит с деловым костюмом кроссовки, чтобы не уставали ноги.

– А вот и нет! – рассмеялся Ной. – Вице-президент издательского дома – это молодая, дерзкая, успешная женщина, похожая на тебя. И которая, к сожалению, как и ты, слишком много работает.

– Ты забыл добавить – умная и сексуальная, – с усмешкой уточнила Марис.

– Это само собой разумеется, – ответил Ной. – И вообще, перестань, пожалуйста, уводить разговор в сторону. Ответь прямо – какой смысл самой копаться в этой графоманской ерунде, когда существуют литературные агенты и агентства? На худой конец, эту работенку можно было бы поручить кому-то из младших редакторов. Результат будет тот же, но тогда, по крайней мере, тебя не будет мучить совесть…

– Отец учил меня относиться с уважением к каждому, кто пытается писать, – даже к графоманам, – возразила Марис. – Если бог не наградил кого-то талантом, одни их усилия заслуживают того, чтобы кто-то уделил им хотя бы немного внимания.

– Вот я и говорю, что младшие редакторы могли бы… Впрочем, я, пожалуй, не стану развивать эту мысль – ведь так можно дойти до черт знает чего!

– До чего же?

Ной заговорщически оглянулся на дверь и, понизив голос, сказал:

– До критики самого Дэниэла Мадерли, самого уважаемого человека не только в нашем издательстве, но и во всей книгоиздательской индустрии!

Марис только головой покачала. Несмотря на все аргументы Ноя, она собиралась и дальше просматривать присланные рукописи. Марис считала, что не имеет права поступаться принципами, на которых столетие назад создавался издательский дом «Мадерли-пресс». Что касалось Ноя, то он мог смеяться над ними сколько угодно хотя бы потому, что не носил фамилии Мадерли. Он принадлежал к семье благодаря узам брака, а не по крови, и иногда это обстоятельство давало себя знать. Во всяком случае, только этим Марис могла объяснить его прохладное отношение к традициям.

В жилах же исконных Мадерли, несомненно, текла не кровь, а чернила и типографская краска. Так, во всяком случае, можно было подумать, поскольку вся история семьи была связана с книгоизданием. И основой их успеха на этом поприще были как раз уважение к любому написанному слову и к писательскому труду.

– Кстати, взгляни на сигнальный экземпляр, – сказал Ной. Марис взяла со стола журнал, который он принес с собой, и открыла на заложенной странице.

– Отличное фото, – заметила она, сравнивая стоящего перед ней мужа и помещенную в журнале фотографию.

– Просто хороший фотограф, – пожал плечами ее супруг.

– Просто хорошая натура.

– Спасибо, дорогая.

– «Ною Риду всего сорок, но выглядит он намного моложе», – вслух прочла Марис начало статьи и, откинув голову назад, снова оглядела мужа. – Гм-гм, пожалуй, я согласна. Ты выглядишь ровно на тридцать девять и ни днем старше.

– Не смешно.

– «Нет никаких сомнений, что это результат ежедневных упражнений в тренировочном зале, недавно оборудованном на шестом этаже здания „Мадерли-пресс“, – продолжала читать она. – Любопытно, что именно мистер Рид – горячий сторонник здорового образа жизни – и является автором этого нововведения, благодаря которому он поддерживает превосходную спортивную форму. Мистер Рид высок, мускулист, подтянут и производит очень приятное впечатление…» По-моему, – заметила Марис, – эта журналистка влюблена в тебя по уши. Скажи честно, у тебя не было с ней романа?

Ной усмехнулся:

– Конечно, нет.

– В таком случае она – одна из тех, кто поклонялся тебе из почтительного далека.

В день их свадьбы Марис пошутила, что сегодня все незамужние женщины, несомненно, оплакивают самого перспективного в Нью-Йорке холостяка, и ее удивляет, почему ворота собора Святого Патрика не украшены траурным крепом.

– Слушай, – добавила она, – эта корреспондентка пишет хоть что-нибудь о твоей деловой хватке и о твоем вкладе в работу издательства?

– Пишет. Только об этом дальше.

– Так, посмотрим… «…Чуть тронутые сединой виски, которые придают ему респектабельный вид», и так далее, и тому подобное. Да ты, оказывается, красавчик и умеешь быть обаятельным! Кстати, ты уверен, что… Ага, вот, кажется, несколько строк по делу. «…Ной Рид является одним из вице-президентов издательского дома „Мадерли-пресс“. Кроме него в руководство издательства входят его тесть мистер Дэниэл Мадерли – живая легенда книжного бизнеса, и его супруга миссис Марис Мадерли-Рид, которая, по словам самого Ноя Рида, наделена великолепным редакторским чутьем. Мистер Рид заявил нашему корреспонденту, что именно ей компания обязана своей репутацией „фабрики бестселлеров“…» Марис не сдержала довольной улыбки.

– Ты и правда это сказал?

– Да, это и еще многое другое, о чем эта дурочка не написала.

– Что ж, большое тебе спасибо.

– За что? За то, что я сказал правду?

Марис дочитала статью-панегирик до конца, потом отложила журнал в сторону.

– Очень, очень мило, – проговорила она. – Не понимаю только, как в своем стремлении превознести тебя до небес эта журналисточка проглядела два важных факта твоей биографии.

– Каких же?

– Во-первых, она не упомянула о том, что ты сам – превосходный писатель.

– Ну, дорогая, мой «Побежденный» вышел так давно, что о нем уже никто не помнит.

– И все равно я считаю, что об этом следовало упомянуть, и не только в этой статье, но и в любой другой, которая посвящена тебе.

– Какой же второй факт? – поспешно спросил Ной тоном, к которому он прибегал, стоило Марис упомянуть о первом и единственном романе, который он написал и опубликовал.

– Она ничего не написала о том, что ты – талантливый массажист, способный поднять мертвого из могилы. Ной ухмыльнулся:

– Я рад, что сумел тебе помочь.

Прикрыв глаза, Марис наклонила голову набок.

– Чуть ниже, пожалуйста, – промурлыкала она. – Да-да, здесь. О, как приятно!..

Она чувствовала, как благодаря его сильным пальцам сведенные судорогой мышцы снова приобретают эластичность и Упругость, а напряжение долгого рабочего дня оставляет ее.

– Ты вся в узлах, – сообщил Ной. – Так тебе и надо – в другой раз не будешь копаться в этом мусоре до потери сознания.

– А знаешь, здесь не все мусор! – с воодушевлением возразила Марис. – Как раз сегодня я наткнулась на рукопись, которая меня заинтересовала.

– Ты шутишь, Марис.

– Ничего подобного.

– Роман или публицистика?

– Роман. Точнее – только его начало, пролог, но очень любопытный. Действие начинается…

– Извини, мне ужасно интересно, что ты там нашла, – перебил Ной, – но, если мы не хотим опоздать, тебе лучше поторопиться.

Он чмокнул ее в макушку и хотел отойти, но Марис оказалась проворнее. Схватив его за руки, она опустила их к себе на плечи.

– Сегодняшний прием – обязательный? – осведомилась она.

– Более или менее, – отозвался Ной.

– А не могли бы мы его пропустить? В кои-то веки… Папа, например, сказал, что не придет.

– Именно поэтому нам придется там быть. «Мадерли-пресс» заказало столик, и если никто не явится, это будет слишком заметно. К тому же один из наших авторов тоже получит награду…

– Но с ним будут его агент и редактор. Одного его не оставят – группа поддержки будет при нем. – Марис положила руки Ноя себе на грудь. – Давай скажем, что заболели, а? Поедем домой, выключим телефон и факс, отгородимся от всего мира и откроем бутылочку вина. Залезем в джакузи и станем кормить друг друга пиццей, а потом займемся любовью… Хочешь, прямо в джакузи, хочешь – в любой другой комнате, но только не в спальне. Спальня мне уже надоела!

Рассмеявшись, Ной слегка стиснул ее груди.

– Это что, сюжет из твоего пролога? – С этими словами он высвободил руки из ее пальцев и шагнул к двери.

Марис разочарованно застонала:

– Мне казалось, от такого предложения ты вряд ли сумеешь отказаться!

– Очень соблазнительное предложение, Марис, очень! Но если мы не придем на прием, это может вызвать подозрения.

– Ты прав. Мне бы не хотелось, чтобы про нас думали, будто мы до сих пор ведем себя как молодожены, которые готовы отдать все на свете за хороший секс в ванне.

– Но ведь это правда!

– Тогда что же тебе мешает?

– Тебе ли не знать, что существует профессиональный долг и ответственность перед компанией. Очень важно, чтобы все, кто имеет отношение к книгоизданию, говорили о «Мадерли-пресс» только в настоящем или в будущем времени и никогда – в прошедшем.

– …И поэтому мы обязаны присутствовать на каждом мало-мальски значительном событии, связанном с издательским бизнесом, – торжественно закончила Марис.

– Совершенно верно.

Их деловые расписания и в самом деле изобиловали завтраками, обедами, ужинами, встречами, приемами и вечерами, которые им приходилось посещать то поодиночке, то вдвоем, а то и вместе с Дэниэлом Мадерли. Ной считал очень важным, практически жизненно необходимым, чтобы они с Марис постоянно вращались в издательско-литературных кругах – в особенности теперь, когда ее отец уже не мог участвовать в делах компании так активно, как когда-то.

А Дэниэл Мадерли в последнее время действительно заметно сдал. Он больше не посещал приемы и званые вечера для избранных и не произносил речей, хотя приглашения продолжали поступать в едва ли не больших количествах. До сих пор ему ежедневно звонили из ресторана «Времена года» и осведомлялись, понадобится ли мистеру Мадерли постоянно зарезервированный за ним столик, или сегодня его можно отдать кому-нибудь другому.

На протяжении без малого четырех десятилетий Дэниэл Мадерли оставался в издательском бизнесе силой, с которой нельзя было не считаться. Именно благодаря ему «Мадерли-пресс» стало авторитетным издательством, на которое равнялись многие. Именно «Мадерли-пресс» устанавливало правила книгоиздательского бизнеса, диктовало моду, порождало или хоронило тенденции, а книги издательского дома неизменно оказывались в верхних строках списков бестселлеров. Имя Дэниэла Мадерли стало синонимом издательского успеха не только на внутреннем рынке, но и за рубежом. Казалось, так будет продолжаться вечно – настолько устойчивым, незыблемым казалось его положение в авангарде первой издательской десятки, но годы напряженной работы не могли не сказаться, и в последние несколько месяцев Дэниэл Мадерли начал понемногу «притормаживать», как он сам выражался.

Однако его добровольная «полуотставка» вовсе не означала, что его любимому детищу пришел конец. Напротив, еще никогда оно не было таким сильным, таким влиятельным и никогда не стояло на ногах так крепко. Но чтобы лишний раз продемонстрировать это конкурентам, Ной считал совершенно необходимым как можно чаще появляться на литературных тусовках. Дэниэл Мадерли, конечно, уже не мог выдержать такого напряженного графика, поэтому почетная обязанность «почтить своим присутствием» вечера и торжества по поводу вручения разного рода литературных наград ложилась на плечи его зятя и дочери.

– Сколько времени тебе нужно? – спросил Ной, поглядев на часы. – Я должен сказать шоферу, когда мы спустимся.

Марис покорно вздохнула:

– Минут двадцать, я думаю.

– Я буду щедр и дам тебе целых двадцать пять минут, – отозвался Ной и, послав Марис воздушный поцелуй, вышел из кабинета.

Но Марис не спешила вставать из-за стола. Вместо того чтобы броситься в туалетную комнату и начать приводить себя в порядок, она связалась с секретаршей и попросила ее сделать один звонок. Во время разговора с мужем у Марис появилась идея, как можно отыскать автора «Зависти», и она решила привести ее в исполнение не откладывая.

Ожидая соединения, Марис глядела в окна кабинета. Они занимали все пространство от пола до потолка, открывая великолепную панораму юго-восточной части города. На Манхэттен опускались мягкие летние сумерки. Солнце уже зашло за зубчатую стену небоскребов, и на авеню Америки начинала сгущаться тьма. В обращенных на восток окнах зажигались яркие огни, и от этого здания из стекла и бетона начинали сверкать, словно гигантские драгоценные камни. В ближайших окнах Марис даже различала людей, которые торопливо убирали бумаги, заканчивая свой рабочий день.

Прошло еще минуты две, и улица внизу наполнилась возвращавшимися домой служащими и их автомобилями. Такси лавировали в плотных потоках частных машин, с непостижимой ловкостью втискиваясь в узкие промежутки между автобусами и доставочными грузовичками. Курьеры верхом на мотоциклах и велосипедах (несомненно, все как один одержимые манией самоубийства) играли в смертельные гонки с дорогими авто. Вращающиеся двери небоскребов выплевывали на тротуары все новые и новые порции пешеходов, которые, расталкивая друг друга и размахивая кейсами и сумками, как таранами, пробивали себе дорогу к дверям ближайшего супермаркета. На противоположной стороне улицы, у касс мюзик-холла «Радио-Сити», начала образовываться длинная очередь, и Марис вспомнила, что сегодня там будет выступать Тони Беннет. Ей, Ною и отцу прислали билеты в директорскую ложу, но из-за сегодняшней церемонии вручения литературных премий им пришлось отказаться от посещения – концерта.

Марис опомнилась и только собралась привести себя в порядок, как подал сигнал ее телефон.

– Можете говорить, мэм, – сообщила секретарша.

– Спасибо, Джейн, – ответила Марис. – Вы мне больше не нужны, можете идти домой. До завтра. – С этими словами она нажала на аппарате мигающую красную кнопку. – Алло?..

– Помощник шерифа Дуайт Харрис слушает. Говорите!

– Здравствуйте, мистер Харрис. Спасибо, что смогли поговорить со мной. Меня зовут Марис Мадерли-Рид.

– Повторите, пожалуйста, – попросил помощник шерифа. Марис еще раз назвала себя.

– Так-так, понятно…

Марис немного помолчала, давая Харрису время что-то сказать или спросить, но он никак не отреагировал, и ей пришлось перейти прямо к делу:

– У меня к вам несколько необычная просьба, мистер Харрис. Мне нужно связаться с человеком, который, по моим сведениям, проживает в вашем округе на острове Санта-Анна.

– Да, это действительно в нашем округе.

– Ведь это в Джорджии, я не ошиблась?

– Совершенно верно, мэм. – На этот раз в голосе помощника шерифа прозвучало что-то похожее на гордость.

– Скажите, Санта-Анна – это и правда остров? Самый настоящий?

– Да, это остров в океане, хотя и не очень большой. Он находится всего в двух милях от побережья. А кто из жителей вам нужен?

– К сожалению, я знаю только инициалы – П.М.Э.

– П.М.Э.?..

– Да. Вы знаете человека с таким именем?

– Не могу сказать, мэм. Это мужчина или женщина?

– К сожалению, этого я тоже не знаю.

– Не знаете, значит… – После небольшой паузы помощник шерифа спросил:

– Если вы не знаете даже, мужчина это или женщина, тогда зачем вам этот… человек?

– У меня есть к нему деловое предложение.

– Бизнес?

– Да, бизнес.

– Угу…

Марис поняла, что уперлась в стену, и попробовала начать сначала:

– Я подумала, что вы, наверное, многих знаете и слышали о ком-то…

– Нет.

Марис стало ясно, что так она ничего не добьется, а между тем время истекало. Ее ждал Ной, и в ее распоряжении оставалось всего минут десять.

– Что ж, мистер Харрис, – сказала она, – извините за беспокойство.

– Никакого беспокойства, мэм.

– Может быть, вы на всякий случай запишете мои координаты? – предложила она. – Вдруг вы что-то вспомните или узнаете… Я была бы весьма признательна, если бы вы сообщили мне любую информацию о человеке с такими инициалами.

– Хорошо, мэм, я записываю…

После того как Марис продиктовала Харрису свое имя и телефонные номера, помощник шерифа спросил:

– Послушайте, мэм, не могли бы вы все же сказать, что у вас за дело? Если речь идет об алиментах или о нереализованном ордере на арест, я должен…

– Нет-нет, – перебила Марис. – Мое дело не имеет никакого отношения к… к правосудию. Я же сказала – у меня к мистеру П.М.Э. сугубо деловое предложение. Я бы хотела, чтобы он… э-э-э… сотрудничал с фирмой, которую я возглавляю.

– Что ж, ладно… – Помощник шерифа не скрывал своего разочарования. – Мне действительно жаль, мисс Мадерли-Рид, что я не смог вам помочь.

Марис еще раз поблагодарила его и, положив трубку, поспешила в крошечную туалетную комнату, куда можно было попасть прямо из ее кабинета. Там в небольшом шкафчике висело на плечиках вечернее платье для коктейлей, которое Марис утром принесла с собой из дому. На низком туалетном столике и в его ящиках лежали все необходимые принадлежности и косметика, которую Марис предпочитала иметь под рукой, так как частенько сразу после работы отправлялась с Ноем на прием или коктейль. Сейчас Марис достала все необходимое и занялась собой.

Когда минут через десять она спустилась в вестибюль, Ной громко присвистнул и чмокнул Марис в щеку.

– Это просто чудо какое-то! – воскликнул он. – Ты выглядишь потрясающе!

Не удержавшись, Марис бросила быстрый взгляд на свое отражение в большом настенном зеркале. Кажется, ее усилия не пропали даром. Правда, она бы не сказала, что выглядит «потрясающе» (Ной, как всегда, немного преувеличил), однако, если учесть, с чего она начинала, результат действительно был впечатляющим.

Марис была одета в узкое, державшееся на тонких бретельках обтягивающее платье брусничного цвета с глубоким вырезом. Сегодняшнее мероприятие было официальным, и она, поразмыслив, вставила в уши золотые серьги-«гвоздики» с бриллиантами и взяла крошечную сумочку от Джудит Лейбер в форме бабочки со сложенными крыльями и усыпанную мелкими блестками. Эту сумочку подарил Марис на Рождество отец. На плечи Марис набросила тонкую шаль, которую она купила в Париже в прошлом году, когда возвращалась с Франкфуртской книжной ярмарки.

Волосы Марис собрала в изящный низкий «конский хвост» и перевязала тонким шелковым шнурком в тон платью. Волосы у нее были густыми, блестящими, поэтому даже эта простая прическа выглядела шикарно и стильно, хотя на самом деле ни на что другое ей просто не хватило бы времени. Глаза и ресницы Марис пришлось подкрасить снова – как и губы, которые она обвела по контуру специальным карандашом. Кожа у нее всегда была светлой до прозрачности, поэтому на щеки, подбородок, лоб и шею Марис наложила едва различимый слой тонального крема. Поддерживающий лифчик – такое же чудо инженерной техники, как и мост Трайборо, – приподнимал ее груди таким образом, что они образовывали соблазнительную ложбинку в вырезе платья, и Марис слегка припудрила и подушила ее туалетной водой.

– «Ее слишком ровный загар и чересчур полные груди вряд ли могли быть естественными», – проговорила Марис задумчиво.

С любопытством поглядев на жену, Ной взял ее под руку и повел к выходу из здания.

– Что ты сказала? – спросил он, останавливаясь перед дверью и пропуская ее вперед. Марис негромко рассмеялась.

– Ничего, это я так… Цитирую одну рукопись, которую читала сегодня…

2

Дождь прекратился уже полчаса назад, но воздух оставался влажным. Вода собиралась в лужи, сверкала алмазными каплями на согнутых травинках, цветочных лепестках и тонком пушке, покрывавшем крупные спелые персики, которые словно ожидали, чтобы их кто-нибудь сорвал. Ветви вечнозеленых деревьев и кустарников опустились от тяжести задержавшейся в них воды чуть не до земли. Крупные капли стекали по глянцевитым, до блеска отмытым листьям пальм и с глухим звуком падали на раскисшую, точно губка, напитанную влагой почву. Любой, самый слабый порыв ветра мог бы стряхнуть дождевые капли с листвы, но воздух был неподвижен и густ, как кисель. Казалось, даже звуки глохли в нем, точно в вате. Тишина стояла такая, что ее можно было потрогать. Молчание природы нарушал только далекий гул прибоя и редкие крики чаек.

Помощник шерифа Харрис выбрался из взятого напрокат на причале Санта-Анны двухместного гольф-кара и, сняв шляпу, вытер со лба испарину. Подниматься по тропе, ведущей к дому, он не спешил. Харрис пытался убедить себя, что ему просто необходимо какое-то время, чтобы собраться с мыслями, однако в глубине души он знал, что это не так. На самом деле Харрис раздумывал, правильно ли он поступил, приехав сюда после захода солнца. Он не знал, чего ему следует ждать, и потому немного нервничал.

Харрису еще ни разу не приходилось бывать в окрестностях особняка, хотя он, конечно, много о нем слышал. Каждый, кто хоть раз приезжал на Санта-Анну, был знаком с историями о плантаторском доме, стоявшем на восточной оконечности островка – на длинном и узком мысу, очертаниями напоминающем палец, указывающий в сторону Африки. Некоторые из этих историй выглядели достаточно не правдоподобно, однако описание самого дома оказалось на удивление точным.

Дом или, точнее, особняк, был выстроен в характерном для Южной Каролины стиле и представлял собой двухэтажный каркасный дом на высоком фундаменте из крепкого, как гранит, красного кирпича. Шесть широких ступеней вели на крытую веранду, опоясывавшую дом с трех сторон. Входная дверь – как и противоураганные жалюзи в окнах обоих этажей – была выкрашена глянцевой черной эмалью. Балкон над входом поддерживали шесть колонн, высокую двускатную крышу венчали два дымохода.

Иными словами, дом выглядел именно так, как ожидал Харрис.

Чего он не ожидал, так это того, что дом покажется ему таким зловещим.

Холодная капля воды упала Харрису за шиворот, и он от неожиданности вздрогнул и выругался. Подняв голову, помощник шерифа увидел над собой несколько густых древесных ветвей, которые грозили обрушить на него настоящий дождь. Промокнуть уже после того, как дождь закончился, не входило в его планы, поэтому Харрис вытер шею платком, водворил на место шляпу и поспешно шагнул вперед, но снова остановился и огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что никто не заметил его испуга.

Но вокруг было безлюдно. Сумерки быстро сгущались, в низинах и ямах собирался туман, и по спине Харриса пробежал холодок. Это уже никуда не годилось! Обругав себя трусом, помощник шерифа решительным жестом надвинул шляпу на лоб и усилием воли заставил себя тронуться с места.

На этот раз он не остановился. Обходя лужи, Харрис вышел на засыпанную ракушечником дорожку, которая смутно белела в полумраке между рядами виргинских дубов, с ветвей которых свисали длинные бороды испанского мха. Деревья были старыми, их скрюченные корни во многих местах выползли на дорожку. Некоторые корни были толщиной с руку взрослого мужчины, и Харрис, запнувшись о них, несколько раз с трудом удерживался на ногах.

Несмотря на страх, который никак не желал отступать, помощник шерифа не мог не признать, что и дорожка, и сам дом производят впечатление если и не слишком приятное, то, по крайней мере, величественное. При ярком же свете здесь было, наверное, даже красиво – особенно если учесть, что особняк стоял на высоком обрыве и выходил задними окнами на океан.

Харрис знал, что странный дом не всегда был таким большим. Первоначально он состоял всего из четырех комнат. Два столетия назад его построил здесь плантатор, выкупивший остров у колониста-англичанина, который в конце концов решил, что лучше умереть на родине от старости, чем от желтой лихорадки на недавно открытом американском континенте. Плантатор скоро разбогател – сначала на индиго, потом на торговле хлопком. Хижина из четырех комнат, которую он возвел на своем участке, была превращена им в бараки для рабов, а неподалеку от него началось строительство нового большого особняка.

Тогда, за несколько лет до Гражданской войны, этот особняк едва не стал седьмым чудом света. На Санта-Анне, во всяком случае, никогда ничего подобного не видывали. Строительные и отделочные материалы привозились с континента и сгружались на побережье. Оттуда камень и бревна доставляли к месту строительства упряжки мулов, с трудом продиравшиеся через густые заросли. Прошло не меньше десяти лет, прежде чем строительство было завершено, но особняк получился на редкость красивым и прочным – во всяком случае, он пережил и нашествие армии северян, и несколько жестоких ураганов, регулярно уничтожавших дома других обитателей острова.

Смертельный удар гордому дому нанесли не враги и не непогода. В начале двадцатого столетия на плантации напал хлопковый долгоносик. Он уничтожил не только урожай, но и всю местную экономику, положив конец самому образу жизни, к которому привыкло население Санта-Анны.

Отдаленный потомок удачливого плантатора был, как видно, человеком неглупым. Во всяком случае, он сумел предугадать свою судьбу и, не дожидаясь неизбежного конца, повесился на крюке от люстры в обеденном зале особняка. Его родственники и домочадцы, спасаясь от кредиторов и неуплаченных налогов, бежали с острова под покровом ночной темноты, и с тех пор о них ничего не было слышно.

Проносились десятилетия, а дом все стоял заброшенным. Лес акр за акром захватывал и поля, которые когда-то были белы от созревшего хлопка, и прилегавшие к особняку сады. Комнаты, где когда-то кружились под звуки вальса и мазурки подтянутые офицеры и аристократки в кринолинах (рассказывали, что в особняке побывал сам Авраам Линкольн), наводнили крысы и прочая мерзость. Единственными, кто изредка заглядывал в старый дом, были шальные подростки, принявшие лишнюю дозу марихуаны или пива и искавшие места, где можно отоспаться без помех.

Так бы дом, наверное, и превратился в руины, если бы около полутора лет назад его не купил какой-то человек, о котором на острове ничего не знали. Он сразу же затеял ремонт, вылившийся в полномасштабную реставрацию и обошедшийся новому хозяину не меньше чем в миллион долларов. Харрис был уверен, что владельцем особняка и изрядного куска прилегающей к нему земли стал какой-то северянин-толстосум, начитавшийся «Унесенных ветром» и решивший во что бы то ни стало превратить поместье во вторую Тару. Это его, впрочем, не удивило – островитяне всегда считали, что у янки денег куда больше, чем здравого смысла.

Но вскоре жители Санта-Анны переменили свое мнение. Они утверждали, что новый владелец особняка проявил себя человеком с отличным вкусом и не пожалел денег на полную перестройку имения. Харрис, однако, продолжал придерживаться мнения – этому парню придется сделать еще очень много, чтобы вернуть особняк в его золотой век. Сколько на это понадобится средств и времени, даже подумать было страшно. Задача – если взяться за нее как следует – была поистине титанической, и помощник шерифа нисколько не завидовал тому, кто отважился бы взвалить ее на свои плечи.

И дело было даже не в деньгах, а в невезении, которое накрепко срослось с этим домом, как будто над ним висело проклятие. Согласно местным легендам, призрак самоубийцы все еще обитал в доме и время от времени принимался раскачивать люстру в большом обеденном зале.

В привидения Харрис не верил. В жизни ему приходилось встречать людей, которые были куда страшнее, чем любой призрак или дух, поэтому он был уверен, что всякими дешевыми байками его не проймешь. И все же Харрис предпочел бы, чтобы ступени и веранда старого дома, куда он поднялся, чтобы постучать во входную дверь, были освещены получше.

Взявшись за полированное дверное кольцо, помощник шерифа несколько раз осторожно стукнул им о бронзовую пластину. Не дождавшись ответа, он постучал громче. Падающие с крыши капли отмеряли медленные секунды. Час был еще не поздний, но Харрис почему-то подумал, что владелец особняка вполне мог отправиться спать. Ведь говорят же, что деревенские жители ложатся намного раньше горожан, так почему бы и этому парню не поступить так же, коль скоро он поселился так далеко от цивилизации?

Харрис уже подумывал о том, чтобы вернуться в другой раз – лучше всего рано утром, как вдруг до его слуха донеслись шаги. Через несколько мгновений входная дверь, скрипнув, приоткрылась, но совсем ненамного.

– Кто там?

Харрис попытался заглянуть в щелку, наполовину уверенный, что увидит там мертвеца, – до того сильно подействовали на него собственные воспоминания о связанной с домом мрачной истории. Не лучшим вариантом был и обрез двустволки, направленной на него разозленным владельцем, которого Харрис вытащил из постели.

К счастью, человек, открывший ему дверь, не был похож ни на удавленника, ни на потенциального убийцу. Его лицо даже показалось Харрису приветливым, хотя, быть может, помощник шерифа просто выдавал желаемое за действительность, так как в прихожей дома было гораздо темнее, чем снаружи. Одно хорошо – владелец не послал его ко всем чертям.

Пока не послал…

– Добрый вечер, сэр, – вежливо начал Харрис. – Я – Дуайт Харрис из Саванны, первый помощник окружного шерифа.

Мужчина слегка приподнял голову и бросил взгляд через плечо Харриса на оставшийся на дорожке желтенький гольф-кар. Надеясь снизить количество туристов и прочих нежелательных визитеров, общественный совет острова отказался от предложения властей округа установить регулярное паромное сообщение между Санта-Анной и побережьем, так что перебраться через пролив можно было только на лодке – собственной или взятой напрокат. Если кто-то все же попадал на остров, площадь которого равнялась девяти тысячам (плюс-минус несколько сотен) акров, передвигаться ему приходилось либо пешком, либо во взятом напрокат гольф-каре, многие из которых работали от аккумуляторов. Только постоянные обитатели острова ездили в нормальных автомобилях по узким местным дорогам, большинство из которых были специально оставлены не асфальтированными.

Харрис тоже был вынужден нанять гольф-кар – слава богу, хоть не электрический, – который, конечно, выглядел значительно менее внушительно, чем патрульная машина шерифской службы. Понимая, что из-за этого он тоже выглядит не особенно представительно, Харрис машинально поправил сползший на бедра пояс со служебным револьвером.

– Чем могу служить, мистер Харрис? – спросил человек за дверью.

– Для начала позвольте извиниться за столь поздний визит, – начал помощник шерифа. – Все дело в том, что мне самому позвонили достаточно поздно. Вами интересовалась одна девушка из Нью-Йорка…

– Вот как?

– Да. – Харрис сглотнул. – Она сказала, ей нужен человек с острова Санта-Анна с инициалами П.М.Э.

– Это странно.

– Мне тоже так показалось. – Помощник шерифа почувствовал, что у него пересохло в горле. – Она так и не смогла объяснить, в чем дело, поэтому я не стал ей говорить, что эти инициалы мне знакомы.

– А они вам знакомы? – уточнил мужчина, продолжая разглядывать Харриса в узкую щелку.

– Н-нет, не сказал бы. То есть мне показалось – я догадываюсь, кто бы это мог быть, однако полной уверенности…

– И тем не менее вы здесь.

– Поймите меня правильно, сэр, мне стало любопытно. К тому же, раз я работаю в службе шерифа, я должен знать, что происходит на вверенном мне участке. Но вы не беспокойтесь – мы здесь не лезем в чужую жизнь и уважаем право каждого на уединение.

– Я бы сказал – подобная практика достойна всяческого уважения.

– В прежние годы на Санта-Анне скрывалось множество людей… по самым разным причинам.

Эти слова вырвались у Харриса непроизвольно. Он тут же пожалел, что произнес их, но было поздно. Теперь мужчина за дверью решит, что его в чем-то подозревают, и вообще не станет с ним разговаривать. Или, чего доброго, накатает жалобу шерифу.

Последовала продолжительная пауза. Наконец Харрис слегка откашлялся и добавил:

– В общем, сэр, мне показалось, я должен уважить просьбу этой леди. Я кое-кого расспросил, и меня направили сюда.

– А что было нужно этой леди из Нью-Йорка?

– Она так и не сказала – только уточнила, что это не имеет отношения к нарушению закона. У нее к вам что-то вроде делового предложения. Я даже подумал – вдруг вы выиграли в какой-нибудь лотерее или в телевизионном тотализаторе.

– Никогда не играл на тотализаторе – ни по телевизору, ни на ипподроме.

– Я понимаю, сэр. Но я подумал – вдруг… – Харрис сдвинул шляпу на лоб и озадаченно почесал затылок. Он никак не мог понять, почему владелец особняка не приглашает его войти или почему он не включит свет над дверью. Харрис хотел быть вежливым, но это ничего ему не дало, и он спросил напрямик:

– Так вы – П.М.Э. или нет?

Мужчина покачал головой и, как показалось Харрису, улыбнулся.

– Эта леди сказала хотя бы, как ее зовут?

– Что? Ах, леди… – Харрис выудил из нагрудного кармана форменной рубашки сложенный листок бумаги, который, к его стыду, оказался влажным от пота. Хозяин особняка, впрочем, не обратил на это внимания. Взяв бумагу из рук Харриса, он стал всматриваться в написанное.

– Здесь ее телефоны, – подсказал помощник шерифа, благословляя небеса за то, что он записал необходимую информацию не чернилами, а шариковой ручкой. Хорош бы он был, если бы буквы расплылись! – Видите, она оставила вам домашний, мобильный и служебный номера. Вот почему я решил, что дело может оказаться важным, и приехал к вам так поздно.

– Благодарю вас, шериф Харрис, вы были очень любезны.

– Я только помощник шерифа, сэр…

– Хорошо, пусть будет помощник.

И прежде чем Харрис успел что-то сказать, мужчина неожиданно захлопнул дверь перед самым его носом.

– И вам покойной ночи… – раздраженно пробормотал Харрис, почти ощупью спускаясь с крыльца. За время его беседы с хозяином особняка небо потемнело еще больше, а под дубами царил уже совершенно непроглядный мрак, однако Харрис больше не испытывал страха. Несмотря на все странности, мужчина, с которым он только что разговаривал, показался помощнику шерифа достаточно хорошо воспитанным. Точнее, он не проявил по отношению к нему ни агрессивности, ни враждебности. Быть может, этот мистер Икс и не был особенно любезен, но это, в конце концов, его личное дело.

Все же Харрис был рад, что его приключение наконец закончилось. Случись ему снова оказаться в подобной ситуации, он бы поступил совершенно иначе – во всяком случае, никакой неразумной инициативы он проявлять бы не стал. Что ему, в конце концов, за дело, что какой-то Мадерли-Рид из Нью-Йорка понадобился П.М.Э. из особняка на Санта-Анне? Кто он – мальчик на побегушках или помощник шерифа?

Вскарабкавшись на сиденье гольф-кара, Харрис обнаружил, что с дерева внутрь натекла вода. К тому моменту, когда он добрался до причала, где остался катер шерифской службы, его брюки промокли насквозь, что никак не улучшило его настроения.

Человек, у которого Харрис брал напрокат гольф-кар («Никакой арендной платы для служителей закона, сэр!»), с сомнением оглядел его и спросил:

– Ну как, нашли своего человека?

– Да, – ответил Харрис, протягивая ему ключи. – Спасибо за совет, Эйб. Кстати, хотел спросить – ты его когда-нибудь видел?

– Он изредка тут бывает, – ответил Эйб. – А что?

– Скажи, он не показался тебе… странным?

– Да нет… В общем – нет.

– Может быть, он шумит, скандалит? Или выпьет иногда лишнего?

– Нет, сэр. Этот парень держится особняком. Я, во всяком случае, ни разу не видел его пьяным.

– А как к нему относятся местные жители? Они его любят или наоборот?

– Послушайте, сэр, не залить ли вам пару галлонов бензина перед обратной дорогой?

Это было достаточно недвусмысленное предложение убираться и не совать нос в чужие дела, и Харрис решил ему внять. Ему все еще хотелось побольше разузнать о человеке, который не пускает служителей закона дальше порога, однако он был уверен, что ничего больше от Эйба не добьется. Да и никаких официальных оснований для расспросов у Харриса не было – только собственное любопытство.

Поэтому он как можно сердечнее поблагодарил Эйба за предоставленный гольф-кар.

– Не стоит благодарности, шериф, – откликнулся тот и выплюнул на настил табачную жвачку.

Во второй раз за вечер Харриса назвали шерифом, но он не стал поправлять Эйба. Ему это было даже приятно.

3

– Пожалуйста, еще один снимок. Улыбнитесь!.. Вот так, отлично!..

Марис и Ной послушно улыбнулись фотографу, который снимал их для «Паблишинг уикли» – солидного профессионального издания, освещавшего прием по случаю вручения литературных премий. Во время перерыва на коктейль их сняли уже несколько раз – с другими издателями, с авторами-лауреатами и даже с ведущим популярного телевизионного шоу, который присутствовал на приеме в качестве почетного гостя. Лауреатом от «Мадерли-пресс» была в этот раз бывшая чемпионка страны по теннису, которая обзавелась «литературным негром» и накропала с его помощью роман о своей жизни в качестве звезды профессионального корта.

К чести устроителей приема следовало сказать, что поужинать гостям позволили относительно спокойно, однако сейчас, когда основные события остались позади, фотографы буквально атаковали Марис и Ноя, прося их позировать. Но снимок для «Паблишинг уикли» был, к счастью, последним. Корреспондент нажал на спуск камеры и, сразу потеряв к ним всякий интерес, бросился в погоню за другой лауреаткой – известной «Королевой фитнесса», последний учебник которой возглавил список бестселлеров в разделе нехудожественной литературы.

Выйдя в роскошный вестибюль «Палас-отеля», Марис не сдержала вздоха облегчения.

– Ну, наконец-то!.. – проговорила она. – Скорей бы уж оказаться дома, принять душ – и спать.

– Еще один коктейль – и мы свободны, – ответил Ной.

– Еще один?! – удивилась Марис. – Но с кем?.. Ведь все, кажется, разошлись…

– Не здесь. В «Ле Чирк».

– Сейчас?!

– Именно сейчас. Ведь я же тебе говорил…

– Ничего ты не говорил!

– Ты просто забыла, Марис. Я сказал тебе об этом перед самым десертом – ты как раз тянулась за пирожным. Надя пригласила нас выпить с ней и одним из сегодняшних лауреатов.

– Я не поняла, что это сегодня. – Марис чуть не заскрипела зубами от раздражения. Она терпеть не могла Надю Шуллер, и для этого у нее были все основания. Надя была литературным критиком и отличалась навязчивостью, редкой пронырливостью и привычкой лезть не в свои дела. Уже не в первый раз ей удавалось вырвать у Ноя обещание, уклониться от которого, не нарушая приличий, не было никакой возможности.

Надина колонка «Поговорим о книгах» печаталась сразу в нескольких популярных и специальных журналах и считалась весьма и весьма авторитетной в издательских кругах. Во всяком случае, она помогала продавать книги, а это что-нибудь да значило. По мнению Марис – весьма пристрастному, впрочем, – подобная ситуация сложилась только потому, что Наде удалось стать единственным в стране литературным критиком, которого знали по имени не только писатели и издатели, но и читающая публика. Каким способом она сумела этого добиться, оставалось неизвестно, но Марис была уверена – тут не обошлось без шантажа, подкупа и услуг интимного характера, ибо профессионалом Надя была довольно посредственным. Что же касалось человеческих качеств, то Марис считала – в процессе эволюции они у Нади атрофировались начисто.

Пожалуй, лишь в умении добиваться своего любой ценой Наде отказать было нельзя. Она часто устраивала встречи, якобы полезные для обеих сторон, но Марис подозревала, что подобное сводничество было выгодно только самой Наде. Сосредоточившись на своей карьере, она упорно карабкалась все выше и не признавала отказов. О чем бы ни заходила речь, Надя ни секунды не сомневалась – все ее предложения, проекты, просьбы должны быть исполнены без колебаний и промедления. Непокорным Надя прозрачно намекала на возможные последствия, что, учитывая ее репутацию, действовало практически безотказно. Именно поэтому Марис, для которой этот механизм не представлял тайны, старалась держаться от Нади подальше. Ной, однако, ничего не замечал и, казалось, не хотел замечать.

– Ну пожалуйста, дорогой, давай не пойдем! – взмолилась Марис. – Хотя бы в этот раз!..

– Но ведь это займет совсем немного времени, – возразил он.

– Только не сегодня. Я ужасно устала.

– Знаешь что, давай попробуем найти компромисс. – Ной повернулся к ней и сочувственно улыбнулся. – Мне кажется, эта встреча может оказаться весьма полезной и продуктивной, и поэтому…

– Надя умеет делать вид, будто оказывает величайшую услугу, а между тем… Я уверена, что, если в этот раз мы пропустим встречу, никто не умрет и не разорится, – перебила Марис, с трудом сдерживая раздражение.

Ной покачал головой:

– Совершенно с тобой согласен. Мы, конечно, не разоримся, но я уверен: Надя не преувеличивает, и эта встреча действительно важна. А если дело выгорит, «Мадерли-пресс» станет еще богаче.

Этот аргумент на Марис подействовал.

– Ты говорил о компромиссе. Что же ты предлагаешь?

– Я отправлю тебя домой, а Наде объясню, что у тебя разболелась голова. Можно придумать и что-то более правдоподобное – например, сказать, что утром у тебя важные переговоры. Я приеду, как только освобожусь – думаю, на это понадобится не слишком много времени. Час, не больше. Обещаю!

Марис просунула руку Ною под смокинг и погладила под накрахмаленной рубашкой его грудь.

– У меня есть предложение получше, мистер Рид. Я отправлюсь с тобой и скажу мисс Шуллер, что она может пойти и броситься в Ист-Ривер. Потом мы вместе поедем домой. У меня действительно немного болит голова, но я знаю одно замечательное средство, которое мне поможет…

– Секс на ковре перед камином?

– Секс на ковре перед камином, – подтвердила Марис. – Или в любом другом месте. Жаль, что чулан слишком мал – это было бы романтично. – Она шагнула вперед и прижалась к Ною.

– Ну как, Ной? Едем? – Надя Шуллер незаметно подошла к ним сзади, и Марис вздрогнула от ее резкого голоса. Интонациями, осанкой и властной повадкой Надя напоминала генерала, собирающегося отдать своей армии решительный приказ, разве что одета она была не в пример лучше, а на ее губах играла притворная улыбка. И, как ни странно, на эту удочку попадались многие. Надя умела быть очаровательной и милой, покоряя, обезоруживая, подчиняя. Этот артистический талант помог ей пробиться даже на телевидение, где она была частой гостьей в различных ток-шоу. Дэвид Леттермен Надю просто обожал, для нее же популярный ведущий был просто еще одним полезным знакомым. Надя очень любила фотографироваться со знаменитостями – актерами, музыкантами, супермоделями и политическими деятелями, что приносило ей неплохие дивиденды в плане собственной популярности.

Благодаря этой и многим другим уловкам Наде удалось подняться довольно высоко и завоевать авторитет, который Марис считала совершенно незаслуженным. Увы, ей, как и многим, приходилось мириться с тем, что безапелляционные, зачастую ничем не подкрепленные суждения Нади принимались и широкой публикой, и даже специалистами за истину в последней инстанции. Именно поэтому ни агенты, ни издатели не могли позволить себе поставить Надю Шуллер на место – в противном случае их следующая книга могла получить разгромный отзыв в ее колонке.

Сегодняшней жертвой Нади, которую она крепко держала за руку, был известный романист. Он выглядел слегка ошалевшим, или – если слухи, ходившие о нем, были верны – просто одурел от наркотиков. Впрочем, не исключено было, что он никак не мог прийти в себя после атаки, которую предприняла против него очаровательная и соблазнительная мисс Шуллер.

– Боюсь, если мы не поторопимся, наш столик отдадут другим, Ной, – сказала Надя. – Ты готов?

– Гм-м… – Ной вопросительно поглядел на Марис.

– Ну, в чем дело? – Голос Нади вгрызался в череп, словно бормашина зубного врача. На этот раз она обращалась непосредственно к Марис, сразу поняв, что загвоздка именно в ней.

– Ни в чем, Надя, – спокойно ответила Марис. – Просто мы с Ноем обсуждали один вопрос.

– Понимаю, понимаю. Я, кажется, влезла в разговор между мужем и женой. Так уж и быть, поворкуйте еще немного…

Марис внимательно посмотрела на Надю и подумала, что та могла бы выглядеть по-настоящему прелестно, если бы не некоторая жесткость застывших в улыбке черт и не цепкий взгляд, от которого, казалось, ничто не скроется. В остальном же придраться было решительно не к чему. Одевалась Надя с большим вкусом, ее кожа и ногти были в полном порядке, однако женственности в ней было маловато. «Мужик в юбке» – так можно было бы сказать про Надю Шуллер. «В шелковой юбке, дорогущих бриллиантах и безупречном макияже» – хотелось добавить Марис. Как и многим другим женщинам, ей было совершенно непонятно, что находят в Наде мужчины. А между тем критикесса меняла любовников как перчатки. Она пережевывала и выплевывала тех, кто не удовлетворял ее стандартам или оказывался бесполезен для ее дальнейшей карьеры, – иными словами, тех, в ком сохранилось хоть немного порядочности. Марис, впрочем, было наплевать на Надину сексуальную распущенность. Удивляло ее то, что поток мужчин, побывавших в ее постели (хотя, если верить слухам, собственно в постели Надя бывала редко), не иссякал, а напротив, с каждым годом возрастал все больше.

– Да, мы разговаривали о наших семейных делах, – подтвердила Марис. – Я как раз сказала Ною, что мне совсем не хочется ехать бог знает куда, чтобы выпить один-два лишних коктейля. – И она лучезарно улыбнулась Наде.

– Ты действительно выглядишь усталой, – парировала та и ответила приторно-сладкой улыбкой.

– Извини, Надя, – вмешался Ной в этот обмен любезностями, – но сегодня мы действительно не сможем никуда поехать. Я должен отвезти Марис домой и уложить в постель.

– Нет, дорогой, – покачала головой Марис, не желая разыгрывать перед Надей капризную стерву-жену. – Если хочешь, поезжай. Я не хочу тебе мешать. Можешь немного развлечься – сегодняшний прием был таким нудным!

– Речь идет вовсе не о развлечениях, – резко сказала Надя и нахмурилась. – Я собиралась предоставить вам обоим уникальную возможность поговорить тет-а-тет с одним из самых талантливых романистов нашего времени без его агента!

Почувствовав, что говорят о нем, талантливый романист неуклюже поклонился или, вернее, пошатнулся. До сих пор он не издал ни звука – только водил из стороны в сторону выпученными, налившимися кровью глазами, в которых застыло удивление новорожденного, впервые увидавшего большой мир. К разговору он явно не прислушивался. Марис с понимающим видом кивнула Наде.

– Именно это я и имела в виду, – сказала она и добавила, повернувшись к Ною:

– Поезжай, милый, я сама доберусь до дома.

Он с сомнением поглядел на нее:

– Ты уверена?

– Вполне. Я даже настаиваю.

– В таком случае – решено. – Надя с силой потянула знаменитого романиста за руку, и он последовал за ней, словно лунатик. – Вы пока попрощайтесь, а я пойду за такси. А ты, Марис, поезжай домой и постарайся отдохнуть как следует – у тебя действительно очень усталый вид.

Паркер Эванс смотрел в окно – в пустоту за оконным стеклом. Ему не было видно береговой линии, но если бы он сосредоточился, то расслышал бы шум прибоя. Небо было затянуто грозовыми облаками, и от этого в комнате было темно. Лампы не горели, и ни один луч света не рассеивал мрачный полумрак.

Из этого окна на первом этаже Паркеру была видна только узкая полоса газона, которая круто обрывалась к океану в нескольких ярдах от задней стены дома. Кромка обрыва казалась ступенькой перед спуском в черную пустоту. Не удивительно, что моряки во все времена опасались незнакомых обрывистых берегов.

Свет в комнате Паркер не включил специально, в противном случае на оконном стекле возникло бы отражение его лица, а он никогда не любил смотреть на себя. Уж лучше бурлящий мрак штормового неба и вспышки молний, лучше фантазии и подсказанные воображением картины, чем что-то обычное, заурядное, земное.

И уж совсем не нужен был ему свет, чтобы прочесть записанные на листке бумаги телефоны. Ему вообще не нужно было их читать. Паркер уже давно знал их наизусть – даже номер ее мобильника.

Да, шесть месяцев ожидания в конце концов принесли свои плоды. Марис Мадерли-Рид пыталась разыскать его.

А ведь еще вчера Паркер был почти готов отказаться от первоначального плана и попробовать что-нибудь другое. Он почти не сомневался, что Марис прочла пролог «Зависти», но он ей не понравился, и она швырнула его в мусорную корзину, не дав себе труда прислать ему хотя бы формальный отказ.

Паркеру также приходило в голову, что его рукопись могла вовсе не попасть к ней. На почте могли перепутать адрес. Кроме того, на просмотре рукописей мог сидеть какой-нибудь младший редактор, который разбирается в литературе не больше, чем свинья в апельсинах. Наконец, многие издательства вообще отказывались от рассмотрения незаконченных авторских рукописей, предпочитая иметь дело с литературными агентствами.

О других препятствиях, которые могли помешать его рукописи попасть на стол к Марис, Паркер старался не думать. С каждым днем он все больше убеждался в том, что его план с самого начала был никуда не годен и ему нужно придумать что-нибудь другое.

Но это было вчера. И снова Паркер убедился, как много может значить всего один день. Несомненно, рукопись все-таки попала на стол к Марис, она все-таки прочла ее и теперь пыталась связаться с ним.

Марис Мадерли-Рид. Мэрис Мэдерли-Рейд – как назвал ее помощник шерифа. Паркер от души надеялся, что Дуайт Харрис ничего больше не перепутал. Он сказал, что Марис разыскивала таинственного П.М.Э., чтобы сделать ему деловое предложение. Это могло означать и хорошие, и плохие новости. Или даже нечто среднее.

Например, она могла позвонить, чтобы лично сообщить автору – его рукопись никуда не годится, и она распорядилась отнести ее в туалет издательства. Впрочем, Паркер был уверен, что в случае отрицательного ответа Марис Мадерли-Рид действовала бы значительно мягче. Например, она могла сказать ему, что у него, безусловно, есть способности, но – «к сожалению» – подобный материал не укладывается в рамки текущей издательской деятельности и потому не может быть использован.

Подобные вещи, однако, не принято было сообщать лично. Как правило, издательства рассылали авторам стандартные письма, в которых выражали надежду на возможное сотрудничество в будущем. Тон подобных писем был, однако, настолько решительным, что даже завзятый графоман трижды подумал бы, прежде чем направить издательству свое новое произведение. Вежливые же слова о несомненном таланте автора и возможном сотрудничестве с ним прибавлялись, по твердому убеждению Паркера, лишь для того, чтобы помешать отвергнутому бедняге выброситься из первого попавшегося окна.

Но миссис Мадерли-Рид не знала, куда и кому адресовать подобное письмо. Паркер предпринял все необходимые меры, чтобы она не могла списаться с ним. Следовательно, рассудил он, если бы Марис не собиралась публиковать «Зависть», она, скорее всего, не стала бы тратить силы и время и разыскивать его. Однако она поступила иначе, а значит, он вполне мог рассчитывать на благоприятный ответ.

Паркер, однако, прекрасно понимал, что радоваться и посылать за шампанским еще рано. Поэтому он постарался успокоиться, и несколько минут дышал глубоко и ровно, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Успех или провал его плана зависел не от того, что он уже сделал, а от того, что ему предстояло сделать в самом ближайшем будущем.

Вот почему он стоял сейчас в темной комнате, вглядываясь невидящим взором в безлунную, непогожую ночь за окном. Он тщательно взвешивал все шансы, анализировал возможные варианты, стараясь выбрать самый правильный, самый эффективный ход.

Одним из его преимуществ было, несомненно, то, что Паркер уже знал, чем все должно закончиться. Цель, которую он перед собой поставил, не позволяла ему ни отступиться от задуманного, ни что-либо изменить. К тому же он уже зашел слишком далеко. Конечно, он мог бы просто остановиться, но… не хотел. Значит, оставалось только идти вперед, причем ни одной ошибки он себе позволить не мог. Как в хорошем романе, каждый его шаг, каждая новая глава, каждый поворот сюжета должны быть тщательно продуманы и выписаны с максимальной реалистичностью, ведь бестолковое или небрежное исполнение способно погубить даже самый лучший замысел.

Ну а чтобы его решимость довести дело до конца не ослабела, Паркеру достаточно было лишь вспомнить, сколько времени потребовалось ему, чтобы перейти от пролога к первой главе его саги.

Шесть месяцев и… четырнадцать лет.

Не открывая глаз, Марис потянулась к телефонному аппарату, но не сразу нашарила его на тумбочке. Телефон продолжал звонить. Приподнявшись на локте, Марис с трудом разлепила веки и, прищурившись, поглядела на светящееся табло будильника. На часах было половина шестого утра. «Какого черта?.. – все еще сонно подумала Марис. – Что за идиот звонит мне так рано?!»

В следующую секунду ее глаза широко раскрылись от ужаса. Вдруг, подумала Марис, это тот самый звонок, которого она так боялась – звонок, извещающий о том, что с ее отцом случился инсульт, инфаркт или что-нибудь похуже?

В сильнейшей тревоге она схватила трубку и прижала ее к уху:

– Алло?

– Это миссис Мадерли-Рид?

– Да. Кто это?..

– Кто дал вам право вмешиваться в мою частную жизнь, черт бы вас побрал?

Застигнутая врасплох, Марис на мгновение растерялась.

– Простите, что вы сказали? – пролепетала она наконец. – Кто это?!

Она села и, спустив ноги на пол, включила лампу и повернулась, чтобы разбудить Ноя, но постель рядом была пуста. Простыни были не смяты, а подушка – взбита.

– Я имею в виду ваш звонок шерифу, – пояснил звонивший.

«Интересно, где Ной? Куда он подевался?»

– Простите, я что-то… Вы меня разбудили. О каком шерифе идет речь?

– Шериф, шерифская служба… Припоминаете? Марис негромко ахнула.

– Вы – П.М.Э.?

– Заместитель шерифа явился ко мне чуть ли не ночью и принялся вынюхивать, задавать разные вопросы. Кто вам…

– Я…

– …Кто вам позволил…

– Мне…

– …Лезть в чужую жизнь, леди?

– Да заткнитесь вы хоть на минуточку! – неожиданно рассердилась Марис. Ее тон заставил звонившего замолчать, но она по-прежнему ясно ощущала его гнев.

Переведя дух, Марис заговорила спокойнее.

– Я прочла пролог, и он мне понравился, – сказала она. – Я хотела поговорить с вами о вашем романе, но вы не оставили никаких координат. Вот почему я позвонила шерифу округа – я думала, он мне поможет…

– Пришлите его назад.

– Простите, что?

– Пролог. Пришлите его назад.

– Почему?

– Потому что это чушь собачья.

– Вовсе нет, мистер, мистер?..

– Мне вообще не следовало посылать вам рукопись.

– Напротив, я рада, что вы это сделали. Пролог меня очень заинтересовал. Он написан очень хорошо и… убедительно. Если остальные главы так же хороши, я готова обсудить условия, на которых мы могли бы приобрести права на издание вашего романа.

– Я не собираюсь его продавать.

– В таком случае вы могли бы остаться эксклюзивным правообладателем. Все это можно решить к обоюдному удовлетворению. Главное, чтобы вы…

– Вы меня не поняли. Роман не продается.

– Что вы имеете в виду? – растерялась Марис.

– Послушайте, леди, быть может, я и говорю с южным акцентом, но я говорю по-английски. Что вам не ясно?

Действительно, акцент в его речи слышался более чем отчетливо. Марис всегда нравились южные смягченные «р» и растянутые гласные, но агрессивная манера П.М.Э. была ей неприятна. И если бы не его бесспорный талант и не тот потенциал, который она видела в его рукописи, она бы без колебаний бросила трубку.

– Если вы не хотели публиковать свою книгу, зачем же вы тогда прислали в издательство пролог? – спросила она как можно мягче.

– Потому что со мной случился приступ слабоумия, – ответил П. М. Э., подражая ее нью-йоркскому акценту. – С тех пор прошло уже четыре месяца, леди. Я передумал.

Марис попробовала зайти с другой стороны.

– Скажите, у вас есть представитель? – спросила она. – Как с ним связаться?

– Представитель?

– Я имела в виду агента.

– Я не актер, чтобы иметь агента.

– Значит, это первая ваша вещь?

– Послушайте, миссис Рид, пришлите пролог обратно, и забудем об этом.

– Но почему?! Может быть, вы связались с другим издательством и успели с ним договориться? Так и скажите – я не обижусь.

– Мне наплевать, обидитесь вы или нет. Я никуда не посылал свою рукопись, кроме вас.

– Тогда почему…

– Знаете, если вам это так трудно сделать, можете не присылать мне пролог. Просто сожгите его, бросьте в мусорную корзину или используйте для своей кошки. Мне все равно.

– У меня нет никакой кошки… – начала Марис, но, почувствовав, что он вот-вот повесит трубку, быстро сказала:

– Подождите минутку, пожалуйста…

– Вообще-то, за разговор плачу я, а не вы.

– И все-таки я хотела вам сказать… Прежде чем вы окончательно решите не продавать вашу книгу, я хотела бы, чтобы вы узнали мое профессиональное мнение о ней. Я обещаю, что буду судить ваше произведение непредвзято и честно. И если я не увижу в нем никаких достоинств, я так и скажу. Единственное, о чем я прошу, это позволить мне оценить ваш роман. Пришлите мне полную рукопись, и уже через неделю вы будете знать…

– Полная рукопись уже у вас.

– Как это?

– Я что, говорю по-китайски?

– Вы хотите сказать, что, кроме пролога, у вас больше ничего нет?

– Я не хочу сказать, что у меня ничего нет. Пролог – это все, что я написал. Остальное находится у меня в голове.

– О-ох… – Марис не сумела скрыть своего разочарования. Она почему-то решила, что книга давно готова или почти готова. Ей даже не приходило в голову, что вся рукопись может состоять из тех пятнадцати страниц, которые она держала в руках. – В таком случае, мистер, постарайтесь закончить ваш роман как можно скорее. А тем временем…

– А тем временем вы тратите мои денежки, – грубо перебил П.М.Э. – Если не хотите тратиться на обратную пересылку, просто порвите рукопись – и дело с концом. До свидания, миссис Мадерли-Рид. Да, еще одна просьба: пожалуйста, не подсылайте ко мне больше никаких шерифов – я этого не люблю.

Не сразу Марис поняла, что П.М.Э. дал отбой. Некоторое время она напряженно прислушивалась к коротким гудкам, потом опустила трубку. Разговор с П.М.Э. был таким странным, что она даже подумала, уж не приснился ли ей этот звонок.

Но она не спала. Все это происходило наяву. По манхэттенским стандартам была еще глубокая ночь, и если звонок в такой час мог и не разбудить ее полностью, то необъяснимое отсутствие мужа – могло. Почувствовав, как ее сердце болезненно сжалось от тревоги, Марис снова потянулась к телефону, гадая, куда ей позвонить сначала – в полицию или в бюро несчастных случаев «Службы спасения».

Только потом она вспомнила, что оставила Ноя в обществе Нади Шуллер. Этого оказалось достаточно, чтобы ее тревога сменилась гневом, и Марис захотелось швырнуть в стену что-нибудь тяжелое.

Как бы там ни было, спать ей окончательно расхотелось. Отшвырнув одеяло, Марис вскочила с кровати и потянулась к висевшему на кресле халату, но тут дверь спальни распахнулась, и, зевая и потягиваясь, вошел Ной. Он все еще был в брюках от смокинга и в рубашке, но без запонок и без бабочки. Смокинг висел у него на плече, а в руке Ной нес ботинки.

– Мне показалось, я слышал телефонный звонок, – сказал он.

– Ты не ошибся, – сухо ответила Марис, недоумевая, что все это может означать.

– Это не от Дэниэла? Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– Господи, Ной, где ты был всю ночь?! – воскликнула Марис, не ответив на его вопрос. – Почему ты в таком виде? Тон, каким она это сказала, заставил Ноя остановиться.

– Где? – переспросил он. – В кабинете, на диване. А что?

– Почему?

– Когда я вернулся, ты уже спала. Мне не хотелось тебя будить.

– И во сколько это было?

Ной раздраженно дернул бровью – допрос с пристрастием ему не нравился.

– Примерно в час. Может быть, в начале второго.

Марис почувствовала новый приступ раздражения.

– Ты говорил… нет, ты обещал, что вернешься домой через чар после меня, не позже!

– Мы выпили не по коктейлю, а по два, только и всего. Что тут такого ужасного?

– А разве проснуться в пять утра в собственной постели и увидеть, что твоего мужа нет рядом – разве это не ужасно?!

– Но ведь пока ты спала, ты не волновалась, не так ли?

– Да, пока я спала – я не волновалась, но это не имеет никакого значения! Твое отсутствие… – Марис осеклась. В ее голосе явственно прозвучали визгливые нотки, и она сразу припомнила карикатуру из какого-то журнала: женщина в бигуди, в бесформенном халате и мохнатых шлепанцах на босу ногу поджидает загулявшего супруга со скалкой в руках.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с собой. Следующие слова Марис произнесла почти спокойно, хотя гнев все еще продолжал сжимать ей горло:

– Если помнишь, Ной, я пыталась уговорить тебя поехать домой сразу после работы. Но ты решил, что нам непременно нужно быть на этом дурацком приеме. Когда он наконец закончился, я старалась спасти хотя бы остаток вечера, но ты предпочел отправиться в бар и распивать там коктейли с этой Вампиреллой и ее шизанутым писакой. И вот ты являешься домой в час ночи – кстати, откуда мне знать, что не позже? – и утверждаешь, что все нормально! Разве это… нормально?!

Ной бросил туфли на пол, расстегнул рубашку и стащил брюки.

– Каждая книга, которую выдает нагора этот «шизанутый писака», расходится полумиллионным тиражом, – сказал он. – И это только твердый переплет. Тиражи его книг в мягкой обложке вдвое, втрое выше, и он уверен, что может добиться большего. Но есть одна закавыка. Дело в том, что он недоволен своим нынешним издателем и не прочь найти себе другого… – Ной вздохнул. – Надя устроила нам эту встречу, полагая, что она может оказаться полезной для обеих сторон. Так и вышло. Писатель ждет от нас издательское предложение. В ближайшее время его агент свяжется с нами, чтобы обсудить условия. Я надеялся удивить тебя этой новостью завтра, но…

Ной выразительно пожал плечами, потом подошел к кровати и сел на край.

– А чтобы ты не думала, будто я что-то от тебя скрываю, – добавил он, – я расскажу тебе все до конца. К концу вечера наш писатель – мне кажется, теперь я имею полное право называть его «нашим» – так надрался, что не мог самостоятельно сесть в такси. Нам с Надей пришлось отвезти его домой и уложить спать. Уверяю тебя – я лично проделывал все это без всякого удовольствия, но чего не сделаешь ради издательства? Потом мы с Надей вернулись, я высадил ее у «Трамп-Тауэр», а сам поехал домой. Увидев, как сладко ты спишь, я решил не беспокоить тебя и отправился к себе в кабинет. Все. Позволю себе заметить только одно: на протяжении всего вечера я действовал исключительно в твоих – в наших с тобой – интересах.

С этими словами Ной прижал руку к груди и слегка склонил голову.

– Прости, если что не так, дорогая. Наверное, я где-то сглупил.

Его рассказ звучал вполне связно и правдоподобно, но Марис по-прежнему считала, что у нее есть основания сердиться.

– Почему ты не позвонил? – спросила она.

– Я знал, что мне следовало это сделать, но – опять же – я знал, как ты устала, и не хотел лишний раз тебя дергать.

Марис немного подумала.

– И все равно, – медленно сказала она, – мне очень не нравится, что теперь мы будем должниками такого человека, как мисс Шуллер.

– Я сам не люблю быть кому-то обязанным, – согласился Ной. – Но и портить отношения с Надей было бы неразумно. Если ты ей нравишься или, точнее, можешь быть ей полезен, она может многое для тебя сделать. Если же ты ей не нравишься, она вполне способна устроить тебе крупные неприятности.

– Причем в обоих случаях тебе не миновать ее постельки, особенно если ты – мужчина, – едко добавила Марис.

Это замечание вызвало у Ноя улыбку.

– Интересно узнать, почему многие женщины – а ты в особенности – выглядят такими красивыми, когда сердятся?

– Я до сих пор сержусь!

– А вот это напрасно. Поверь, мне действительно жаль, что я заставил тебя волноваться. Честное скаутское, я не хотел. – Он посмотрел на нее и нежно улыбнулся. – И еще, Марис, – никаких поводов для ревности нет и быть не может.

– Вот как? – парировала она. – А мне кажется, что, если учесть все интрижки, которые у тебя были до того, как мы поженились, оснований для ревности более чем достаточно.

– Но ведь и у тебя были увлечения, Марис.

– Два. Два за всю жизнь. А ты начинал новый роман каждую неделю, иногда не закончив старый.

Это было, конечно, преувеличение, но Ной ухмыльнулся, явно польщенный.

– Знаешь, подобное заявление я даже комментировать не буду. И потом, какая разница? Ведь женился-то я на тебе!

– И пожертвовал всеми этими приятными, ни к чему не обязывающими связями? Ни за что не поверю!

На этот раз Ной рассмеялся в голос и похлопал по простыне рядом с собой.

– Перестань болтать глупости, малышка. Не сверкай глазами и… просто прости меня, ладно? Ты ведь сама этого хочешь!

Марис прищурилась, изображая свирепость:

– Ты. Злоупотребляешь. Моим…

– Ну Марис же!..

Она неохотно шагнула к нему. Когда Марис оказалась в пределах его досягаемости, Ной взял ее за руку и, несильно потянув, заставил сесть рядом с собой. Отведя назад прядь упавших ей на щеку волос, он наклонился и поцеловал ее в висок.

Некоторое время Марис притворно сопротивлялась, но совсем недолго. Когда Ной наконец выпустил ее из объятий, она прошептала:

– Именно об этом я мечтала весь сегодняшний день…

– Тебе нужно было только сказать, – ответил Ной.

– Я и говорила.

– Действительно, говорила. – Он притворно вздохнул. – Что ж, позволь мне исправить мою ошибку и возместить нанесенный ущерб.

– Лучше поздно, чем никогда.

– Помнится, ты что-то там лепетала насчет ковра перед камином…

Через несколько секунд оба уже разделись догола и разлеглись на пушистом ковре в гостиной. Нежно покусывая ее плечи, Ной спросил:

– Кстати, кто звонил?

– Гм-м… Что ты сказал?

– Я имею в виду телефонный звонок, который разбудил нас обоих. Кто это был?

– Так, один придурок… Я тебе потом расскажу. – Перехватив инициативу, Марис направила руку Ноя к себе в промежность, которая уже сделалась горячей и влажной. – А сейчас я хочу, чтобы ты говорил мне всякие непристойности. Начинай, пожалуйста. Например, с чем бы ты сравнил мой очаровательный пухленький задик?..

4

Отложив в сторону рукопись, Дэниэл Мадерли в задумчивости потеребил нижнюю губу.

– Ну, что скажешь? – спросила Марис. – Это действительно стоящая вещь или я ошибаюсь?

Утро было ясное и теплое, поэтому они завтракали на террасе городского дома Дэниэла в Верхнем Ист-Сайде. Кирпичная ограда террасы была украшена глиняными горшками с цветами, а от солнца ее защищали ветви столетнего платана.

Пока Дэниэл читал пролог «Зависти», Марис помогала экономке накрывать на стол. Максина поступила в услужение к ее родителям еще до того, как Марис появилась на свет, и за десятилетия стала полноправным членом семьи Мадерли. По своему обыкновению, Максина ворчала на Марис, прогоняла из кухни и учила правильно выжимать сок из апельсинов, но на самом деле старая экономка любила ее, как родную дочь. Марис знала это и никогда на нее не обижалась, а ворчание принимала как выражение привязанности и заботы. Максина фактически заменила ей мать, которая умерла, когда Марис училась в школе.

За завтраком Дэниэл все еще читал, поэтому омлет с помидорами и пшеничные тосты они съели в молчании. Но наконец рукопись была прочитана.

– Спасибо, Максина, – сказал Дэниэл, обращаясь к экономке, которая пришла убрать со стола и наполнить чашки свежим кофе. – А тебе, дочка, – добавил он, поворачиваясь к Марис, – я скажу: нет, ты не ошиблась. Написано превосходно.

– Я рада, что ты так считаешь, – ответила Марис. Она и в самом деле была рада, что их оценки совпали. Дэниэл Мадерли был, наверное, единственным человеком в мире, который прочел книг больше, чем она, и Марис всегда относилась с уважением к его мнению. Впрочем, по большей части разногласий между ними не возникало. Бывало, конечно, что они не сходились во мнении по поводу того или иного произведения, однако никогда их оценки не различались принципиально – хорошую прозу от плохой оба отличали безошибочно.

– Новое имя? – спросил Дэниэл.

– Я не знаю, – Марис пожала плечами.

– Как это?.. – удивился Дэниэл.

– Это довольно загадочная история. – Припомнив ночной звонок П.М.Э., Марис чуть заметно улыбнулась и рассказала отцу, как попала к ней рукопись и чем закончились ее попытки узнать имя автора.

– Действительно странно, – задумчиво сказал Дэниэл, когда она замолчала. – Говоришь, он подписался одними инициалами? Не будь его пролог так хорошо написан, я бы решил, что кто-то захотел подурачиться или подшутить над нами. Да и шутка, согласись, не самая удачная. Нормальный взрослый человек никогда бы не позволил себе такой глупости. – Он усмехнулся и, размешав сукразит в последней на сегодня чашке кофе (врач разрешил ему выпивать не больше трех чашек в день), добавил чуть более миролюбивым тоном:

– Впрочем, кое-кому такой подход может показаться не мальчишеским и глупым, а романтичным и таинственным.

Марис фыркнула:

– А по-моему, он просто зануда.

– Хорошие писатели часто бывают противоречивыми и неуравновешенными, – ответил Дэниэл. – Как и плохие, впрочем.

Потом он снова задумался. Пока отец размышлял, Марис незаметно его разглядывала. «Когда отец успел так состариться?» – с тревогой подумала она.

Правда, Марис не помнила отца молодым. Ее мать – вторая жена Дэниэла – была на пятнадцать лет младше своего супруга, поэтому, когда Марис появилась на свет, Дэниэл Мадерли был уже пожилым человеком, волосы у него всегда были седыми, а лицо – сухим и морщинистым, однако, несмотря на это, отец не производил впечатления старика. Он каждый день бегал в парке, неохотно, но неуклонно соблюдал диету и даже бросил курить сигареты, лишь изредка позволяя себе трубочку-другую. Дэниэл как будто чувствовал ответственность перед несовершеннолетней дочерью и постарался усилием воли замедлить процесс старения, насколько это вообще было возможно.

И только в последнее время возраст начал понемногу брать свое. Правда, Дэниэл еще сопротивлялся, и довольно успешно, но уже чувствовалось, что победа будет не за ним. Морщин на лице прибавилось, волосы поредели и стали тонкими и легкими, как пух, а развившийся артрит вынуждал Дэниэла пользоваться при ходьбе тростью. Он, правда, старался обходиться без нее, утверждая, что палочка делает его похожим на инвалида. Это, конечно, было сильно сказано, и Марис с Максиной в один голос уверяли Дэниэла, что трость придает ему солидности, однако в глубине души обе знали, что он прав. Раньше Дэниэл неизменно производил впечатление человека сильного, уверенного, крепко стоящего на ногах; трость же – даже резная, массивная трость красного дерева с золотым набалдашником, подаренная ему немецкими издателями, – старила его. И дело было не только в трости или в артрите. Даже Марис, как ни старалась она закрывать глаза на несомненные признаки наступившей старости, стала замечать, что у отца все чаще дрожат руки, а реакции замедлились.

Пожалуй, только глаза оставались прежними – ясными, мудрыми, пронзительными. Марис снова убедилась в этом, когда Дэниэл вдруг повернулся к ней.

– Как ты думаешь, что все это значит? – спросил он.

– Что – все, папа?

– Подобное поведение, Марис. П.М.Э. не оставил ни адреса, ни контактного телефона, а потом позвонил тебе ночью и заявил, что его пролог – чушь. Что ты по этому поводу думаешь?

Марис встала и, подойдя к горшку, в котором пышно цвела белая герань, принялась методично обрывать не замеченные Максиной засохшие листья. Вот уже несколько лет Марис убеждала экономку, что ей нужно завести очки, но та утверждала, что за тридцать лет ее зрение ни капельки не ухудшилось. На это Марис обычно замечала, что и тридцать лет назад Максина была слепа, как курица, и к тому же слишком самолюбива, чтобы это признать. На этом спор, как правило, и заканчивался.

Вертя в руках сухой черенок, Марис некоторое время обдумывала вопрос отца, потом сказала:

– Мне кажется, он хотел, чтобы его искали. И нашли. Не так ли?

Отцовская улыбка подсказала ей, что она не ошиблась. Это, кстати, был излюбленный прием Дэниэла. Таким своеобразным способом он помогал ей готовить уроки, когда она училась в школе. Сколько Марис себя помнила, отец никогда не давал ей готовых ответов, но поощрял думать самостоятельно, награждая улыбкой всякий раз, когда ей удавалось самой найти решение.

– Ведь он все-таки мне позвонил, – продолжала она, воодушевленная его молчаливым одобрением. – Если бы П.М.Э. не хотел, чтобы его нашли, он бы просто выбросил мои телефоны. Но он позвонил, причем я почти уверена: он намеренно выбрал столь поздний – или ранний – час, чтобы получить психологическое преимущество.

– К тому же он протестовал слишком много и слишком горячо.

Нахмурившись, Марис вернулась к столу и опустилась на стул.

– Не знаю, папа… Мне показалось, он действительно очень разозлился. Особенно из-за прихода этого шерифа…

– Несомненно, так и было, и я его понимаю. И все же П.М.Э. не сумел удержаться, чтобы не позвонить тебе и не выслушать твое мнение о его книге.

– А книга может получиться захватывающая, – задумчиво сказала Марис. – Этот пролог… Он заставил меня задуматься о том молодом человеке. Кто он такой? Как он жил? Из-за чего подрался со своим другом?

– Зависть, – напомнил Дэниэл. – На мой взгляд – самое низменное из человеческих чувств.

– Низменные чувства и запретные вещи – самые сильные раздражители. Об этом свидетельствует вся история книгоиздания, – улыбнулась Марис. – Кто кому завидовал? Из-за чего? Автор заставляет читателя задуматься обо всех этих вопросах…

– …И поэтому начинает свое произведение со столь интригующего пролога. Ход сильный, хотя и не новый. – Дэниэл покачал головой. – Что ты собираешься делать?

– Надо попытаться установить с ним профессиональный диалог. Если, конечно, это возможно. С таким типом работать будет непросто.

– Ты знаешь его телефонный номер? Откуда?

– Сработал определитель номера, когда он позвонил.

– Теперь они определяют и междугородные номера? – удивился Дэниэл. – О, чудеса современной технологии! В мое время…

– В твое время?.. – рассмеялась Марис. – Твое время еще не кончилось, папа.

Наклонившись вперед, она потрепала его по руке, покрытой темными пигментными пятнами. Рука была сухой, горячей, живой, но Марис не обманывала себя. Она знала – придет день, когда отца не станет. Чего Марис не представляла, это того, как она переживет эту потерю. Ей до сих пор были памятны рождественские утра, когда, проснувшись еще до света, она спешила в отцовскую спальню и, вытащив Дэниэла из постели, умоляла как можно скорее пойти вниз, чтобы посмотреть, что принес в подарок Санта-Клаус.

И это было далеко не единственное приятное воспоминание, связанное с детством и с отцом. Марис хорошо помнила, как они вместе катались на коньках в Центральном парке, как ходили на ярмарки и рылись в книжных развалах, как пили чай в «Плазе» после детского утренника или читали у камина в его кабинете. Все ее детство было неразрывно связано с отцом, и Марис долгое время была уверена, что иначе и быть не может. Только став старше, она поняла: не будь она единственным и к тому же поздним ребенком, ей, возможно, жилось бы совсем иначе. Смерть матери – а вернее, горе, которое они испытали, – могла бы развести их, но, к счастью, этого не случилось. Напротив, они стали еще ближе друг к другу. Правда, Дэниэл продолжал воспитывать Марис твердой рукой, но принуждать ее или наказывать ему приходилось крайне редко. Она всегда старалась его слушаться, и, хотя это не всегда у нее получалось, больше всего на свете Марис боялась чем-то огорчить отца.

Сейчас Марис припоминала только один случай, когда в подростковом возрасте попыталась восстать против его власти. Друзья пригласили ее в клуб, ходить в который Дэниэл строго-настрого запрещал. В тот раз желание казаться взрослой впервые оказалось сильнее дисциплины, и Марис, улучив минутку, выбралась из дома через окно.

Когда уже под утро она вернулась домой, то оказалось, что окно крепко заперто. Пришлось звонить у парадной двери.

Тогда Марис показалось – прошла целая вечность, прежде чем отец спустился вниз и отпер замки. Он не кричал, не читал ей нотаций. Спокойным, даже каким-то будничным тоном Дэниэл сказал, что она приняла не правильное решение и теперь ей придется за это расплачиваться.

Приговор был достаточно суров. Дэниэл запретил Марис выходить из дома в течение месяца, но куда хуже оказалось сознание того, что она заставила отца в ней разочароваться.

Больше Марис никогда не удирала из дома тайком.

Разумеется, отец ее баловал, но она никогда не была испорченной. Он разрешал ей тратить столько денег, сколько она хочет, но за это Марис должна была заниматься повседневными домашними делами и помогать Максине готовить и убирать. За ее школьными оценками Дэниэл также следил весьма и весьма внимательно, однако и здесь его подход отличался от общепринятого. Он хвалил дочь за успехи и крайне редко ругал за ошибки. Впрочем, учиться Марис нравилось. Учителя редко были ею недовольны, и у Дэниэла всегда был повод гордиться дочерью.

А Марис это чувствовала и старалась, старалась изо всех сил.

– Значит, – спросила она теперь, – ты считаешь, что мне следует заняться этим делом и добиться, чтобы этот П.М.Э. продал свою «Зависть» нам?

– Я уверен, дело того стоит, – твердо ответил Дэниэл. – Кроме того, я сомневаюсь, что ты сможешь поступить иначе. Автор бросил тебе вызов. Быть может, он сделал это непреднамеренно, но это ничего не меняет. Миссис Мадерли-Рид не из тех женщин, которые пугаются трудностей. Дайте ей испытать свои силы – и ничего другого ей не требуется…

Он почти точно процитировал одну из статей, недавно помещенную в одном из профессиональных журналов, и Марис ухмыльнулась.

– Мне кажется, я это уже где-то читала, – заметила она.

– Кроме того, – серьезно добавил Дэниэл, – перед хорошей книгой ты тоже никогда не могла устоять.

– Это верно, – согласилась Марис. – Быть может, именно поэтому я никак не могу успокоиться – ведь в последнее время я занимаюсь в основном производственными проблемами – книги попадают ко мне уже после того, как они отредактированы и доведены до ума. Нет, ты не подумай – мне очень нравится эта работа, но вчера, когда я читала этот пролог, мне вдруг стало ясно, как сильно я скучаю по настоящей редакторской работе. Когда берешь в руки последний, отшлифованный вариант текста, который необходимо поскорее запустить в производство, волей-неволей начинаешь торопиться, потому что знаешь – эта книга у тебя не одна; есть и другие, и их тоже надо подготовить к изданию. К тому же на этой последней стадии изменить все равно ничего нельзя – кроме грубых ошибок, разумеется, но таких ошибок наши редакторы не допускают. Другое дело, когда работаешь с автором один на один, помогаешь ему создавать характеры, указываешь на слабые места и нестыковки сюжета. Если бы ты только знал, как мне это нравится!..

– Я знаю. – Дэниэл улыбнулся. – Именно поэтому ты решила заниматься издательским бизнесом. Ты хотела стать редактором – и ты стала им, И не просто редактором, Марис, – ты стала настолько хорошим редактором, что я понял: я могу доверить тебе гораздо более сложную работу. Да, теперь твои служебные обязанности сильно отличаются от тех, что были в самом начале, но ведь никто не мешает тебе вернуться к тому, что ты любишь. Я даже думаю, что тебе это будет не только приятно, но и полезно.

– Мне тоже так кажется, папа, но… Давай не будем делить шкуру неубитого медведя, – ответила Марис. – Я пока не решила, стоит ли «Зависть» того, чтобы расшибаться в лепешку, или нет. Как сказал мне П.М.Э., книга еще не закончена. Она даже не начата толком, если называть вещи своими именами, но моя интуиция…

– Которой я бесконечно доверяю, – вставил Дэниэл.

– …Но интуиция подсказывает мне, что роман должен получиться очень хорошим. В прологе я почувствовала… рельеф, фактуру, подлинное качество! И если автор сумеет удержаться на этом уровне до конца, мы получим настоящий бестселлер, который сможет встать в один ряд с «Убить пересмешника» Харпер Ли и другими… Кроме того, «Зависть» тоже построена на южном материале, а ты знаешь, как я люблю наш американский Юг!..

– Под «другими» ты имеешь в виду «Побежденного»?

Марис неожиданно почувствовала себя воздушным шариком, из которого выпустили весь воздух.

– Да, – ответила она после секундной паузы. – В том числе…

Последовала еще одна коротенькая пауза, потом Дэниэл спросил:

– Кстати, как поживает Ной?

И как читательница, и как жена, Марис была весьма разочарована тем, что за первой книгой Ноя не последовала вторая. Дэниэл знал об этом, поэтому после упоминания о романе Ноя ему казалось только естественным спросить о нем самом.

– Ты прекрасно знаешь, как он поживает, папа, – ведь вы с ним перезваниваетесь по несколько раз на дню.

– Я спросил тебя как отец, а не как коллега по работе.

Не в силах вынести пристального взгляда Дэниэла, Марис отвернулась и некоторое время сосредоточенно изучала окружавшую веранду кирпичную стену. Стена была довольно высокой, и Марис не могла увидеть, что делается в соседнем дворе. Поэтому она притворилась, будто ее крайне заинтересовали маневры рыже-черного полосатого кота, который соскочил на стену с платана. Кот скоро исчез в соседнем дворе, но тут из кухни выглянула Максина.

– Вам что-нибудь нужно? – спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил Дэниэл. – Кажется, у нас все есть.

– Если вам что-то понадобится, дайте мне знать.

Максина вернулась в кухню, а Марис еще некоторое время молчала, чертя пальцем по узорчатой обивке стула. Наконец она подняла голову и увидела, что Дэниэл сидит, подперев кулаком подбородок и слегка наклонив голову, будто прислушивается. Эта поза была хорошо знакома Марис – про себя она называла ее «позой доброжелательного внимания». Отец всегда принимал такое положение, когда чувствовал, что ее что-то беспокоит или тревожит. Сам он никогда не расспрашивал и не понукал дочь – он просто ждал, пока она созреет и расскажет все сама. И Марис все чаще ловила себя на том, что в сходных обстоятельствах она поступает точно так же, очевидно, унаследовав или переняв у отца эту привычку.

– Вчера Ной пришел домой очень поздно, – ответила она и вкратце пересказала отцу содержание их с Ноем спора, опустив некоторые интимные подробности. – В конце концов мы, конечно, помирились, – закончила Марис, – но я все еще чувствую себя расстроенной.

– Может быть, все это действительно пустяки? – осторожно спросил Дэниэл после непродолжительного раздумья.

– А тебе как кажется?

– Ну, меня там не было… Однако его версия… гм-гм… выглядит весьма правдоподобно.

– Вот именно – версия!..

Дэниэл Мадерли нахмурился:

– Тебе действительно кажется, что Ной вернулся к своим холостяцким привычкам?

Зная, как глубоко отец уважает и ценит Ноя, Марис не хотела говорить о своих неясных подозрениях и чувствах, которые, будучи высказаны вслух, выглядели бы в лучшем случае просто как нытье, а в худшем – как случай самой обыкновенной женской паранойи. Кроме того, если бы Марис начала плакаться отцу в жилетку, тем самым она поставила бы его в неловкое положение; ведь что ни говори, а Дэниэл был не только тестем Ноя, но и его работодателем и непосредственным шефом.

Ноя он пригласил к себе на работу четыре года назад, когда тот уже был самым грамотным, расторопным и удачливым издателем Нью-Йорка, за исключением, быть может, двух или трех человек, включая самого Дэниэла. Именно тогда Марис с ним и познакомилась, и вскоре их отношения стали достаточно близкими. Дэниэл несколько раз предупреждал дочь о нежелательности и даже опасности подобного «служебного романа». Однако после того, как Ной, проработав в «Мадерли-пресс» немногим больше года, официально попросил руки Марис, он сдался и дал им свое благословение. От предложения Ноя уйти в отставку сразу после свадьбы Дэниэл просто-напросто отмахнулся, сказав, что Ной вполне устраивает его не только как зять, но и как вице-президент издательского дома.

С тех пор на протяжении почти двух лет Марис и Ною удавалось не смешивать семейные и деловые проблемы, и если бы сейчас она заговорила с отцом о своих тревогах, это положение могло оказаться нарушенным. К тому же Дэниэл мог просто не захотеть разговаривать с ней на личные темы, не желая принять ту или другую сторону. Житейская мудрость и здравый смысл подсказывали ему, что в отношения между мужем и женой не могут вмешиваться ни тесть, ни отец, а к голосу разума Дэниэл всегда прислушивался.

Но, с другой стороны, Марис необходимо было выговориться, а Дэниэл всегда был ее самым внимательным слушателем.

– Нет, я не думаю, чтобы Ной взялся за старое, да и ничего конкретного у меня нет.

– И все же тебя что-то беспокоит. Что именно?

– Не знаю. Мне кажется – что-то изменилось. Я имею в виду – в наших отношениях… – Марис вымученно улыбнулась. – У меня сложилось впечатление, что в последние пару месяцев Ной уделяет мне меньше внимания. Даже намного меньше, – уточнила она.

– И у идеальных пар медовый месяц не длится вечно, Марис.

– Я знаю, просто… – Она вздохнула. – Наверное, мои романтические представления о семейной жизни еще не выветрились до конца.

– Ну, это-то как раз не беда. Ты в этом не виновата, и никто не виноват. В браке бывают периоды некоторого охлаждения – от этого не застрахован ни один союз, даже самый счастливый.

– Я знаю. Мне только хотелось бы надеяться, что я ему еще не надоела, ведь скоро наша вторая годовщина… А для Ноя это своего рода рекорд.

– Ты знала, что он собой представляет, когда выходила за него замуж, – напомнил Дэниэл. – Ной всегда был дамским угодником и не скрывал этого.

– Я смирилась с этим, потому что любила его. Иногда мне кажется, что я полюбила Ноя еще в колледже, когда прочла «Побежденного».

– Вот видишь! А он ответил на твое чувство, когда выбрал тебя из сотен других женщин.

Марис улыбнулась и слегка качнула головой.

– Да, ты прав, папа. Он действительно выбрал меня, но… Сейчас мне кажется – Ной стал меньше обращать на меня внимание, и я… чувствую себя потерянной.

– Боюсь, в этом есть и моя доля вины.

– Как так?

– Я слишком загрузил его работой. Мало того, что Ной исполняет свои обязанности, что само по себе непросто, он еще и делает то, что не успеваю сделать я. Надо смотреть правде в глаза, дочка, – я уже не тот, каким был прежде. Твоему мужу приходится работать и за себя, и за меня. Я предлагал ему нанять человека, который освободил бы его хотя бы от рутинных обязанностей, но…

– Но он отказался, конечно. Ной слишком самолюбив, чтобы признать – он взвалил на себя слишком большую тяжесть.

– Но я мог бы настоять… Ладно, Марис, так и сделаем – на днях я поговорю с Ноем еще раз и постараюсь убедить, что ему нужен помощник. А пока… пока, я думаю, вам обоим было бы полезно съездить куда-нибудь на несколько дней – позагорать, расслабиться и прочее… Ты меня понимаешь?

Марис снова улыбнулась, по достоинству оценив отцовскую деликатность, но это была грустная улыбка. Практически те же слова Дэниэл сказал ей год назад, когда они с Ноем собирались в отпуск в Аррубу. Кроме отдыха, у этой поездки была и другая цель: Марис надеялась вернуться из отпуска беременной, однако, несмотря на все усилия, у них ничего не получилось, и эта неудача сильно подействовала на Марис. Она была разочарована и чувствовала себя несправедливо обойденной судьбой. Должно быть, именно тогда они с Ноем и начали отдаляться друг от друга, хотя трещина в их отношениях стала заметна только сейчас.

Дэниэл понял, что коснулся больной темы.

– Вам надо сменить обстановку, Марис, – убежденно повторил он. – Подальше от города, от всех дел, светских мероприятий. Я уверен, небольшой отдых – это именно то, что вам нужно.

Но Марис не разделяла отцовской уверенности, хотя она и не смогла возразить. Что-то подсказывало ей, что никакой отдых не поможет им с Ноем решить накопившиеся проблемы. И хотя их утренняя ссора благополучно разрешилась постелью, Марис чувствовала, что их близости чего-то недоставало. Их руки и тела совершали привычные движения, однако ни она, ни Ной не вкладывали в это настоящую нежность.

Сейчас, вспоминая утренние события, Марис с досадой думала о том, как ловко удалось ему отвлечь ее внимание с помощью самой обыкновенной лести. Она была по-настоящему на него сердита, но стоило Ною сказать ей, как она соблазнительна и хороша собой, и Марис тут же растаяла, позволив тщеславию возобладать над здравым смыслом. Впрочем, если посмотреть на дело с другой стороны, то секс был самым простым и доступным средством положить конец их бессмысленному спору. Марис не хотела обвинять Ноя и дальше (ведь если пойти на поводу у ревнивого воображения, можно черт знает до чего дойти!), а ему было неприятно оправдываться, поэтому они и занялись любовью.

Будь это единичный случай, Марис бы так не расстраивалась, но секс после ссоры грозил перейти у них в привычку.

Чтобы не волновать отца, Марис сделала вид, будто обдумывает его предложение провести несколько дней где-нибудь в тропиках. Наконец она сказала:

– Знаешь, папа, вообще-то я собиралась уехать одна.

– Тоже неплохо, – одобрил Дэниэл. – А куда, если не секрет?

Иногда, когда Нью-Йорк ей слишком надоедал, Марис уезжала в их особняк на западе Массачусетса, стоявший в окружении живописной природы. Там она могла спокойно заниматься бумажной работой, размышлять или читать рукописи. Вдали от суеты, где ничто ее не отвлекало, Марис успевала за короткий срок не только восстановить силы, но и сделать многое другое. Такие поездки она предпринимала достаточно часто, поэтому Дэниэл решил, что Марис снова собирается в Беркшир.

– Нет, – Марис покачала головой. – Я решила съездить в Джорджию. Мне кажется, из этого может что-то получиться.

Ной принял ее решение на удивление спокойно.

– Я тоже думаю, что тебе было бы полезно проветриться, – сказал он, когда Марис объявила ему о своем отъезде. – Только почему – Джорджия? Там что, какой-то новый курорт?

– Новый автор, – ответила Марис.

– Значит, ты собираешься работать? – прищурился Ной. – А я решил, ты едешь отдыхать.

– Одно другому не помешает, – сказала Марис как можно убедительнее. – Что касается нового автора, то… Помнишь, я рассказывала тебе про рукопись?

– Ту, которую ты нашла в своей мусорной куче?

Марис постаралась не обращать внимания на его скептический тон.

– Да. Я узнала, где живет автор, и… Хотя это было непросто! – с гордостью добавила она.

– Непросто? Он что, не оставил контактного телефона? – удивился Ной.

– Это долгая история, а у нас через десять минут важная встреча, – напомнила Марис. – Я потом расскажу тебе подробно, пока же я сама мало что знаю. Одно бесспорно – случай очень необычный. Этот человек совсем не похож на тех молодых авторов, которые во что бы то ни стало мечтают опубликовать свои произведения.

– Разве он не хочет опубликовать свой роман? Зачем же он тогда прислал тебе рукопись?

– Дело в нем самом. Это упрямый, ершистый, даже грубый человек. К тому же он, похоже, и сам не понимает, насколько хорошо то, что он пишет. Придется его уговаривать, улещивать, в общем – гладить по шерстке, а по телефону сделать это довольно трудно. Вот почему я решила встретиться с ним лично.

– Понятно, – кивнул Ной, но Марис видела, что он почти не слушает ее. Сначала он перебирал телефонные сообщения, которые положил перед ним секретарь, потом бросил взгляд на наручные часы и, встав из-за стола, начал складывать в папку деловые бумаги. – Прости, дорогая, – проговорил он, – но нам пора на совещание. Когда ты планируешь уехать?

– Я собиралась отправиться в Джорджию завтра.

– Так скоро?

– Мне не терпится узнать, выйдет что-то из моей затеи или нет, а узнать это можно, только поговорив с автором. Обогнув стол, Ной чмокнул Марис в щеку.

– Тогда давай сходим вечером в ресторан; только ты и я, идет? – предложил он. – Если ты согласна, я скажу Синди, чтобы заказала для нас столик. Куда бы ты хотела пойти?

– Ты и вправду хочешь, чтобы я выбрала?

– Да, разумеется.

– Тогда давай останемся дома – просто закажем в ресторане какие-нибудь экзотические блюда. Я что-то соскучилась по тайской кухне…

– Отлично. А я выберу вино.

Они как раз выходили из кабинета, когда Ной неожиданно остановился:

– Фу ты черт! Я только что вспомнил – у меня встреча сегодня вечером.

– С кем?.. – протянула Марис разочарованно, и Ной назвал имя агента, представлявшего нескольких известных писателей.

– Если хочешь, – предложил он, – присоединяйся к нам. Я думаю, он будет рад тебя видеть. А потом поедем куда-нибудь вдвоем…

– Но мне нужно собрать вещи, – возразила Марис. – И сделать еще кое-какие дела. Я не могу весь вечер сидеть в ресторанах.

– Жаль, – огорчился Ной. – Но я уже дважды переносил нашу встречу. Если я сделаю это в третий раз, агент может решить, что я его избегаю.

– Конечно, – согласилась Марис. – Переносить нельзя. Во сколько ты планируешь вернуться?

Ной поморщился:

– Ты же знаешь этого парня – он обожает потрепаться о всяких пустяках, поэтому я боюсь, что могу вернуться намного позже, чем хотелось бы. – Почувствовав ее разочарование, он шагнул к ней. – Прости, Марис… – добавил Ной чуть тише. – Может быть, мне все-таки рискнуть и перенести встречу в третий раз?

– Нет-нет, этот человек нам нужен, – быстро сказала Марис. – Поезжай.

– Если бы ты заранее сказала, что хочешь развлечься, я бы…

– Простите, мистер Рид, – сказала секретарша Ноя, заглядывая в кабинет, – но вас и миссис Марис ждут в конференц-зале.

– Уже идем, – откликнулся Ной и повернулся к Марис:

– Труба зовет!..

– Да, разумеется.

– Ты не сердишься?

– Нет.

Ной крепко обнял ее.

– Ты – самая чуткая, самая отзывчивая жена в мире! Стоит ли удивляться, что я без ума от тебя? – шепнул он, целуя Марис и подталкивая к выходу. – А теперь поспешим, иначе нас начнут искать.

«ЗАВИСТЬ»

Глава 1

Штат Теннеси, Университет штата

1985 год

Члены студенческого сообщества всегда гордились тем, что здание их общежития было выстроено в форме незаконченного ромба. Оно напоминало своими очертаниями герб сообщества, и кое-кому это давало основания утверждать, будто такая форма была выбрана основателями студенческого братства специально, однако в действительности дело обстояло гораздо прозаичнее. В одна тысяча девятьсот десятом году студенты решили построить собственное общежитие, однако, будучи ограничены в средствах, вынуждены были экономить буквально на всем. Тут-то им и подвернулся этот угловой участок, от которого владелец не чаял избавиться. Он просил за него смехотворно малую сумму, и это решило дело.

Таким образом, именно форма участка определила архитектурное своеобразие нового здания. Только годы спустя кто-то из студентов подметил, что оно напоминает ромб – ромбическим был и герб сообщества студентов, однако, как уже говорилось, сходство было случайным.

В одна тысяча девятьсот двадцать восьмом году комитет по развитию университета принял решение превратить дорогу, рассекавшую студенческий городок на две равные части, в пешеходную зону с элементами ландшафтной архитектуры. Автомобильное движение решено было направить по боковой аллее, которая проходила прямо перед фасадом общежития.

Именно в результате этой, как бы сказал поэт, «слепой игры стихийных сил природы», а отнюдь не благодаря дальновидности основателей студенческого сообщества, общежитие оказалось на главном перекрестке университетского кампуса. Благодаря лому обстоятельству обитатели общежития чувствовали себя в привилегированном положении и отчаянно задирали нос, хотя особенно гордиться тут было нечем.

Общежитие было трехэтажным. Два крыла отходили от выходившего прямо на перекресток фасада под углом в сорок пять градусов, образуя тесный и мрачный внутренний дворик, в котором с трудом помещались автостоянка на полтора десятка машин, асфальтированная баскетбольная площадка с разбитыми щитами и проржавевшими кольцами без сеток, несколько мусорных контейнеров, из которых высыпался мусор, два угольных мангала и собачья будка с натянутым параллельно недостающей четвертой стене тросом, вдоль которого, громыхая цепью, бегал Самогон – желто-рыжий Лабрадор, охранявший подступы к автостоянке и служивший по совместительству живым талисманом студенческого братства.

Фасад здания выглядел куда как приличнее. Вымощенная кирпичом дорожка перед парадным входом была обсажена с обеих сторон бредфордскими грушами, которые каждую весну покрывались белоснежными цветами, образуя естественную декорацию для ежегодного весеннего слета выпускников. Фотографии груш в цвету регулярно появлялись на обложках университетских рекламных буклетов и брошюр, что вызывало законное негодование членов других студенческих сообществ. Чуть не каждый год кто-нибудь из них грозился спилить «чертовы груши» под корень, и тогда для охраны деревьев устанавливалось круглосуточное дежурство.

Осенью листья груш приобретали красивый рубиново-красный оттенок. Так было и в тот тихий октябрьский уик-энд. В Кампусе царили почти неестественный мир и покой, что случалось довольно редко, но в эту субботу университетская футбольная команда играла выездной матч, и добрая половина студентов отправилась поболеть за своих.

Если бы команда играла дома, парадные двери общежития были бы распахнуты настежь, из окон бы неслась оглушительная музыка (из каждого – своя), а вестибюль, холлы и коридоры служили бы местом сбора для студентов, их девушек, родителей, друзей и выпускников.

В такие дни колонна автомобилей, на которых прибывали соперники (а также их девушки, родители и друзья), растягивалась на несколько миль, а поскольку дорога на стадион лежала через перекресток, обитатели дома-ромба получали отличную возможность наблюдать за процессией из окон собственных комнат. Обычно они так и делали, задирая болельщиков команды противников и без стеснения флиртуя с хорошенькими болельщицами. Болельщицы в ответ строили глазки. Время от времени кто-нибудь из них, откликнувшись на поступившее приглашение, на ходу соскакивал с автобуса, чтобы принять участие в вечеринке, бушующей в стенах общежития. Достоверно известно, что именно так было положено начало десятку бурных романов, два или три из которых впоследствии закончились браком.

В день игры студенческий городок одевался в красное. На тех, кто не носил университетских цветов, глядели косо. Отовсюду доносились грохот ударных и пронзительные голоса труб. По аллеям маршировали оркестры. Весь кампус верил, надеялся, веселился.

Но сегодня аллеи парка были практически пусты. Затянутое облаками небо грозило дождем, а холодный ветер не располагал к прогулкам на открытом воздухе. Те, кто не поехал болеть за свою команду, старались использовать свободное время, чтобы отоспаться, подучить те или иные предметы, выстирать белье и доделать сотни других дел, до которых в обычные дни просто не доходили руки.

В коридорах старого здания-ромба тоже было тихо, безлюдно и сумрачно. В воздухе назойливо пахло прокисшим пивом и застарелым мужским потом. Лишь в холле первого этажа перед большим широкоэкранным телевизором, год назад пожертвованным кем-то из выпускников, собрались несколько студентов. По телевизору транслировали футбольный матч Национальной студенческой спортивной ассоциации. Спортивный тотализатор был в общежитии в большом почете, поэтому холл время от времени оглашался то радостным воплем, то стоном разочарования или проклятьями. Эти звуки летели по лестничным маршам и поднимались на второй и третий этажи, где находились жилые комнаты, но и они не тревожили сонного покоя пустых коридоров.

Но вот в одном из коридоров третьего этажа гулко хлопнула дверь, затем раздался вопль: «Ну ты и задница, Рурк!», за которым последовало быстрое «шлеп-шлеп-шлеп» обутых в пляжные тапочки ног.

Уклонившись от удара мокрым полотенцем, Рурк расхохотался.

– Так ты ее нашел?!

– Признавайся, чья это работа? – требовательно спросил Тодд Грейсон, протягивая приятелю пластмассовый стаканчик, из которого торчала его зубная щетка. Судя по всему, кто-то использовал стаканчик в качестве плевательницы. Щетка тонула в густой бурой жидкости, в которой плавал размокший окурок.

Рурк сидел, развалясь на колченогом диване, стоявшем прямо под койками, прикрепленными к потолку короткими цепями. Эти койки были изобретены приятелями в целях экономии свободного пространства, которого в крошечной комнате было не так уж много. Устав запрещал менять что-либо в обстановке комнат, но они пока не попались.

У дивана было всего три ножки, четвертую заменяла стопка кирпичей. Это уродство занимало в комнате почетное центральное место и символизировало «жизнь во всем ее… ик… разнообразии… ик… если ты понимаешь, что я хочу сказать», как выразился однажды Тодд после восьмой кружки пива. Приятели нашли этот диван в лавке местного старьевщика, когда подыскивали обстановку для своей комнаты, и купили его в складчину за десять долларов. Уже тогда диван был инвалидом. Его обивка была потерта и в нескольких местах прорвана, а на сиденье темнели пятна, происхождение которых так и осталось невыясненным, однако приятели сразу решили, что кошмарный диван будет прекрасно гармонировать с убранством доставшейся им убогой клетушки под самой крышей. Больше того, оба поклялись, что он останется там все годы учебы, после чего они торжественно передадут его по наследству следующим обитателям комнаты.

Теперь Тодд, который столь философски обосновал право дивана на существование, буквально трясся от ярости.

– Ну, признавайся!.. Скажи, кто сюда наплевал? От хохота Рурк согнулся чуть не пополам.

– Тебе действительно так хочется узнать?!

– Неужели это Брейди? Клянусь богом, если это он, я тебя убью!..

Брейди жил в комнате чуть дальше по коридору. Он был отличным парнем, идеальным членом землячества. Такие, как он, по первому слову спешили к друзьям на помощь, без единой жалобы покидая теплую комнату, чтобы вытолкнуть из сугроба заглохший автомобиль. У Брейди было золотое сердце, но любовь к порядку не была в числе его достоинств.

– Нет, вряд ли это он.

– Тогда кто же? Кастро?.. Умоляю, скажи, что это не он! – простонал Тодд. – Одному богу известно, какие микробы водятся в этих его зарослях!

Упомянутый. Кастро не был кубинцем, по-настоящему его звали Эрни Кампелло. Кличку Кастро ему дали за то, что он носил бороду. Многие, впрочем, уверяли, что Эрни давно перещеголял Фиделя, так как волосы у него росли не только на подбородке, но и по всему телу, и предлагали переименовать его в Кинг-Конга.

Рурк снова расхохотался, потом сказал небрежно:

– Кстати, тебе звонила какая-то Лайза, забыл фамилию. Гнев Тодда сразу остыл на пару десятков градусов.

– Лайза Ноулз?

– Да, что-то вроде этого.

– И когда?

– Десять минут назад.

– Она что-нибудь просила передать?

– Разве я похож на твоего личного секретаря?

– Ты похож на задницу с зубами. Что она сказала?

– Она сказала, что у тебя член толщиной с карандаш. И длиной с окурок. В общем, я не помню, прости, дружище. Впрочем, я записал номер, который она оставила, – он у тебя на столе.

– Ладно, спасибо… – нехотя сказал Тодд – Я перезвоню ей позже.

– Кто она такая, эта Лайза? Клевая телка?

– Ничего, только она встречается с каким-то Деллом. Мы вместе занимаемся на семинаре по истории, и ей нужен конспект.

– Жаль, жаль…

Тодд покосился на приятеля и швырнул злополучный стакан и щетку в мусорную корзину. Ему и в голову не могло прийти, что, пока он принимал душ в общей ванной комнате в конце коридора, Рурк прокрался туда и вылил в его стакан для щетки содержимое плевательницы с лестничной площадки.

– Вот узнаю, кто так шутит, – голову оторву! – пригрозил он надевая майку и натягивая джинсы прямо на голое тело. Трусов он так и не нашел. – А ты все валяешься? – проворчал он с неодобрением. – Тебе что, заняться нечем?

Рурк показал приятелю потрепанную книжку в бумажной обложке:

– «Великий Гэтсби». Я должен прочесть ее к понедельнику. Тодд презрительно фыркнул.

– Самый слюнявый роман во всей американской литературе – безапелляционно заявил он. – Давай лучше сходим пожрем.

– Годится! – Рурк скатился с дивана и сунул ноги в стоптанные кроссовки. Прежде чем выйти из комнаты, каждый из них слегка послюнил палец и приложил к попке рекламной красотки, украшавшей собой календарь на двери.

– Сейчас вернемся, лапочка!.. Не скучай!

Это было их место. Они были здесь завсегдатаями. Не успели Тодд и Рурк сесть за столик в студенческом кафе «У Джона Р.», как Джон Р. принес им графин пива.

– Спасибо, Джонни.

– Ты как всегда, на высоте, Джон.

Меню в кафе отсутствовало, да в нем и не было необходимости. Джон Р. хорошо знал вкусы обоих приятелей. Вернувшись за стойку, он начал сооружать для них пиццу. Стоимость пива и закуски автоматически записывалась на объединенный счет Тодда и Рурка, который они оплачивали, как только у них появлялись деньги. Подобным кредитом пользовались у Джона многие постоянные клиенты.

Джон Р. держал это кафе уже больше тридцати лет. История его была такова. Когда-то он поступил в университет учиться, но уже после первого семестра решил не сдавать экзамены, истратив все деньги за обучение на приобретение здания для кафе. Здание стоило дешево, так как к тому времени оно уже разваливалось и было обречено на снос. Джон Р., однако, решил не отягощать себя капитальным ремонтом, на который, впрочем, у него не было средств. Подперев самые шаткие стены бревнами, он выкрасил внутренность помещения купленной по дешевке темно-зеленой масляной краской, и кафе было готово. С тех пор оно ни разу не ремонтировалось, и преподаватели инженерно-строительных дисциплин часто использовали его в качестве наглядного пособия по изучению несущих балочных конструкций.

Немногочисленные лампы, освещавшие зал, были покрыты толстым слоем копоти и пыли, а линолеум на полу протерся до основы и задрался во многих местах, грозя падением неосторожному посетителю. Под столики, – очевидно, из боязни обнаружить там что-нибудь не особенно аппетитное, – уже давно никто не заглядывал; что же касалось туалета, то им рисковали пользоваться только те, кто не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы выйти на улицу.

Иными словами, заведение Джона вряд ли можно было назвать кафе. Строго говоря, оно едва дотягивало до звания забегаловки, однако студентов это не смущало. Для них заведение Джона было своего рода клубом, в котором без труда можно было удовлетворить свои потребности в холодном пиве, горячей пицце и в общении.

Вот почему в студенческом городке не было человека, который не знал бы Джона Р. В свою очередь Джон знал по именам буквально всех – включая первокурсников, чьи имена он выучивал уже к середине первого семестра. Впрочем, имя или прозвище могли выскользнуть из его памяти, однако никогда Джон не забывал, какую пиццу предпочитает тот или иной клиент. В случае с Тоддом и Рурком ему было даже проще, поскольку оба любили пиццу с толстым краешком, с макаронами, сыром и красным перцем.

Задумчиво жуя кусок пиццы, Рурк задумчиво спросил:

– Ты и в самом деле так думаешь?

– Как именно я думаю? И о чем?..

– О «Великом Гэтсби». Ты сказал, что это самый слюнявый роман в истории американской литературы.

Вытерев губы бумажной салфеткой, Тодд отпил пива.

– Конечно! Посуди сам… Ведь этот парень, Гэтсби, богат как Крез, и может получить все, что ни пожелает, но вместо того, чтобы жить по-человечески…

– Все – да не все. Он не может добиться женщины, которую любит.

– Зачем ему вообще понадобилась эта пустоголовая, эгоистичная, нервная дура, которая только и делает, что над ним издевается?

– Но ведь считается, что Дейзи воплощает для Гэтсби все, что нельзя приобрести за деньги.

– Например, респектабельность… – пробормотал Тодд и отправил в рот еще кусок пиццы. – Но сам посуди: с его деньжищами ему должно быть абсолютно все равно, принимают его в обществе или нет. Но он решает добиться своего во что бы то ни стало, и в результате ему приходится платить за это по самым высоким ставкам. Совершенство ради совершенства… – Тодд покачал головой. – По-моему, дело того не стоит.

– Гм-м… – В целом Рурк был согласен с приятелем, хотя кое-какие возражения у него имелись. Некоторое время они обсуждали «Великого Гэтсби» в частности и творчество Фицджеральда вообще; потом разговор коснулся их собственных литературных амбиций.

– Как продвигается твоя рукопись? – спросил Рурк.

Целью жизни для каждого из приятелей был роман в семьдесят тысяч слов минимум. Для них он был даже важнее, чем успешное окончание университета. Увы, между ними и их мечтой непреодолимой преградой стоял профессор Хедли – страх и ужас каждого студента, отдавшего предпочтение словесности.

Тодд нахмурился.

– Проф меня достал! Ему, видишь ли, не нравится, как у меня выписаны персонажи! Он назвал их картонными фигурками. Отсутствие глубины, яркости, оригинальности, и все такое прочее… Надоело!..

– Насколько мне известно, он всем так говорит.

– И тебе тоже?

– Я еще не получил свой отзыв, – ответил Рурк. – Профессор Хедли вызвал меня к себе во вторник, в восемь часов утра. Чувствую, он меня разгромит в пух и прах! Мне повезет, если проф сжалится и оставит меня в живых.

Рурк и Тодд познакомились на семинаре по композиции, куда они записались сразу после поступления в университет. Вел семинар студент последнего курса, который, как вскоре решили приятели, был не способен отличить собственный член от обособленного деепричастного оборота. Всего через месяц занятий он велел всем участникам семинара подготовить пятистраничное эссе о «Посвящениях» Джона Донна*.[1] Разбирая работы, ведущий семинара внезапно заговорил с Рурком надменным «учительским» тоном, на который, строго говоря, не имел никакого права, так как официальным руководителем семинара числился профессор Хиггинс.

«Я вижу, вы не особенно хорошо знакомы с исследуемым текстом, иначе бы вы непременно обратили внимание на фразу: „По ком звонят колокола“», – сказал студент.

«Простите, сэр, – с невинным видом вмешался Тодд, предварительно подняв руку, как на занятиях в школе. – Разве там не сказано: „По ком звонит колокол“»?

С полувзгляда узнав родственную душу, Рурк первым подошел к Тодду после занятий. В тот день и родилась их дружба. Через неделю они решили поселиться вместе в одной комнате, для чего им пришлось провести переговоры со своими соседями, с которыми их поселили при поступлении.

Любовь к книгам и желание писать и были тем фундаментом, на который опирались их отношения. Оба мечтали написать Великий Американский Роман. Лишь год спустя в их дружбе появились первые трещины. Когда же приятели их обнаружили, поправить что-либо и предотвратить обвал всего здания было уже нельзя.

В годы учебы в университете Рурк и Тодд прилично успевали по всем предметам, однако наибольших успехов они достигли в дисциплинах, связанных с литературой. Оба любили спорт и показали себя неплохими спортсменами, играя в футбол и баскетбол, и хотя порой приятели принимались соперничать между собой прямо на площадке, команде это только шло на пользу.

Благодаря своей общественной активности оба пользовались в студенческом городке самой широкой известностью. Тодда даже выбрали в студенческий совет университета, а Рурк организовал бесплатную общественную столовую для малообеспеченных студентов. Время от времени оба писали информационные и критические статьи для студенческой газеты.

После одной из таких статей Рурка вызвал к себе декан колледжа журналистики. Работы Рурка ему очень понравились, и он предложил молодому человеку оставить литературу и подумать о карьере репортера. Но Рурк отказался. Литература с большой буквы была его первой и единственной любовью.

О своем разговоре с деканом Рурк рассказывать Тодду не стал. Он, однако, от души радовался, когда приятель занял первое место в общенациональном студенческом конкурсе художественной прозы. Сам Рурк, разумеется, тоже принял в нем участие, однако его работа не удостоилась даже упоминания в итоговом отчете. Он был уязвлен, зависть снедала его, но Рурк сумел скрыть свои чувства.

В свободное же время оба они, как и большинство студентов, веселились и пьянствовали с друзьями и соседями по общежитию. За годы учебы каждый из них выпил столько пива, что по нему можно было кататься на лодке. Время от времени они выкуривали по сигаретке с марихуаной, однако ни тот, ни другой так и не увлеклись «травкой» и никогда не пробовали «серьезных» наркотиков. Они вместе страдали похмельем, одалживали друг другу одежду и деньги в период временных финансовых трудностей, вместе готовились к занятиям, а когда Рурк подхватил грипп и лежал в жару, именно Тодд отвез заболевшего приятеля в университетскую клинику, где ему оказали первую помощь.

Потом у Тодда умер отец, и Рурк получил возможность отплатить приятелю добром за добро. Он сам повез Тодда домой через границы двух штатов и остался с ним на неделю, чтобы помочь организовать похороны и морально поддержать приятеля.

Не обходилось, правда, и без ссор. Однажды Рурк въехал на машине Тодда в пожарный гидрант и помял задний бампер. Несколько раз Тодд интересовался, когда его друг собирается возместить ущерб. Рурк реагировал на эти вопросы весьма болезненно – у него как раз были трудности с деньгами.

«Отстанешь ты наконец от меня со своим бампером?» – в сердцах бросил он однажды, когда Тодд снова спросил его о предполагаемых сроках ремонта.

«Почини бампер – тогда отстану!» – заявил Тодд, который в тот день тоже был не в лучшем настроении.

«Да засунь ты его себе в задницу!..»

Этот эмоциональный обмен репликами продолжался еще минут пятнадцать. Насколько приятели помнили, это была едва ли не самая серьезная ссора за все годы их дружбы. Как бы там ни было, на следующий день после нее Рурк занял в кассе взаимопомощи студенческой общины необходимую сумму и отогнал помятую машину в ремонт. Вопрос таким образом был закрыт, и Тодд больше никогда к нему не возвращался.

В следующий раз они поссорились из-за пропавшей книги Патрика Конроя.

Рурк специально ездил в Нэшвилл и отстоял два часа в очереди, чтобы своими глазами увидеть знаменитого романиста и получить от него подписанный экземпляр нашумевшей книги «Большой Сантини». Конрой очень нравился Рурку, он даже считал его лучшим из всех современных писателей. А Конрой, узнав, что Рурк сам пробует писать, пожелал ему всяческих успехов на избранном поприще, что и нашло отражение в дарственной надписи на книге. Неудивительно, что Рурк берег книгу пуще глаза и считал ее своим самым большим сокровищем.

Но Тодд все-таки выпросил роман почитать. Он клятвенно заверил друга, что будет предельно аккуратен и вернет книгу, как только прочтет. Тодд божился, что положил книгу на место. Но книга исчезла бесследно. Рурк перерыл всю комнату, но так ее и не нашел.

Что случилось с надписанным экземпляром романа, так и осталось тайной. В конце концов приятели даже перестали из-за него препираться, но с тех пор Рурк никогда не одалживал книг приятелю, а Тодд в свою очередь его об этом не просил.

Наделенные привлекательной внешностью, Рурк и Тодд пользовались вниманием противоположного пола и никогда не испытывали недостатка в подругах. В их жизни девушки занимали одно из самых важных мест. Когда они не говорили о книгах, то в девяноста случаях из ста речь шла именно о женщинах, и если одному из них везло и подруга соглашалась остаться на ночь, другой без возражений отправлялся просить временного пристанища к соседям.

Однажды утром, после того как очередная гостья прошла «тропой стыда» (сначала по коридору, потом через вестибюль и на выход) и исчезла за дверями общежития, Тодд странно посмотрел на Рурка и спросил:

– Она была не особенно хороша?

– Вчера ты рассматривал ее через донышко пивного стакана, – улыбнулся Рурк.

– Согласен. – Тодд криво улыбнулся, потом вздохнул и добавил:

– Но что нехорошо глазам может оказаться вполне приличным на ощупь.

О женщинах они говорили много и бесстыдно, нисколько не стесняясь друг друга. Серьезные отношения их не привлекали. Только Рурк – и только один раз – был близок к тому, чтобы завязать роман, но из этого так и не вышло ничего путного.

Он встретил Кэти, когда была его очередь дежурить в общественной столовой. Кэти вызвалась ему помочь. У нее была очень приятная улыбка и гибкое, спортивное тело. Кроме того, она была умна, прекрасно училась и была способна поддерживать разговор практически на любую тему. Наделенная редким чувством юмора, Кэти смеялась над его шутками и шутила сама, однако главное ее достоинство заключалось в том, что она умела слушать и слушала очень внимательно, становясь серьезной каждый раз, когда речь заходила о действительно важных проблемах. В довершение всего она научила Рурка играть на пианино «Барабанные палочки» (одним пальцем), а он убедил ее прочесть «Гроздья гнева».

Целовалась Кэти самозабвенно и страстно, но дальше этого дело никогда не заходило. Вскоре выяснилось, что она воспитывалась в католической семье и строго придерживалась правил и установлений, вбитых ей в голову набожным отцом, приходским священником, и всем укладом маленького провинциального городка, из которого она была родом. Как Кэти однажды объяснила Рурку, она ляжет в постель только с человеком, про которого будет твердо знать: они поженятся и проживут вместе до конца жизни.

Рурк не мог не уважать ее принципов, но его разочарование было слишком глубоким.

Как-то вечером Кэти позвонила ему в общежитие и сказала, что только что дочитала «Гроздья гнева» и хотела бы встретиться, если он не занят. Рурк заехал за ней, и они отправились кататься на машине, а потом остановились на окраине университетского парка.

Кэти понравился роман. Может быть, поэтому ее поцелуи в тот день были особенно страстными. В конце концов она даже задрала свитер и положила его ладонь на свою обнаженную грудь. И если, лаская ее и чувствуя, как она откликается на его прикосновения, Рурк не испытал полного сексуального удовлетворения, этот опыт был, без сомнения, самым значительным в его жизни. Он был достаточно умен, чтобы понять: Кэти пожертвовала ради него чем-то очень дорогим и важным.

Это заставило его задуматься, уж не влюбился ли он всерьез.

А через неделю Кэти его бросила. Заливаясь слезами, она сообщила ему, что собирается возобновить отношения с юношей, которого любила (платонически) еще в средней школе.

Рурк был застигнут врасплох и не на шутку разозлился.

– Можно мне хотя бы спросить, почему ты так решила? – сердито поинтересовался он.

– Все очень просто, – ответила Кэти, хлюпая носом. – Когда-нибудь ты будешь знаменит, Рурк. Я это точно знаю. А я… Я простая девчонка из провинциального городка в Теннесси. После университета я пару лет буду преподавать в начальной школе, потом выйду замуж, рожу ребенка и, может быть, даже стану председателем ассоциации родителей и учителей.

– Но в этом нет ничего плохого! – удивился Рурк.

– Конечно, ничего плохого нет, – ответила Кэти. – Просто я хотела, чтобы ты знал, что меня ждет. Больше того, мне это нравится… Во всяком случае, именно такой жизнью я хотела бы жить. Но все дело в том, что тебе это не подходит.

– Но зачем заглядывать так далеко вперед? – возразил Рурк. – Почему не отложить важные решения на то время, когда действительно придется что-то решать? А пока это время не настало, мы могли бы встречаться и проводить время вместе. И потом, кто знает, как сложатся наши судьбы? Я ведь могу и не стать великим и знаменитым!

– Если мы будем продолжать встречаться, – тихо сказала Кэти, – я не выдержу и пересплю с тобой.

– Ну и что тут такого ужасного?

– Ничего ужасного, конечно, нет. Напротив, это было бы… Не договорив, она поцеловала его со сдержанной страстью, которую он привык ощущать в ней.

– Это было бы чудесно, – продолжила она, отдышавшись. – И мне очень, очень этого хочется, но я поклялась, что останусь девственницей до брака. И я не могу нарушить слово, поэтому я больше не могу с тобой встречаться.

Рурк не мог понять этого. Доводы Кэти казались ему глупыми, однако разубедить ее он так и не сумел. На протяжении нескольких недель Рурк был подавлен и болезненно реагировал даже на самые невинные реплики. Тодд, поняв, что готовый расцвести роман друга внезапно увял и засох, старался не докучать приятелю, однако в конце концов он решил, что надо вмешаться.

– Послушай, – сказал он Рурку, – будь мужчиной и возьми себя в руки. Что ты ходишь как в воду опущенный? Разве ты не знаешь, что лучшее лекарство от женщины – другая женщина?

Рурк, конечно, сорвался и наорал на приятеля, однако Тодду все же удалось убедить его в том, что предложенный им выход – единственно правильный. Рурк еще упирался, но Тодд практически силком вытащил его из комнаты и повел к «Джону». В тот вечер оба напились до чертиков и переспали с какими-то девчонками, чьих лиц наутро никак не могли припомнить.

Рурк так и не излечился от своей любви к Кэти, однако «взять себя в руки» ему в конце концов удалось – главным образом потому, что другого выхода у него просто не было. Много раз после этого он вспоминал ее слова и убеждался, насколько она была права. Правда, Рурк еще не достиг известности, однако все остальные предсказания Кэти сбылись с поразительной точностью. Она перестала встречаться с ним, а в конце семестра неожиданно перевелась в колледж, находившийся в Теннеси в нескольких милях от городка, где учился ее школьный приятель. В прощальном письме Рурк совершенно искренне пожелал Кэти всего самого лучшего. Она в ответ прислала ему совсем коротенькую открыточку, в которой обещала, что будет всегда следить за его успехами.

«Как только твоя книжка выйдет, – писала Кэти, – я куплю сразу полсотни экземпляров, раздам подругам и стану хвастаться, что когда-то я встречалась со знаменитым Рурком Слейдом». После ее отъезда Рурк с легкостью вернулся к жизни, которую они с Тоддом вели до того, – к жизни, в которой женщины занимали второе место после литературных занятий. И в ту ненастную осеннюю субботу, когда оба сидели за столиком в кафе «У Джона», именно девушке суждено было положить конец их разговору о жестоких и несправедливых придирках профессора Хедли. Рурк как раз советовал приятелю «наплевать и забыть», когда Тодд, сидевший лицом ко входу, внезапно поднял голову и сказал:

– Ты говоришь – это только его мнение… Что касается меня, то я совершенно уверен: та, что с краю, – настоящая красотка.

Быстро обернувшись через плечо, Рурк спросил.

– С какого краю?

– Ты что, ослеп? Я имею в виду ту, у которой кофточка сейчас лопнет.

– Действительно, она – ничего себе… – согласился Рурк Тодд улыбнулся девушке, и она улыбнулась в ответ.

– Привет, Кристи, – громко поздоровался Рурк.

– А, это ты?! Привет! – Кристи гак сильно растягивала гласные на южный манер, что казалось – вместо четырех слов она сказала по меньшей мере десять. – Как дела?

– Отлично. А у тебя?

– Лучше и быть не может.

Когда Рурк снова повернулся к Тодду, тот вполголоса бормотал ругательства в свой бокал с пивом.

– Сукин сын! Почему ты сразу мне не сказал?!

В ответ Рурк только улыбнулся и отхлебнул пива. Тодд продолжал с вожделением разглядывать Кристи.

– Какие ляжки! Какие буфера! Редкостная красотка. Слушай, я что-то не помню – разве ты с ней встречался? Когда?..

– Я с ней не встречался.

– Значит, она тебе никто? Просто знакомая? – продолжал допытываться Тодд.

– Что-то вроде того.

– Так я и поверил! – фыркнул Тодд. – Неужели ты ни разу на нее не залез?

– Я…

– А ну-ка, признавайся!

– Нет, мы никогда не спали вместе. Просто целовались на одной вечеринке. Честно сказать, тогда мы оба были здорово пьяны.

Тем временем Кристи и ее спутница остановились возле стола для пула. Рурк и Тодд надменно презирали эту примитивную разновидность бильярда, но сейчас оба ревниво следили за девушками. Вот Кристи, неумело сжав кий, низко наклонилась над столом. При этом в вырезе ее тонкой кофточки Тодду открылся такой вид, что он не выдержал и заскрипел зубами.

– Черт, ну и топография!..

– Подбери-ка слюни, дружище, – одернул его Рурк. – Не позорься.

Поднявшись из-за стола, он подошел к хохочущей группе игроков. Не обращая внимания на устремленные на него недовольные взгляды, Рурк взял Кристи под локоть и повел к их столику. Придвигая ей стул, он сказал:

– Познакомься, Кристи, это Тодд, мой близкий друг. Мы живем в одной комнате. Тодд, это Кристи.

– Привет, Кристи, рад познакомиться. Хочешь пива? – Тодд вежливо привстал.

– С удовольствием, – ответила Кристи, и Тодд махнул рукой Джону, давая ему знак принести очередную порцию пива и еще один бокал.

– Как насчет пиццы?

– Нет, спасибо.

Дождавшись, пока Тодд наполнит бокалы, Рурк сказал:

– Слушай, Крис, мне очень жаль, но я должен бежать. Ты не против, если я оставлю тебя с Тоддом? Честное слово – он совершенно безвредный!

Кристи обиженно надула губки, и Рурк невольно подумал, что если бы сейчас кто-то сфотографировал ее для рекламы помады «Л'Ореаль», успех товару был бы обеспечен.

– Но ведь сегодня суббота! – капризно возразила она. – Куда ты идешь?

– Меня ждут Гэтсби, Дейзи и вся шайка-лейка, – нашелся Рурк. – Извини, но мне действительно нужно идти. – Он кивнул в сторону приятеля:

– А если он будет плохо себя вести, скажи мне, и я его взгрею.

Кристи игриво поглядела на Тодда:

– Думаю, я сама отлично с ним справлюсь.

– Нисколько не сомневаюсь, – вставил свое слово Тодд. – Можешь начать прямо сейчас.

Залпом допив пиво, Рурк оставил их наедине. Лишь через несколько часов он вернулся в общежитие и деликатно постучал в дверь их с Тоддом комнаты.

– Кто там? – раздался в ответ голос приятеля.

– Можно войти?

– Валяй.

Тодд был один. Он валялся на своей подвесной койке, свесив босую ногу вниз. Пьян он был изрядно, однако все же ухитрился пробормотать:

– Спасибо, Ру… Рурк, ты настоящий друг. Где ты был все это время?..

– В библиотеке.

– Ну и как Гэтсби?

– Отлично. Кристи давно ушла?

– Минут десять назад. Ты точно рассчитал время.

– С тебя пиво, старина, учти.

– Учту. Кстати, Кристи спрашивала, кто они – эти твои друзья.

– Какие друзья?

– Я спросил то же самое, и представляешь, что она ответила? «Те, к которым он пошел».

– Ты что, шутишь?

– Клянусь, нет! Я абсолютно уверен – она понятия не имеет, что существует «Великий Гэтсби». Впрочем, какая разница?! Вот трахается твоя Кристи так, словно сама изобрела секс.

Подойдя к окну, Рурк не без труда распахнул перекосившиеся створки.

– То-то я смотрю, здесь пахнет, как в конюшне.

– Кстати, пока тебя не было, звонил твой любимый профессор.

– Хедли?

– Он самый. Проф просил тебе передать, что в восемь утра он занят и ваша встреча переносится на девять.

– Что ж, мне же лучше – не нужно будет вскакивать ни свет ни заря.

Тодд широко зевнул и повернулся к стенке.

– Еще раз спасибо за Кристи, – пробормотал он. – Давно я так не трахался… Спокойной ночи, старина.

5

После совещания, на котором им с Ноем пришлось присутствовать, Марис поехала домой одна. Войдя в подъезд, она остановилась у почтового ящика, чтобы забрать почту, и вдруг почувствовала сильнейшее желание спросить у консьержа, не обратил ли он внимания, когда Ной вернулся домой. Она, однако, никак не могла придумать, в какой форме задать этот щекотливый вопрос, чтобы не поставить себя и мужа в неловкое положение.

Через полчаса из ближайшего ресторана доставили тайский ужин. Машинально жуя каких-то моллюсков в остром соусе, Марис бегло просмотрела принесенную с собой рукопись и, отметив места, которые автору следовало переработать, отложила в сторону для отправки ведущему редактору. Затем она в последний раз перелистала свое расписание и убедилась, что, перекраивая его по-новому, не пропустила ни одной встречи, ни одной важной конференции, которую следовало перенести на будущую неделю. Расписание было в полном порядке, но Марис все же подумала, что, учитывая упрямый характер П.М.Э., четырех дней, которые она отвела на поездку в Джорджию, может ей не хватить. Ведь П.М.Э. даже не подозревал, что она собирается к нему в гости!..

Марис, однако, была совершенно уверена, что она должна действовать агрессивно, напористо, опережая события и не давая противнику опомниться. Даже простое соблюдение приличий могло бы поставить ее в заведомо проигрышное положение. Да, решила Марис, она поедет в Джорджию и встретится с ним вне зависимости от того, хочет он этого или нет.

И все же она до последнего тянула, откладывая неприятную обязанность позвонить П.М.Э. и уведомить его о своем приезде.

В конце концов Марис с тяжелым вздохом придвинула к себе аппарат, набрала номер, зарегистрированный ее определителем накануне ночью. Трубку взяли на пятом гудке.

– Алло?

– Говорит Марис Мадерли-Рид.

– Господи Иисусе!..

– Не «Господи Иисусе», а Марис Мадерли-Рид, – жестко повторила она.

На это П.М.Э. не сказал ничего, хотя она и ожидала какой-нибудь грубой реплики. Впрочем, его молчание было весьма красноречивым.

– Я подумала… – начала Марис и осеклась. Не так! Нельзя давать ему ни одной лазейки, ни одного повода для отказа. – Я решила приехать на Санта-Анну, чтобы лично встретиться с вами, – заявила она.

– Простите, что вы сказали?

– Я, кажется, говорю по-английски, а не по-китайски, – не без злорадства парировала Марис. – Или вы плохо слышите?

В трубке послышался какой то странный звук, который при желании можно было принять за сдавленный смешок.

– Два – ноль в вашу пользу, – проговорил наконец П.М.Э. – Вы сегодня в ударе, миссис Мадерли-Рид.

– Приятно, что вы меня оценили.

– Значит, вы решили приехать на Санта-Анну? – повторил он, не скрывая насмешки.

– Я решила и приеду.

– Должен сразу вас предупредить, мэм, вам здесь может не понравиться. Такие люди, как вы…

– Такие люди, как я?..

– …Такие люди, как вы, обычно отдыхают в более цивилизованной обстановке. Взять хотя бы такие острова, как Хилтонхед, Сент-Саймон, Амелия-Айленд…

– Я еду на Санта-Анну не отдыхать.

– А зачем же?

– Я хочу поговорить с вами…

– О чем? Я, кажется, вам уже все сказал.

– …Поговорить с вами один на один.

– О чем же мы будем говорить? О флоре и фауне морского побережья Джорджии?

– Мы будем говорить о вашей книге, мистер.

– Я не собираюсь ее продавать, мэм. Я вам уже сказал. Если вы забыли, могу повторить…

– Вы сказали, что у вас нет никакой книги – что вы ее еще не написали. Какое же утверждение истинно?

Марис почувствовала, что поймала его. Очередная долгая пауза свидетельствовала, что и П.М.Э. тоже это понял.

– Я буду у вас завтра вечером, – добавила Марис, спеша закрепить успех.

– Ваши деньги – вам и решать, как их потратить, – отозвался П.М.Э., впрочем, уже не так уверенно.

– Не могли бы вы посоветовать мне, в каком отеле… – В трубке раздались короткие гудки, и Марис, быстро нажав на рычаг, набрала номер еще раз.

– Алло? Это опять вы?..

– Я хотела только спросить, какой отель в Саванне вы могли бы мне порекомендовать.

– Отель «Гребаная стерва»!.. Это как раз по вашему характеру. – П.М.Э. снова бросил трубку, но Марис только рассмеялась. Как справедливо заметил ее отец, П.М.Э. возражал и возмущался излишне громко. Кроме того, он не знал Марис – не знал, что чем больше он будет артачиться, тем крепче станет ее решимость приехать и встретиться с ним.

Уложив на диван дорожную сумку, она начала собирать вещи в дорогу, когда телефон неожиданно зазвонил. Марис была совершенно уверена, что это звонит ее таинственный автор, успевший за этот короткий промежуток времени изобрести тысяча и одну причину, по которой ее приезд стал бы неудобен или невозможен. Приготовившись отразить его запоздалую атаку, она взяла трубку и сказала самым приветливым тоном:

– Я слушаю…

Но это оказался вовсе не П.М.Э. Мужской голос, звучавший с явным бруклинским акцентом, спросил Ноя.

– Его сейчас нет.

– Ла-адно, – озадаченно протянул мужчина. – Я только хотел спросить, что делать с ключом.

– С ключом? – удивилась Марис. – С каким ключом?!

– Вообще-то, мой рабочий день уже закончился, но тут дело такое… Видите ли, мистер Рид дал мне двадцатку сверху, чтобы я непременно доставил ему ключ сегодня. Ведь вы – его жена, верно?..

– Да, то есть… А вы уверены, что вы звоните тому мистеру Риду? Моего мужа зовут Ной, Ной Рид…

– Он самый и есть! – заверил ее голос в трубке. – Он еще книжками занимается, и всяким таким…

– Да, – медленно сказала Марис. – Это мой муж. Но я все равно не понимаю…

– Сейчас все объясню, хозяйка. Так вот, ваш муженек дал мне адрес в Челси и сказал…

– Какой адрес?! – перебила Марис, и мужчина назвал ей адрес дома на 22-й улице в Вест-Энде.

– Квартира 3-Б, хозяйка… Мистер Рид просил меня срочно поменять замок на двери, потому как он перевез туда кое-какие вещи. Я все сделал, только вчера я забыл отдать ему второй ключ, а он сказан, что ему обязательно нужен еще один комплект. Вот я и пообещал ему, что сегодня подвезу запасные ключи. – Мужчина откашлялся. – Короче-то говоря, я приехал, но квартира-то заперта, а управляющий домом куда-то отлучился. Правда, на двери висит записка с этим вот номером, только от того, что я вам позвонил, кажется, будет мало толку. Вы поймите меня правильно, хозяйка, не могу же я оставить ключи от квартиры мистера Рида соседям! Люди всякие бывают, мэм, вдруг у него чего-то пропадет?

– А что за вещи перевез в эту квартиру мистер Рид? – спросила Марис, чувствуя, как у нее холодеет в груди.

– Ну, всякие вещи… Мебель и прочее… Вы небось лучше меня знаете, какие вещи бывают в квартирах у богатых парней. Ковры там, картины разные… Я толком их и не рассматривал, хозяйка, потому что меня это не касается. А мистера Рида мне обижать не хочется – ведь он дал мне целых двадцать баксов сверху и попросил…

– Вы уже говорили, – нервно перебила его Марис. – А я дам вам еще столько же, если вы дождетесь меня. Я буду через пятнадцать минут.

Выскочив из дома, Марис бегом преодолела два квартала, отделявшие их дом от ближайшей станции подземки. Такси ловить не имело смысла, поскольку в этот час метро было и быстрее, и надежнее, а Марис не терпелось поскорее увидеть «ковры и разные картины», которые ее супруг перевез в квартиру в Челси, о которой она ничего не знала. Кроме того, она была не прочь выяснить, зачем ему вообще понадобилась эта квартира и для кого предназначался запасной ключ.

Плющ, цепляясь за старый кирпич, придавал дому уютный, обжитой вид. По обеим сторонам узкого крыльца цвели в ящиках ухоженные цветы. Ступени крыльца были тщательно выметены и застелены новенькой циновкой. Насколько успела заметить Марис, такими домами, воссоздающими дух старого Нью-Йорка, был в основном и застроен квартал.

Стеклянная дверь подъезда была не заперта. Толкнув ее, Марис оказалась в просторном вестибюле, где дожидался ее слесарь. Это был высокий, грузный мужчина, одетый в рабочий комбинезон цвета хаки, туго натянутый на его огромном животе, выпиравшем вперед на добрых два фута.

– Кто вас впустил? – спросила Марис, коротко поздоровавшись и назвав себя.

– Я все-таки мастер по замкам, – не без самодовольства ответил мужчина и фыркнул. – Только, по правде сказать, парадное-то было не заперто, а ждать снаружи мне показалось жарковато. Ну что, хозяйка, будем дела делать или разговоры разговаривать? – спросил слесарь.

Марис недоуменно посмотрела на него, потом вспомнила о своем обещании заплатить ему двадцать долларов. Протягивая деньги, она попросила мастера дать ей ключ.

– Нужно сперва его проверить, – ответил толстяк, ловко пряча деньги в карман. – Делать ключи совсем не так просто, как кажется. Лично я никогда не отдаю ключ клиенту, пока не удостоверюсь, что все работает как надо.

– Ну хорошо, – сдалась Марис. – Только давайте скорее, я спешу.

– Лифта нет, – предупредил слесарь. – Придется подниматься пешком.

Марис только кивнула, давая ему знак идти первым.

– Вы могли бы проверить замок, оставить ключ в квартире и захлопнуть дверь, – сказала она. – Почему вы решили позвонить мне?

– Там не собачка, а засов, – пояснил мастер. – Он сам не захлопнется – его обязательно надо запирать ключом. Кроме того, мне это не нужно. Хозяева чего-то недосчитаются, а кто будет виноват? Я буду виноват, и иди потом доказывай, что я ни при чем.

К тому времени, когда они поднялись на третий этаж, толстяк сопел и отдувался, как паровоз. Но вот наконец они остановились перед нужной дверью. Мастер торжественно извлек из кармана ключ, вставил в замочную скважину и повернул.

– Вот пожалуйста! – сказал он, распахивая дверь. – Работает прекрасно!

И он отступил в сторону, пропуская Марис вперед.

– Выключатель на стене справа, как войдете, – предупредил он.

Нашарив выключатель, Марис включила свет.

– Сюрприз! Сюрприз!!!

Этот оглушительный вопль вырвался из глоток не менее пяти десятков людей, которых Марис тотчас же узнала. Открыв от удивления рот, она прижала руки к груди, к отчаянно колотившемуся сердцу.

Отделившись от толпы, Ной шагнул ей навстречу, улыбаясь во весь рот. Обняв Марис, он крепко поцеловал ее в губы.

– Поздравляю тебя с нашей годовщиной, дорогая!

– Но ведь она… До нее еще почти два месяца!

– Я помню, Марис, помню. Просто мне надоело, что каждый раз, когда я готовлю тебе сюрприз, ты ухитряешься узнать о нем заранее. Судя по твоей реакции, на сей раз у меня все получилось как нельзя лучше. – Он поднял голову и, поглядев за спину Марис, добавил:

– Огромное вам спасибо, сэр. Вы прекрасно справились со своей ролью.

– Не за что, мистер Рид, – ответил слесарь, вытаскивая из-под комбинезона подушку. Его бруклинский акцент куда-то пропал; теперь он говорил чистым и звучным голосом чтеца-декламатора.

Ной объяснил Марис, что это был профессиональный актер, специально нанятый, чтобы выманить ее сюда.

– Вы действительно почти убедили меня, что я застану своего мужа с другой женщиной, – сказала ему Марис.

– Поздравляю вас с годовщиной свадьбы, миссис Рид, желаю здоровья и счастья, – ответил довольный актер. Он церемонно поклонился ей и поцеловал руку.

– Не уходите! – воскликнула Марис, заметив, что актер собирается спуститься по лестнице. – Побудьте с нами немного. Я… мы вас приглашаем!

В конце концов его все же уговорили. Он отправился в большую комнату, где был организован шведский стол, а Марис спросила Ноя:

– Ты не против, дорогой?

– Если ты не против, тогда и я за, – ответил он серьезно. – Главное, чтобы тебе понравился праздник.

– Мне он очень нравится, но… Чья это все-таки квартира?

– Моя. Тут мистер слесарь сказал чистую правду.

– Действительно твоя?

– А ты думала – чья?

– Я… я не знаю.

– Вот что. Марис. Пойдем лучше выпьем шампанского.

– Но дорогой…

– Я тебе все объясню позже, обещаю.

Они выпили по бокалу искристою и очень холодною шампанского, и Ной провел Марис по комнатам, чтобы она могла поздороваться со всеми. Здесь были в основном члены редакционного совета издательского дома «Мадерли-пресс» и некоторые начальники отделов. Многие говорили Марис, как трудно им было хранить тайну, а одна из редакторш призналась, что чуть было не спросила ее, что она собирается надеть.

– Ной убил бы меня, если бы я проболталась, – закончила она.

– Что ж, зато я бы знала, что, когда идешь ловить с поличным мужа-изменника, надо одеться получше, – пошутила Марис. – Признаться, мне очень неловко, что в такой день я оказалась перед всеми в таком виде – костюм помят, волосы взъерошены, физиономия блестит…

– Я бы многое отдала, чтобы всегда выглядеть, как ты сейчас, – заметила редакторша.

Кроме сотрудников издательства, среди гостей было двое нью-йоркских писателей, с которыми Марис работала, а также несколько ее близких подруг, не имевших никакого отношения к книгоизданию – врач-анестезиолог с мужем, преподававшим химию в университете Нью-Йорка, директор-распорядитель крупного банка и кинопродюсер, снимавшая захватывающий сериал по одной из книг издательства.

Внезапно толпа раздалась в стороны, и Марис увидела отца. Дэниэл сидел, положив руку на золотой набалдашник трости. В другой руке он держал бокал шампанского.

– Папа!.. – в изумлении воскликнула Марис.

– Поздравляю с годовщиной, дочка! – ответил Дэниэл, слегка приподнимая бокал в приветственном жесте. – Как говорится, лучше раньше, чем позже!

– Не могу поверить, что ты тоже участвовал в этом… в этом заговоре! – воскликнула Марис, обнимая отца и целуя в сморщенную щеку, на которой играл легкий румянец, вызванный духотой и шампанским. – Ведь мы виделись только сегодня утром… но ты ни словечка мне не сказал!

– Это было нелегко, поверь, особенно если учесть, о чем мы с тобой говорили. – Дэниэл заговорщически подмигнул, и Марис сразу вспомнила о своих сомнениях и тревогах. Почувствовав, что тоже краснеет, Марис сказала негромко:

– Теперь я понимаю, почему в последнее время Ной казался мне таким рассеянным. Ну как можно быть такой дурой?!

– Ты вовсе не дура, – ответил отец, сурово хмуря брови. – Глупо поступает как раз тот, кто не обращает внимания на тревожные симптомы.

Марис еще раз быстро поцеловала его и снова отправилась общаться с гостями. Ной не только устроил ей настоящий сюрприз, но и организовал блестящую вечеринку. Он пригласил людей, которые были ей приятны, а угощение заказал в ее любимом ресторане. Шампанское лилось рекой и было очень холодным – именно таким, как любила Марис. Музыкальные записи были подобраны по ее вкусу. Гости долго не расходились. Но вот наступил час, когда последняя пара ушла. Дэниэл уехал позже всех.

– У возраста есть свои преимущества, – заметил он, прощаясь с Марис и Ноем у дверей. – Их, конечно, не много, но только пожилой человек может позволить себе пить шампанское и засиживаться в гостях до поздней ночи, зная, что завтра ему никуда идти не надо и он может как следует выспаться.

В ответ Марис крепко обняла отца.

– Я люблю тебя, папа! – воскликнула она. – Мне казалось, я давно тебя знаю, а оказывается… Чуть не каждый день я узнаю о тебе что-нибудь новое!

– Что, например?

– Например, сегодня я узнала, что ты чертовски здорово умеешь хранить секреты.

– Постарайтесь обойтись без выражений, юная леди, иначе я велю Максине промыть вам рот с мылом!

– Что ж, это будет не в первый раз! – рассмеялась Марис. Снова обняв отца, она спросила, сумеет ли он самостоятельно спуститься по лестнице.

– Но ведь сюда-то я поднялся? – с упреком ответил Дэниэл, и Марис смутилась.

– Прости, что я заговорила, но… Пойми меня правильно – ведь я волнуюсь! Конечно, ты сумеешь спуститься сам… – Все же она сделала Ною знак, чтобы он нашел какой-то предлог и проводил Дэниэла хотя бы до площадки первого этажа.

– Машина уже пришла? – спросила она у мужа.

– Конечно, – ответил он. – Я только что проверил.

– Отлично. – Марис снова повернулась к отцу. – Так не забудь, папа: я возьму свой мобильный телефон с собой в Джорджию, и ты можешь звонить мне в любое время. Я уже сказала об этом Максине и теперь говорю тебе…

– Можешь не беспокоиться – Максина будет названивать тебе по три раза на дню, – проворчал Дэниэл и кивнул зятю:

– Послушай-ка, Ной, выведи меня отсюда, иначе она решит, что мне пора пользоваться памперсами для взрослых.

Взяв Дэниэла под локоть. Ной вышел с ним в коридор.

– Я сейчас вернусь, дорогая, – сказал он Марис, обернувшись через плечо. – Ведь я еще не преподнес тебе главный подарок!

– Как?! – удивилась Марис. – Еще один?!

– Да, еще один. И пожалуйста – потерпи немного и постарайся не шарить по углам, пока меня не будет.

Они ушли, и Марис осталась в квартире одна. Только теперь у нее появилась возможность рассмотреть все как следует. Высокие окна гостиной выходили на крышу соседнего дома, на которой был разбит цветник. Обстановка была довольно милой, хотя и не такой дорогой, как утверждал «слесарь». Правда, на стенах действительно висели картины, пол был застелен пушистым однотонным ковром, а несколько кресел и диван выглядели очень уютно, однако главный упор был сделан на функциональность и удобство, а не на роскошь. Кухня, куда Марис тоже заглянула, показалась ей слишком узкой и маленькой даже по нью-йоркским стандартам. Рядом с гостиной находилась спальня, в которой она уже побывала. Дальше по коридору располагалась еще одна дверь. Марис решила, что это, вероятно, рабочий кабинет. Она уже направлялась туда, когда кто-то схватил ее сзади за талию.

– Я же сказал – сдержи свое любопытство! – сказал Ной и ткнулся носом ей в шею. – Помнишь сказку о Синей Бороде?..

– Конечно, помню, – откликнулась Марис. – Но я вовсе не вынюхивала, даже не собиралась! Когда же ты наконец скажешь мне, для чего тебе эта квартира?

– Всему свое время, Марис, потерпи еще немного.

– А мой подарок – тот, о котором ты говорил, – он находится за этой дверью?

– Возможно. – Ной сдержанно улыбнулся. – Давай-ка посмотрим… – Он подвел ее к закрытой двери и слегка подтолкнул вперед. – Вот теперь можешь открывать.

Это действительно был рабочий кабинет. Маленький, почти квадратный, он казался просторным благодаря огромному, во всю стену, окну. Здесь стояли диван, рабочий стол, удобное вращающееся кресло и книжный шкаф, лишь наполовину заполненный книгами. На столе Марис увидела компьютер, принтер, телефон и факс. Органайзер ощетинился остро заточенными карандашами, рядом с ним лежал желтый блокнот с отрывными листками.

– И что все это значит? – спросила Марис, поворачиваясь к мужу.

Ной положил руки ей на плечи.

– Я знаю, Марис, как ты волновалась из-за того, что я поздно возвращаюсь домой, и благодарен тебе за то, что ты не потребовала у меня отчета, как поступили бы на твоем месте другие жены.

– Честно говоря… – неуверенно начала Марис. – Да, я волновалась. И не просто волновалась – у меня стали появляться всякие дурацкие… мысли.

– Прости меня, пожалуйста, Марис, но… Я хотел полностью обставить эту квартиру, прежде чем показывать ее тебе. Мне потребовалось несколько недель, чтобы привести все в порядок. А сколько времени я искал подходящую квартиру!.. На это ушло несколько месяцев.

– Подходящую для чего?

Ной улыбнулся.

– Отнюдь не для интимных встреч с посторонними женщинами, как ты, возможно, считала.

Марис опустила взгляд.

– Признаюсь, такие мысли действительно приходили мне в голову.

– Ты имела в виду Надю Шуллер?

– В списке подозреваемых она была на первом месте.

– Кошмар! – воскликнул Ной. – Марис, за кого ты меня держишь?!

Марис тряхнула головой, словно освобождаясь от наваждения.

– Я рада, что мои подозрения оказались беспочвенными.

– Но это, как я понимаю, только половина апельсина…

– Совершенно верно. – Марис улыбнулась. – Если эта квартира предназначалась не для того, чтобы встречаться с Надей, тогда для чего же она?

Ной опустил голову, и Марис показалось, что он смутился.

– Для… для работы. Я собирался здесь писать.

– Писать? – повторила Марис, не веря своим ушам.

– Да. Это и есть мой подарок к нашей второй годовщине. Я хочу снова вернуться к этому…

Несколько мгновений Марис стояла, потрясенная, не зная, что сказать. Наконец она опомнилась и бросилась к нему на шею.

– О, Ной, это чудесно, просто чудесно! Но когда… Что заставило тебя вновь взяться за перо? Ведь каждый раз, когда я заговаривала с тобой об этом, ты начинал сердиться или оправдываться. Что же произошло? Впрочем, не важно!.. Главное, ты снова будешь писать. Я счастлива, Ной!

Она крепко расцеловала его, и Ной облегченно рассмеялся.

– Вообще-то радоваться еще рано. Скорее всего, дело закончится грандиозным провалом.

– Ничего подобного! – горячо возразила Марис. – Я никогда не верила, что ты – «автор одной книги», хотя ты почти убедил себя в этом. Человек, способный написать такой замечательный роман, как «Побежденный»…

– Но ведь прошло столько лет, – перебил ее Ной. – Тогда у меня в душе бурлили страсти, а в глазах горел жадный огонь первооткрывателя.

– Возможно, теперь ты стал поспокойнее, но твой талант никуда не делся, – убежденно сказала Марис. – Поверь мне, у меня есть опыт общения с самыми разными авторами, и я знаю, что большой талант – такой, как у тебя, – нельзя истратить, написав одну, даже самую замечательную книгу. По моему глубокому убеждению, настоящий талант вообще не может исчезнуть. Напротив, с годами он только расцветает и становился крепче, как хорошее вино.

– Спасибо на добром слове, Марис, но… Короче говоря, поживем – увидим. – Ной с сомнением покосился на компьютер. – В любом случае можешь не сомневаться – я сделаю все, чтобы проверить твою теорию на практике.

– Надеюсь, ты решил сделать это не только потому, что я постоянно тебя пилила?

– Я очень люблю тебя, Марис, но даже ради тебя – только ради тебя – я бы не смог написать и самого короткого рассказа. Ведь ты сама прекрасно знаешь, что такое писательский труд. Он чем-то сродни самоистязанию, и если у тебя не лежит к этому душа, ты обречен с самого начала. Даже раньше – еще до того, как сядешь за стол и выведешь на бумаге первую строчку. – Ной задумчиво потер подбородок. – Мне самому странно, но меня и вправду тянет писать. А если ты будешь довольна, для меня это будет еще одним, мощным стимулом.

– Я буду не просто довольна – я буду счастлива! – Марис снова обняла его и поцеловала, как не целовала уже давно.

Ной ответил на ее поцелуй с неожиданной страстью. Он сбросил пиджак, и Марис почувствовала, как ее охватывает волнение. Эта квартира была ей незнакома, а она всегда питала слабость к новым местам. Они возбуждали ее. Почему бы не заняться здесь любовью, подумала Марис. Скажем, на диване или на ковре… Или даже на столе – в конце концов, они уже давно взрослые.

Подняв руку, она попыталась справиться с его галстуком, но Ной неожиданно отстранил ее и, сев за стол, включил компьютер.

– Знаешь, мне так хочется поскорее начать! – воскликнул он.

– Сейчас?

Ной повернулся к ней вместе с креслом и улыбнулся глуповато-счастливой улыбкой.

– Ты не возражаешь, дорогая? Я потратил несколько недель, чтобы оборудовать эту игровую комнату, но я еще ни разу не опробовал ее. По правде сказать, еще сегодня утром я кое-что здесь доделывал и едва успел к приходу официантов. Я… У меня есть несколько перспективных мыслей, и я хотел бы занести их в компьютер, пока они не пропали. Словом… можно я немного поработаю?

Он буквально излучал энтузиазм, и Марис попыталась улыбнуться.

– Конечно, можно, – сказала она. – Ведь именно этого я и хотела!.. Как я могу возражать? Работай, иначе я всю жизнь буду винить себя в том, что из-за меня американская литература лишилась нового шедевра.

Она уже поняла, что на романтическое завершение приятного вечера надеяться нечего, и испытала жгучее разочарование. Но тут же Марис подумала, что жаловаться было бы грешно. Ведь она действительно очень хотела, чтобы Ной вернулся к писательству, и не просто хотела – она сама подталкивала его к этому чуть не с первых дней знакомства и теперь должна была бы радоваться, что ее усилия увенчались успехом.

Но как она ни старалась, никакой радости не чувствовала.

– Хорошо, – сказала она, пряча глаза. – В таком случае ты работай, а я поеду домой. Мне нужно еще уложить веши.

– Тебе вовсе не обязательно уезжать, – возразил он. – Если хочешь, можешь остаться и… Но Марис покачала головой:

– Боюсь, я буду тебя отвлекать. К тому же у меня действительно есть кое-какие дела.

Ной взял ее за руку и поцеловал ладонь.

– Спасибо, Марис. Как тебе кажется, ты сумеешь сама поймать такси?.

– Не говори глупости, конечно, сумею! – Облокотившись о спинку его кресла, Марис наклонилась к нему. – Ты устроил мне замечательный сюрприз, Ной. Спасибо тебе за все, а особенно – за это… – Она кивнула на экран компьютера. – Я буду очень ждать твоего следующего романа. Ведь ты знаешь, что произошло, когда я прочла твою первую книгу!

Они снова поцеловались, и руки Ноя скользнули по ее спине к бедрам. Даже когда Марис выпрямилась, он продолжал с вожделением поглаживать ее ягодицы.

– Знаешь, мне тут пришло в голову, не отложить ли начало на завтра… – промурлыкал он, но Марис отрицательно покачала головой и ткнула пальцем в компьютер:

– Твори! А награда тебя найдет…

Через пятнадцать минут после разговора с Марис Ной уже входил в другую квартиру, которая находилась чуть дальше по улице – в полуквартале от его нового рабочего кабинета, которым он не собирался пользоваться. Если точнее, то от двери до двери было ровно семьдесят семь шагов, не считая ступенек. Дверь он открыл своим ключом. Бросив его на столик в небольшой прихожей, Ной заглянул в гостиную и остановился как вкопанный.

– Я решила начать без тебя, – сказала Надя Шуллер.

– Я вижу.

Надя лежала на диване, согнув одну ногу в колене и спустив на пол другую. Светло-розовый шелковый халатик, в который она была одета, распахнулся, под ним не было ничего. Глаза Нади были полузакрыты. Холеная, белая рука с длинными тонкими пальцами ритмично двигалась, сжимая и гладя мягкую плоть между бедрами.

– Я уже готова, так что если хочешь успеть – поспеши.

Подойдя к дивану, Ной наклонился и сжал между пальцами ее напрягшийся сосок. Этого оказалось достаточно, чтобы Надя кончила. Глядя на ее судорожно вздрагивающее тело, Ной продолжал пощипывать ее грудь, пока Надя не выгнулась дугой, выжимая из своего оргазма последнюю каплю наслаждения.

Наконец она обмякла и, сладко потянувшись, поправила под головой мягкую диванную подушку.

– У тебя нет ни капли стыда, Надя.

– Я знаю. Но согласись – такие вещи, как стыд, целомудрие, скромность, давно устарели. Сейчас в моде удовольствие – любым способом, любой ценой. Разве ты считаешь иначе?

– Отнюдь. – Ной начал поспешно раздеваться. – Кстати, – добавил он, – мой план отлично сработал. Вечеринка имела полный успех. Марис сбита с толку и ничего не подозревает.

– Расскажи-ка поподробнее…

– Все прошло, как я и рассчитывал. В конце концов Марис призналась, что у нее возникли кое-какие подозрения, но теперь…

– А кого она подозревала? – перебила Надя. – Кроме тебя, разумеется…

– Ты не поверишь, но она думала – я изменяю ей с тобой!

Это заявление заставило Надю замурлыкать от удовольствия.

– Но теперь, – продолжал Ной, – когда Марис убедилась, что я решил вернуться к писательству, она успокоится, и я смогу уходить из дома в любое время дня и ночи, чтобы работать над несуществующей книгой.

– И приходить ко мне?

– Именно. Кроме того, я смогу без помех заниматься нашим с тобой проектом.

– Но Марис – это только часть проблемы, – напомнила Надя. – Как насчет Дэниэла?

– Он стар, Надя. И вот-вот впадет в маразм.

– Тем хуже, – возразила она. – Если он упрется, его уже ничем не сдвинешь. Он и раньше не соглашался продать «Мадерли-пресс», хотя ему предлагали, наверное, уже десятки раз.

Выдернув из брюк ремень, Ной сложил его вдвое и хлестнул Надю по бедрам.

– Не стоит из-за этого беспокоиться, дорогая. «Мадерли-пресс» будет продан, прежде чем Мадерли успеют понять, что к чему. Марис сейчас вообще не до того – она охотится за каким-то новым автором, рукопись которого выкопала в куче издательской макулатуры. Это ее отвлечет, а Дэниэл… Он практически устранился от дел, так что всеми контрактами занимаюсь я. О продаже издательского дома Марис и Дэниэл узнают не раньше, чем об этом напечатают в «Паблишинг уикли», а тогда изменить что-либо будет уже невозможно. Я стану директором издательства вместо Дэниэла со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями; в частности, мне будет принадлежать десять тысяч акций «Уорлд Вью», а на банковском счету у меня будет десять миллионов чистыми. По-моему, ради этого стоит постараться.

– А мистер Мадерли и его дочка останутся ни с чем.

– Похоже, что так. Впрочем, меня это мало волнует…

За разговором Ной снял брюки и белье, и Надины глаза слегка расширились при виде его напрягшегося члена.

– Знаешь, – сказала она, – я почти готова позавидовать твоей жене.

– Можешь не завидовать – мы не были вместе уже очень давно.

– Странно. Мне казалось, сегодня вы должны отмечать вторую годовщину свадьбы.

– Марис решила отметить ее по-своему, а я – по-своему.

– Что это значит?

– Это значит, что завтра утром она вылетает в Джорджию – на встречу с этим своим идиотским автором, а я тем временем работаю над книгой.

Рассмеявшись, Надя взяла его член в руки и осторожно погладила.

– Что-что, а инструмент для работы у тебя имеется, – сказала она, не скрывая своего восхищения. – Посвятишь мне одну главу, а? Кроме того, я хочу, чтобы ты подробно рассказал мне, как вы с Марис трахаетесь.

– Мисс Марис не трахается, она занимается любовью, – бросил Ной и, опустившись на колени, заставил Надю раздвинуть ноги.

– Как это мило… – проговорила она.

– Именно это мне в тебе и нравится.

– Говори, пожалуйста, конкретнее. Что именно тебе во мне нравится?

– То, что ты никогда не бываешь милой… – ответил он, бросаясь в атаку.

6

Остров Санта-Анна оказался почти сплошь покрыт лесом, который был гораздо гуще и темнее, чем тот, который рос возле их загородной усадьбы в Беркшире. Таких лесов Марис не видела никогда. Глядя на подступающие к дороге заросли, она невольно вспоминала жутковатые сказки братьев Гримм. Подлесок был практически непроходим, а кроны деревьев нависали низко над дорогой, заслоняя последний свет дня. С нижних ветвей свисали гирлянды седого мха, а в кустах время от времени раздавались шорохи и треск. Эти звуки, несомненно, свидетельствовали о близости каких-то животных. Порой Морис начинало казаться, что там бродит какое-то сказочное чудовище, и она поспешно отворачивалась от зарослей, страшась того, что она может увидеть, если станет вглядываться слишком пристально. Куда спокойнее было смотрев на дорогу и думать о том, что ждет ее в самое ближайшее время.

На Санта-Анну Марис приехала позже, чем рассчитывала. Из-за непогоды над Атлантой рейс до Саванны был отложен на три часа, поэтому когда она наконец зарегистрировалась в отеле и узнала, как попасть на остров, солнце уже опустилось к самому горизонту.

На берег Санта-Анны она высадилась уже в сумерках. Мягкий полумрак обволакивал окружающие предметы, меняя их очертания, и Марис казалось, что вся природа насторожилась и замерла, словно дикий зверь, почуявший приближение человека, но еще не решивший, то ли броситься на него, то ли отступить незамеченным.

Двигаясь по неровной и узкой дороге в астматически пыхтящем гольф-каре, Марис чувствовала себя особенно уязвимой. Лес вставал глухой, грозной стеной и выглядел так же неприветливо, как и мужчина в желтой ковбойке, у которого она взяла напрокат это странное средство передвижения.

Когда, договорившись о цене, Марис спросила, как ей лучше проехать к дому живущего на острове писателя, мужчина в ковбойке грубо спросил:

– А что у вас к нему за дело, мэм?

– Но вы его знаете? – не отступала Марис.

– Конечно, знаю.

– И знаете, где он живет?

– А то как же!

– Тогда объясните, как лучше туда проехать. Я задержалась в пути, и мне не хотелось бы заставлять этого человека ждать.

Мужчина смерил ее скептическим взглядом.

– Это правда, мэм? Сдается мне, вы что-то перепутали…

Не ответив, Марис развернула грубую карту острова, которую набросал ей владелец лодки, на которой она приехала с материка.

– Мы находимся здесь, правильно? – Она показала на карте причал. – Как мне лучше ехать?

– От причала идет только одна дорога, мэм, – насмешливо заметил мужчина.

– Я вижу, – согласилась Марис, изо всех сил стараясь оставаться спокойной. – Но если верить карте, вот в этом месте дорога разделяется… – Она ткнула пальцем в развилку, едва не прорвав ногтем тонкий листок.

– Вы ведь не здешняя, мэм? Я имею в виду – не из Джорджии и вообще не с Юга… Вы приехали откуда-то с Севера, правда?

– Допустим. А какое это имеет значение?..

Мужчина презрительно фыркнул, выплюнул табачную жвачку и, наклонившись к карте, провел треснувшим ногтем по правой дороге.

– Повернете, значит, направо и проедете примерно три четверти мили. Там к главной дороге примыкает другая. Она приведет вас прямо к дому – оттуда его уже будет видно. Ну а если все-таки проедете, то упретесь прямо в Атлантику. – Он ухмыльнулся, и Марис увидела, что нескольких зубов у него не хватает.

Коротко поблагодарив мужчину, Марис взгромоздилась на сиденье гольф-кара и тронулась в путь. «Деловой район» острова был весь сосредоточен у причала, на который она высадилась, и состоял из конторы по найму гольф-каров и бара Терри. Так, во всяком случае, значилось на вывеске, прибитой над затянутой москитной сеткой дверью.

Сам бар представлял собой крытое ржавой жестью покосившееся строение практически круглой формы.

Прямо перед дверью какой-то человек – вероятно, сам хозяин бара – жарил на огромном закопченном мангале бифштексы, время от времени отвлекаясь, чтобы отхлебнуть пива из бутылки с длинным горлышком. Марис он проводил долгим мрачным взглядом, который она чувствовала до тех пор, пока не свернула за поворот дороги.

Дорога была свободна. На ней не было ни машин, ни грузовиков, словно причал и несколько ветхих строений вокруг были последним оплотом цивилизации, и Марис неожиданно почувствовала себя одинокой и слабой. Она, несомненно, чувствовала бы себя значительно бодрее, если бы в доме таинственного П.М.Э. могла рассчитывать на теплый прием, однако надеяться на это не приходилось.

Наконец она почувствовала, как сквозь одуряющий аромат тропической зелени пробивается йодистый запах моря. Сообразив, что берег где-то близко, Марис стала чаще оглядываться, чтобы не пропустить поворот. И все-таки она проскочила его и была вынуждена возвращаться. Не без труда развернувшись, она съехала на примыкающую дорогу, больше похожую на звериную тропу. Гольф-кар подпрыгивал на корнях и ухабах, а ветви деревьев сплетались над головой так плотно, что Марис ехала, словно в каком-то зеленом тоннеле. До ночи было еще далеко, но здесь царил такой плотный мрак, что ей пришлось включить фары.

Лес по-прежнему обступал ее, таинственный, грозный и молчаливый, и Марис начала жалеть, что поспешила переправиться на Санта-Анну. С ее стороны было бы гораздо разумнее не пороть горячку, а остаться в отеле, заказать ужин в номер, а потом забраться в ванну с бокалом вина из мини-бара. Наутро она бы смотрела на мир совсем другими глазами. Быть может, она решила бы вообще не ездить на остров. Можно было бы позвонить П.М.Э. и попытаться убедить его встретиться где-нибудь на нейтральной территории.

Марис уже всерьез задумывалась, уж не вернуться ли ей в Саванну, когда в провале между деревьями неожиданно появился дом, и она сразу обо всем забыла.

Дом околдовал ее с первого взгляда. Он был прекрасен, не правдоподобно прекрасен, но его красота навевала печальные мысли. Особняк над морем был похож и на стареющую кинозвезду, на чье лицо наложили свою печать пролетевшие годы, и на бабушкино свадебное платье с пожелтевшими от времени кружевами, и на увядшую гардению, чьи лепестки почернели и съежились. И все же – в особенности сейчас, при последних отблесках дня, когда наступающая ночь скрывала следы разрушения, – дом был прекрасен и загадочен, как выцветшая акварель, воскрешающая в памяти любимые места и далекие воспоминания детства.

Остановив гольф-кар, Марис зашагала к дому по засыпанной смутно белеющим в темноте ракушечником дорожке, вдоль которой выстроились живописные виргинские дубы. Вот и ступени веранды… Стараясь подавить в себе желание ступать как можно тише, Марис решительным жестом взялась за старомодное медное кольцо.

– Миссис Мадерли-Рид?

Этот вопрос, заданный совсем негромко, заставил ее вздрогнуть от неожиданности и выпустить дверное кольцо, которое звонко ударилось о медную пластинку. Отступив от двери на шаг, Марис повернулась в ту сторону, откуда раздался голос, и увидела в одном из выходивших на веранду окон бледное худое лицо.

– Значит, вы все-таки приехали… – сказал тот же голос.

– Здравствуйте.

Человек в окне продолжал молча ее разглядывать, и Марис почувствовала себя крайне неловко. Окно было забрано противомоскитной сеткой, и человек в доме видел ее гораздо лучше, чем она его, однако Марис сразу подумала, что зашла слишком далеко, чтобы смущаться и робеть.

– Да, это я, – громко ответила она.

Ей показалось – человек в окне негромко вздохнул.

– В таком случае – входите, – сказал он.

Толкнув тяжелую дверь, выкрашенную темной эмалью, Марис шагнула вперед и оказалась в просторной, слабо освещенной прихожей. В нос ей сразу ударил приятный запах старого дерева, воска и какого-то химического состава – не то скипидара, не то полироли. В следующую секунду сбоку отворилась какая-то дверь, и оттуда, вытирая руки тряпкой, вышел высокий, немного сутулый человек. Одет он был в защитного цвета шорты до колен и просторную рубашку с закатанными рукавами. И рубашка, и шорты были покрыты какими-то темными пятнами. На ногах у него были стоптанные кроссовки с отрезанными пятками.

Поглядев за спину Марис поверх ее плеча, мужчина спросил:

– Вы приехали одна?

– Да, – ответила она.

– Тогда будьте добры – закройте дверь, а то комары налетят.

– О, простите… – Марис повернулась и закрыла входную дверь.

– Я рад, что на этот раз вы обошлись без помощника шерифа, – сказал мужчина. В его голосе Марис почудился упрек, и она решила, что обязана объясниться.

– Я позвонила в шерифскую службу просто от отчаяния, – начала она. – У меня не было другого выхода. Я только спросила у помощника Харриса, нет ли в его округе человека с инициалами П.М.Э., а он ответил, что не знает такого. Мне и в голову не могло прийти, что он явится к вам и начнет задавать вопросы. Вероятно, я должна извиниться за причиненное беспокойство, хотя я вовсе не хотела…

Мужчина негромко откашлялся. Очевидно, его кашель что-то означал, но Марис так и не поняла, приняты ее извинения или нет. Впрочем, это теперь занимало ее гораздо меньше. Главное, ее не обругали последними словами и не выставили за дверь, да и П. М. Э. отнюдь не выглядел таким страшным, каким она его себе представляла. Марис казалось – он должен быть моложе и крепче, чем этот довольно пожилой человек, который стоял перед ней, продолжая машинально тереть руки тряпкой. Его тягучий южный акцент никуда не делся, однако сейчас П.М.Э. разговаривал с ней совсем не так энергично и напористо, как по телефону.

Впрочем, и особого дружелюбия он тоже не проявлял, а его голубые глаза разглядывали Марис настороженно и внимательно.

– Признаться по совести, я не знала, какой прием меня ждет, – добавила она, рассчитывая расположить его к себе своей искренностью. – Я боялась, что меня могут даже не впустить в дом…

Вместо ответа П.М.Э. окинул ее таким взглядом, что Марис снова стало не по себе. Она искренне жалела, что не задержалась в Саванне и не привела себя в порядок. Надо было по крайней мере переодеться, подумала она сейчас. Ее летний дорожный костюм был по сезону легким, однако, выбирая его, Марис совершенно упустила из вида, что лето в Нью-Йорке и лето в Джорджии могут так сильно отличаться друг от друга. Теперь же она чувствовала себя так, будто явилась на пляж в пальто. Кроме того, в пути костюм изрядно помялся и вряд ли выглядел пристойно.

– Далеко же вас занесло, миссис Мадерли-Рид!

Это замечание более или менее отражало ее собственные мысли, и Марис оставалось только кивнуть.

– Совершенно с вами согласна, хотя дело даже не в географии, – сказала она. – Если бы не гольф-кары, Санта-Анна вполне могла находиться и в прошлом столетии.

Казалось, эти слова его позабавили.

– Жизнь на нашем острове действительно во многих отношениях примитивна, – сказал он. – Но это сознательный выбор островитян и, смею вас заверить, не самый худший выбор.

Из этого высказывания Марис заключила, что для жителей острова она была «чужеродным элементом» и что преодолеть силы отторжения с помощью даже самых разумных аргументов будет непросто. Стремясь отвлечь его внимание от своей персоны, она огляделась по сторонам.

Большую часть прихожей занимала массивная и довольно крутая лестница на второй этаж. Наверху было темно, и Марис сразу пришли на ум десятки вопросов об истории дома, которая, как и верхняя площадка, скрывалась во мраке. Она понимала, что расспрашивать П.М.Э. сейчас – значит испытывать судьбу, и все же не удержалась и сказала:

– Какой удивительный дом! Вы давно здесь живете?

– Немногим больше года, мэм, – последовал ответ. – Когда я сюда переехал, это был не дом, а развалина.

– Много же вы успели сделать за каких-то двенадцать месяцев!

– А осталось сделать еще больше. Когда вы пришли, я как раз работал в обеденном зале. Не хотите ли взглянуть?..

– С удовольствием.

Он улыбнулся и, повернувшись, скрылся в ту же дверь, из которой вышел. Марис волей-неволей пришлось последовать за ним.

Первым, что бросилось ей в глаза, была массивная бронзовая люстра с хрустальными подвесками. Люстра слегка покачивалась из стороны в сторону, и Марис задумалась, отчего это может быть, поскольку ни малейшего сквозняка она не ощущала.

Перехватив ее взгляд, П.М.Э. сказал:

– Перестройку дома пришлось начать с системы вентиляции. Одно из воздуховодных отверстий находится прямо над люстрой. Воздух, который поступает оттуда, и раскачивает ее… По крайней мере, я предпочитаю думать, что все дело именно в этом.

Он загадочно рассмеялся и шагнул к стене, в которой темнел закопченный камин высотой почти с человеческий рост. Резная деревянная облицовка камина была тщательно очищена от старой краски, отполирована и подготовлена к обработке морилкой и лаком.

– Когда я взялся за эту работу, – пояснил П.М.Э., – я даже не представлял, сколько времени и сил она потребует. Взгляните сами: на этих столбиках было не меньше десяти слоев старой краски, оставшейся от прежних хозяев. Всю краску, всю грязь пришлось счищать дюйм за дюймом, потом шпаклевать трещины, восстанавливать резьбу в тех местах, где она пострадала… Поверьте, это была поистине каторжная работа! Уж лучше бы я нанял профессионала-реставратора!

Марис подошла к камину и подняла руку, чтобы потрогать гладкое, лоснящееся дерево, но заколебалась и бросила вопросительный взгляд на П.М.Э.:

– Можно?..

Он кивнул, и Марис осторожно провела кончиками пальцев по вырезанным из дерева листьям и цветам.

– Первый владелец дома оставил дневник, в котором подробно описал процесс строительства дома, – сказал П.М.Э. – Облицовку камина, а также перила лестницы вырезал черный раб, которого звали Финеас.

– Мне очень нравится, – честно призналась Марис. – И я уверена, что, когда вы закончите, она будет еще красивее.

– Паркер тоже этого хочет. Он у нас педант.

– Паркер? Кто это?

– Хозяин дома.

Марис опустила руку и повернулась к нему, стараясь не выдать своего изумления.

– А я думала, что хозяин – вы… Он ухмыльнулся.

– Нет, я не хозяин, я здесь только работаю.

– С его стороны это было очень любезно.

– Что именно?

– Предоставить вам возможность творить в таком прекрасном доме. Должно быть, мистер Паркер – очень щедрый человек.

Несколько секунд мужчина озадаченно разглядывал ее, потом начал хохотать.

– Простите, миссис Мадерли-Рид, но здесь, очевидно, имело место недоразумение. И это целиком моя вина! Вы, конечно, решили, что я и есть Паркер Эванс – человек, к которому вы приехали!

Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы осмыслить услышанное, потом она тоже улыбнулась.

– П.М.Э… Паркер М. Эванс…

– Разве вы не знали, как его зовут?

– Нет. – Марис покачала головой. – Он мне не сказал.

– И вы никогда не слышали его имени раньше? Марис задумалась на секунду.

– Насколько я помню – нет. А разве я… Разве мы встречались?

Мужчина шагнул к ней и протянул руку.

– Меня зовут Майкл, Майкл Стротер. Еще раз простите, что не представился. Мне казалось, вы должны были сразу понять, что я – не Паркер.

– Рада познакомиться с вами, мистер Стротер.

– Просто Майкл, если не возражаете.

– Марис. – Она улыбнулась. Майкл Стротер понравился ей с первого взгляда, и Марис недоумевала, как она могла перепутать его с упрямым и раздражительным типом, с которым разговаривала по телефону. Во всяком случае, глаза у Майкла были спокойные и добрые, хотя Марис чувствовала, что он продолжает внимательно ее разглядывать. Что ж, ничего удивительного в этом не было – Марис не сомневалась, что Паркер Эванс наговорил о ней черт знает чего!

– Вы, вероятно, подрядчик, строитель? – поинтересовалась она.

– Строитель? – удивился Майкл.

– Да. Разве вы не сказали, что ремонтируете дом?

– По моему, нет… Майкл ненадолго задумался. – Просто мне захотелось попробовать свои силы в реставраторском искусстве, – пояснил он после небольшой паузы. – А вообще-то я работаю у Паркера уже довольно давно.

– И в каком качестве, если не секрет?

– В старые времена был такой термин – «прислуга за все». Вот это я и есть. Я и эконом, и секретарь, и помощник по хозяйству, и садовник, и повар…

– И реставратор, – добавила Марис.

– И реставратор, – согласился Майкл.

– Ну и как вы находите мистера Паркера? Он строгий хозяин?

Майкл Стротер снова улыбнулся:

– Вы и представить себе не можете!

Марис действительно чувствовала себя так, словно вместо твердого пола у нее под ногами оказалась зыбкая трясина. Все ее представления о том, что за человек – П.М.Э., он же Паркер Эванс, рушились одно за другим. Правда, она всего лишь разговаривала с ним по телефону, да и то недолго, однако Марис он не показался человеком, способным пользоваться услугами «помощника по хозяйству».

– И все же мне хотелось бы встретиться с ним как можно скорее, – твердо сказала она.

Едва ли не в первый раз за все время Майкл отвел взгляд.

– Его здесь нет, Марис.

Марис отчасти ожидала чего-то в этом роде, однако это не спасло ее от жесточайшего разочарования – едва ли не самого сильного за последнее время.

– Куда же он делся? – спросила она растерянно. – Ведь он знал, что я приеду!

– Разумеется, он знал, – кивнул Майкл. – После вашего разговора он сказал, что вы показались ему, простите, «достаточно упрямой», чтобы приехать даже после того, как он предупредил, что вы только зря потратите время. Но я уверен – не родился еще тот человек, который сумеет переупрямить Паркера. Короче говоря, он решил уехать, чтобы вы не подумали, будто он вас ждет.

– Так он уехал? Куда?!

Решительно подойдя к мужчине в желтой ковбойке, у которого она арендовала гольф-кар, Марис схватила его за пуговицу и прошипела прямо в лицо:

– Почему вы не сказали, что мистера Эванса нет дома?

Мужчина довольно ухмыльнулся:

– Потому что вы соврали, леди. Вы сказали, что он вас ждет…

– А почему вы не сказали, что он здесь, у Терри?

– Вы спрашивали, как проехать к его дому, – я ответил. Вот если бы вы спросили, как его найти….

Внутри у Марис все кипело, но она считала неразумным тратить свой пыл на этого самодовольного болвана. Уж лучше приберечь гневные слова для мистера Паркера, которому ей было что сказать. Несомненно, он знал, что мужчина в желтой ковбойке послал ее искать ветра в поле, – знал и потешался над ней втихомолку, а может быть, и в кругу своих приятелей-собутыльников. Терри, владелец покосившегося бара, несомненно, тоже был в курсе. Гриль перед дверями его заведения успел остыть, но когда Марис вошла внутрь, он стоял за стойкой, протирая стаканы сомнительной свежести полотенцем.

Крупно шагая по голому бетонному полу и прыгая через лужи какой-то мутной жидкости (Марис от души надеялась, что это было лишь пиво), она обогнула столы для пула и подошла к стойке. Тотчас в баре наступила тишина. Перестали щелкать бильярдные шары, смолкли музыка, звон посуды и разговоры, и только повизгивал, лениво вращаясь под потолком, едва видимый в табачном дыму вентилятор. Марис кожей чувствовала направленные на нее взгляды – в баре вот-вот должно было начаться представление, какого здесь еще не видывали, – но старалась не подавать вида, что ее это волнует.

Мужчина в желтой ковбойке подошел сзади и встал у стойки на расстоянии нескольких футов от Марис.

Терри издевательски улыбнулся:

– Что угодно мисс с Севера?

– Пиво, пожалуйста.

Ухмылка сбежала с липа бармена – ничего подобного он не ожидал. Впрочем, Терри быстро справился с удивлением и, сунув руку в охладитель, достал бутылку с длинным горлышком. Откупорив ее, он протянул бутылку Марис. Смахнув с горлышка пену, Марис сделала большой глоток прямо из бутылки, потом со стуком поставила посудину на стойку.

– Мне нужен Паркер Эванс, – громко сказала она. – Он здесь?

Облокотившись о стойку, Терри наклонился к ней:

– А кто его спрашивает?

Собравшиеся в баре мужчины одобрительно зашумели и засмеялись. Терри тоже расплылся чуть не до ушей, несомненно, гордясь собственной находчивостью, однако он Марис не интересовал. Повернувшись к залу, она обвела взглядом едва различимые в темноте и табачном дыму лица посетителей.

Посетители – около двух десятков мужчин – откровенно разглядывали ее. В баре была только одна женщина, одетая в коротко обрезанные джинсовые шорты и застиранную до прозрачности короткую майку, едва скрывавшую ее дряблые груди. В вырезе майки виднелась татуировка – головка кобры с развернутым клобуком. Одну руку женщина запустила в брюки сидевшего рядом кавалера, в пальцах другой дымился окурок гаванской сигары.

Стараясь справиться с волнением, Марис глубоко вздохнула и едва не поперхнулась. Воздух в баре был до того насыщен табачным дымом, запахами пива, горелого масла и мужского пота, что у непривычного человека могла запросто закружиться голова, но Марис постаралась отогнать от себя дурноту.

– Только дети играют в прятки, мистер Эванс! – сказала Марис.

Никто ей не ответил. Двое мужчин, сидевших за ближайшим столиком, заговорщически переглянулись, да какой-то пьянчужка салютовал ей из полумрака пивной бутылкой. Игроки у стола для пула тоже молчали. Они вообще не шевелились, и лишь один из них не спеша натирал мелом кий.

– Покажитесь же, будьте мужчиной! – добавила Марис чуть громче.

Снова никакого ответа. Поняв, что так она ничего не добьется, Марис шагнула к столику, за котором сидело трое мужчин в одинаковых клетчатых рубашках, и внимательно всмотрелась в их лица. Судя по их идиотским ухмылкам, эти трое вряд ли умели читать, не говоря уже о том, чтобы писать стоящую прозу.

– Я приехала специально, чтобы увидеться с вами!

– Как приехали, так и уедете! – Голос, раздавшийся из темного угла, вызвал в публике смешки.

Повернувшись в ту сторону, Марис вгляделась в лицо мужчины, сидевшего в одиночестве. На вид он был ровесником Майкла Стротера. Грубое, красное, обветренное лицо, наполовину скрытое короткой седой бородой, выдавало в нем моряка. На Марис он не смотрел. Взгляд его водянистых, в красных прожилках глаз был устремлен на бокал с какой-то темной жидкостью, который он крепко сжимал заскорузлыми от тяжелого труда пальцами.

– Послушайте, мистер Эванс, я прошу не так уж много!.. Уделите мне десять минут вашего времени. Всего десять минут, мистер Эванс!

– Подойди сюда и встань на четыре точки. Клянусь всеми ветрами, это будут лучшие десять минут в твоей жизни, – прогнусавил старик.

– Это ты хватил, Дуэйн!.. – крикнула женщина с татуировкой. – Я-то знаю, у тебя больше чем на пару минут не встает!

Снова раздался смех, на этот раз гораздо более громкий, а мужчина, в чьих штанах продолжала пребывать правая рука женщины, с размаху влепил ей звонкий поцелуй.

– Ты права, – заявил он, – но и старина Дуэйн тоже прав. Вы, леди-янки, так и помрете, не узнав, что такое настоящий секс, пока вас не оседлает горячий южный парень.

С мужским шовинизмом Марис сталкивалась не впервые. Когда ей было семнадцать, ее чуть не каждый день грубо лапали то в автобусе, то в вагонах подземки, так что до сих пор при одном воспоминании об этом у нее по коже бежали мурашки. Если она шла куда-то одна, ей свистели вслед шоферы такси и муниципальные рабочие в оранжевых касках, а сексуально озабоченные типы, которыми кишели нью-йоркские подворотни, буквально атаковали ее своими неприличными предложениями. С возрастом Марис стала относиться к этому спокойнее, но привыкнуть к сальностям так и не смогла. Грубые насмешки посетителей бара подействовали на нее, но совсем не так, как они рассчитывали. Вместо того чтобы стушеваться или испугаться, Марис не на шутку разозлилась.

Не скрывая своего презрения, она сказала:

– Кто бы вы ни были и где бы вы ни были, мистер Эванс, – вы трус. И точно не джентльмен, – добавила она после паузы.

Смех и хихиканье тотчас смолкли. Опустившаяся тишина была тяжелой и холодной, как резиновый фартук, которым Марис в детстве накрывали в рентгеновском кабинете. Любое другое оскорбление было бы встречено новым взрывом хохота, но только не обвинение в трусости и не джентльменстве. Юг крепко держался за свои традиции двухвековой давности.

Марис больше нечего было добавить, поэтому, произнеся свою заключительную реплику, она решительно направилась к выходу. Однако когда она проходила мимо столов для пула, бильярдный кий, описав в воздухе дугу, опустился перед ней наподобие шлагбаума и загородил проход. Не успев затормозить, Марис с разгона налетела на него бедром.

Она не упала, хотя силы инерции заставили ее наклониться вперед. Выпрямившись, Марис сжала кий обеими руками и попыталась убрать его с дороги, но не смогла отклонить даже на дюйм. Тогда она повернулась, чтобы взглянуть на того, кто посмел преградить ей путь, и узнала мужчину, который натирал кий мелом.

– Я – Паркер Эванс. Что дальше?

И тут Марис по-настоящему растерялась. Ни дерзкий тон, которым были сказаны эти слова, ни враждебный взгляд глубоко посаженных глаз, в которых отражался красный неон пивной рекламы, не подействовали бы на нее сейчас – в такой она была ярости.

Но кое-что другое подействовало.

Паркер Эванс сидел не на стуле, а в инвалидном кресле на колесах, и его неподвижные ноги были накрыты клетчатым шотландским пледом.

7

Ядовито-зеленая машина Паркера Эванса была одновременно похожа и на гольф-кар, и на грузовой пикап. Ничего подобного Марис еще никогда не приходилось видеть, поэтому она отнеслась к неизвестному транспортному средству с опаской.

– Я называю его «Крокодилом», – хмуро сказал Паркер Эванс, жестом пригласив ее в кабину.

Марис подчинилась. Она была слишком потрясена тем обстоятельством, что П.М.Э. оказался инвалидом, поэтому безропотно открыла дверцу и села на пассажирское сиденье. На Паркера она старалась не смотреть. Все же краем глаза она видела, как он подтянулся на руках и перебрался за руль, потом приподнял с земли кресло, сложил его и ловко забросил в неглубокий кузов.

Только когда они тронулись, Марис обратила внимание, что «Крокодил» был полностью переделан на ручное управление. И газ, и тормоз включались специальными рычагами, с которыми Паркер управлялся с завидной легкостью, свидетельствовавшей о длительной практике. Отъехав от бара, он, однако, повернул не к своему дому, а к берегу.

– Я довезу вас до спуска на причал, – сказал он. – Провожать не буду – там слишком круто для моего кресла. Спуститься-то легко, а вот затормозить вовремя… Я либо опрокинусь, либо свалюсь в воду. Впрочем, вы, вероятно, считаете, что я этого заслуживаю.

Марис ничего не ответила.

– Даже если я сумею остановиться, назад мне не подняться, – добавил Паркер.

– До причала? – уточнила она.

– До того места, где вы оставили свою лодку, – объяснил Паркер.

– Но у меня нет никакой лодки. Меня переправил сюда за деньги какой-то человек, которого я нашла на том берегу. Он высадил меня и уплыл обратно.

– Почему?

– Я не знала, как долго я здесь пробуду. Мы договорились, что, когда мне нужно будет вернуться, я ему позвоню.

Нахмурившись, Паркер резко дернул рычаг тормоза и остановил «Крокодил». Несомненно, он рассчитывал избавиться от нее и теперь был недоволен, что из этого ничего не вышло. Марис, однако, была уверена, что Паркер постарается придумать какой-нибудь другой способ. Например, он мог задушить ее и сбросить тело с обрыва в море. Руки у него были крепкие, мускулистые, как бывает у многих людей, потерявших способность ходить, и Марис не сомневалась, что эта задача ему вполне по силам.

– Ладно, – сказал Паркер, разворачивая машину. – Можете позвонить от Терри. Хороший катер способен пересечь пролив за десять минут. Надеюсь, номер у вас записан?

– Может быть, мы все-таки поговорим, мистер Эванс? Он снова затормозил и повернулся к ней:

– О чем?

– Послушайте, не надо разыгрывать передо мной комедию! – вспылила Марис. – Я приехала сюда за тысячу миль совсем не для того, чтобы…

– Вы сделали это без приглашения – на свой страх и риск.

– Вы пригласили меня, когда прислали мне пролог.

Казалось, этот ответ его удивил. Он даже поднял руки, словно сдавался, однако Марис понимала – схватка только начинается. Паркер не собирался отступать, но и она тоже была упряма. Зная, что открытое столкновение ни к чему хорошему не приведет, Марис попробовала зайти с другой стороны.

– У меня был долгий, тяжелый день, мистер Паркер, и я очень устала, – сказала она примирительным тоном. – И больше всего на свете мне хочется не беседовать с вами, а принять горячую ванну и лечь спать. Но раз уж я здесь, давайте попробуем поговорить спокойно и разумно, как и подобает цивилизованным людям…

Паркер молча сложил руки на груди, и Марис подумала, что, возможно, он дает ей понять, что согласен ее выслушать. Впрочем, возможно, она ошибалась, и этот жест означал что-то вроде «собака лает – ветер носит»…

Как бы там ни было, она решила продолжать.

– Вы прислали нам ваше произведение, – начала Марис. – Это значит – вы хотели, чтобы его кто-то прочитал. И, возможно, опубликовал. Рукопись попала ко мне, и я ее прочла. Как я уже говорила, пролог мне понравился, и теперь я предлагаю вам напечатать вашу книгу. Вы сказали – кроме пролога, у вас ничего нет, но это не страшно. Мы могли бы работать вместе. Вам придется только писать. Так давайте же обсудим условия, на которых вы согласны с нами сотрудничать. – Она позволила себе насмешливо хмыкнуть. – Или вы по-прежнему утверждаете, что ваша рукопись не продается?

Паркер не ответил. Сидя в прежней позе, он разглядывал ее в упор, и лицо его было совершенно непроницаемым. Марис, во всяком случае, никак не удавалось понять, о чем он думает. Может быть, Паркер обдумывал ее слова, а может быть, он как раз собирался сказать, что хороший пловец может вплавь добраться до противоположного берега, особенно если у него не будет другого выхода. Марис всерьез опасалась последнего, поэтому поспешила добавить:

– Я понимаю, что уже достаточно поздно, чтобы говорить о делах, но я обещаю, что отниму не слишком много вашего времени… Майкл сказал мне, что он…

– Я знаю, что сказал вам Майкл, – он позвонил мне к Терри, как только вы уехали. Он вел себя как последний дурак.

– А на меня он произвел совершенно противоположное впечатление.

– Обычно Майкл действительно ведет себя достаточно разумно – рассудительно, выдержанно, спокойно. Столп благоразумия, глас здравого смысла – все это сказано про него. Просто вы застали его в не самый удачный момент. Бедняга разрывается на части – ведь ему нужно одновременно и ремонтировать дом, и готовить обед, и прибираться… Словом, суетится, как старая дева, к которой вот-вот явится первый в жизни мужчина.

Паркер слегка прикрыл глаза, но Марис чувствовала, что он продолжает рассматривать ее из-под полуопущенных ресниц.

– Должно быть, – добавил он, – вы совершенно вскружили ему голову!

– Ничего подобного! – возразила Марис. – Просто ваш Майкл – очень порядочный, хорошо воспитанный джентльмен.

– В отличие от меня! – Паркер хрипло рассмеялся.

– Я этого не говорила.

– Ну и напрасно. Потому что это правда, – протянул Паркер. – Я не воспитанный и не порядочный.

– Я знаю – вы можете быть таким, когда захотите.

– В том-то и дело, что я не хочу!

И прежде чем Марис успела отстраниться, он наклонился к ней, обхватил рукой за шею и резко привлек к себе. В следующую секунду Марис почувствовала его губы на своих губах.

Это было похоже скорее на нападение, чем на поцелуй. Паркер действовал агрессивно и дерзко. Его язык атаковал сжатые губы Марис до тех пор, пока не сломил ее сопротивление и не раздвинул их силой.

Сердито мыча, Марис уперлась ему руками в грудь, но это его не остановило. Раз от раза, впрочем, его атаки становились более медленными и… нежными, а большой палец мягко скользнул по шее и щеке Марис, слегка коснувшись уголка ее рта.

Марис почувствовала, как ее гнев превращается в растерянность. Она никак не могла понять, что с ней происходит и почему этот грубый, насильно навязанный ей поцелуй кажется таким приятным!

Сколько прошло времени, она не знала. Наконец Паркер пошевелился и отпустил Марис, однако даже после этого их губы на протяжении целой минуты оставались на расстоянии какого-нибудь дюйма друг от друга. Но вот он выпрямился, и Марис, почувствовав свободу, торопливо отпрянула и, отвернувшись, стала смотреть в окно на воды пролива. Океан был совершенно неподвижен, но огни на противоположном берегу казались такими далекими и слабыми, словно они находились совсем в другом мире, и на мгновение Марис даже испугалась, сумеет ли она когда-нибудь вернуться туда, где был ее дом и где все было так спокойно, мирно, понятно.

Потом где-то в проливе загудел буксир. В заведении Терри снова включили радио, и надтреснутый тенорок известного певца затянул песню о любви и о жизни, которая вдруг пошла наперекосяк. Где-то совсем близко плескалась и хлюпала между камнями вода.

– Ничего не выйдет, мистер Эванс, – негромко сказала Марис. – Вы меня не напугаете.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, и была поражена отсутствием всяких следов самодовольства на его лице. Впрочем, извиняться он тоже не собирался, однако ни насмешки, ни торжества не было в его чертах. Лицо Паркера по-прежнему было непроницаемо, и Марис подумала, что совершенно не понимает, как вести себя с этим странным человеком.

– Считайте, что я не обратила внимания на этот… на ваш поступок, как я не обратила внимания на насмешки и оскорбления, которыми меня осыпали в баре ваши друзья, – сказала она. – Но не обольщайтесь – я сделала это только потому, что знаю, почему вы так поступили.

– Знаете?

– Да, Паркер. Я разгадала ваш блеф.

– Блеф?

– Именно. Вы хотели напугать меня. Унизить. Оскорбить. Сделать так, чтобы я сама не захотела иметь с вами дело…

– Допустим. Ну и что?

– А то, что у вас ничего не выйдет!

– Ничего?

– Ничего.

– Вот и ладненько. Можете думать, как вам угодно, – мне от этого ни жарко, ни холодно. – Паркер несколько секунд смотрел ей прямо в глаза, потом переключил передачу и тронул «Крокодил» с места. – Кстати, Майкл случайно не упоминал, что будет на ужин?..

На ужин был копченый окорок, салат и картофельное пюре. Едва почувствовав запах еды, Марис поняла, как отчаянно она проголодалась, однако ради соблюдения приличий старалась этого не показывать.

Комнату, в которой был накрыт стол, Майкл почему-то назвал «солярием».

– Странное название для застекленного крыльца, – заметил Паркер, подъезжая в своем кресле к тому концу стола, где перед прибором не было стула.

– Это было крыльцо с небольшой верандой, – объяснил Майкл Марис, накладывая ей в тарелку салат. – Оно выходит на берег моря, хотя сейчас, в темноте, его трудно разглядеть. Паркер придумал оборудовать его сдвижными стеклянными панелями, которые можно открывать и закрывать. Теперь он может писать здесь при любой погоде.

Только сейчас Марис заметила в углу комнаты массивный двухтумбовый стол с резными ножками, на котором стояли компьютер и принтер. Прочая же обстановка показалась ей довольно аскетичной, даже суровой. Старые плетеные кресла и диван выглядели достаточно прочными, но подушки почти на всех сиденьях отсутствовали; каменный пол устилала вылинявшая камышовая циновка, а единственная герань в горшке на подоконнике смахивала на египетскую мумию, служа наглядным доказательством того, что без воды ничто живое существовать не может. Впрочем, она еще не сдалась и продолжала борьбу за существование. В целом же «солярий» выглядел как типичное жилище холостяка.

Или как приют одинокого писателя.

О том, что здесь обитает писатель, свидетельствовал не только компьютер, но и огромное количество книг, которые лежали везде – на столе, на полках, на подоконниках, даже на полу. Здесь были справочники, словари, произведения классических авторов, любовные романы, детективы, фантастика, вестерны, несколько биографий и автобиографий известных людей, сборники стихов, детские книги, исторические романы, самоучители, книги в твердом переплете, в бумажных обложках и даже без обложек. На многих корешках поблескивал серебром логотип «Мадерли-пресс», и Марис обрадовалась этим книгам, как старым знакомым. Потом ей пришло в голову, что столь пестрого собрания она, пожалуй, еще не встречала. Кроме того, многие книги были изрядно зачитаны, а значит, эта странная библиотека была выставлена здесь не для показухи – ею пользовались, и пользовались усердно.

– Вне зависимости от названия, мне здесь нравится, – сказала Марис, поудобнее устраиваясь в кресле. – Здесь очень приятно читать. И писать тоже, – добавила она, бросив быстрый взгляд в сторону Паркера. Он, однако, притворился, будто ничего не заметил, и продолжал намазывать горчицу на сандвич с ветчиной.

Обслужив обоих, Майкл сел за стол напротив Марис. К этому моменту она уже поняла, что для Паркера он был не столько «прислугой за все» (необходимость которой стала ей теперь очевидна), но и преданным другом.

– Спасибо, Майкл, – поблагодарила она. – Мне, право, очень неловко вас затруднять, но… Боюсь, что другого выхода у меня просто не было.

– Пустяки, Марис, – отмахнулся он. – Мы часто ужинаем довольно поздно. Кроме того, я всегда рад свежему человеку. У Паркера есть много достоинств, но собеседник из него никудышный. Когда он работает, он способен молчать часами… Ну а если ему все же случится заговорить, тогда хоть из дома беги!

Как бы в подтверждение этих слов, Паркер метнул на него свирепый взгляд:

– Ты зануда, Майкл! Был занудой, занудой и остался!

Марис не выдержала и рассмеялась. Несмотря на пикировку, свидетельницей которой она только что стала, ей было очевидно – эти двое нежно привязаны друг к другу.

– Я уже знаю, каким может быть мистер Паркер, если ему что-то не нравится, – сказала она. – Но я не обижаюсь. Можно даже сказать, что я привыкла к подобному обращению – ведь мне чуть не каждый день приходится сталкиваться с писателями. Вы и представить не можете, какой это обидчивый, упрямый, капризный, самолюбивый народ! Бывает, мне от них достается, но я каждый раз утешаюсь мыслью, что их агентам приходится еще тяжелее!

Майкл кивнул с понимающим видом:

– Творческие личности… С ними действительно нелегко! Я испытал это на собственной шкуре. – Он покосился на Паркера. – Тонкая нервная организация, повышенная чувствительность, артистический темперамент и все такое…

– Вот именно. – Марис кивнула. – Но я не жалуюсь. Из опыта я знаю, что чем хуже у человека характер, тем лучше он пишет. Да и мой отец тоже это подтверждает, а уж он-то повидал на своем веку столько авторов, что ими можно укомплектовать дивизию.

Она промокнула губы салфеткой и с удивлением обнаружила, что они все еще немного саднят после поцелуя. Когда перед ужином Марис мыла руки в большой ванной комнате, куда ее любезно проводил Майкл, она внимательно исследовала свое отражение в большом зеркале в массивной бронзовой раме, но не обнаружила ни красноты, ни припухлости. Сейчас же ей казалось, что вокруг рта у нее образовался красный ободок, который виден даже сквозь тонкий слой пудры, который она на всякий случай нанесла.

Но еще приметнее было выражение глаз, которое могло рассказать о ее чувствах куда больше, чем ей хотелось. Когда в ванной комнате Марис впервые заметила свой странный взгляд, она поступила предельно просто – погасила свет и вышла в коридор. Сейчас же ей не оставалось ничего другого, кроме как опустить ресницы и притвориться, будто ничего не происходит.

Не буду об этом думать, решила Марис, усилием воли переключаясь на другие, менее сложные проблемы.

Впрочем, менее сложными они были лишь по сравнению с тем, что творилось у нее в душе. Как их можно решить, Марис по-прежнему представляла очень слабо. По пути от причала к дому они с Паркером почти не разговаривали. Паркер правил, Марис глядела на дорогу, освещенную фарами «Крокодила», и думала о том, что только что между ними произошло.

Лишь раз, бросив взгляд в сторону чернеющего по сторонам дороги леса, Марис не сдержала восхищенного возгласа.

– Вот это да! – вырвалось у нее.

– В чем дело? – довольно нелюбезно отозвался Паркер, которого напугало ее неожиданное восклицание.

– Смотрите, там, в лесу! Светлячки!

– Жуки-фонарики, – поправил он. – Здесь их еще называют светоноски.

– Сто лет их не видела!

– К сожалению, инсектициды действуют на светляков сильнее, чем на сельскохозяйственных вредителей.

– Да, действительно жаль. Когда я была маленькой, я часто видела их в лесу возле нашего загородного дома, хотя они были не такими яркими. Я ловила их, сажала в стеклянную банку, завязывала марлей и ставила на ночь на тумбочку возле кровати.

– Я тоже.

– Вы тоже?! – искренне удивилась Марис, поворачиваясь к нему.

– А что тут такого? Мы с друзьями даже соревновались, кто больше наловит.

Значит, поняла Марис, было время, когда Паркер не был прикован к инвалидному креслу и мог гоняться за светлячками, да еще соревновался в этом с друзьями. Интересно, что же с ним случилось и в каком возрасте? Ей очень хотелось об этом спросить, но она не посмела.

Марис уже приходилось сталкиваться с такими, как Паркер, и она бесконечно уважала людей, перенесших ужасное несчастье, но сумевших не пасть духом и приспособиться к своему новому положению достойным образом. Среди них встречалось немало оптимистов, каких не встретишь и среди здоровых людей, и общаться с ними было одно удовольствие. А физические недостатки они с избытком компенсировали мужеством и силой духа.

Мужества Паркеру Эвансу было не занимать. Он напоминал Марис «Железных людей» – инвалидов-троеборцев, участников специальных олимпийских игр, – которые творили настоящие чудеса при помощи одной лишь силы рук – и силы воли. Но вместе с тем он был другим. Ей казалось – случившееся с ним несчастье озлобило Паркера, заставило разочароваться в роде человеческом. Никакого другого объяснения его раздражительности она, во всяком случае, найти не могла. Что же с ним произошло, гадала Марис. Почему он стал таким?

Сейчас она снова посмотрела на него. Паркер подбирал с тарелки остатки окорока и, казалось, был целиком поглощен этим занятием, поэтому, когда он внезапно вскинул голову и посмотрел на нее в упор, Марис растерялась. Лишь в последний миг она совладала с собой и ответила на его взгляд таким же прямым и открытым взглядом.

Она уже давно заметила, что Паркер очень недурен собой, хотя пережитые страдания, разочарования и боль наложили на его лицо свой отпечаток, из-за которого он выглядел старше своих лет. В его редких улыбках чувствовалась горечь. Темно-русые, чуть вьющиеся волосы еще не начали редеть, но на висках уже серебрилась седина. Серебристой была и двухдневная щетина, покрывавшая его впалые щеки и упрямый подбородок.

Особенно заинтересовали ее глаза Паркера. Сначала Марис даже затруднялась сказать, какого они были цвета. Пожалуй, их можно было назвать светло-карими, если бы не янтарно-желтые крапинки, придававшие его взгляду необыкновенную выразительность. Эти необычные глаза и способность смотреть на собеседника почти не мигая придавали его взгляду пронзительность и почти магнетическую силу.

Сейчас Паркер тоже смотрел на Марис так, словно видел ее насквозь, и в его глазах горел вызов. «Ну давай, спрашивай, – как будто говорил он, – ведь я знаю – тебе до смерти хочется спросить, как я оказался в этом кресле!»

Но Марис снова сумела справиться с собой. Конечно, ей очень хотелось спросить, что с ним произошло, но она сдержалась. Когда-нибудь потом, решила Марис, я спрошу, но не сейчас. Сейчас самое главное уговорить его закончить книгу.

– Скажите, вы написали еще что-нибудь, мистер Эванс?

Он едва заметно усмехнулся одними губами.

– Не хотите ли еще холодного чая с лимоном, миссис Мадерли-Рид?

– Нет, благодарю.

– А сандвич?

– Спасибо, я сыта. Так что вы мне ответите, мистер Эванс? Можете вы дать мне почитать хотя бы еще одну главу?

Паркер повернулся к Майклу и бросил на него многозначительный взгляд. Поняв намек, тот встал из-за стола и, извинившись, скрылся в доме. Как только дверь за ним закрылась, Паркер сказал:

– Я вижу, вы довольно упрямая женщина, миссис Рид.

– Дело скорее в привычке добиваться своего. Он снова ухмыльнулся.

– Я вовсе не собирался говорить вам комплименты!

– Я знаю.

Оттолкнувшись от стола, Паркер развернул кресло к окну и некоторое время вглядывался в темноту за стеклом, словно надеялся разглядеть там что-то видимое ему одному. Марис его не торопила. Она понимала – Паркеру нужно время, чтобы тщательно взвесить все «за» и «против» и выбрать наилучший ответ. И если бы сейчас она напомнила о себе хоть словом, то уже утром ей пришлось бы возвращаться домой несолоно хлебавши – именно поэтому Марис сидела тихо, как мышка, и старалась не дышать.

Наконец Паркер повернулся к ней.

– Вам действительно понравился пролог? – спросил он.

– А вы считаете, я отправилась бы в такую даль, если бы он мне не понравился? – ответила Марис вопросом на вопрос.

– Я бы хотел, чтобы вы сказали только «да» или «нет», – холодно перебил ее Паркер.

– Только «да» или «нет»?.. Извольте. Ваш пролог действительно очень хорош, мистер Эванс.

Паркер смерил ее насмешливым взглядом.

– Не могли бы мы перейти на «ты»? К чему эти формальности – мистер Эванс, миссис Мадерли-Рид… особенно после «страстного поцелуя на берегу, под рокот волн и крик чаек, который сделал их гораздо ближе друг другу»? – процитировал он какой-то любовный роман. – Мое имя – Паркер, и я хочу, чтобы вы называли меня именно так.

– В таком случае зовите… зови меня просто Марис, – ответила она, прилагая огромные усилия, чтобы не опустить взгляд. – К тому же там не было чаек.

– А могли быть, – философски заметил Паркер. – Но это, в конце концов, не важно.

– Чайки?..

– Все не важно. Например – твое согласие. Я все равно собирался звать тебя просто Марис вне зависимости от того, понравится тебе это или нет.

Он, казалось, готов был на все, чтобы лишить Марис душевного равновесия, однако она была крепким орешком.

Даже для него…

– Где ты родился? – спросила Марис. – Я догадалась – ты откуда-то с Юга, но мне хотелось бы знать точнее.

– Ах, откуда-то с Юга?! Хо-отел бы йа-а зна-ать, ка-ак ты догада-алась!.. – проговорил он, старательно подчеркивая свой и без того бросающийся в глаза тягучий акцент.

Марис негромко рассмеялась.

– Я знаю, что такое южный выговор, однако региональные особенности произношения мне недоступны. Теоретически я знаю, что в Техасе слова произносят не так, как в Южной Каролине, практически же…

– Техасцы слова вообще не произносят – они их… мычат. И снова Марис рассмеялась.

– Значит, ты не из Техаса – это мы выяснили. Откуда же?

– А какое это имеет значение? – неожиданно ощетинился он.

– Дело в том, что в своей рукописи ты употребил несколько диалектизмов, которые мы обычно вычеркиваем и заменяем более употребительными словами.

– Вычеркивайте на здоровье. – Он пожал плечами. – Я и сам с ними борюсь, но иногда они все-таки проскальзывают.

– Пусть проскальзывают. Диалектизмы и разговорные слова придают прямой речи твоих персонажей особенный колорит.

– Но перебарщивать не стоит.

Марис кивнула в знак согласия.

– Я вижу, ты тоже об этом думал. Впрочем, большинство идиом в твоем тексте находятся на своем месте, и я не вижу необходимости что-то менять. – Облокотившись руками на стол, она слегка подалась вперед. – Ты много и вдумчиво работал над своим текстом. Почему ты не хочешь, чтобы его опубликовали?

Паркер опустил глаза.

– Наверное, я боюсь неудачи; провала…

– Это вполне объяснимо. Талантливые писатели, в особенности начинающие, зачастую начинают сомневаться в себе, в своих силах. От этого никуда не деться – только тупое бревно не боится неудач. – Движением руки Марис указала на прогибающиеся от тяжести книг полки. – Но разве все мы не выиграли от того, что большинство авторов не поддались этому страху?

Паркер тоже посмотрел на выстроившиеся на полках книги, потом пожал плечами.

– Но многие все-таки ломаются, не так ли? – спокойно спросил он. – Насмешки критики, капризы читающей публики и случайные колебания спроса, желание во что бы то ни стало оправдать ожидания издателей и агентов, проклятые вопросы «Кому это нужно?» и «Есть ли у меня талант?» – все это погубило не одного автора. Я – да и ты, думаю, тоже – можем не сходя с места назвать с десяток достаточно известных писателей, которые допились до сумасшедшего дома или, не мудрствуя лукаво, вышибли себе мозги выстрелом из ружья.

Марис немного подумала, потом сказала:

– Да, бывают и такие, кто кончает с собой, не выдержав борьбы и сомнений. Но, на мой взгляд, это лишь немногим хуже, чем сделаться отшельником на крошечном островке.

Стрела попала в цель. Несколько долгих секунд Паркер напряженно размышлял, потом развернул кресло и подкатился к рабочему столу в углу. Включив компьютер, он буркнул через плечо:

– Это еще ничего не значит, ясно?

Марис кивнула, хотя ей было совершенно очевидно – они оба блефуют. Дело сдвинулось с мертвой точки, однако что будет дальше, предсказать было нельзя. Один поспешный шаг, одно неверное слово – и Паркер снова юркнет в свою раковину и накрепко замкнет створки.

«Как заставить черепаху высунуть голову? Очень просто: надо зажечь у нее под пузом спичку». Цитата из романа Харпер Ли «Убить пересмешника», – вспомнила она. Вот только что станет такой спичкой для Паркера?

– Я написал первую главу.

– Ты хочешь сказать – кроме пролога?

– Да. Если ты так хочешь, я могу дать ее тебе почитать, но запомни – я тебе ничего не обещал!

– Конечно! – Марис встала из-за стола и, подойдя к нему, некоторое время смотрела, как принтер выплевывает одну за другой страницы рукописи.

– Твоя первая глава является продолжением пролога?

– Нет. Пролог – это уже самый конец истории.

– То есть ты возвращаешься в прошлое и описываешь то, что этому предшествовало?

– Да.

– Как далеко в прошлое?

– Года на три, на четыре. В первой главе рассказывается, как Рурк и Тодд учились в университете.

– Рурк и Тодд… – задумчиво повторила Марис, как бы пробуя имена на слух. Имена показались ей подходящими, и она спросила:

– А кто из них кто?

– Что ты хочешь сказать? – не понял Паркер.

– Ну, как звали юношу, который вернулся из поездки один и чуть не разбил яхту старины Уокера? Кто из двоих остался в живых, а кто свалился за борт?

Паркер широко улыбнулся – на этот раз без тени горечи.

– Ты не скажешь? Почему?.. – удивилась Марис.

– Если я скажу сейчас, тебе будет неинтересно читать остальные главы.

– Остальные?! Значит, ты уже решил написать эту книгу? Улыбка Паркера стала чуть более напряженной.

– Сначала поглядим, что ты скажешь.

– Поскорей бы!..

Он с сомнением посмотрел на нее:

– Не стоит так нервничать. В конце концов, это только одна глава.

Паркер вынул листы из лотка принтера, выровнял их легким ударом о край стола и только потом протянул ей. Марис хотела взять рукопись, но он не отпускал, и она недоуменно посмотрела на него.

– Знаешь, когда я тебя поцеловал, я вовсе не собирался тебя пугать, – сказал он и выпустил страницы. Прежде чем Марис нашлась что ответить, Паркер уже звал Майкла.

– Принеси телефон, чтобы она могла вызвать лодку! – распорядился он, когда Майкл появился на пороге. – Лодка как раз успеет прийти, пока ты довезешь ее до причала.

– Но ведь уже начала двенадцатого ночи! – всплеснул руками Майкл. – Не можешь же ты отсылать ее в такой час!

– Ничего, Майкл, со мной все будет в порядке! – растерявшись, воскликнула Марис – воскликнула, пожалуй, слишком громко и слишком поспешно, и Паркер с любопытством поглядел на нее.

– Не желаю ничего слушать! – Майкл упрямо покачал головой. – Вы останетесь сегодня здесь, Марис. Я приготовил вам комнату во флигеле.

8

Чтобы не попасться на глаза кому-то из знакомых, встречу решено было провести не в ресторане, а в отдельном кабинете на тридцать первом этаже небоскреба компании «Уорлд Вью». Эта просторная, отделанная натуральным деревом комната была обставлена стильной дорогой мебелью. Толстый ковер ручной работы на полу создавал ощущение уюта. На искусно подобранных букетах, стоявших в хрустальных вазах, еще блестели капельки воды; утопленные в стенах лампы струили мягкий, рассеянный свет; высокие панорамные окна, из которых открывался живописный вид на окрестности, были закрыты тяжелыми бархатными портьерами с золотыми кистями.

– Еще кофе, Надя? А вам, мистер Рид? – спросил мужчина, сидевший во главе полированного банкетного стола.

Надя Шуллер кивнула и сделала знак официанту в белых перчатках, который тотчас подошел, чтобы заново наполнить ее чашку. Ной от кофе отказался. Они только что позавтракали холодным супом вишисуаз, салатом из омара и маринованной спаржей. На десерт подали клубнику со сливками и лучший швейцарский шоколад, и он чувствовал себя совершенно сытым, хотя съел не так уж много.

– Благодарю, но я, пожалуй, воздержусь, – сказал он. – Давненько я так вкусно не завтракал.

– Я рад, что вам понравилось, – ответил Моррис Блюм и знаком отпустил официантов.

Ной и Надя переглянулись. Протокольная часть была закончена, начинался деловой разговор.

Кроме Морриса, в кабинете находилось еще пятеро представителей Совета директоров «Уорлд Вью». Почти полгода прошло с тех пор, как Надя Шуллер организовала предварительную встречу Блюма и Ноя. Разговор вышел коротким и откровенным: Моррис Блюм не стал вилять и откровенно заявил, что хотел бы купить издательский дом «Мадерли-пресс».

За это время адвокаты корпорации «Уорлд Вью» неплохо потрудились над проектом поглощения «Мадерли-пресс». Несколько месяцев они потратили, исследуя текущий рынок, анализируя его основные тенденции, прогнозируя возможную прибыль и планируя необходимые изменения в маркетинговой политике. Результаты их трудов – три внушительной толщины папки – легли Ною на стол месяц назад. Сегодня он должен был дать ответ на предложение Морриса.

– Итак, – начал Моррис Блюм, – мисс Шуллер сказала, что вы изучили наши материалы, и мне не терпится узнать, что вы скажете.

Моррис Блюм был высоким и худым, как палка. Впечатление болезненной бледности, постоянно покрывавшей его лицо, еще больше усиливалось благодаря совершенно голому черепу. Еще в молодости Моррис преждевременно облысел, не помогли даже операции по пересадке волос. Редкие тускло-серые волосы продолжали расти у него только на затылке, но Моррис тщательно брил их каждое утро. Одевался он в дорогие костюмы консервативного покроя и всегда только одного цвета – серого, который предпочитал всем другим, что в сочетании с зеленовато-серым оттенком кожи делало его похожим на покойника.

Пять лет назад Моррис Блюм возглавил международный медиа-холдинг, который перешел к нему в результате насильственного поглощения нескольких корпораций. Тогда ему было всего тридцать шесть лет.

Под его руководством «Уорлд Вью» или «УВ», как его любовно называли на бирже фондовых бумаг, существенно расширил сферу своей деятельности, с успехом освоив такие направления, как спутниковая связь, предоставление товаров и услуг через Интернет, волоконно-оптическая связь и некоторые другие. Всего за четыре года активы компании возросли с полутора до шестидесяти миллиардов долларов. Это был неслыханный успех, и акционеры «Уорлд Вью» предпочитали смотреть сквозь пальцы на методы, к которым Моррис Блюм частенько прибегал для управления гигантской корпорацией.

Но почему гигант вдруг обратил внимание на карлика, каковым являлось по сравнению с ним издательство «Мадерли-пресс»?

Именно этот вопрос Ной и задал Моррису.

– Потому что «Мадерли-пресс» существует, – тут же ответил магнат, и все сидевшие за столом рассмеялись. Ной тоже не удержался от улыбки, по достоинству оценив откровенность лысого ублюдка. Он и сам умел быть таким – наглым, напористым, агрессивным.

– Насколько мне известно, не далее чем два месяца назад вы приобрели крупное английское издательство, – сказал он. – Наверное, под тем договором еще не просохли чернила, а вы уже замахиваетесь на новую покупку…

– Вы неплохо информированы, – Блюм с важным видом кивнул. – Мы решили, что издательский дом «Платт и Пауэрс» – хорошее вложение средств. По выпуску периодических изданий он занимает лидирующее положение на Британских островах. «Платт и Пауэрс» занимается буквально всем – от респектабельных политических журналов до самого жесткого порно… – Моррис хищно улыбнулся Наде. – Уверяю вас, мисс Шуллер, что первое направление мне ближе и понятнее, чем последнее, однако бизнес есть бизнес.

– Очень прискорбно, – откликнулась она, глядя на него поверх своей чашки с кофе.

Дождавшись, пока смолкнет смех, Блюм продолжал:

– Кроме всего прочего, в прошлом году «Платт и Пауэрс» выпустил двенадцать бестселлеров в твердых переплетах.

– Тринадцать, – подсказал шефу один из сидевших за столом директоров.

– Да, тринадцать бестселлеров в твердом переплете, – повторил Блюм. – А в бумажных обложках – еще больше. Я уверен, что теперь, когда «Платт и Пауэрс» вошел в состав «Уорлд Вью», нам удастся без труда увеличить это количество и занять все первые строки в списках бестселлеров за текущий год. Для этого у нас есть все – и средства, и умение, и наработанные схемы.

– На днях я беседовала с двумя английскими писателями, которых вы переманили у других издательств, – вставила Надя Шуллер. – Они очень высокого мнения о вашей маркетинговой политике, благодаря которой их книги попали на американский рынок.

– Мы использовали для этого принадлежащие нам средства массовой информации, – объяснил Блюм. – С их объединенной мощью никто не может тягаться…

Он скрестил перед собой белые, бескровные пальцы и повернулся к Ною:

– «Платт и Пауэрс» – прибыльный и процветающий издательский дом, так что наши деньги не пропали даром, но тут есть одно «но»… Британский рынок значительно меньше, чем американский. Он к тому же характеризуется повышенной консервативностью, которая препятствует продвижению на него американской популярной литературы, а следовательно, его перспективность носит ограниченный характер. Отсюда вывод: нам нужно еще одно мощное издательство, способное подмять под себя книжный рынок по эту сторону океана. Мы остановили наш выбор на «Мадерли-пресс».

– И вы можете его обосновать? – поинтересовался Ной.

– Да, – твердо сказал Блюм. – «Мадерли-пресс» выпускает достаточно книг, которые нравятся широкой публике и приносят прибыль. Кроме этого, в вашем ассортименте присутствует и высокохудожественная литература, которая, хотя и убыточна в финансовом отношении, приносит дивиденды в виде издательского престижа. Иными словами, «Мадерли-пресс» подходит нам во всех отношениях. Именно такое – крупное, прибыльное и вместе с тем респектабельное издательство и нужно нашей маленькой компании.

Последнее замечание снова вызвало смешки у представителей «Уорлд Вью», не улыбнулся только Ной. Блюм, внимательно за ним наблюдавший, тоже сделался серьезным и кивнул в знак того, что готов выслушать противоположную сторону.

– Я внимательно изучил материалы, которые вы мне прислали, – начал Ной. – Ничего не скажешь – работу вы проделали грандиозную. Ваше предложение открывает совершенно фантастические перспективы, однако мне они кажутся вполне реальными. При соответствующей подготовке достичь поставленной цели будет нетрудно.

– Что ж, – вставил Блюм, – я рад, что вы так считаете.

– Да, я так считаю, – подтвердил Ной. – Однако, прежде чем мы начнем осуществлять этот план, я хотел бы уточнить пару вопросов.

– Для этого мы здесь и собрались, – ввернул один из директоров «Уорлд Вью».

– Мы готовы вас выслушать, – сказал и Моррис. Ной кивнул.

– Как насчет монопольного законодательства? – спросил он. – Предполагаемое слияние может показаться властям не совсем законным, а мне не хотелось бы оказаться вовлеченным в длительную дискуссию с федеральным правительством.

– Уверяю вас, мы тоже этого не хотим, – заверил его Моррис. – Наши юристы работают в этом направлении, и похоже, что с точки зрения антимонопольных законов никаких претензий к нам быть не может. Вот послушайте, что скажет руководитель нашего юридического отдела. Прошу вас, мистер Хеллфер…

Один из присутствующих поднялся и добрых полчаса объяснял, как и почему в данном случае упомянутые законы не действуют. Он сыпал юридической терминологией налево и направо, но Ной не дал себя запутать и задал юристу несколько вопросов, на которые потребовал обстоятельных и подробных ответов. В конце концов юрист нехотя согласился, что возможность конфликта с законом все-таки существует, хотя и минимальная.

– Придется нам еще над этим поработать, – заметил Моррис Блюм, явно недовольный тем, что его юристы оказались не на высоте. – Впрочем, мне кажется, эту проблему тоже можно будет решить к нашему общему удовлетворению. Что еще вас беспокоит, мистер Рид?

Прежде чем ответить, Ной снял с лацкана пиджака невидимую постороннему глазу пылинку и небрежным щелчком поправил выбившийся из рукава манжет.

– Дело в том, – сказал он спокойно, – что издательство «Мадерли-пресс» не продается…

– И что он на это ответил? – поинтересовался Дэниэл.

– Нечто такое, что и повторять неудобно, – ответил его зять. – Во всяком случае, в цивилизованном обществе таких слов обычно не употребляют.

– Готов побиться об заклад, мистер Блюм поминал выжившего из ума старикашку, который не способен понять собственной выгоды, – улыбнулся Дэниэл. – То-то мне сегодня утром икалось!

– Ну, он не посмел выразиться так определенно, но что-то подобное, несомненно, было у него на уме, – признал Ной с улыбкой.

Вошла Максина, она принесла мужчинам виски со льдом.

– Одна порция – это его предел, – предупредила она Ноя, прежде чем отправиться на кухню.

– Я прослежу за этим, не беспокойся, – откликнулся он, заговорщически подмигнув тестю.

Когда первый стакан был опустошен, Ной подошел к бару и, достав оттуда бутылку, палил себе и Дэниэлу еще понемногу. Принимая стакан, Дэниэл благодарно кивнул.

– Будь добр, подай мне мою трубку.

Ной встал и, взяв со стола трубку и кисет с табаком, протянул тестю, который сидел на низком кожаном диване, положив ноги на журнальный столик. Набив трубку, Дэниэл чиркнул спичкой и выпустил к потолку струю ароматного дыма.

– Если Максина унюхает дым, будет скандал! – предупредил Ной.

– Я присягну на Библии, что это ты здесь накурил, – ухмыльнулся Дэниэл, выпуская изо рта еще один клуб дыма и задумчиво следя за тем, как он поднимается к потолку и тает между рожками хрустальной люстры. – Шавки пока только лают, но у них острые зубы, Ной, – сказал он после небольшой паузы.

– Вы имеете в виду «Уорлл Вью»? – уточнил Ной, пожимая плечами. – Мне кажется, для беспокойства нет никаких обстоятельств. Ведь я же ясно сказал Блюму, что «Мадерли-пресс» не будет продан ни при каких обстоятельствах.

– От него так просто не отделаться, – вздохнул Дэниэл. – Я немного его знаю. Настырный сукин сын!.. И неглупый к тому же.

– Про него говорят – он писает чистым льдом, – вставил Ной, и Дэниэл усмехнулся.

– Что ж, это неплохо его характеризует, но дело не в нем. Даже если Блюм решит, что овчинка не стоит выделки, и отступит, появятся другие – еще более злобные и упрямые.

– Пусть появляются. Я уверен, мы сумеем дать им всем хорошего щелчка!

Услышав это уверенное заявление, Дэниэл не сдержал улыбки. Имя Ноя Рида стало известно в издательском мире десять лет назад после публикации его романа «Побежденный». Книга ворвалась в списки бестселлеров и надолго утвердилась в верхних строках. В Соединенных Штатах не было издателя, который бы не мечтал заполучить эксклюзивные права на новые произведения перспективного молодого автора, но, ко всеобщему разочарованию, книгоиздание интересовало Ноя Рида куда больше, чем карьера преуспевающего литератора. Он лично следил за каждым этапом издания «Побежденного» и – по его собственным словам – получил от этого куда больше удовольствия, чем от процесса написания романа.

Когда Дэниэл впервые встретился со своим будущим зятем, он произвел на него впечатление умного, амбициозного молодого человека с хорошей деловой хваткой. Как было известно Дэниэлу, некоторые высказанные Ноем оригинальные идеи по поводу маркетинга «Побежденного» были с успехом использованы его издателем. Видя, что молодой человек умеет свежо и масштабно мыслить, Дэниэл предложил ему место редактора в своем издательстве и не прогадал. Уже в первый год своей работы в «Мадерли-пресс» Ною в руки попала рукопись одного малоизвестного автора, которая после небольшой доработки и грамотной раскрутки превратилась в один из наиболее прибыльных бестселлеров издательского дома.

В последующие месяцы Ной еще не раз делом доказывал, что является превосходным редактором, однако наиболее ярко он проявил себя в решении деловых вопросов. Его изобретательная и новая маркетинговая политика была столь успешной, что другие издательства без стеснения ее копировали.

Кроме того; Ной умел блестяще вести переговоры. Даже литературные агенты отдавали ему должное, хотя именно они чаще всего страдали от его агрессивной напористости и молниеносной реакции. Однажды Ною удалось предотвратить забастовку на одной из типографий в Пенсильвании, куда Ной отправился лично, чтобы урегулировать конфликт с профсоюзами. Выступив в качестве посредника между профсоюзом и руководством полиграфической компании, он не только сумел устранить все разногласия между рабочими и работодателями, но и добился более выгодных условий на печатание тиражей для «Мадерли-пресс».

Иными словами, Ной Рид был работником весьма квалифицированным, деловым, практичным и дальновидным. Поэтому когда три года назад он явился с новым перспективным предложением, Дэниэл выслушал его с большим интересом. Идеи, которые высказал Ной в том разговоре, были поистине революционными, однако они нисколько не противоречили принципам, на которых когда-то создавалось «Мадерли-пресс», и Дэниэл невольно поймал себя на том, что и новая программа, и ее автор ему по душе.

Была и еще одна причина, которая заставляла Дэниэла склоняться в пользу предложения Ноя. Это было самое обыкновенное тщеславие, хотя он не признался бы в этом даже под страхом смерти. Дела было в том, что, глядя на Ноя, Дэниэл вспоминал себя молодого. Всего полвека назад и он был таким же решительным, агрессивным и самоуверенным (последнее качество Дэниэл тоже был склонен рассматривать скорее как достоинство, а не как недостаток), и это бесконечно ему импонировало.

Он, однако, не дал ответа немедленно, а попросил несколько дней на раздумье. Загвоздка заключалась в том, что для осуществления новой программы ему пришлось бы ввести Ноя – постороннего человека – в руководство компанией, которая на протяжении многих десятилетий управлялась исключительно членами одной семьи. С другой стороны, за последнее время издательский дом «Мадерли-пресс» увеличил производство чуть ли не в несколько раз, и им вдвоем с Марис стало нелегко отслеживать все текущие вопросы. Им необходим был помощник, облеченный соответствующими полномочиями, и Ной вполне мог им стать.

Марис, конечно, была в полном восторге от того, что ей придется работать бок о бок с автором ее любимой книги. До этого она встречалась с Ноем только один раз на каком-то литературном вечере, и он произвел на нее очень приятное впечатление. Одного впечатления было бы, конечно, недостаточно, но Марис вот уже несколько лет была тайно влюблена в «Побежденного», и это решило дело. Именно с ее подачи Дэниэл создал специально для Ноя пост младшего вице-президента компании с правом подписи финансовых документов. И до сих пор он еще ни разу об этом не пожалел.

– Ты все еще придерживаешься своих прежних взглядов? – спросил он сейчас.

– Смотря каких, – осторожно уточнил Ной. – Человек, который с годами не меняется, утрачивает конкурентоспособность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Джон Донн (1572–1631) – английский поэт и проповедник

Вернуться