Джеймс Блэйлок
Эльфийский корабль

– А что за Дремучим Лесом? – решился он спросить спустя долгое время. – Там, где синева, туман и вроде бы дымят городские трубы, а может, и нет, может, это просто проплывают облака?

– За Дремучим Лесом – Белый Свет. А это уже ни тебя, ни меня не касается. Я там никогда не был и никогда не буду, и ты там никогда не будешь, если в тебе есть хоть капелька здравого смысла.

Кеннет Грэм. Ветер в ивах

Глава 1
Гилрой Бэстейбл и воздушный корабль

Лето незаметно перешло в осень, и, как это обычно случается, с приходом октября пошли сильные дожди. Но дождь – это не так уж плохо, до тех пор, правда, пока вы не попали под него. Белые клочковатые облака, точно гуси, уплыли на юг еще несколько недель назад, и сейчас их место в голубом небе заняли серые клубящиеся массы.

По долине разнесся сильный грохот, нечто среднее между ревом великана и треском, какой бывает всегда, когда кусок скалы обрушивается в ущелье. С того места, где находился городок, могло показаться, что там, где река Ориэль впадает в море, зеленые горные склоны сливаются в нечто туманное; но это обманчивое впечатление создавалось только из-за дальности расстояния. Разлившаяся река, такая же широкая и бурная, каким в это время казалось само небо, испокон веков стекала с гор; но, находясь в городке Твомбли, вы не могли видеть, что за горами открывалась зеленая Долина, покрытая холмами, которые убегали к самому морю.

Листья медленно кружились в потоках прохладного бриза, а некоторые из тех, что оставались на деревьях, были еще зелеными. Большинство же было окрашено в коричневые, красноватые или золотистые тона, и, упав на землю, они скапливались внизу, а потом, мокрые от дождя, начинали источать ароматы, немного затхлые и наводящие тоску, но все равно удивительно приятные.

Огромные серые тучи в небе и зловещий гром обычно означали, что скоро начнется дождь. Усевшись в старое плетеное кресло, изрядно потрепанное временем и едва ли не рассыпавшееся на части, Джонатан Бинг думал о том, что же принесет с собой эта новая осень. Он вдыхал затхлые запахи, исходившие от леса, который был слева от него и так близко, что до него можно было легко докинуть камень, и наблюдал за тем, как три одинокие лодки, плывшие по темноводной реке за городком, торопились к берегу, где можно было причалить и укрыться от дождя. Первые капли тяжело упали на землю, как бы предупреждая, что дождь будет сильным; и тут же по навесу крыши над головой Джонатана весело забарабанил настоящий ливень.

Одобрительно кивая, Джонатан похлопал своего пса по спине, а затем сделал добрый глоток горячего пунша, который приготовил как раз на такой случай. Он видел, что там, на реке, в своих лодках сидят люди, без сомнения промокшие с ног до головы, и это значительно обостряло его ощущения – пунш казался еще более горячим и вкусным, а шерстяной свитер более мягким и уютным, чем был на самом деле. Пожалуй, подумал Джонатан, пора разжечь трубку. А чуть позже он уже попыхивал ею, и ему казалось, что клубящийся дым мутной завесой отгораживал его от дождя и ветра.

Его старого пса, Ахава, названного так в честь седьмого короля Страны-За-Рекой, никто бы не счел худеньким. Да и вообще, по правде говоря, он не очень походил на обычную собаку. Его голова казалась непропорционально большой по сравнению с туловищем и была к тому же круглой, как тарелка. Глаза, немного напоминающие свиные, были расставлены слишком широко – как будто в морду Ахаву подул сильный ветер и они разъехались в стороны. Туловище, покрытое белой шерстью, с тут и там видневшимися серыми и коричневыми пятнами, было непомерно жирным, а лапы – маленькими и короткими. Тем не менее Ахав передвигал ими на удивление быстро и в деревенской пекарне мог бы носиться кругами вокруг какой-нибудь крысы. Однако он поддерживал с крысами более или менее хорошие отношения и поэтому просто не стал бы преследовать и гонять их. Джонатан, подчеркивая добродушие пса, любил шутить, что однажды в амбаре он застал Ахава за игрой в карты с тремя или четырьмя крысами и вороной.

И он, и Ахав жили в этой деревне уже довольно долго, как и почти все остальные жители. Джонатан занимался сыроварением. Он был известен как господин Сыровар, или просто как Сыровар, и в этом не было ничего удивительного.

За его домом, примерно на полпути к густой зеленой кромке леса, находилось несколько зданий сыроварни: в одном из них разместилась коптильня, а остальные были предназначены для хранения готового сыра. Когда Джонатану нужен был копченый сыр, он говорил: “Я пошел в коптильню”. Если он хотел взять какой-нибудь другой сыр – чудесный чеддер или сыр с тмином, он говорил: “Я пошел за сыром” – и отправлялся в сырохранилище.

В течение октября и ноября Джонатан, руководствуясь секретным рецептом, делал большие белые круги сыра из козьего молока с изюмом, грецкими орехами и фруктовой эссенцией. Рецепт этот он хранил в секрете. По местному обычаю, в канун Рождества один из кругов этого удивительного сыра разрезали на ломти и ели с фруктовым пирогом, бисквитом, пропитанным хересом, пудингом с вареньем и, конечно же, с медовыми пряниками. В середине ноября Джонатан нагружал лодку сыром с изюмом и плыл вниз по течению, к пристани Ивовый Лес, где продавал сыр торговцам, которые везли его на запад, к побережью, и, в свою очередь, продавали сыр полевым гномам.

Эти гномы, с волнением ожидавшие прибытия торговцев сыром, в огромных количествах заготавливали медовые пряники: частично – для себя, частично – для эльфов, живших выше, в своей Горной Стране. А оставшиеся пряники они меняли на круги сыра с изюмом, который прибывал из городка Твомбли. Медовые пряники, выпеченные с добавлением орешков гикори, корицы и, конечно, меда, а также дюжины зернышек, специй и других замечательных добавок, о которых люди из деревни Джонатана, расположенной в верхнем течении реки, ничего не знали, были такой же неотъемлемой частью праздничного стола, как и сыр с изюмом.

Однажды после полудня, дымя трубкой, Джонатан обдумывал идею обмена секрета приготовления своего сыра с изюмом на секрет приготовления медовых пряников. Но пришел к выводу, что если эту идею осуществить, то ноябрьская торговля потеряет всякий смысл. Курить трубку и одновременно думать – это совсем неплохо. И в этом занятии есть то преимущество, что, пока вы неторопливо вытряхиваете из трубки пепел, набиваете ее заново и разжигаете, а потом глубокомысленно делаете “пых, пых, пых”, можно весьма тщательно обдумать проблему. Идея обмена секретными рецептами – плохая идея, решил Джонатан. Это, без сомнения, принесло бы больше вреда, чем пользы. Кроме того, он испытывал определенное чувство гордости – нет, не гордыни, а именно гордости, – потому, что он – единственный человек, отвечающий за изготовление такой удивительной вещи, как сыр с изюмом.

Осень стояла в самом разгаре, и для жителей долины это был обычный серый и дождливый день. Джонатан осушил кружку пунша и постучал трубкой о подошву своего башмака. Было пора, да, несомненно, было пора готовить ужин. Поскольку Джонатан вовремя обо всем побеспокоился, то дождь мог себе лить и лить и его это нисколько не волновало. Наоборот, он скорее радовался дождю, поскольку ему никуда не нужно было идти и ничего не нужно было делать, кроме как хорошенько поесть, немножко почитать и идти спать. Нет ничего лучше ничегонеделания, когда за окном идет дождь. Возможно, один внутренний голос скажет вам: “Нужно прополоть сорняки в саду” или “Нужно покрасить сыроварню”, а другой ответит: “Нет, я не могу. За окном дождь льет как из ведра”, после чего вы спокойно продолжаете ничего не делать.

Джонатан встал, вышел на крыльцо и, дойдя до блестящей завесы падающих с крыши капель, начал наблюдать за дымом, который поднимался из труб дюжины домов, разбросанных тут и там на склонах холма и дальше вниз, к центру селения. Мимо просеменил Ахав, остановился, потянулся, повертел головой и глухо заворчал, словно услышал непонятный, но подозрительный шум.

Ахав издавал столь низкие и глухие звуки только в том случае, если существовала реальная угроза – например, когда кто-то неслышно влезал в окно сыроварни или из леса показывался медведь, рыскавший в поисках добычи. Поэтому Джонатан Бинг насторожился. Он вытянул шею, заглянул за угол дома, но не увидел ничего необычного. Волнуясь все же и зная, что Ахав одним своим необычным видом может испугать кого угодно, в том числе и медведя, он зашептал ему: “Ату, старина!” Но Ахав, подставив нос под дождь и ветер, лег на землю и притворился спящим, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы проверить, удалась ли его уловка.

Джонатан не двигался с места, прислушиваясь к низкому гудящему звуку, доносившемуся сверху, с серого неба, и замечая, что этот гул постепенно становится все отчетливее. Похожее гудение издают пчелы, копошащиеся в цветах, но этот звук был одиноким и унылым. На секунду Джонатану показалось, что он опять стал маленьким мальчиком, стоящим в одиночестве на лесной лужайке в точно такой же дождливый день. Он не думал об этом – он только почувствовал это всем своим существом, но ощущение заставило его сердце учащенно забиться, а в животе словно стало пусто. И когда он вспомнил про дождь и лес, он сразу узнал этот звук.

Он приставил ладонь к бровям (просто по привычке, поскольку солнца на небе не было уже давно), затем сощурил глаза, чтобы разглядеть крошечное темное пятнышко на фоне облаков. Это была летящая машина, воздушный корабль эльфов, пущенный в полет с горной вершины; он жужжал над долиной чуть ли не в облаках, если, конечно, такое вообще возможно.

Джонатан удивленно наблюдал за этим кораблем – он был первой летающей машиной после той, которую он увидел ребенком на лужайке много лет назад. И хотя сейчас корабль выглядел лишь крошечным темным пятнышком, парящим в облаках, это было самое прекрасное из всего, что Джонатан когда-либо видел, – намного прекраснее изумрудного шара размером с человеческую голову, из местного музея, и, конечно, красивее даже того зрелища, которое он наблюдал, глядя в огромный золотой калейдоскоп, похожий на гигантскую пушку, – его установили на деревенских воротах, чтобы каждый мог в него посмотреть. Но когда ему показалось, что воздушный корабль приближается, когда его воображение нарисовало выступающие с бортов крылья, похожие на крылья летучей мыши, пятнышко бесшумно поднялось в облака и исчезло.

“Эх, видеть бы, что происходит за облаками! – подумал Джонатан. – И-эх!” Но он тут же понял, что это “и-эх” совершенно не выражает того, что он на самом деле чувствовал. Он представил себе, что там, наверху, есть большие озера, наполненные прозрачной дождевой водой, в которых плавают рыбки всех цветов радуги, а над ними парит воздушный корабль. Затем он представил, как эти рыбки иногда выпрыгивают из облаков, точно дождевые капли, но тут же решил, что это для них достаточно сложно. В конце концов, он никогда не видел разноцветных рыбок, выплывающих из облаков, так что это все мало вероятно. Но ему понравилось представлять себе, что творится в облаках, и не важно, есть ли там озера и рыбки на самом деле.

Джонатан подождал немного в надежде, что воздушный корабль появится еще раз. Но этого не произошло, и он взял кружку, книгу и вошел в дом, чтобы приготовить себе тушеное мясо. “Странно, что они выбрали для воздухоплавания такой день, – подумал Джонатан. – Он не очень-то подходит для подобного рода прогулок. Что-то затевается…” Но все, что делали эльфы, почти всегда оставалось тайной, и лучше всего было и не стараться раскрыть ее. Потому что иначе тайна перестает быть тайной.

Солнце село, и наступил невероятно темный вечер; в небе грохотал гром, а в вышине проносились облака, подгоняемые неистовым ветром, который, казалось, никак не мог решить, в какую же сторону ему дуть. Джонатан подкинул в камин дубовых поленьев и, насытившись ужином, тяжело опустился в удобное, мягкое кресло и поставил ноги на низкую скамеечку. Он взглянул на Ахава, который лежал рядом, свернувшись калачиком, и подумал: а не научить ли пса курить трубку? Но эта идея, как он быстро сообразил, была неудачной. Собаки по своей природе никоим образом не приспособлены для этого занятия, поэтому его план потерпел бы неудачу. Джонатан попыхивал трубкой, думая о том, какое это великое дело – уметь получать удовольствие от хорошей книги, а также сидеть в тепле и сухости, быть сытым от вкусной еды и чтобы у тебя во всей деревне был самый жаркий огонь и самое удобное кресло. “Лучше, чем у тысячи королей”, – подумал он, не вполне понимая, что хотел сказать этими словами.

Он задремал, лишь начав книгу “Повесть о Лесе Гоблинов” Дж. Смитерса из деревни Бромптон, как вдруг кто-то громко постучал в дверь. В ответ на это Ахав, еще не до конца проснувшийся, запрыгал на месте, прогоняя несносных жаб из своего странного сна. Джонатан толкнул незапертую дверь, и перед ним, стряхивая с куртки капли воды, предстал Гилрой Бэстейбл, его ближайший сосед и мэр городка Твомбли.

Он огляделся. В его взгляде чувствовалась досада, что, в общем-то, было неудивительно, поскольку он был весь в грязи, а волосы, растущие в основном по бокам головы, закрутились спиральками и остроконечными лохмами торчали в разные стороны. На мэре были надеты тяжелое пальто и огромные шерстяные перчатки, источавшие легкий душок, который, впрочем, исходит от любой шерсти, когда она мокрая. Было ясно, что мэр Бэстейбл побывал в самой гуще грозы.

Джонатан сделал рукой приглашающий жест и затворил дверь, чтобы в дом не ворвался холодный ветер. Сначала воздушный корабль, теперь – Гилрой Бэстейбл… не иначе, случилось что-то странное.

– Здравствуйте, Гилрой! Ничего себе ночка для прогулки, верно? Мокрющая, если можно так выразиться, что скажете?

Гилрой Бэстейбл, казалось, что-то пробормотал в ответ, но поскольку его зубы отчаянно выбивали дробь, то Джонатан ничего не понял. Ахав, сообразивший, что никакие жабы не собирались нападать на него, подошел к Бэстейблу и положил голову на его ботинок, намереваясь опять погрузиться в сон. Однако вскоре он обнаружил, что ботинок чересчур мокрый и грязный для того, чтобы на нем можно было удобно устроиться, и поэтому поплелся обратно на свое место перед камином.

– Погода просто отвратительная, вот что я скажу. Бушует ураган, и все ямы на дороге полны грязи. А мою шляпу унесло ветром и бросило прямо в реку. Я видел, как это случилось, и зрелище до сих пор стоит у меня перед глазами. Шляпа упорхнула, крутясь, словно очумевшая ветряная мельница, дважды облетела вокруг церковного шпиля, а потом шлепнулась в реку и исчезла. Моя новая, с иголочки, шляпа! Что за отвратительный вечер!

– Разве вы не чувствуете себя немножко лучше сейчас, когда вы в доме? – спросил Джонатан.

– Лучше! – пробурчал мэр в нос. – Моя шляпа, она исчезла в реке!

– Не повезло. И в самом деле, как плохо вышло, – сказал Джонатан с сочувствием. Но он имел такое же право распоряжаться этим вечером по своему усмотрению, как и мэр, и поэтому считал, что ничто не должно его испортить. Он повесил пальто и шарф Бэстейбла поближе к огню, чтобы просушить, и затем, после того как путем значительных совместных усилий им удалось снять с Бэстейбла ботинки, Джонатан также поставил их к огню. Ахав тут же проснулся и, приняв размокшие ботинки за что-то другое, решил пожевать их. Однако передумал и опять задремал.

Бэстейбл сел напротив Джонатана, успокаиваясь благодаря воздействию огня. Но чтобы окончательно прийти в себя, жаркого огня, как известно, недостаточно, необходим еще горячий пунш. Джонатан вышел на кухню и вскоре вернулся с деревянной доской и двумя стоящими на ней кружками, из которых валил пар. Он поставил все это рядом с мэром, опять вышел и вернулся на этот раз со своим самым лучшим сыром, украшенным красными, оранжевыми и желтыми разводами и круглым, как голова Ахава. Гилрой Бэстейбл, уже потягивавший пунш, в изумлении воскликнул:

– Ай! – Он чуть не захлебнулся. – Что же это! Сыр, я полагаю, или мою шляпу не унесло рекой!

Он внимательно стал рассматривать сыр и с любопытством ткнул в него пальцем, когда Джонатан положил его рядом и отрезал от головки пару кусочков. Мэр, подняв кружку и наклонив голову, отхлебнул глоток.

– Ну и балда же я! – сказал он с набитым ртом. Благодаря дружественной теплой обстановке его манеры разом улетучились. – Этот вкус мне отлично знаком. Полагаю, это портвейн. Или я ошибаюсь?

– Нет, сэр, – ответил Джонатан. – Это действительно портвейн, а не дурацкое пойло из лавки Бизла. Я смешал его с вином “Осенний каштан”, которое завозят из дельты реки.

– Не может быть!

– Это так, сэр, – кивнул Джонатан. – Немного того, капля этого… я думаю, вы согласитесь, что это как раз то, что нужно в такой вечер.

Наконец мэр вынужден был признать этот факт, и если бы дальше все пошло в том же духе, он забыл бы о своей улетевшей шляпе и согласился бы с Джонатаном, что буря, бушевавшая снаружи, – это одно из самых лучших явлений, с которыми он когда-либо сталкивался.

Мэр втолкнул в себя последний кусок сыра, и его глаза подернулись дымкой, став похожими на осеннее небо. Уголки его рта поползли вниз и замерли, так что Джонатан испугался, что кусок сыра оказался испорченным и мэр это почувствовал. Хотя раньше подобного никогда не случалось. Внезапно Гилрой Бэстейбл вспомнил, ради чего он так храбро сражался с бурей, потерял шляпу и шлепал по грязи, забрызгивая штанины и полы пальто. Он пришел со зловещей новостью.

– Послушай, Джонатан, – сказал он таким авторитетным тоном, что даже Ахав пробудился от глубокого сна. – Я же не потащился бы сюда, преодолевая столько препятствий, только ради шутки, ты же понимаешь? Ну конечно нет.

– Да? – откликнулся Джонатан, и в тоне его послышалось разочарование. Он предпочитал шутки серьезным разговорам.

– Нет, сэр! Я пришел поговорить насчет торговцев.

– О каких торговцах может сейчас идти речь? – спросил Джонатан, не испытывая настоящего беспокойства, но просто проявляя любезность из уважения к мэру, который, казалось, раздувался от осознания важности своей миссии.

Старый Бэстейбл строго взглянул на Джонатана:

– О каких торговцах, господин Сыровар? У нас что, их целые толпы, что приходится выбирать, ради кого именно стоит пробираться сквозь бурю по колено в грязи?

Джонатан вынужден был согласиться с тем, что мэр прав, хотя и не видел причин для того, чтобы так распаляться.

– Видимо, речь идет о торговцах с пристани Ивовый Лес, – сказал он, напуская на себя серьезность. – Их что, опять поймали на том, что они распаковывают чужие грузы и подворовывают? Или обменивают их у факельщиков на бренди и разные диковинки?

– Гораздо хуже, – ответил старый Бэстейбл, откидываясь на спинку стула и бросая на него косой взгляд, отчего сразу стал похож на школьного учителя. – Они скрылись – исчезли!

– Они… что?! – воскликнул Джонатан, проявляя наконец настоящий интерес к рассказу мэра. – Но как?

– Я полагаю, они почему-то сбежали. Или, что более вероятно, уплыли вниз по реке. Ивовый Лес пуст. Там не осталось никого.

На самом деле Джонатану до его ежегодного путешествия из деревни Высокая Башня до торговой пристани Ивовый Лес оставалось около недели; там торговцы дали бы ему за рождественский сыр расписку, затем переправили бы сыр вниз по реке к самому побережью и вернулись с медовыми пряниками. И все произошло бы именно так, если бы торговцы были там, в Ивовом Лесу. Но, позвольте спросить, почему все это должно происходить как-то по-другому? Это был единственный вопрос, который Джонатан задал Гилрою Бэстейблу.

– Потому что это известие пришло из Высокой Башни – ответил Бэстейбл. – Пристань Ивовый Лес обнаружили разграбленной и разрушенной. Деревня опустошена, а пристани у реки больше нет. Или, по крайней мере, осталось полпристани – все остальное сброшено в реку. Вся деревня сметена. Вурцл говорит, что это дело рук пиратов, Бизл – что все случилось из-за наводнения, а в Высокой Башне считают, что торговцы сбежали вниз по реке потому, что сошли с ума.

– Как лемминги, – предположил Джонатан.

– Точно, – сказал Бэстейбл. – А что касается меня, то я ничего не знаю наверняка, кроме того, что все они исчезли, и сомневаться в этом не приходится.

– Мне не нравится вся эта история, – заметил Джонатан встревожено. – Что-то затевается. Сегодня я видел воздушный корабль.

– В такую погоду? Очень странно, что он летал в бурю.

– Я сказал себе то же самое. Но потом пришел ты, мокрый как утка.

Бэстейбл не нашелся что ответить. Его надежды оправдались – новость напугала Джонатана, но он не был уверен, что сравнение с уткой было уместным.

– Послушай, – начал он слегка вопрошающим тоном. – Я не уверен, что утки…

Но Джонатан перебил его, несмотря на то что при обычных обстоятельствах он никогда бы не поступил так.

– Мой сыр! – воскликнул он, и Ахав, почувствовав в голосе хозяина опасные нотки, галопом поскакал на кухню, опрокинув стул, а вместе с ним и остатки сыра, и, прежде чем к нему вернулось благоразумие, успел сдвинуть с места еще и крепкий деревянный буфет. Он пробежал обратно по деревянному настилу кухни и выглянул из-за буфета на двух мужчин, которые сами с изумлением уставились на него.

– Эти новости, очевидно, расстроили твою собаку, – сказал Гилрой Бэстейбл, поднимая сыр и отламывая от него ломоть размером с собственный нос. – И должно быть, здорово расстроили. Ты знаешь, Джонатан, о чем говорят в селении?

– Нет, а что? – отозвался Сыровар.

– Все вокруг шумят о том, дружище, что ты смелый парень и твоей смелости хватит на то, чтобы самому отправиться вниз по реке, в сторону побережья, со своим сыром и вернуться обратно с пряниками и подарками эльфов.

– Смельчак же ты, однако! – воскликнул Джонатан, изумляясь этой мысли и прикидывая, сколько времени бы заняло подобное путешествие – неделю, не меньше. – Это дурацкая идея, вот и все.

– Но горожане останутся без пряников! – запротестовал Гилрой Бэстейбл.

“Тогда пусть едят хлеб”, – едва не ответил Джонатан, но вовремя отогнал эту мысль. Рождественские праздники без медовых пряников были бы печальными, не говоря уж о подарках эльфов детям. Но эта идея отправиться к морю вниз по реке, текущей среди темных хвойных лесов, опять вызвала у него чувство страха.

Бэстейбл видел, что Джонатан в смятении, и он знал, что в этом случае лучше всего оставить его одного и дать ему спокойно поразмыслить.

– Ладно, – сказал он. – Я вовсе не обязан в одиночку принимать решения за человека, который должен что-то сделать. Я думаю, ты с этим согласишься.

Джонатан что-то пробурчал в ответ и потыкал указательным пальцем в сыр, делая в его поверхности маленькие дырки, пока тот не стал похожим на крошечную луну, которую сняли с такого же крошечного неба, – правильнее сказать, на половинку луны, поскольку вторая половина была съедена Гилроем Бэстейблом. Когда Гилрой увидел, что Джонатан истыкал пальцем весь сыр, ему уже не хотелось запихивать себе в рот и эту вторую половинку.

– Послушай, – сказал Гилрой, – ты испортил сыр.

– Что? Я? – проговорил Джонатан, погруженный в свои мысли. – О да. Полагаю, я его испортил. Истыкал его весь и продырявил, да? – Он взял истыканный желтый кусок, оторвал от него большую часть и кинул в сторону Ахава, который, казалось, мог учуять близость сыра даже несмотря на то, что крепко спал. Сейчас ему снился сон про клад, который он нашел, и там были говяжьи кости и мороженое – две великие страсти в жизни собак. Каким-то образом кусок сыра оказался во сне и приобрел там вид мороженого. Все еще не до конца проснувшись, Ахав поднял его, пожевал секунду, после чего, ощутив, что сыр ни по вкусу, ни по консистенции с мороженым ничего общего не имеет, внезапно испугался, что его отравили, и проснулся окончательно. Очень неприятно ошибаться, когда полагаешь, что вместо одной еды и питья ешь и пьешь совсем другое.

Однако, едва пробудившись, Ахав забыл о своем сне, и поскольку он все-таки был собакой сыровара, то ему не составило труда определить, что же такое он поедает. Он с аппетитом проглотил кусок, а в это время хозяин и Гилрой Бэстейбл неторопливо двинулись к дверям. И тогда Ахав подумал, что это отличная идея – стащить остатки испорченного сыра, лежащего на доске.

Погода ничуть не улучшилась – порывистый ветер продолжал дуть с прежней силой в сторону центральной части долины, расположенной между горами. Лес темной полоской выделялся на фоне неистово бушующего неба. Во внезапно возникшую в облаках брешь выглянул луч лунного света. И тут же озарил долину и темный лес, словно по волшебству, отбросив на склоны холмов колышущиеся тени. Валуны, кусты и заросли малины, выглядевшие при дневном свете такими знакомыми и приветливыми, сейчас, искаженные причудливым светом луны, казались страшными и угрожающими ночными призраками. Джонатан порадовался, что это Гилрой Бэстейбл, а не он должен проделать утомительный путь в такое время. Но, по крайней мере, перестал идти дождь. Если ветер будет дуть и дальше, к утру он сгонит к океану последние облака и рассвет будет ясным и чистым в лучах холодного осеннего солнца.

Мэр заверил Джонатана в том, что разговор о путешествии по реке будет перенесен на утро. Следующий день был рыночным, и они договорились встретиться в Ратуше, чтобы обсудить случившееся в Ивовом Лесу и решить судьбу предстоящих праздников.

Вернувшись к своему креслу перед очагом, Джонатан опять попытался взяться за “Повесть о Лесе Гоблинов”. Он сделал вид, что вопрос о путешествии к побережью исчерпан и что это легко подтверждается той беззаботностью, с которой он принялся за чтение. Однако он просто смотрел на буквы и через одну-две страницы вдруг осознал, что совершенно не понял прочитанного.

– Смельчак же, однако, – пробормотал он, и Ахав, возлежавший на другом кресле, естественно, решил, что речь идет о нем, и слегка испугался, что Джонатан начнет ругать его за исчезнувший сыр.

“Значит, смельчак? Что ж, несомненно, – подумал Джонатан. – Ведь это я – господин Сыровар, и это у меня есть чудесный маленький плот, и, значит, именно я больше всего во всей деревне гожусь для того, чтобы совершить подобное путешествие. Однако же недели путешествия по пустынной реке…”

Этот план, довольно трудновыполнимый для Сыровара, лучше всего было обдумать при свете дня. Джонатан знал по опыту, что ночью многие вещи выглядят мрачнее и туманнее, чем они есть на самом деле.

Наконец настало время ложиться спать, и Джонатан погасил фонарь, запер дверь на засов и забрался под одеяло. Ахав предпочел провести ночь на своей подстилке, недалеко от тлеющих угольков, и, едва устроившись, тотчас же погрузился в свои сны.

Глава 2
Месяц, подходящий для путешествий

Ахав проснулся первым, поскольку огонь в камине уже потух, а утро было на редкость холодным. Джонатан лежал в своей кровати, накрытый одеялами, поверх которых он положил еще пуховое покрывало – оно было таким огромным, что укрывало Джонатана с макушкой и спускалось до самого пола. На ночь он обычно надевал ночной колпак и полосатую пижаму, и поэтому у него в кровати было так же жарко, как в печи гномов во время выпечки медовых пряников. Ахав прыгнул на кровать и начал рыться в одеялах, делая вид, что занимается поисками какого-то важного предмета, который он здесь якобы потерял. Разбуженный от прикосновения чего-то холодного, Джонатан вскрикнул и переполз к краю кровати, предоставляя Ахаву возможность занять противоположный.

Но из– за громкого тиканья карманных часов, которые лежали рядом на столе, ему никак не удавалось опять заснуть. И чем упорнее Джонатан пытался игнорировать этот звук, тем более громким он казался. Кроме того, пятка, вместо того чтобы довольствоваться теплом и уютом, вдруг начала чесаться; и она не просто хотела, чтобы ее почесали, но и требовала, чтобы ее вытащили из-под одеяла и хорошенько размяли. Но Джонатану было слишком тепло и уютно, чтобы обращать внимание на подобные глупости. Когда ему удалось наконец не обращать внимания на тиканье и зуд в пятке, Ахав вдруг начал громко храпеть, словно был не псом, а медведем гризли, и сучить лапами. Ему снился очень захватывающий сон, в котором он преследовал лодку с сидящим в ней странным маленьким человечком в высоком цилиндре, мчась за ней вдоль берега реки.

В ярости – не в дикой, а в тихой утренней ярости – Джонатан выскочил из постели. Кроме того, на колокольне пробило семь раз, и если он хотел успеть в Ратушу к половине девятого, то ему пора было вставать.

Первое, что он делал каждое утро, – это ставил на плиту кофе. Он молол пригоршню темных, маслянистых кофейных зерен с таким расчетом, чтобы полученный порошок занял треть чашки, бросал его в фарфоровый кофейник и на три четверти наполнял водой. Затем ставил рядом кастрюлю воды для овсяной каши и нарезал ломтиками пшеничный хлеб для тостов. Вскоре вода в кофейнике начинала булькать, и точно в тот момент, когда она закипала, Джонатан снимал кофейник с плиты и давал кофе завариться. Густой кофейный аромат наполнял кухню, и Джонатан принимался за чашку кофе. В эти минуты для него не существовало больше ничего.

Когда он и на этот раз с удовольствием принялся за тосты с персиковым джемом, овсяную кашу и кофе с сахаром, на кухню протопал Ахав. Еще сонный, он как следует потянулся и встал у стола, во все глаза глядя на ломтик намазанного маслом тоста. Джонатан отломил кусочек, намазал на него тонким слоем джем и бросил его Ахаву, который тут же нашел, что тост и в самом деле хорош. Затем они с удовольствием расправились еще с одним тостом.

Покончив с завтраком, Джонатан вышел из дома и побрел по посыпанной гравием дорожке к сыроварне. Там он вытащил из-под укрытия тележку. Вместе с Ахавом, который то семенил рядом, то отдыхал в доме, Джонатан выносил из сырохранилища сыры всех сортов и размеров и грузил их на тележку. Тут было и полдюжины глиняных горшков, наполненных плавленым сыром, и три куска с разноцветными разводами – тот самый сыр, которым они с мэром лакомились ночью. С потолка сырохранилища свисали сыры, сделанные из козьего молока, покрытые корочкой поваренной соли, и среди них можно было найти треугольники чудесного сыра с луком, беконом и сардинами.

Вскоре тележка была нагружена, и Джонатан стал спускаться вниз по склону холма в сторону центра селения, не уставая восхищаться ясным небом, инеем, покрывавшим коньки крыш, и льдинками, плывшими в водах глубокой тихой реки к самому морю. Погруженный в свои мысли, он не заметил, что в какой-то момент его тележка слегка покачнулась и внезапно стала тяжелее. Когда же он оглянулся через плечо, то увидел, что это Ахав залез в тележку и задремал там среди сыров.

В Ратуше было шумно и суетливо. Десятка два любителей поспорить и поторговаться били себя кулаками по открытым ладоням и надрывали глотки, чтобы никто не сомневался в том, что сказанное очень важно. Лицо старика Бизла, владельца магазина “Мануфактура и товары повседневного спроса Бизла”, было красным; очки сползли на кончик носа. Во весь голос он заявлял о том, что, по его мнению, пристань Ивовый Лес просто-напросто смыло течением. По его словам, он имел научное доказательство того, что пирсы, выстроенные там, не могли столько лет без последствий противостоять бешеным атакам вздувшейся реки. Если присутствующие удосужатся взглянуть на диаграммы и схемы, которые он принес с собой, то все согласятся со сказанным им. После этого жителям городка Твомбли следовало бы немедленно приступить к укреплению своих берегов на случай подобной опасности.

Однако люди не проявляли должного интереса к словам мистера Бизла, главным образом потому, что его диаграммы и схемы они имели возможность лицезреть каждый год – старик непременно являлся с ними в Ратушу с началом сезона дождей. Его удивительные чертежи с изображениями фортификационных сооружений средних веков были испещрены множеством цифр и подписей к ним типа “нагрузка давлением”, “воздействие потока” и “турбулентные завихрения потока” – слова, выглядевшие значительными и важными.

В споре участвовал и старик Вурцл, местный ученый. Джонатан просунул голову в дверь и услышал, как Профессор Вурцл говорил:

– Мы уже видели ваши пирсы и пристани, мистер Бизл. Мы уже видели их столько раз, что они набили нам оскомину!

Хотя все это Профессор Вурцл сказал достаточно громким голосом, Бизл сделал вид, что ничего не слышит. В заключение Профессор еще раз повторил свои слова насчет оскомины и в шутку напомнил всем, что он – ученый, а мистер Бизл – всего-навсего простой зеленщик. И это было действительно так – в городке Твомбли, а может быть, и во всей округе он был известен как настоящий ученый. У него была лаборатория, забитая всевозможными устройствами и аппаратами, в которых все время что-то кипело и свистело.

Но больше всего Профессор Вурцл преуспел как историк. Он не только знал обо всех событиях, которые происходили в Твомбли – как в настоящем, так и в прошлом, но и был в курсе, как и чем жило большинство местных семейств. Кроме того, ходила молва, что однажды он ушел в восточные горы и жил там с месяц у Солнечных эльфов. Правда, это было очень давно – тридцать или даже сорок лет назад, и поэтому среди местных жителей мало кто знал об этом факте. Но зато всем было известно, что Вурцл, пытавшийся как-то разгадать тайны Стутонской Топи – влажных, удушливых болот, поросших лилиями (эта топь находилась много ниже пристани Ивовый Лес), натолкнулся там на завязшие в камышах развалины очень большого, очень старого и очень красивого парусного судна, напоминавшего шлюп или галеон.

Судно было наполовину погружено в стоячую воду, и из-под сплошного покрова водяных лилий наружу торчали лишь носовое украшение и три мачты с обрывками одеревеневших от времени и полусгнивших парусов. Носовое украшение было сделано в форме страшного дракона со сложенными крыльями. В центре каждого его глаза сиял крупный драгоценный камень, в одном глазу был рубин, а в другом – изумруд. Мачты были украшены резьбой в виде странных рун и непонятных иероглифов. У Вурцла возникла идея срезать все части корабля, возвышавшиеся над водой, и переправить их вверх по реке в Твомбли.

Он, конечно, понимал, что эту идею можно осуществить лишь в том случае, если иметь в распоряжении баржу, инструменты и нескольких помощников. Поэтому Профессор вернулся в Ивовый Лес и нанял там трех торговцев с плотом. Несмотря на то что погода уже начинала портиться, Вурцл со своими помощниками незамедлительно отправился к болотам. Но не успели они проплыть и полпути, как на плот обрушилась жестокая буря, и путешественникам пришлось пристать к берегу. Два дня они отсиживались в прибрежной пещере, а плот, мачты и паруса тем временем трепали ветер и дождь. Наконец двое из торговцев не выдержали и отправились пешком обратно в Ивовый Лес. Когда буря утихла, Профессор и оставшийся с ним торговец (у которого, кстати сказать, был невероятных размеров нос и потому его, наверное, звали Флейта-нос) продолжили путешествие на плоту, каким-то образом все-таки выдержавшем шторм. Но их ждало жестокое разочарование.

К ужасу бедняги Вурцла, буря так потрепала обломки таинственного шлюпа, что все выступающие над водой части исчезли, лишь белые и желтые лилии украшали безмятежную водяную гладь. Профессор и его помощник долго шарили в воде, но обломки корабля словно растворились в мутной жиже. И тогда Флейта-нос, промышлявший прежде охотой на диких гусей, начал выражать сомнения и недовольство.

Сначала он говорил, что только сумасшедший может совершить такое путешествие ради какого-то заколдованного парусника. Затем он стал ныть, что сумма, которую Вурцл предложил ему в качестве вознаграждения, не покрывает и половины затраченных усилий.

– У меня, – причитал Флейта-нос, – восемь маленьких детей, и на всех – одна пара ботинок, которую им приходится носить по очереди, а кроме того, мне нужно содержать жену, у которой больные суставы.

Под конец он стал намекать на то, чтобы Профессор отдал ему деньги, которые обещал тем двум дезертирам, которых, как он выразился, лишь “стоило послать подальше”.

Они брели по мелководью несколькими сотнями футов ниже по течению от того места, откуда начинались болота, как вдруг Вурцл увидел, что на дне среди камней блеснуло что-то зеленое. Он опустил руки в воду и, с секунду пошарив в гальке, достал оттуда изумруд – тот самый камень, который украшал глаз дракона. Они потратили на поиски еще два дня, тщательно осматривая дно и перебирая песок и гальку, и в результате нашли два рубина размером с ягоду клубники и украшенный резьбой обломок мачты длиной в три фута, застрявший в зарослях камыша, а также прелюбопытнейший, но совершенно непонятный механизм. Оба рубина Профессор отдал Флейта-носу, который вернулся в Ивовый Лес и за участие в столь смелом предприятии был немедленно избран мэром.

Граненый изумрудный глаз Профессор Вурцл привез с собой в городок Твомбли, где любезно передал его местному музею. Обломок мачты он изучал несколько лет, расшифровывая руны и разбирая иероглифы. Наконец из текста, вырезанного на мачте, ему удалось понять, что речь шла об истории народа эльфов-пиратов, живших на далеком Острове в Океане, в сотнях лиг от побережья, заселенного полевыми гномами. Но зачем они отправились на своем корабле вверх по течению реки? Почему бросили его и как давно это произошло? Все это оставалось тайной.

Встреча проходила в лучшие часы этого осеннего утра. Почти каждый из тех, кто пришел сюда, имел какое-нибудь важное сообщение для остальных, или, по крайней мере, думал, что имеет. Бизл высказал свое мнение, Вурцл – свое, после чего Гилрой Бэстейбл раз шесть повторил, что онне может встать ни на чью сторону, но что по этому поводу, насколько он понимает, должны высказаться все остальные. Высокий деревянный потолок старой Ратуши по-настоящему сотрясался от шума и криков, но это совершенно не мешало Ахаву, который остался охранять сыр снаружи, преспокойно спать и даже видеть сон о путешествии по подземной пещере в поисках имбирных пряников.

Джонатан воздерживался от выступления, несмотря на многочисленные намеки, которые высказывали многие, обсуждая вопрос о том, что рождественские праздники все равно должны состояться, независимо от того, остались на пристани Ивовый Лес торговцы или нет. В действительности Джонатан уже знал, что ему делать. Прошлой ночью, глядя на горящие угольки, он принял твердое решение. Путешествие, вне всяких сомнений, маячило на горизонте, маня его, словно лесная нимфа, – и, видно, это было предопределено ему судьбой. Он слышал, и не раз, рассказы о морском побережье, вечно окутанном туманом, об огромных рыбах и морских чудовищах, которые резвятся в садах из водорослей. Эти истории очень нравились Джонатану, хотя, как и большинство жителей городка Твомбли, он был в этом отношении довольно непритязательным. Правда, несмотря на то что его соседи больше всего на свете любили слушать истории о путешествиях в дальние страны, их, кроме, пожалуй, Профессора Вурцла, не слишком привлекала перспектива отправиться туда самим.

Все мысли Джонатана были устремлены к предстоящим приключениям. Через некоторое время споры в Ратуше немного поутихли, и его самого наконец попросили взять слово. И он, преисполненный чувства гордости, важно вышел на середину зала. Раздался гром аплодисментов, Джонатан поднял руку, призывая односельчан к тишине, и начал свою речь. Ко всеобщему Удивлению, он сказал именно то, что хотели услышать жители городка Твомбли, – что все эти версии относительно того, что случилось на пристани, конечно, очень интересны, но в данном случае требовались не теории, а конкретные действия.

– Кто-то из нас, – твердо произнес Джонатан, – должен отправиться на юг и совершить обмен и при этом успеть к Рождеству, иначе праздники будут испорчены. Без медовых пряников праздничный стол будет выглядеть пустым, а дети загрустят, оставшись без подарков эльфов. И тогда рождественские праздники постигнет та же участь, что и пристань Ивовый Лес, – попросту говоря, они будут погублены.

Джонатан говорил вдохновленно. До этого жители городка Твомбли не были уверены в том, согласится ли он пуститься в это путешествие. Судя по пессимистическому докладу Гилроя Бэстейбла о его разговоре с Джонатаном прошлой ночью, Сыровару явно не очень этого хотелось. И поэтому, выслушав Джонатана, все прокричали громкое “ура!”, сбежались к нему, подняли на плечи и понесли вниз по главной улице. Ахав удивленно взирал на эту картину. Даже Вурцл и Бизл, несмотря на разногласия, были, казалось, вполне довольны. Вурцл радовался, что ему предоставилась возможность продемонстрировать свои диаграммы и схемы, а Бизл был рад совсем по другим причинам.

Остальную часть дня Джонатан провел на рынке, обменивая сыр на капусту, ветчину, грибы, на связки лука и чеснока. Его тележка, которую он повез обратно домой, оказалась такой же тяжелой и загруженной, как и утром. Ахаву на обратном пути не было позволено вновь попользоваться этим видом транспорта – Джонатан боялся ,что пес раздавит все продукты. Кроме того, ему приходилось теперь идти в гору, и поэтому он совершенно не горел желанием тащить лишнюю тяжесть в виде пса. Колеса тележки дважды увязали в грязи, поэтому, когда Джонатан наконец добрался до крыльца своего дома, он был так же заляпан с ног до головы, как и Гилрой Бэстейбл после своей схватки с бурей. Но в целом это был очень далее неплохой день. Решение совершить это путешествие казалось Джонатану сейчас почти столь же мудрым, как в тот момент, когда он выступал в Ратуше.

Но ужин в тот вечер был не таким приятным, как обычно, поскольку Джонатан полностью погрузился в свои мысли и мало обращал внимания на то, что делает. Кукурузные лепешки подгорели и по вкусу напоминали уголь; бобы в супе с ветчиной никак не желали довариться, а когда он наконец принялся за них, оказалось, что они нисколько не стали мягче. А поздно вечером Ахав, не просыпаясь, вдруг вскочил и на негнущихся лапах раза три пробежался по комнате, жалобно поскуливая. При этом один его глаз был открыт, а другой – закрыт. Если учесть подгоревшие лепешки и испорченные бобы, то поведение Ахава было явно дурным предзнаменованием.

Джонатан не стал притворяться, что не знает, в чем тут дело. Во всем, конечно, было виновато предстоящее путешествие, которое он обещал совершить, с важным видом выступая в Ратуше. Когда же во дворе стало темным-темно, а в лесу между деревьями завыл и засвистел ветер, Джонатану еще больше захотелось сидеть вот так здесь, в своем доме, и греться у огня. Дух домоседства взял верх над жаждой приключений, и он принялся расхаживать по комнате взад-вперед, то строя план путешествия, то разбивая его в пух и прах. Он почти чувствовал, как над рекой проносится холодный ночной ветер, и представил себе мокрые носки – проклятие каждого, кто путешествует на плоту. Он представил, как почувствует досаду и разочарование, когда обнаружит, что запас яиц кончился, а свежее мясо перестало быть таким уж свежим. Если он не остановится, чтобы поохотиться – а это был вид деятельности, к которому Джонатан никогда не испытывал склонности, – то большую часть путешествия ему придется просуществовать на овсяной каше, вяленом мясе и черствых бисквитах. К счастью, до начала декабря он мог бы собирать и дикую смородину, которой особенно много во влажных лесах, ближе к побережью. Но как бы ни хороша была дикая смородина, она не сможет пролежать много дней, оставаясь все такой же свежей и вкусной. Мысли эти были весьма невеселые, и чем больше Джонатан шагал туда-сюда, тем меньше ему хотелось куда-либо отправляться.

В какой– то момент его посетила дикая мысль -а не сложить ли все свои ценные вещи в тележку, побить в доме оконные стекла и вывесить на двери какой-нибудь знак, оповещающий о том, что дом ограблен, а его самого увели пираты. Идея вначале показалась неплохой, потому что в их городке частенько ходили слухи о пиратах. Джонатан мог бы просто тихонько ускользнуть, пользуясь темнотой, и отправиться вверх по реке в Малый Беддлингтон или, например, в Город Пяти Монолитов. Он мог бы уйти и никогда не возвращаться, чтобы не обсуждать ничего со всеми этими людьми, которые так беспокоятся о том, что он рискует своейголовой, отправляясь в это дурацкое путешествие. Джонатан опять принялся расхаживать по комнате и размышлять, и тут ему стало ясно, что в его плане есть несколько существенных пробелов. Во-первых, не исключено, что пираты никоим образом не сообщают окружающим о своих преступных делах и, вероятно, не позволяют делать это и своим жертвам. А во-вторых, если ему все-таки придется совершить путешествие, то какая разница, куда идти – на север или на юг, плыть по реке на плоту или тащить свою поклажу по дороге?

И так Джонатан мерил шагами комнату, оплакивая свою судьбу и считая в ней виноватыми всех жителей городка Твомбли, что, конечно, было немного несправедливо. Эта Судьба, которая только сегодня днем манила его, точно лесная нимфа, теперь подмигивала ему и смотрела хитрым взглядом, как мокрый и грязный бродяга.

Резкий стук в окно оторвал Джонатана от его мыслей. Этот стук мог означать две вещи: либо беда сунула свой нос туда, где ей совсем не были рады, либо то же самое сделал Дули – толстенький, но добродушный паренек. Громкое хихиканье, доносившееся снаружи, указывало на то, что это был Дули. По правде говоря, Джонатан хорошо относился к этому подростку, который временами соображал так же хорошо, как сосновая шишка, и верил всем чудесным и удивительным историям, которые ему рассказывали, и больше всего тем, которые казались очевидной ложью. Несмотря на это, Дули был славным пареньком и очень любил Ахава, с которым у него было полное взаимопонимание. Дули мог разговаривать с псом часами, заглядывая ему в глаза и время от времени что-то бормоча на ухо.

Джонатан, радуясь компании, открыл дверь. Жестикулируя и что-то выкрикивая, Дули вбежал в дом; несмотря на холодный и ветреный вечер, он был без куртки.

– Хей-хо! Сыровар! – воскликнул он, вращая глазами так же быстро, как вертится лист в порывах ветра. – Это здорово, что мы отправляемся в путь, хей-хо!

– Да, видно, так, Дули. Видно, так, – ответил Джонатан без особого энтузиазма.

– У меня был дедушка, – сказал Дули и умолк, словно это было единственное, что он хотел сказать.

Джонатан подождал минутку, готовясь выслушать очередную сумасшедшую историю.

– У всех, Дули, был или есть дедушка. У каждого из нас.

– Что я хотел сказать, сэр, если вы простите меня за то, как я говорю, так это, сэр, то, что мой дедушка взял и уплыл на юг, сэр, вот. И он нашел, сэр, большой сундук, там, на побережье. Знаете, такой сундук, как тот, в котором вы или я храним одежду. И знаете, господин Сыровар, что было в сундуке?

– Нет, – сказал Джонатан.

– Большой жирный клоун, – ответил Дули, – весь размалеванный и украшенный перьями и алмазами и тому подобными штуками, с хвостом, закрученным как штопор. Заколдованная свинья, вот что это, по-моему, было на самом деле. Свинья, которая прикинулась цирковым клоуном.

– Что за чудеса, Дули! Кто рассказал тебе это?

– Мама, – ответил Дули. – Но сначала она рассказала мне об осьминоге, который проглотил моего дядю.

– Ага, вот оно что. Очевидно, эта история окажется настолько же невероятной, как история про заколдованную свинью-клоуна. Что ж, это придаст путешествию особое очарование.

– Да, точно! – Дули едва не кричал. – Только представьте себе это! Только представьте себе такие чудеса!

Тут проснулся Ахав и, тяжело переваливаясь, поспешил к Дули, приветственно махая хвостом, после чего оба просеменили к камину, чтобы поболтать там наедине. А Джонатан возобновил свою беготню по комнате.

Ему очень хотелось поговорить с кем-нибудь о предстоящем путешествии, но рядом был только один человек, и то уже занятый беседой с собакой. Да, все это было весьма печально.

Джонатан попытался взбодриться, представив себе, что его будут встречать, чествовать как героя, когда плот подойдет к пристани в городке Твомбли, нагруженный медовыми пряниками, сластями и подарками эльфов для детей; там будут и калейдоскопы со светлячками и мраморными шариками внутри, которые перекатываются и сверкают, словно ожившая радуга в лучах заходящего солнца, и лунные сады в стеклянных шарах, и удивительные дворцы и пещеры, и крошечные рыбки, которых можно увидеть только сквозь увеличительное стекло. Как было бы здорово за неделю до Рождества вернуться в городок Твомбли на плоту, груженном всеми этими богатствами!

Джонатан окончательно убедил себя, что это было бы здорово, и принялся обдумывать, что же ему необходимо взять с собой в путь. Но чем больше он об этом думал, тем скучнее ему становилось. А когда он вспомнил о штормах, гоблинах и долгих милях пути, то опять впал в уныние.

– Господин Сыровар! – раздался вдруг голос со стороны камина. Джонатан вздрогнул – он забыл, что в комнате находился еще и Дули. – Мы возьмем с собой Ахава, господин Сыровар, когда отправимся на плоту по реке?

– Думаю, я отправлюсь один, – ответил Джонатан. – Тына плоту не поплывешь – или, по крайней мере, не со мной.

– Как! – воскликнул Дули. – Неужели вы думаете, мистер Сыровар, что кто-то смог бы отправиться в путь без такой собаки, как эта?

– Нет, – сказал Джонатан. – Не представляю себе этого.

– Вот-вот, сэр! Никто не смог бы. Мой дедушка никогда не отправлялся в путь и даже не надевал куртки без такой собаки, как эта. Он называл псов “примером”. Собаки были примером для него. Они служили дедушке “хорошим примером того-то” или “плохим примером этого”.

– Очевидно, твой дедушка, Дули, отлично знал своих собак.

– Ну еще бы! – воскликнул Дули, да так громко, что Ахав вскочил на ноги и едва не взвыл. – Ему ли не знать своих собак! Должен сказать, если вы позволите мне продолжить, что его пес, Старый Батон, был именно тем псом, который нашел клад недалеко от Ущелья Хмурых Скал.

– Это был настоящий клад?

– Еще бы не настоящий! – затрещал, как попугай, Дули. – Это был огромный железный горшок, вроде тех, в которых гоблины готовят себе людей на ужин. И знаете, господин Сыровар, чем был набит этот горшок?

– Не имею ни малейшего представления.

– Красными драгоценными камнями, огромными, как дом. Их было там, наверное, сикстильон, и изумруд Вурцла по сравнению с ними выглядел бы зеленым муравьем.

– И все они были в горшке гоблинов?

– Да, он был набит ими, словно корзинка черешней!

– Так, значит, твой дедушка стал богатым человеком.

– Как же!… Он сходил на ферму, чтобы взять там тачку, а когда вернулся в ущелье, камни исчезли!

– Не может быть! – сказал Джонатан.

– К сожалению, все случилось именно так, мистер Бинг. Камни исчезли, но зато вместо них в горшке оказалось несметное количество леденцов на палочке, любого вкуса, какого только пожелаете. Дедушка всегда был неравнодушен к сладкому, поэтому исчезновение камней нисколько не обеспокоило его. Он начал грузить леденцы в тележку, и знаете, кто в этот момент вышел из зарослей?

– М-м…

Дули внезапно умолк и огляделся по сторонам. Затем, так, что его едва было слышно, прошептал:

– Гоблины… Они собирались пообедать и несли большие ножи и вилки, и при этом громко щелкали зубами, которые торчали во все стороны. Дедушка сразу понял, что все дело тут в колдовстве. А потом один огромный гоблин, у которого глаза были размером с ветряки, подошел к дедушке. Он открыл свой рот, который был больше, чем ваша дверь, и, как вы думаете, что у него было внутри?…

Джонатан собирался покачать головой, но тут в дверь громко постучали, и он забыл об этом. Дули сразу же показалось, что в дверь постучал не кто иной, как гоблин с глазами-вертушками и чем-то ужасным во рту. Он в страхе вскрикнул, подскочил на месте и бросился к окну. После чего развернулся и через кухню побежал к черному ходу, спасаясь от демонов.

Но гость оказался всего лишь Гилроем Бэстейблом.

– Джонатан, Джонатан, Джонатан Бинг! – громко кричал старый Бэстейбл с таким волнением, словно его поджаривают на сковородке.

– Что случилось, Гилрой?

– Я, Джонатан, принес с собой приличную сумму и список, в котором указано, кто сколько денег вложил. Мы решили, если ты, конечно, не против, сделать все так же, как всегда, – то есть мы покупаем у тебя сыр, а ты привезешь нам медовые пряники и все остальное. Даже если все обернется не очень хорошо, деньги мы собрали хорошие. По крайней мере, тебе не придется беспокоиться за деловую сторону предприятия. Как тебе это?

– Неплохо, Гилрой. Но, пожалуйста, не проси ни о чем больше.

Джонатан был не очень-то разговорчив этой ночью, но не потому, что люди надоели или наскучили ему, а просто у него было грустное настроение.

Мэр же решил, что Джонатан устал после трудного дня и поэтому его необходимо развеселить. Он оживился, зашагал по комнате взад-вперед, и лицо его сияло, как начищенный медный таз. Сделав три-четыре шага, он останавливался и восклицал:

– Что за чудесный, великолепный, просто удивительный день! – и улыбался, глядя сквозь очки. А умолкнув на минутку, продолжил: – Ты знаешь, что парни готовы были тащить тебя на плечах домой и идти с тобой по холмам? И они бы сделали это. Но я запретил, потому что знаю, что подобные чествования, Сыровар, не в твоем вкусе.

– Спасибо, Гилрой. Ты абсолютно прав.

– Ну что ж, Джонатан. Мы приготовили провизию для тебя и сложили ее внизу, у пристани, а также предоставили тебе самый лучший плот. Я знаю, Джонатан, что у тебя есть свой, но этот намного лучше. На нем установлен новый румпель, и им может управлять один человек, и вообще плот способен плыть без парусов чуть ли не вверх по течению. Этот плот, дорогой Сыровар, просто чудо – плот для принца. Мы погрузили на него запасы мяса – соленого и сушеного, – а также бочонки с цукатами, разносолами, пшеничной мукой, овсянкой и маринованными овощами. Еще там есть бочонок рома и портвейна, а также всякие кастрюли, сковородки и все кухонные принадлежности, которые только могут тебе понадобиться. Ближе к заднему краю плота установлена рубка, мы все погрузили туда, и еще там осталось много свободного места. Надеюсь, ты сделаешь все, что нужно?

– Думаю, да, Гилрой. А сыр не промокнет, если меня настигнет буря?

– Он останется в целости и сохранности.

– А этот плот оснащен так же, как мой собственный? У него две мачты, есть прямой верхний парус, передний парус и большой кливер?

– Кажется, там есть все, что ты перечислил, Джонатан.

– А запасная веревка – длиной в двести футов – и кусок парусины?

– Парусина есть, а веревка будет завтра.

– Хорошо, – сказал Джонатан и немного оживился, поняв, что работы там еще хватает.

– Послушай, Джонатан, ты можешь отплыть послезавтра? Вурцл говорит, что это было бы разумнее всего. А он, возможно, осведомлен лучше других.

– Не знаю… – замялся Джонатан. – Это уже так скоро…

– Чем больше ты будешь тянуть, Сыровар, тем вернее тебя застанут бури и штормы. А завтра тебе как следует помогут, к тому же половина работы уже сделана. Ну что, договариваемся на послезавтрашнее утро?

– Да, – ответил Джонатан, – надеюсь, что так и будет.

Глава 3
Песчаная коса к югу от городка Твомбли

Ближе к центру долины русло реки становилось извилистым, а вода в ней темной. Тенистые тополя и ольховые деревья взбирались вверх по наклонной песчаной косе, а под ними стелились заросли мха и конского щавеля. Осеннее солнце, кажущееся огромным в утренней дымке, неторопливо поднималось из-за округлой гряды гор на востоке; водовороты и речная рябь переливались солнечными бликами и искрились.

Джонатан Бинг и Ахав сидели на бревне, у того самого места, где река плавно начинала делать большой изгиб. Джонатан бросал камешки в воду, в легкие водовороты у берега. Он сидел, подперев подбородок ладонью левой руки, и от этого Ахаву казалось, что его хозяин, кидая в воду камешки, не получает от этого занятия никакого удовольствия. Время от времени большая лягушка, зеленая, с темными полосками, проплывала среди листьев, которые оторвало от далеких зарослей лилий. Каждая лягушка смотрела на Джонатана и Ахава большими немигающими глазами – словно знала страшную или удивительную тайну, но ни за что бы не сказала ее этим двоим на берегу, которые, конечно, изнемогают от желания узнать ее. Но если тайна и была, то она ускользала вниз по реке, вместе с лягушками – когда они проплывали мимо плота вокруг косы и исчезали в тени.

Восходящее солнце приветствовало своими лучами Сыровара, который уже час, если не больше, сидел на бревне. Его брюки были все мокрые от утренней росы. Это было утро того дня, когда они должны были отплыть, и солнце для Джонатана было не очень-то желанным. Ветер и дождь, бушевавшие в прошлые дни, были позабыты, плот Джонатана стоял нагруженный сыром, съестными припасами и пустыми бочонками, которые на обратном пути должны быть использованы для хранения медовых пряников и подарков.

Именно поэтому солнце и не было таким уж желанным – ведь погода была хорошая, и Джонатану и Ахаву не оставалось ничего, кроме как забраться на плот и отчалить. Толпа односельчан, вставших с восходом солнца, заполонила пристань, к которой был пришвартован плот. Не пройдет и часа, как они отправятся домой и будут есть теплые пироги, жирные кусочки бекона с подливой и пить черный кофе. Джонатану совсем не хотелось думать об этом.

Солнце встало, а значит, пора было спуститься на пристань и отплыть от нее в полном одиночестве. У него не было сейчас настроения ни вышагивать туда-обратно и думать, как делал он в ту ночь, когда к нему пришел Дули, ни рвать на себе волосы и скрежетать зубами, ни хмурить брови, как это частенько делали герои книг. Вместо всего этого он, как дурак, просто сидел здесь, на бревне, и швырял в воду камешки, в зеленый лес водяных растений.

Неожиданно рядом раздался знакомый голос:

– Здорово, Джонатан!

Голос прозвучал слишком громко и бодро для такого часа и такого случая. Это Гилрой Бэстейбл пришел за ним.

– Вот ты где! – воскликнул он.

Джонатан помахал ему в ответ рукой.

– Что за рассвет, старина! Само Его Величество Солнце взошло, чтобы посмотреть, как ты будешь отплывать, дружище Бинг!

Тяжело ступая, Гилрой Бэстейбл спустился вниз и присел рядом на бревно. С тех пор как его зимняя шляпа исчезла в бурю в реке, ему пришлось носить летнюю шляпу, довольно широкую, но отлично скроенную. Бэстейбл почесал у Ахава за ухом, что было достаточно странно, поскольку он вообще-то не очень признавал собак. Но Ахав, возможно, относился к героическим псам, поэтому для него это не было удивительным событием. Старый Бэстейбл откашлялся раз семь и чихнул так оглушительно и с такой силой, что его шляпа слетела с головы и, кружась, как мельничное колесо, стала плавно опускаться в беспокойные воды реки. Мэр бросился за ней, двигаясь на удивление быстро, если учесть его возраст и габариты. Ахав, однако, был столь же быстр и кинулся к шляпе почти в тот же самый миг, когда она слетела с головы Бэстейбла. Оба они пробежали футов тридцать вдоль берега, причем у Гилроя одна рука была на макушке, словно он придерживая ту самую шляпу, которую преследовал. И он и пес настигли бежавшую шляпу прямо у самого края воды и одновременно бросились к ней. Ахав застрял у Бэстейбла между ногами, и тот, удивленно вскрикнув, споткнулся и полетел вниз головой, прямо к своей шляпе, которая, кружась, взлетела в этот миг в воздух. Гилрой врезался в поросшую травой кочку, Ахав в стремительном натиске налетел прямо на него. Кружась, шляпа приземлилась точно на голову Ахаву. Плывя вдоль берега мимо плавучих листьев водяных лилий, несколько пучеглазых лягушек тотчас же остановились, с удивлением уставившись на взъерошенного мэра, лежавшего на земле, раскинув во все стороны руки и ноги, и на собаку со шляпой на голове, которая явно была ей мала. Джонатан подошел к Гилрою Бэстейблу и помог ему подняться на ноги, после чего снял шляпу с головы Ахава и встряхнул ее, а потом на всякий случай еще раз. После чего все трое направились по дороге к пристани.

Человек тридцать или сорок односельчан смотрели на них во все глаза, когда они обошли мельницу и появились из-за большого мельничного колеса, которое крутилось в таком же неторопливом темпе, как текла река. Раздались крики, аплодисменты, а внук старика Бизла затрубил в трубу. Несмотря на утреннюю дымку, солнце начало припекать довольно сильно, и в его лучах плот выглядел очень эффектно, просто по-королевски. Джонатан помахал всем рукой, а Ахав запрыгал, слегка скособочась, словно необузданная лошадь на параде.

Вероятно, жители городка не видели никогда ничего подобного, поэтому они продолжали радостно кричать и рукоплескать. Ахав выбежал на лужайку, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, тем самым вызывая всеобщее восхищение. Джонатан подумал, а не выступить ли ему с речью, и попытался представить, что бы он мог сказать. Но он отправлялся в путешествие всего лишь на несколько недель, и, по правде говоря, никаких настоящих опасностей в это время у него не предвиделось. Как кто-то сказал, он был весьма смелым парнем для такого путешествия. Поэтому, спустившись с пристани, Джонатан помог Ахаву влезть на плот и, кивнув на прощание своим друзьям и соседям, принялся отвязывать швартовочную веревку.

Внезапно из задних рядов толпы раздались крики:

– Профессор идет! Ура старине Вурцлу!

Джонатан приостановился и, оглянувшись, увидел Профессора. На нем были надеты походные шорты и шапка с козырьком, и он со всех ног спешил к плоту. Вбежав на пристань, он остановился, пыхтя, как закипевший чайник, затем закинул на плот небольшой чемоданчик и сам спустился туда же. Лицо его было красным, как помидор, а очки запотели.

– Уфф! – единственное, что он мог сказать. – Уфф!

В перерывах между этими “уфф” он ухитрялся улыбаться толпе на пристани и с самым серьезным видом кивать изумленному Джонатану. Просто Профессор ни минуты не мог сидеть без дела – иначе он не был бы Профессором Вурцлом. Ему нравилось говорить про себя: “Я на этом собаку съел” – и именно это он и сказал Джонатану.

– Я на этом собаку съел, Сыровар, – произнес он, коротко кивая ему, и в сопровождении Ахава, сопевшего у него за спиной, прошел в носовую часть и под восторженные крики отвязал швартовочную веревку и бросил ее на палубу.

Джонатан был в изумлении. Смысл действий Профессора Вурцла был очевиден, а его замечание насчет “съеденной собаки” явно свидетельствовало о том, что все споры и восклицания были бы лишними. Очевидно, Профессор твердо решил тоже отправиться в это путешествие. Джонатан опустил шест в тихие воды крошечной гавани. Оба смельчака помахали руками мэру Бэстейблу, который стоял, придерживая шляпу обеими руками за тулью, и плот неторопливо поплыл по реке Ориэль.

Перекладывая румпель на правый борт, Джонатан развернул плот кормой к берегу и направил его на середину реки. Они проплыли мимо бревна, на котором Джонатан сидел утром, и обогнули длинную заводь, но лягушек там что-то не было видно. Джонатан надеялся, что увидит, как все они собрались на большой совет амфибий, но зеленая лужайка на берегу заводи была пуста, и только какой-то ежик с черным подвижным носом вышел из лесу, чтобы попить воды. Когда плот наконец миновал заводь и неторопливо поплыл по течению, оба путешественника облегченно вздохнули, а Ахав, до этого старавшийся ни на миг не потерять бдительности, погрузился в сон, пристроившись в рубке среди бочонков с сыром.

– Итак, господин Сыровар, – произнес Профессор, набивая трубку темно-шоколадным душистым табаком, – вот мы и в пути! Пусть меня выпорют, как зеленого и неопытного моряка, если я не прав!

Джонатану, не очень знакомому с морскими выражениями, вместо слово “моряка” послышалось “хряка”, поэтому на какой-то миг он решил, что у Профессора не все в порядке с головой.

Длинные закрученные пряди сухого табака вылезли из чашечки трубки и свесились с краев, точно ветки сосны. Указательным пальцем Профессор впихнул их обратно, но они продолжали упорно вылезать наружу. Наконец Вурцл чиркнул спичкой и зажег табак; свисавшие пряди сгорели и перестали выпадать наружу.

– В самом деле, – глубокомысленно пробормотал он, – плывем.

– Должен сказать, – заметил Джонатан в ответ на замечание Вурцла, которое было на редкость верным, – не знал, что ты тоже собрался в это путешествие, Профессор. Гилрой Бэстейбл ни слова не говорил об этом.

– А, – протянул Профессор, – Гилрой сам ничего не знал. Он же не занимается наукой и научными исследованиями. Хотя, наверное, ему следовало сказать. Тогда он погрузил бы на плот пару дополнительных бочонков с соленым мясом. Но это ерунда – у меня есть оружие и деньги, и мы сможем купить еще припасов, когда доплывем до Высокой Башни.

Услышав об оружии, Джонатан пришел в недоумение. Почему Профессор счел необходимым упомянуть о нем? Не запугивал ли он его? Джонатан вспомнил фразу насчет “хряка” и холодно посмотрел на Профессора.

Однако все вскоре разъяснилось. Профессор раскатал свои спальные принадлежности, и Джонатан увидел, что к ним привязано странного вида оружие. Оно напоминало мушкетон – средневековый пистолет, к которому зачем-то прикрепили гобой и миниатюрное мельничное колесо. Джонатану это оружие показалось очень грозным.

– Так ты вооружен! – воскликнул он, указывая в сторону мушкетона.

– Я ведь только что говорил о нем. Ты разве никогда не видел его раньше?

– Нет, никогда, – ответил Джонатан. – Что это за штука? Наверное, очень дорогая?

– О да, – отозвался Профессор. Он неторопливо набил трубку, затем придирчиво осмотрел ее и поплотнее примял табак. Трубка придавала Профессору такой авторитетный вид, что Джонатан тут же решил зажечь и свою.

– Очень древняя конструкция, – продолжал Профессор. – Я нашел его тогда же, когда мы со стариком Флейта-носом искали пиратское судно. Оно было там же где драгоценные камни и обломок мачты. Да, это оружие, по сути, является чудом изобретательской мысли, Сыровар. Механика лежит в основе всех наук, и именно она венчает мироздание. Ты согласен?

Джонатан кивнул:

– Я тоже всегда так думал. А может, зарядим его и пальнем разок? Всего один выстрел в воздух, а? Да, механизм тут сложный. Что это за маленькие ручки сбоку, все в точечках? Они похожи на щупальца кальмара.

– Верно, похожи, – согласился Профессор, задумчиво разглядывая оружие. – Когда я разбирался с устройством, мне ни разу не пришло в голову это сравнение, но теперь я вижу, что тут и в самом деле есть какое-то сходство с щупальцами. В действительности же это лопастной маховик установки скорости.

Эти слова Джонатану не говорили ни о чем, но он решил сделать вид, что термин ему знаком.

– А, точно, – произнес он, – лопастной маховик. А может быть, стрельнем из него разочек по камням? Мне бы хотелось посмотреть, как вертится этот маховик. Ну а эта занятная штука как называется?

– Я называю ее ведущим роликом. Как мне кажется, это такой вид гироскопа, но у меня нет в этом полной уверенности.

– То есть ты не можешь сказать точно?

– Нет, я уверен, но не совсем. Я на самом деле никогда еще не испытывал эту штуковину в деле. Некоторые иероглифы, вырезанные на мачте, упоминают о ней, но они слишком трудны, и я не смог их толком понять. Хотя общий смысл как будто уловил. Механика, господин Сыровар, – это основа любой конструкции.

– Ну конечно.

– А если известны законы механики, Сыровар, то можно сделать определенные умозаключения, а на их основе – и конечные выводы. И если знаний не хватает, то на основе умозаключений все равно можно сделать законченный вывод.

Джонатан пристально посмотрел на Профессора, а затем на его ружье. И чем больше он всматривался в него, тем больше находил в нем сходство с чем угодно, но только не с оружием. Скорее это устройство походило на большого заводного кальмара с причудливым носом и воронкообразным ртом. Джонатану страшно захотелось запустить эту штуку и посмотреть, как будут крутиться эти колесики. Что может выглядеть более устрашающим, подумал он, чем оружие эльфов?

Но Профессор, казалось, испытывал неприязнь к такому занятию, как стрельба по камням, и Джонатан не стал настаивать. Наверняка он еще не раз увидит, как действует эта штука.

Утро выдалось прохладное. Время от времени дул легкий ветерок, и на речной глади появлялась рябь. Но когда солнце поднялось выше, оно стало по-настоящему припекать, и ветер совсем стих. Джонатан начал удивляться – почему он так боялся этого путешествия? Он сидел, опершись спиной о стенку рубки, и смотрел на деревья, которые росли на берегу и неторопливо убегали вдаль. Тут и там на середину течения выносило спутанные клубки лилий. Когда подошло время обеда, путешественники прошли настолько широкий участок реки, что вода в нем была почти стоячей, и здесь было столько лилий с неестественно огромными цветками фиолетового, розового и желтого оттенков, что они покрывали почти всю поверхность реки от одного берега до другого.

На мелководьях иногда можно было увидеть цапель, расхаживающих туда-сюда на своих ногах-ходулях. То и дело они опускали в воду клюв и хватали рыбу. Да, решил Джонатан, река – это просто какое-то чудо. Не будь он так голоден, он бы задремал, а плот и без управления несло бы течением. До Города У Высокой Башни, расположенного в миле от старинных развалин, они доберутся не раньше чем через день, и пока им не оставалось ничего, кроме как ждать.

Джонатан постучал трубкой о ботинок, спрятал ее в карман брюк и собрался с силами, необходимыми для того, чтобы пройти несколько шагов до рубки. Он нарисовал себе в воображении кусок, а еще лучше два куска вяленого мяса и ломтик сыра чеддер. Также неплохо съесть буханку хлеба, поскольку дюжина припасенных буханок может за несколько дней зачерстветь.

Но едва Джонатан поднялся, как услышал (а может, это ему только показалось) странный звук, нечто вроде бормотания, исходивший откуда-то издалека. Точно определить местонахождение источника этого звука было довольно сложно, но бормотание было таким низким и шелестящим, что казалось, это был голос самого страха. Джонатан быстро выпрямился и прислушался. Все стихло. Тогда он решил, что это просто ветер шуршит в камышах, но в следующий момент вспомнил, что собирался поесть. Едва он об этом подумал, как загадочное бормотание раздалось вновь. Ему стало ясно, что это не ветер, а чей-то голос, причем почему-то приглушенный. Странные звуки разбудили Профессора, который с криком вскочил, хватаясь за свое устрашающее оружие, но спустя несколько секунд протер глаза и убедился, что он не где-нибудь, а на плоту и плывет к морю. Джонатан несколько раз многозначительно подмигнул ему и прижал к губам указательный палец.

Профессор быстро сообразил, что к чему, и оба присели на корточки и застыли, точно пара крокетных воротцев. Едва Профессор открыл рот, видимо, чтобы что-то сказать, как загадочный звук раздался вновь – громкое “хум, хум, хум”. Казалось, он исходит из ниоткуда и в то же время он – везде, словно это было бормотание самого духа реки, нашептывающего свои страшные тайны. Профессор скосил глаза в сторону и какое-то время пристально смотрел на кончик носа Джонатана, а затем приложил ухо к деревянной стенке рубки.

– Да это же проклятый пес! – воскликнул он, вскакивая на ноги. – Клянусь, это он!

Джонатану такое объяснение показалось весьма неубедительным – по опыту он знал, что Ахав, хотя ему и снились какие-то удивительные сны, не умел разговаривать. Но тут голос смолк, и путешественники одновременно вскочили, обошли рубку с обеих сторон и ногами толкнули приоткрытую дверь. Внутри, на полу, среди бочонков с припасами, мирно лежал Ахав.

– Привет, дружище Ахав, – сказал Джонатан.

Ахав поднялся и, потянувшись, вышел на палубу.

– Он выглядит совершенно невинно, – заметил Джонатан и посмотрел на Профессора.

– Да-да, конечно, конечно, – воскликнул Профессор. – Это моя маленькая шутка. Собака, разговаривающая, как человек, и тому подобное. Такая шутка. Ха-ха! А? Смешно, правда?

– Да, сэр, – согласился Джонатан. – Но мы слышали этот голос. Как, по-твоему… Нет, нет, я не угадал. Нет, – повторил он опять, – это не то.

– Что не то? – воскликнул Профессор, горя желанием услышать версию Джонатана и втайне надеясь, что она окажется такой же глупой, как и его собственная.

– Как, по-твоему, пес может разговаривать во сне?

– Ну… – проговорил Профессор, бросая на Джонатана ответный взгляд. – Нет, не думаю. По крайней мере, я не представляю, как бы он это делал. В Малом Беддлингтоне я видел одного гнома, у которого была обезьяна, и эта обезьяна умела читать стихи. Сначала она как будто гипнотизировала всех. Потом вставала, прямая, как мачта, и декламировала “Стенания безумца” – точно так же, как делали бы это ты или я. Сейчас я как ученый ни за что бы не поверил в эти россказни. И все же я уверен, Сыровар, что в нашем мире – мире науки – нет какого-то ключа, который бы открыл одну из дверей – возможно, одну из боковых дверей.

Профессор проницательно взглянул на Джонатана, а затем с философским видом зажег свою трубку. Джонатан, однако, вернулся к разговору о говорящей во сне собаке.

– Но я думал, Профессор, что если собака видит сон, в котором, например, есть человек, то не может ли этот человек говорить, как обычные люди? И тогда, если и собака разговаривает во сне, то она должна издавать явно не собачьи звуки; может быть, люди в этих снах вставляют иногда словечко…

– Та обезьяна из Малого Беддлингтона… – Но прежде, чем Профессор опять пустился рассказывать об этой обезьяне, Джонатан стрелой пронесся мимо него и выскочил из рубки. Каким-то образом плот вынесло течением к песчаной косе, на которой густо росли деревья. Он накренился и со скрипом сел на мель. Да, совершенно точно сел. Они застряли посередине реки, причем своей носовой частью плот заехал в песок чуть ли не на треть длины.

Они бились около часа, стараясь столкнуть плот в глубокую воду, которая мирно бежала вдоль самой косы. Но все напрасно, плот врезался в песок слишком глубоко, чтобы их усилия возымели какое-то действие. Длинный деревянный шест не находил на песчаном дне никакой твердой опоры, от которой можно было оттолкнуться, он лишь просто увязал в песке.

Наконец Профессор решил передохнуть и присел на пустой бочонок.

– Кажется, мне все ясно, Сыровар.

– А-а, – протянул Джонатан, не вполне понимая, о чем идет речь. – Что ты имеешь в виду?

– Да вот это. Мы не можем, и я думаю, ты согласишься, сдвинуть плот с этой косы. Ни ты, ни я.

– Согласен.

– И при этом мы не можем сидеть и ждать, когда в реке поднимется вода.

– Тоже верно. И потом, прежде чем подняться, вода может и опуститься. А подъем воды может означать бурю, и я думаю, нам совершенно ни к чему пережидать ее здесь, на мели, посередине реки.

– Совершенно верно, – сказал Профессор. – Именно так. Как я понимаю, мы – люди науки.

– Думаю, ты прав.

– А люди науки должны использовать свои головы, верно? Сейчас моя голова говорит мне, что сняться с мели можно тремя разными способами. Первый – с помощью мышечных усилий, но это, как мы видим, не имеет результата. Тогда у нас остается две возможности. Первая – поставить на бизань-мачте парус и, воспользовавшись встречным ветром, раскачать корму и вытолкнуть ее в воду. Затем с помощью течения, отталкиваясь шестами, мы могли бы освободить и носовую часть.

– Неплохая идея, Профессор, очень неплохая. Но мы уже потратили лучшую часть дня на то, чтобы решить эту задачу. И разве не добились лишь того, что развернули плот и посадили на мель весь левый борт?

– Даже если и так, разве это сильно ухудшило ситуацию?

– Нет, – сказал Джонатан. – Думаю, нет. Но ты упомянул о третьем способе. В чем он заключается?

– Можно было бы доплыть в лодке до дальнего берега. Затем, обвязав веревку вокруг какой-нибудь толстой ольхи и используя блок и снасти, мы могли бы стянуть плот с мели.

Джонатан на минутку задумался.

– Боюсь, что до берега слишком далеко. Мокрый канат тяжел, и одному человеку с ним не справиться. Потому что другому пришлось бы, конечно, остаться на плоту. А какое давление будет оказано на такую длинную веревку, как только плот понесет течением? Мы скорее всего в результате останемся без веревки, блока, снастей и вообще без всего.

– Как только плот сошел бы с мели, мы могли бы просто перерезать веревку. А тот, кто остался бы на плоту, мог затем развернуть его, чтобы подождать лодку. Если мы будем бояться, нам не удастся осуществить вообще никакой план.

Обмениваясь мнениями, путешественники сидели на плоту и попыхивали своими трубками, и вдруг оба подумали о том, что полтора часа назад они собирались пообедать, но так и не сделали этого.

– Ты голоден, Профессор? – спросил Джонатан.

– Невероятно.

– Может быть, нам стоит перекусить?

– Думаю, стоит.

Оба встали и направились к рубке, но тут же застыли на месте. Из рубки, теперь уже совершенно точно, доносилось приглушенное бормотание – как будто кто-то беседовал с кем-то бубнящим голосом. Джонатан осторожно прислонил ухо к двери и уловил странные обрывки фраз вроде “волосатая штука”, “гоблин” и “кадки мороженого”. Он не сомневался, что слышал именно это. Тогда он распахнул дверь, и друзья заглянули внутрь, не зная даже, чего им ждать. А увидели они Ахава, круглого, как бочка, склонившегося над наполовину пустым бочонком с солеными овощами – очевидно, вторая половина уже покоилась у Ахава в животе. Крышка на бочонке была приоткрыта. Тайна становилась все более загадочной.

Профессор заговорил первым:

– Очевидно, ваш зверь весьма активно взялся за овощи.

– Похоже на то.

– Это чрезвычайно странно.

– Действительно. Но как ему это удалось? Даже если бы он смог дотянуться до крышки бочонка, он ни за что не смог бы ее открыть.

– Верное заключение, Сыровар, – пробормотал Профессор. – Творится нечто непонятное.

Оба тихонько зашли в рубку, хотя и тогда, когда они стояли снаружи, им было ясно, что там никого, кроме Ахава, нет. Кругом стояли бочонки всевозможных размеров, на полу тут и там грудами лежали веревки, парусина, ведра, разнообразные припасы, инструменты и снасти. Но среди всего этого добра не было загадочного бормочущего существа. Да, это была настоящая головоломка.

Джонатан снял шляпу и почесал затылок. Оба пожали плечами, а затем почти одновременно воскликнули:

– Пустые бочонки!

В рубке была ровно дюжина пустых бочонков, и Джонатан, надеясь застать врасплох того, кто, возможно, спрятался внутри одного из них, на цыпочках подошел к самому ближнему бочонку и протянул руку к крышке.

Профессор издал такой звук, какой, наверное, могла бы издать обезьяна, если бы при этом ей еще заткнули кляпом пасть, и жестом велел Джонатану подождать. Он выскочил наружу и тут же вернулся, держа в руках свое оружие, а затем крутанул кальмароподобные ручки маховика. Затем прищурил один глаз и кивнул Джонатану.

Сыровар сорвал с бочонка крышку, потом с другого, с третьего, но во всех было пусто. Он подошел к четвертому бочонку и протянул руку к крышке (в это время Профессор Вурцл встал в оборонительную позицию), как вдруг, словно по команде, крышка с шумом откинулась и грохнулась на палубу.

– Эй, там, господин Бинго-сыр! – раздался вопль, и из бочонка, как чертик из коробочки, выскочил Дули. Джонатан от неожиданности упал спиной на мешок с бобами.

От волнения Профессор Вурцл не узнал бедного Дули, который путешествовал в бочонке безбилетным пассажиром. Он завел свое странное устройство, и маховик начал вращаться, издавая тонкий свистящий звук. Казалось, ружье начало насвистывать какую-то мелодию. Джонатан и Дули в изумлении уставились на ошарашенного Профессора, который тут же пожалел, что запустил эту штуку. Маховик закрутился так быстро, что оружие вырвалось из его рук и со свистом принялось носиться кругами, точно гигантский мотылек.

Дули поднял упавшую крышку и нырнул обратно в бочонок, прикрываясь ею. Джонатан нашел убежище за мешком с бобами. Профессор, испугавшись явно опасного оружия, бросился за ним и, когда оно врезалось в стену, набросил на него пустой мешок. В конце концов маховик запутался своими лопастями в мешковине, и оружие с грохотом спланировало на пол. Дули, весь мокрый от пота, выглянул наружу.

– Что это, Профессор? – спросил он. – Какая-то птица? Похоже на штуку, с помощью которой мой дедушка нашел однажды сокровища.

– Ну что ты, Дули! – запыхавшись, проговорил Профессор. – Не думаю, что твой дедушка нашел нечто подобное. Это же не годится для обычного использования.

Дули кивнул.

– Один вопрос, – сказал Джонатан, вылезая из-за мешка с бобами. – Что ты тут делаешь?

– Да-да, капитан, – воскликнул Дули, выбираясь из бочонка. – Это очень подходящий для путешествия день, господин Сыровар, если я не ошибаюсь. А вы, господин Сыровар, как-то говорили, что нельзя путешествовать без такой замечательной собаки, как Ахав. И вот вы тут, и я – тут, здесь, прошу прощения, со своими овощами, которые я не мог не дать ему, этому псу.

Джонатана, видимо, этот ответ не удовлетворил, но он не видел никакой пользы в том, чтобы портить себе настроение. Все те вещи, которые не любил Джонатан, казались ему еще хуже, если он расстраивался. И поэтому обычно, если у него был выбор, он старался не обращать на них внимания.

– Дули, – сказал он, доставая из бочонка помидор, – добро пожаловать на борт нашего плота.

– Есть, капитан, – ответил Дули. – Не возражаете, если я займусь приготовлением обеда?

– Конечно нет.

– А рассказывал ли я, джентльмены, господин Сыровар и господин Вурцл, о том, как мой дедушка готовил обед самому…

– Кажется, нет, – перебил его Джонатан довольно резко, – но…

– …самому великому Королю Жаб? – сказал Дули.

– Полагаю, – перебил его Джонатан, – что Король Жаб и дедушка подождут до тех пор, пока мы сами не пообедаем.

– Только напомните мне потом, – сказал Дули, выбегая наружу. Джонатан последовал за ним, а Профессор Вурцл остался выпутывать мешковину из лопастей маховика и думать над странным поведением своей машины.

Глава 4
Два тролля у Высокой Башни

Друзья наконец покончили с обедом, и хотя их животы были набиты едой, им не удалось сдвинуть плот с мели ни на дюйм. Но нет ничего более усыпляющего, чем полный желудок, – по крайней мере, так казалось Джонатану. И еще ему казалось, что немного соснуть после обеда – это совсем неплохо.

– Профессор, – сказал он, – как насчет того, чтобы немного отдохнуть?

– Мы уже отдыхали, мой мальчик, – ответил Профессор, – отдыхали все утро.

– Но знаешь, Профессор, время после полудня почему-то самое сонное, и человек не может идти против этого. К чему мы придем, если начнем идти против человеческой природы?

– По всей вероятности, к тому, чтобы, по крайней мере, с наступлением сумерек продолжить свой путь, – ответил Профессор, – а не оставаться ночевать здесь.

– Да, верно, – пробормотал Джонатан, удивляясь тому, почему он как капитан не может приказать устроить после обеда небольшой отдых на пару часов. Но он не относился к тем людям, которые получают удовольствие, командуя другими, а кроме того, Профессор был и в самом деле прав. Поэтому они начали обсуждать, что же предпринять дальше. Появление еще одного члена экипажа – Дули – немного упрощало задачу, и теперь они без особых усилий могли поставить на бизань-мачту парус и, учитывая возросшую мускульную силу, отталкиваясь от мели шестами, сдвинуть плот в воду. Что они и начали делать незамедлительно. Но сначала Дули ухитрился так запутать веревку, что она превратилась в один узловатый ком. После этого он уронил в воду парус, который немедленно пошел на дно. Выкрикивая извинения, Дули бросился за ним. Напор воды, холодной, как мороженая сельдь, сбил его с ног. Барахтаясь, брызгаясь и молотя по воде руками, Дули наконец нащупал ногами дно и убедился, что вода возле косы доходила ему до пояса. Он встал, утирая руками лицо.

– Вот так так! – сказал он, обращаясь к Профессору, Джонатану и Ахаву, которые стояли на краю плота. – Здесь весьма мокро!

– Правильно сделанное умозаключение – вот в чем ценность ученого, – воскликнул Профессор, радуясь не только тому, что с Дули все в порядке, но и тому, что никому не пришлось прыгать за ним в воду. Его всегда интересовал вопрос: как именно следует спасать человека – сначала снять с себя ботинки и рубашку и вытащить карманные часы или просто прыгать в воду в чем есть?

– Знаете, что я видел под водой, господин Вурцл?

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Профессор.

– Всю свою жизнь. Она пронеслась у меня прямо перед глазами.

– Вся жизнь?

– С вашего позволения, сэр, она промелькнула в один миг, точно вспышка; там были и куски сахара, и сэндвичи, и пара новых ботинок, и мой дедушка, все-все. Пронеслась быстро, как стая птиц.

– Я слышал о чем-то подобном, – сказал Профессор, – но никогда не думал, что встречу человека, который действительно увидит такое.

– Особенно под водой, – вставил Джонатан, наклоняясь, чтобы взять у Дули тяжелый, пропитанный водой парус, который тот ухитрился-таки схватить.

– Да! – воскликнул Дули, пораженный мыслью о жизни, которая пронеслась у него перед глазами под водой. – Думаю, да! – Не успел он даже вздохнуть, как глаза его стали круглыми как тарелки, а рот открылся сам собой. – Король Жаб! – завопил Дули. – Сам Король Жаб!

– Почему бы тебе сначала не влезть на палубу, а потом уже рассказывать историю о Короле Жаб. У нас впереди уйма времени, его хватит на самых разных королей, включая жабьих.

Джонатан наклонился и протянул Дули руку, чтобы помочь ему вскарабкаться на палубу, но Профессор Вурцл тронул его похолодевшей рукой за плечо. Дули явно не слышал Джонатана – выпучив глаза и открыв рот, он смотрел в сторону берега.

Там, между огромными кривыми ольховыми деревьями со скрюченными корнями, стояли два уродливых, устрашающих на вид создания. Они были выше и толще людей, какие-то сутулые – почти горбатые – и покрытые чем-то вроде чешуи. Их лица тоже были чешуйчатые и все в каких-то наростах и бородавках, и тяжелым взглядом они смотрели сквозь узкие прорези глаз. На них были надеты куски кожи, обернутые вокруг пояса, и каждый держал в руке большую кривую дубину. Вид у них был туповатый. Ахаву они не понравились совершенно, и он принялся носиться по плоту, подпрыгивая через каждые шесть-семь шагов, словно танцуя чечетку.

– Тролли, – объявил Профессор.

– Прошу прощения? – еле слышно произнес Джонатан, пораженный подобным зрелищем.

– Я сказал, тролли. Два совершенно тошнотворных тролля.

– Добрый день, мистер Король Жаб! – выкрикнул Дули дрожащим голосом. – Вы, может быть, помните моего дедушку?

Один из троллей спустился вниз, на берег, и остановился, зарыв ноги в густой мох. Ветви старой ольхи покачивались на ветру, едва не задевая волосы на его голове. Длинным острым когтем указательного пальца тролль ткнул в свои огромные зубы. К нему начал спускаться второй, но поскользнулся на мшистом берегу, покатился вниз и плюхнулся в воду, перевернувшись вверх ногами. Первый издал громкий звук – точно сухое дерево заскрипело на сильном ветру, – что у троллей, очевидно, означало смех. Второй тролль не обрадовался этому, а вытянул руку с дубинкой и треснул ею первого по ноге, затем, на всякий случай, еще раз, и тот снедовольным видом отскочил в сторону и встал между корней дерева, заботливо растирая ногу.

Пока длился этот обмен любезностями, Профессор на цыпочках прошел в рубку, а Дули так переволновался, что забыл вылезти из воды и продолжал стоять в ней. Он подмигнул пару раз Джонатану и пролепетал:

– Это не Король Жаб. Если бы это был он, то он помнил бы моего дедушку. Однажды они вместе были на Очарованных Островах – искали там пурпурный жемчуг, я уже рассказывал о нем. Нет, это совсем не Король Жаб, хотя и похож на него.

Джонатан только кивнул в ответ. Он слушал Дули, но вряд ли что-то услышал и понял. Большинство троллей пользуются такими же железными котлами, как тот, который был набит леденцами на палочках, найденными дедушкой Дули. Старые сказки рассказывали о том, что тролли любили готовить в этих котлах тушеное мясо из людей, заблудившихся в лесу, а также из тщательно отобранных камней. Мысль об этом никогда не приводила Джонатана в восторженное состояние. Как и все, он знал, что тролли существуют в реальности и что это были не просто сказки, которые хорошо рассказывать вечером детям, когда за окном бушует гроза. Дж. Смитерс из Бромптона написал о них целую книгу под названием “Тролли Илфордского Ущелья”. Джонатан прочитал ее еще в детстве, и тогда она напугала его так, что ему всю ночь потом снились кошмары про каких-то жутких созданий, рыщущих в темном лесу. Позже он убедил себя, что все эти страхи абсолютно лишены оснований, и когда вырос, мысль о том, что из камней можно приготовить мясо, казалась ему смехотворной.

Однако два тролля, стоявшие на берегу и ждущие чего-то, вызывали своим видом какие угодно чувства, но только не радость. Джонатан смотрел на них, а те, в свою очередь, зорко наблюдали за ним, и тролль, находившийся между корней дерева, вытащил откуда-то камень и принялся глодать его.

Сыровар при виде этого зрелища побежал вслед за Ахавом. Бедный Дули подумал, что все его бросили, и мгновенно взобрался на плот. Едва он вылез на палубу, как появился Джонатан с двумя длинными шестами и закричал ему:

– Дули, попробуем еще раз!

И он спрыгнул в холодную воду. Дули понадобилось не больше секунды, чтобы понять его идею, и вместе с Джонатаном они принялись вклинивать шесты снизу под плот и толкать его изо всех сил, которые только у них были. В первые мгновения тролли слегка встревожились. Тот, который поскользнулся и упал в реку, принялся расхаживать по берегу, деловито помахивая дубинкой.

Джонатан стал звать Профессора, который все еще был в рубке. Старик Вурцл появился, вооруженный до зубов. Сжав рот и пронзая все вокруг решительным взглядом, он принялся заводить свое страшное оружие, угрожая троллям.

– Возьмите шест, Профессор! – выкрикнул Джонатан, упираясь своим шестом в днище плота. Вместе с Дули они сконцентрировали все свои силы, чтобы воздействовать на плот, и Джонатан вдруг услышал, как днище заскрежетало по песку и гравию, и плот чуточку сдвинулся с места. Профессор Вурцл положил свое оружие на бочонок и, стоя на палубе, тоже принялся отталкиваться шестом от гравия на дне. И когда все они надавили на свои шесты одновременно, плот сдвинулся еще на фут, но затем застрял на месте опять. Видимо, он погружался в песок очень прочно. Джонатан вскарабкался на палубу, а в это время тролли, уладив все свои споры, пробовали воду пальцами ног. Между косой и берегом течение было довольно сильным, но глубина – как будто небольшой.

– Они идут сюда, подлые! – закричал Профессор, когда тролли, очевидно рассчитывая на плотный обед, Двинулись в сторону плота.

Парус на бизань-мачте был наполовину свернут, и Джонатан решил поставить его полностью, как предложил Профессор, и воспользоваться попутным ветром.

Но, кажется, это уже не спасло бы их. Однако Профессор думал иначе. Схватив свое оружие, уже во второй раз за сегодняшний день, он вскочил на бочонок и принялся раскручивать щупальцеобразные ручки.

– Стойте, вы, тролли! – крикнул он властным голосом. – Остановитесь!

Несмотря на то что тролли говорили на языке, который весьма отличался от человеческого, если они видели опасность, то прекрасно понимали, что это такое. Маховик крутился все быстрее и быстрее, и тролли, как и предполагал Профессор, пройдя футов двадцать, остановились.

Дули собрался было влезть на плот, но передумал, и опять храбро прыгнул в воду, и принялся что было сил толкать плот.

Поставив парус, Джонатан присоединился к Дули, и вместе они принялись раскачивать плот, стараясь столкнуть его с места. Тролли, несмотря на то что отличались завидным тугодумием, сумели сообразить, что их обед вот-вот ускользнет, и, позабыв о жужжащем устройстве Профессора, бросились вперед, выкрикивая на ходу какие-то ругательства.

Профессор Вурцл дернул за рычаг своего оружия в последний раз. И хотя он не понимал до конца, как оно работает, оставался непреклонен в стремлении выстрелить. Наконец ручки маховика закрутились и устройство полетело к изумленным троллям. Оба они развернулись и, пронзительно визжа, пошлепали к берегу. Но не успели они пробежать и нескольких футов, как убедились, что оружие благополучно пролетело мимо них. Они с удивлением посмотрели, как оно вылетело на берег и тут же скрылось среди деревьев. Внезапно оружие появилось вновь – оно вылетело из леса и как-то неуверенно полетело к реке, но неожиданно врезалось в нижние ветки ольхи, запуталось в них и повисло, жужжа все медленнее и медленнее – пока не кончился завод.

Тролли поняли, что опасность миновала, почуяли близость победы и тут же опять бросились к плоту. Но с помощью паруса и шестов путешественникам удалось, погрузившись в воду по грудь, сдвинуть его еще на дюйм. Не успели тролли пройти и двух третей расстояния, отделявшего их от косы, как корма плота ощутимо сдвинулась с места и начала постепенно погружаться в воду. Джонатан стремительно вскарабкался на плот и протянул руку Дули, который опять в страхе глядел на приближающихся троллей. Он уже почти взобрался на плот, но тут нога его заскользила по мокрым бревнам палубы, Джонатан не смог удержать его, и Дули свалился в воду – как раз в тот момент, когда плот наконец снялся с мели и поплыл, подгоняемый течением.

Дули не знал, что ему делать. Впереди была река, и, возможно, слишком глубокая для него, сзади – два тролля, которые сожрали бы его с такой же готовностью, как Ахав поглощал соленые овощи. Дули стоял в воде, застыв и боясь обернуться и посмотреть на троллей, которые тяжело двигались к нему в предвкушении обеда. Он видел, как его друзья на плоту показывали ему что-то знаками и кричали, но он не слышал их из-за собственного голоса – совершенно отчаявшись, он вдруг громко позвал на помощь своего дедушку. Но даже Дули вскоре понял, что в такой ситуации дедушка вряд ли смог бы ему помочь.

Река, обычно такая спокойная и неторопливая, между косой и берегом стремительно несла свои воды, но Дальше, за косой, ее течение опять становилось замедленным. Профессор Вурцл, налегая на руль, развернул плот носом к берегу. Было ясно, что, когда они причалят, от Дули их будет отделять не менее ста ярдов, и Джонатан не видел никакой пользы в этом маневре.

Он принялся искать какой-нибудь предмет, который заменил бы ему оружие, и схватил шило, лежавшее среди кусков парусины и веревок. Конечно, шило не могло соперничать с дубиной, но оно было новым, а потому еще острым, и троллю, возможно, не понравится, если его им ударить. Вурцл ни слова не понял из того, что крикнул ему Джонатан, и лишь наблюдал за тем, как Сыровар спрыгнул с плота и погрузился в холодную воду.

Джонатан сунул шило в рот и бросился к косе, которая началась на несколько ярдов раньше, чем он предполагал. С шумом разбрызгивая воду, он побежал к незадачливому Дули, яростно выкрикивая:

– Эй, ты! Эй, ты, мистер тролль!

Криками он надеялся отвлечь их внимание от Дули, который все еще стоял в том же месте, боясь пошевелиться, и от троллей его отделяло лишь несколько футов. Неожиданно, непонятно почему, тролли вдруг остановились, вертя головами, и принялись скрести у себя за ушами грязными когтями.

Дули перестал звать дедушку и заткнул уши пальцами. Тишину вокруг нарушали лишь крики Джонатана, науськивающего троллей. Когда же он на секунду умолк, то услышал странный гул – какой мог бы издавать далекий-далекий улей с гигантскими пчелами. Этот звук доносился откуда-то из-за леса и стал уже таким громким, что ошеломленные тролли застыли на месте. В тот момент, когда Джонатан наконец понял, что это за звук, жужжание утонуло в неистовом лае Ахава, который, очевидно, бросился вслед за своим хозяином. Но, обнаружив, что вода была слишком глубокой для его коротких лап, поплыл к толстым ольховым деревьям, лая, щелкая зубами и угрожая укусить троллей за зад. Профессор быстро привязал плот к корням, торчащим из земли, и, безоружный, но полный решимости, двинулся вдоль берега – туда, где были его товарищи.

Какую– то секунду Сыровар испытывал чувство гордости за своего благородного Ахава, но, опасаясь упустить момент, бросился к ближайшему троллю и повис у него на плечах. А тот оказался так глуп, что ткнул дубиной в ухо своему приятелю. Присутствие Джонатана он обнаружил лишь тогда, когда почувствовал его уколы шилом. Но зеленоватая чешуйчатая шкура была такой толстой, что шило лишь скользило по ней, не причиняя троллю никакого вреда. Наконец Джонатан забрался к троллю на плечи. Второй тролль обернулся, чтобы дать сдачи товарищу. Но в изумлении замер, уставившись на Джонатана, который возвышался над головой у его приятеля, размахивал шилом и что-то громко выкрикивал. В слабоумных мозгах тролля промелькнула мысль, что его приятель, вероятно, отрастил себе вторую голову, и тут же решил, что для него это будет многовато.

Вокруг них в это время царил шум и гам. Оба тролля, растерявшиеся от всего этого – завываний Ахава, угрожающих воплей Профессора, криков Сыровара и изумленных стенаний Дули, который увидел, как над верхушками деревьев появилось нечто странное, – оба тролля почувствовали себя явно не в своей тарелке.

С пронзительными воплями, которые раздались эхом на опушке леса, забыв о своих планах насчет скорого обеда, они пошлепали к берегу, плескаясь и разбрызгивая воду. Увидев их, Профессор Вурцл стремительно понесся по берегу, продираясь через корни и кусты, озабоченный лишь тем, как бы его не заметили тролли.

Обнаружив свое оружие запутавшимся в ветвях дерева, он остановился и в первый момент подумал, а не бросить ли его. Но потом решил все же залезть на дерево и достать его. Во всяком случае, сказал Профессор сам себе, на дереве гораздо безопаснее, чем на земле.

Он влез на нижний сук, исцарапавшись и порвав рубашку. И тут же заметил, что вокруг стоит полнейшая тишина, нарушаемая лишь громким гулом – как будто тысячи воробьев били своими крыльями, а рядом с ними жужжали пчелы. Там, над бурлящей водой, парил воздушный корабль эльфов, который снижался так быстро, что за ним волочились лохмотья облаков, а отстав, поднимались вверх белесыми клочьями.

Корабль вовсе не преследовал троллей, но те, видно, страшно его испугались и удрали в чащу темного леса. На берегу их встретил Ахав, который, яростно лая и рыча, гнался за ними до тех пор, пока они не скрылись в густых зарослях ольхи и тсуги. Ахав еще немного презрительно пофыркал, многозначительно ворча и подпрыгивая, чтобы убедиться, что тролли действительно убежали.

Воздушный корабль с жужжанием летел вдоль реки, не очень быстро – как шел бы человек, который лишь немного торопится. Джонатан, Дули, Профессор, нога которого застряла в развилке дерева, и даже Ахав – все они широко открытыми глазами смотрели на пролетающий мимо корабль.

Он имел цилиндрическую форму, и по бортам у него были расположены ряды квадратных окошечек. И в каждом из них виднелись смеющиеся лица эльфов, которые с таким вниманием уставились на троих людей и собаку, словно те были каким-то чудом. Борта корабля сверкали в лучах послеполуденного солнца, как будто горели, и казались белоснежными, и серебрились, словно расплавленный металл. Вне всякого сомнения, металл этот выплавлялся в Белых Скалах, и там к нему добавляли колдовские чары, ветер, снег и дождь, стекло и драгоценные камни, и все вместе потом варили. По крайней мере, так казалось Джонатану. Да, это было такое зрелище, что еще целую неделю после него можно было бы изумляться. У корабля была пара крыльев, которые выдавались из бортов и по форме напоминали крылья крупной, но тонкой и изящной летучей мыши. Полупрозрачная зеленая носовая часть была, по-видимому, выточена из исполинского изумруда. Внутри нее виднелось еще несколько эльфов, и на макушке у каждого из них сидела остроконечная шапочка; у них были толстые щечки и острые ушки, и они внимательно смотрели сквозь зеленые окна.

В хвостовой части корабля борт был украшен изображением огромного круглого лица с широко распахнутыми глазами, вокруг которого виднелись руны эльфов. По бокам у лица были нарисованы уши, но в целом это больше походило на карикатуру Лунного Человека, который был чем-то взволнован.

– Мой дедушка знает этого человека! – закричал Дули и, недолго думая, бросился в воду вслед за кораблем эльфов, исчезающим за поворотом реки. Он шлепнулся в глубину и молотил руками и ногами до тех пор, пока Джонатан не вытащил его на более мелкое место.

– Мой старый дедушка! – кричал Дули.

– Онтам был? – спросил его Джонатан.

– Нет, его уже давно нет. Но этот человек, изображенный на борту корабля, у которого щеки как будто набиты черешней, прямо как корзинки у желейщиков, – он и мой дедушка были друзьями.

– А, – протянул Джонатан, – значит, твой дедушка Дружил с Луной.

– Держу пари, так оно и было! – воскликнул Дули удивленно. – У дедушки на карманных часах был точь-в-точь такой же рисунок, а эти часы ему подарил один полугном с востока. Это были удивительные часы, господин Сыровар! Клянусь! Вы могли бы остановить их в любой момент…

– И превратиться в жареного цыпленка, – перебил его Джонатан. Они наконец двинулись к берегу, и вода в этом месте доходила им до груди. – Ну, остановил бы, ну и что?

Несмотря на столь легкомысленные интонации, Джонатан совсем не был уверен в том, что с легкостью сделал бы это, – он видел однажды это лицо и не знал, нравилось оно ему или нет, или же он его боялся, или у него просто было слишком развито воображение.

– Вы упадете от удивления, узнав кое-что, – сказал Дули, – но как только вы остановите часы, остановится все вокруг.

– Боже сохрани.

– И тогда вы сможете ходить мимо людей незамеченным, сдвинуть кому-нибудь шапку набок, перевернуть очки и делать все, что душе угодно. Да, сэр. Пирожки вдовы не были в безопасности, когда рядом появлялся дедушка со своими часами – теми самыми, на обратной стороне которых было изображено это лицо.

– Да уж наверное. Держу пари, что он наедался пирожками до отвала, этот твой дедушка. Он, наверное, был прямо пирожковым королем.

– О да. Именно так. Его знали по всей округе. Яблочный пирог и немного желтого сыра. Это его изобретение… Но я не должен был упоминать о сыре.

– Почему же? – спросил Джонатан с некоторым подозрением.

– Ну… сыра он брал совсем немного.

– У кого?

– Ну, у вашего отца. Ведь он тоже был Сыроваром. Вы помните это?

– Весьма смутно, – ответил Джонатан.

Он покривил душой – на самом деле он прекрасно все помнил. Ему не составляло никакого труда закрыть глаза и представить себе картину: он стоит у крыльца и сквозь завесу дождя видит своего отца, выходящего из сыроварни с большим куском сыра из козьего молока, посыпанного солью. Старик Амос Бинг носил широкополую шляпу с острым концом, а на поясе – кожаный мешочек, в котором лежали крошечный кувшинчик слоновой кости, набитый табаком, штук шесть амулетов на счастье и четыре монетки – может быть, с самих Океанских Островов, – на которых были удивительные изображения странных морских рыб. Каждый раз, когда вы смотрели на монетки, на обеих сторонах вы видели разных рыбок. Но как только вы переворачивали монетку, рыбки становились другими. И, словно в удивительном калейдоскопе, эти странные рыбки мерцали и изменялись, когда монетка переворачивалась, – и никогда, никогда больше не появлялись вновь. Отец Джонатана говорил, что каждый раз, когда рыбка исчезает с монетки, она появляется в океане – и тогда становилось ясно, откуда в нем столько удивительных созданий. По крайней мере, так рассказывал бродячий музыкант, который продал монетки Амосу Бингу. После этого открытия Джонатан мог просиживать часами, переворачивая монетки и считая, сколько рыбок он выпустил в океан.

Однажды, когда он развлекался с двумя монетками, в какой-то момент на них вместо рыбок появилось лицо – оно улыбнулось, прищурившись, посмотрело на Джонатана, а затем как будто принялось оглядывать комнату, словно пытаясь понять, где это оно очутилось. Слегка испугавшись, Джонатан смотрел, как лицо подергивалось рябью и колыхалось, словно в жаркой дымке горячего августовского дня. Щеки его все росли, а улыбка становилась все шире и хитрее, пока лицо не стало точь-в-точь таким, какое было изображено на борту воздушного корабля эльфов, – большое, круглое, как луна, оно подмигивало Джонатану, словно их связывал какой-то общий секрет. Затем лицо подернулось рябью, и вместо него неожиданно появилась рыбка, и монеты опять стали такими, какими были до появления лица. После этого Джонатан прекратил набивать океан все новыми и новыми рыбами и играл с монетами довольно редко. Лицо же на них не появлялось больше никогда.

Теперь те самые монетки лежали в кожаном мешочке, привязанном к поясу Джонатана. Кроме них там было еще несколько амулетов на счастье: красные и черные фасолины, которые он купил у другого бродячего музыканта – он шел с востока; по его словам, если эти фасолины посадить, то из них вырастет дом. Но Джонатан никогда не пробовал сделать это, и вообще он уже долго даже не заглядывал в мешочек. Пока все идет удачно, думал он, лучше всего не трогать амулеты и не забавляться с ними.

Джонатан сердито прервал свои воспоминания и повернулся к Дули.

– Так, значит, он был большой любитель сыра, твой дедушка? – спросил он.

– Да нет, намного больше он обожал яблочные пироги. Вообще-то он ел всякие пироги, но сыр – только с яблочным, и он заимствовал сыр только тогда, когда сам сидел на мели. Но он платил, господин Сыровар. То есть он всегда оставлял что-то взамен. Он говорил мне, что всегда можно позаимствовать что-нибудь у других, но нужно оставлять что-то взамен. Тогда, если ты не съел все, что взял, ты можешь принести это обратно и взять то, что оставил. А за сыр дедушка оставил одну интересную штуку – она называлась “осьминог”. Он был замаринован в стеклянной банке. Его принесли с собой торговцы с верховьев реки. У дедушки было много таких штук; одного осьминога он подарил моей маме, которая до сих пор хранит его, хотя никому не говорит о нем – боится, что его украдут.

Джонатан строго взглянул на Дули и хотел было что-то сказать, но передумал. Дули, вне всякого сомнения, видел банку с замаринованным осьминогом, которая долгие годы стояла у Сыровара на камине, и с помощью своей богатой фантазии выдумал эту историю. Но, как ни странно, Джонатан на самом деле не знал, откуда у его отца появился этот осьминог. Дули же в любую историю ввязывал своего деда, словно пропускал цветную нитку по краю гобелена – она проходит через все картины и появляется то тут, то там, исчезает в одном узоре и тут же показывается в другом.

– Жаль, что у меня не было с собой этих часов, когда за мной гнались страшилища, – сказал Дули. – Но они теперь у чародея-гнома из Темного Леса. Дедушка был просто счастлив, когда отдал их.

– Почему? – спросил Джонатан. В этот момент они остановились прямо под деревом, на котором в неудобной позе восседал Профессор Вурцл с покрасневшим от натуги лицом.

– Эти часы были настоящим проклятьем. Их приходилось все время заводить. Если они останавливались, только один человек мог завести их опять. А если его нельзя было найти, то не с кем было даже поговорить, потому что все вокруг застывали как статуи. И вы, и я, и кто угодно – все застыли бы как деревья, дожидаясь, пока этот человек не запустит их вновь.

– И кто же это был? – спросил Джонатан. Но когда он задал свой вопрос, он уже знал ответ.

– Это тот человек, чье лицо было изображено на корабле эльфов, – сказал Дули. – Именно такое же лицо было и на тех карманных часах, я уже говорил это.

Дули, Джонатан и Ахав посмотрели вверх, на дерево, на котором застрял Профессор.

– Ты что, не можешь слезть, Профессор? – спросил Джонатан.

– Увы, застрял. Ветки раскачались и с двух сторон зажали мою ногу, я не могу теперь освободить ее.

– Он хочет сказать, что дерево не отпускает его? – спросил Дули.

– Похоже, что так, – кивнул Джонатан. – Почему бы тебе не влезть наверх и не освободить Профессора и его оружие, чтобы мы поскорее отправились в путь, до того как вернутся эти тролли?

Дули залез на дерево и помог Профессору вытащить из ветвей ногу, после чего все поспешили к плоту. Дули нашел на берегу обрывок цепочки в несколько звеньев и взял ее с собой – очевидно, она принадлежала троллю, который потерял ее, когда удирал. И хотя она была вся сальная и отвратительно пахла, Дули прибил ее к мачте в качестве трофея. Когда они двинулись в путь, уже наступили сумерки, но они решили не бросать якорь до тех пор, пока не отплывут как можно дальше от леса троллей.

Глава 5
Ахав дрейфует на плоту

Почти два дня ушло у путешественников на то, чтобы доплыть до Города У Высокой Башни. Утром второго дня на завтрак они ели хлеб, корочка которого начала приобретать зеленоватую окраску, и еще открыли кувшин с клубничным вареньем, залитым сверху воском. Профессор Вурцл любезно заметил, что воск не пропускает внутрь разную там “органику” вроде плесени. Дули решил, что Профессор говорит о жучках, и подумал, что крышка кувшина, если ее закручивал не совсем уж остолоп, прекрасно предохраняет от каких бы то ни было жучков. Следовательно, заявил он, воск положили в кувшин для того, чтобы есть его вместе с вареньем. И капли варенья придают ему вполне неплохой вкус.

Примерно миль за пять до города заросли ольхи и тсуги на берегах начали редеть и постепенно сменяться просторными лугами, заросшими водосбором, скунсовой капустой и люпином, простирающимися на восток, к Белым Скалам. С лугов стекали ручьи, перекатывались по гладким камням и впадали в Ориэль – там, где на мелководьях расхаживали на ногах-ходулях и окунали в воду головы водяные птицы. Но эти луга, поначалу такие зеленые и свежие, постепенно становились все более заросшими и похожими на болото – плоские, скучные равнины тянулись до самой Высокой Башни. А за милю до города река протекала уже среди настоящих непроходимых болот… Высокая Башня, с холодными, выложенными из камня зубчатыми стенами, подобно обиталищу некоего мрачного, неопределенного возраста колдуна, возвышалась на каменной гряде, окруженная неподвижной зеленью болот; а внизу, у реки, расположился и сам город.

Хотя Дули и Ахаву это ни о чем не говорило, Профессор Вурцл был просто потрясен, увидев белый дымок, поднимающийся из труб разрушенных башен, большинство из которых медленно, но верно разваливалось и разрушалось. Эти башни были очень древними и брошены людьми, как утверждал Профессор, целую вечность назад.

– Что-то затевается, – протянул Профессор.

– Пожалуй, – сказал Джонатан, – и мой нос чует, что лучше всего держаться от этого “чего-то” подальше. Слишком уж много затевалось всего, и это постоянно вызывает беспокойство: то тролли оказываются всего в миле от Твомбли, то невесть откуда взявшийся воздушный корабль эльфов, который снует туда-сюда, то разрушенная пристань у Ивового Леса. И я бы не стал интересоваться внезапно ожившей заброшенной крепостью, с твоего позволения.

– Хорошо, Джонатан, но в моих жилах течет кровь ученого. Кровь алхимика; и чем мрачнее покров тайны, тем быстрее она течет. Это – наш хлеб и вино, еда и питье.

– Лично я предпочитаю, чтобы моя еда, и притом хорошая, лежала на тарелке. А если уж мы заговорили о вине, то капля портвейна сегодня вечером в честь прибытия к Высокой Башне, думаю, нисколько не помешает и даже согреет нас в этом холодном воздухе.

– Да, по всей вероятности, – согласился Профессор.

Время от времени они проплывали мимо какой-нибудь одинокой хижины на берегу. Большинство из них возвышалось над болотом на специальных подпорках, и сквозь щели в дощатых стенах, прохудившихся от непогоды, можно было увидеть отблески фонарей. Большие увядшие деревья нависали над крышами, и с них все время срывались капли росы на заросшие мхом кровли, которые в сумерках казались зелеными и пурпурными. Из одной хижины, расположенной в сотне ярдов от берега, доносилось “бэнц, бэнц, бэнц” крошечного банджо. Эти унылые звуки раздавались в тишине над рекой словно специально для того, чтобы путешественникам сразу захотелось очутиться где-нибудь в другом месте, а не на плоту, греть спину у жаркого огня и наслаждаться рисовым пудингом и говяжьими ребрышками. Только сейчас они осознали, как далеко оказались от дома.

Все трое были, в общем-то, весьма мужественными людьми. Но все же, когда они увидели, что половина хижин, мимо которых они проплывали, выглядели брошенными, их начала одолевать смутная тревога. И пока они не миновали границу между болотами и Обрывом Старых Ворот, они не обнаружили больше никаких признаков жизни.

Жизнь в городке в этот вечер протекала как-то вяло. По берегу брела группа из нескольких детей. Увидев плот, они принялись размахивать руками и кричать и поднимали вверх связки раков, чтобы путешественники могли рассмотреть их получше. Из рубки вразвалочку вышел Ахав и пару раз весело гавкнул, на что один из мальчишек, безусловно преуспевший в изучении биологии, указал на Ахава своим товарищам и прокричал: “Вон гиена с головой-шаром!” Остальные тут же заголосили и забегали по берегу, размахивая руками:

– Голова-шар! Голова-шар!

Эти крики доносились до тех пор, пока плот не отплыл от того места на четверть мили. Ахав добродушно ворчал и как будто совсем не сердился на глупых детей.

Наконец путешественники увидели выступы скал, означавшие близость крохотной бухты. Джонатан повел плот прямо к причалу. Дули с Ахавом должны были оставаться на палубе, хотя оба были бы совсем не прочь прогуляться по городу. Но это было невозможно – плот нельзя оставлять без присмотра.

Несмотря на то что они отплыли из городка Твомбли всего три дня назад, у Джонатана и Профессора появились кое-какие дела. Они собирались зайти к пекарю и мяснику, а также купить несколько фунтов кофе, вкус которого уже чуть не успели позабыть за эти дни. Также необходимо было купить Дули теплую куртку и спальный мешок – этот безбилетник отправился в путь совершенно неподготовленным.

Они вошли в город и заметили: он выглядит так, словно сейчас выходные или праздники – окна чуть ли не половины лавок были прикрыты ставнями, а на дверях висели бумажки с недвусмысленными надписями: “Хозяин уехал” или “Закрыто до следующего сезона”. Последняя надпись выглядела особенно подозрительно, поскольку непонятно было, о каком вообще сезоне идет речь.

Неожиданно друзья натолкнулись на целую толпу мышей, в компании которых была и пучеглазая жаба. Мыши были заняты тем, что выгрызали дырку в стене сарая, где хранились продукты, у которого, по-видимому, уже не было хозяина. Жаба, безмятежно мигая, восседала рядом на небольшой моховой кочке, подобно султану, пытающемуся определить, стоят ли труды его слуг внимания или можно соснуть часик-другой.

Это зрелище просто ошеломило Профессора Вурцла – он лишь нечленораздельно забормотал что-то, глядя на мышей, которые вызывали не меньшее удивление, чем все остальное. Когда же мыши на секунду оторвались от своего занятия, а затем опять принялись за дело, удивление Профессора сменилось любопытством. И он, влекомый жаждой исследования, зашагал к сараю. Когда он подошел достаточно близко, жаба прыгнула в кусты, и мыши последовали за ней – причем не беспорядочной толпой, а чуть ли не строем.

– Будь я проклят! – вырвалось у Профессора, и Джонатан повторил то же самое о себе. Оба пришли к единодушному мнению, что странности продолжаются и вся эта сцена тоже выглядит непонятно. В самом же городе все было более или менее обычно. Но если одни, казалось, были очень рады видеть путешественников, то другие – явно нет: они, едва завидев их, тут же сворачивали в переулок. Но лавки были открыты, и торговля шла вовсю.

Вскоре им на пути попался деревянный щит с вывеской трактира, который скрипел и трещал на своих подпорках, и Профессор предложил заглянуть туда, чтобы, как он выразился, познакомиться со “светской жизнью” города. Джонатан согласился и добавил, что, кроме “светской жизни”, он был бы также рад познакомиться с кружкой эля. Профессору ничего не оставалось, как найти это вполне логичным.

Но внутри трактир выглядел отнюдь не столь привлекательно, как, например, трактиры городка Твомбли, которыми местные жители по праву могли похвастаться. Повсюду валялись объедки и различный мусор; пол был также посыпан опилками в десяток слоев, как будто они могли заменить метлы, швабры и совки и сами чистили помещение. Вместо этого опилки, сами далеко не такие уж чистые, смешивались с мусором и источали весьма неприятный запах. В трактире было полутемно, и в придачу не чувствовалось тепла и радушия, как у Джонатана дома. Здесь было уныло и мрачно – словно запасы свечей и масла подходили к концу и приходилось их экономить. Да и сам трактир как будто был настолько в упадке, что никому и в голову не приходило позаботиться о пополнении запасов. Да, он явно не относился к числу тех заведений, где было бы приятно посидеть за обедом. Занято было не больше половины столов, хотя грязные стаканы и тарелки грудами лежали почти везде. Хозяин спал, сидя на табурете за прилавком, с открытым ртом, словно желая сообщить всем, что у него только два зуба, расположенные точно посередине рта. И на обоих – золотые коронки, которые держались на этих зубах лишь благодаря сложному устройству из тонкой проволоки.

– Этому человеку нужна вставная челюсть, – произнес Профессор, когда они с Джонатаном остановились посередине зала, пытаясь разглядеть что-либо в полумраке.

– И десяток новых свечей, – добавил Сыровар.

– Он носит их только ради того, чтобы всем показывать, – раздался сзади запинающийся голос. Путешественники обернулись и увидели перед собой полного бородатого человека в огромном пиджаке, в одиночестве сидящего за неубранным столом.

– Прошу прощения, – сказал Профессор, обращаясь к джентльмену.

– Я говорю, они нужны ему лишь для того, чтобы всем демонстрировать.

– О да. Для видимости. Они весьма элегантны, эти зубы, – тактично ответил Профессор. – В Беддлингтоне я как-то встретил одного гнома, у которого были такие же. Он был дрессировщиком. Удивительный тип, ходил со своими гиббонами и орангутангами.

Профессор уселся рядом с бородачом и стал рассказывать историю о Беддлингтонской обезьяне, а Джонатан тем временем пытался привлечь внимание спящего хозяина. Трактирщик повалился на бок, когда Джонатан похлопал его по плечу, затем любезно кивнул, почмокал губами и со звоном обрушился на пол вместе со своей табуреткой.

– Что? Что? Что?! – завопил он недоуменно. Сыровар почувствовал себя виноватым и с извинениями поднял хозяина на ноги. Никто во всем трактире, кроме Профессора и его собеседника, не обратил внимания на этот шум. Наконец табуретка была поднята, и казалось, ничего не произошло. Хозяин уставился на Джонатана мутными глазками и с глупой улыбкой на губах водрузился обратно на табуретку, а затем закрыл глаза и опять задремал.

– Обслужите себя сами, – сказал бородач в пиджаке, которого, как выяснилось, звали Лонни Госсет. – Положите пять пенни вон в ту жестяную банку и возьмите себе все, что вам нужно.

Джонатан так и сделал, но как только он попробовал эль, то тут же пожалел, что решил сюда зайти, – это была выдохшаяся, безвкусная жидкость, более напоминающая болотную жижу, чем что-либо более или менее пригодное для питья.

– Это господин Лонни Госсет, – сказал Профессор Джонатану, когда тот сел рядом. – Он шляпных дел мастер, но говорит, что на свои доход не может купить даже персик.

– Ни одного, – подтвердил Лонни Госсет, в легком опьянении покачивая головой. – С тех пор как этот проклятый Шелзнак появился тут со своими жабами и прочими тварями. Эти мерзкие дьявольские твари бродят по всем дорогам. Люди бегут в сторону моря.

– А кто это – Шелзнак? – спросил Джонатан, глядя в свою кружку и удивляясь, с какой это дьявольской тварью довелось столкнуться Госсету. Он предложил эль Профессору, но тот только посмотрел в кружку и покачал головой.

– Полагаю, его нельзя назвать славным малым.

– Славный малый! – чуть ли не крича, воскликнул Госсет. – Дьявол – вот он кто. Этот гном пришел сюда полгода назад, и путь его проходил через Ивовый Лес. Вы слышали об Ивовом Лесе?

– Да, – ответил Профессор.

– А про Стутон-На-Реке?

– Нет.

– Все разнесено в щепки. Запустение! И везде бродят эти твари, – мрачно сказал Госсет.

– Я бы не хотел, чтобы они заполонили всю страну, – деловито заметил Джонатан. – И даже полстраны.

– Боюсь, – сказал Профессор, – что их это совершенно не волнует. Ты знаешь меня как человека науки. И знаешь, что я нисколько не отрицаю этого. Наблюдения и умозаключения – очень полезные инструменты, мистер Сыровар, но должен заметить, если уж говорить начистоту, что иногда их место занимают предчувствия.

– Я бы не стал дожидаться того момента, когда они сбудутся. Давай-ка лучше позаботимся о провианте и вернемся на плот, чтобы посмотреть, чем занимаются этот озорник Дули и старина Ахав. Как считаешь?

– Давай, и поскорее, – согласился Профессор.

Путешественники распрощались с Госсетом и ушли, оставив его одного. А он словно и не заметил этого и шепотом продолжал бормотать о шелковых шляпах, тварях и гнусных мелких бестиях.

Они зашли в лавку “Товары повседневного спроса Хоббса”, где встретились с самим хозяином, который внимательно принялся изучать вошедших. У старика Хоббса были густые бакенбарды и строгий взгляд, его обтягивающая одежда была застегнула на все пуговицы, а шею закрывал высокий накрахмаленный воротничок. Джонатан шепотом сказал Профессору, что у этого портного Хоббса такое же чувство юмора, как у того дантиста, который делал коронки хозяину харчевни. Профессор согласился, но добавил, что ему отрадно видеть столь верного и твердого члена общества.

– Хоть кто-то еще держится среди всей этой смуты, – заметил Профессор.

К своему удовольствию, путешественники быстро нагрузились припасами, и отправились обратно. По пути они опять увидели брошенный сарай, в стене которого толпа мышей под надзором пучеглазой жабы все еще продолжала выгрызать дыры. Джонатан замахал на них руками и подпрыгнул, словно готовясь растоптать их, но Профессор заметил, что это, может быть, плохая идея – трогать обитателей здешнего леса. Вспомнив о том, что говорил Лонни Госсет, Сыровар согласился с Профессором. Вскоре оба они вышли на дорогу, ведущую к гавани. Но отсюда в вечернем мраке плота видно не было.

В первый момент в голове у Джонатана промелькнула мысль, что они умудрились войти не в ту гавань. Затем он подумал, что, может быть, в гавани никогда и не было плота, и на миг почувствовал странное облегчение, словно он проснулся и убедился, что страхи жуткого кошмара были не больше чем сном. Внезапно Профессор воскликнул:

– Нас предали! – и принялся осматривать оборванные концы веревок, которыми плот был привязан к причалу.

– Дули не предал бы нас, – возразил Джонатан. – Он, конечно, довольно странный паренек, это точно, но заслуживает не меньшего доверия, чем ты или я.

– Дули здесь ни при чем, – ответил Профессор, поднимая концы веревок. – Веревки перегрызены. И наш плот унесло течением.

– Силы небесные! – воскликнул Джонатан, вспомнив об Ахаве, который, вероятно, остался на плоту. – Изверги. Это все те проклятые мыши и жаба. Они сделали это из ненависти к нам, чтобы отомстить за то, что мы их тогда разогнали.

Профессор бросил на Джонатана глубокомысленный взгляд.

– Мыши и жабы не делают подобных вещей из ненависти. Они не додумались бы до такого. Боюсь, что наш друг Госсет прав. Что-то нехорошее творится у нас в стране!

– Ты опять за свое! Твари, “разгуливающие повсюду” и “напавшие на страну”. Это достаточно утомительно. Наш плот каким-то образом унесло рекой, и нам необходимо вернуть его.

Джонатан принялся ходить туда-сюда по причалу, пытаясь обдумать случившееся. Но чем больше усилий он прилагал к этому, тем труднее ему было сосредоточиться. Догонять плот, идя вдоль реки, не имело особого смысла, поскольку за Городом У Высокой Башни они двигались бы крайне медленно, и даже на лошадях (если бы они взяли их откуда-нибудь) им пришлось бы скакать по предательским тропинкам Леса Гоблинов, и, возможно, они настигли бы плот, лишь когда его уже вынесет в океан. Что действительно им было нужно, так это воздушный корабль с эльфами, но на это надеяться не приходилось. Джонатан нахмурился и продолжил свои хождения по причалу. Профессор же, казалось, совершенно не был смущен.

– Лучше всего нам было бы пуститься в путь, мой мальчик, – сказал он, пожимая плечами с таким видом, словно вопрос исчерпан.

– Куда? – воскликнул Джонатан.

– Вниз по реке, конечно. Дули, должно быть, задремал, но он вернется на берег сразу же, как только поймет, что плот унесло течением. Конечно, нам не придется спать сегодня ночью, если Дули поздно сообразит, что произошло.

– Дули! – закричал Джонатан. Ну конечно. Он почувствовал себя глупцом. Дули на плоту, и в конце концов он, конечно, пристанет к берегу. Отвратительные мыши не знали, что там остался Дули. Старина безбилетник Дули!

Но тут друзья услышали крик – как будто кто-то приветствовал их, – доносившийся со стороны холма, по которому шла дорога в город. Одинокая фигура бежала по дороге, бешено перебирая ногами и вопя:

– Господин Сыровар! Профессор!

У них упало сердце, когда на пристань, задыхаясь, сбежал Дули и изумленно воззрился на темную воду у причала.

– Плот исчез!

– А там Ахав, – выдавил Джонатан. – Теперь нам придется идти пешком вдоль реки до того места, где Ахав сам пристанет к берегу.

Дули был потрясен.

– О, господин Бинг-Сыровар, – пробормотал он, чуть не плача, – они сказали мне, что я вам зачем-то нужен. Поэтому я побежал за вами. Я сказал сам себе: с твоего разрешения, Дули, я не буду мешкать. И я побежал, но не смог вас нигде найти, и никто не мог мне ничего сказать.

– А кто это тебе сказал? – ошеломленно спросил Джонатан.

– Сейчас это не важно, – перебил его Профессор. – Мы должны догнать плот.

– И нам нужна лодка, вот что. Такая, чтобы мы втроем могли в ней уместиться. – Джонатан осмотрелся и заметил несколько лодок, привязанных к пристани.

– Мой старый дедушка нашел бы лодку и взял ее. Позаимствовал бы, если это необходимо, – вставил Дули. – Похоже, там есть лодки, внизу, у камней.

– Но мы не можем просто так взять и украсть чужую лодку, – возразил Джонатан, когда все трое двинулись к камням.

– Думаю, что в данном случае нам лучше всего последовать примеру дедушки Дули, – возразил Профессор. – Я оставлю здесь свою визитную карточку, под камнем у этого столба, и хозяин лодки сможет потом переслать счет за оказанную услугу.

Вскоре Дули, Профессор Вурцл и Джонатан устремились в погоню за исчезнувшим плотом и, бешено работая веслами, закружились в водоворотах реки в “позаимствованной” лодке.

Из– за клубящихся облаков выплыла луна -она, казалось, улыбалась, глядя на путешественников, которые стремительно неслись по глади реки. Ее бледный неровный круг отражался в воде прямо перед лодкой, и потому казалось, что она гонится за этим единственным фонарем в темной ночи. На обоих берегах виднелось все больше деревьев, и за кромкой леса мелькали чьи-то неясные тени. Джонатан обернулся, но из-за того, что русло реки изгибалось, а лес на берегу был густой, в той стороне, где раскинулся Город У Высокой Башни, не было видно никаких признаков жизни. И действительно, не было видно ничего, кроме тусклого света, лившегося сквозь окно в самой Башне, которая возвышалась вдалеке. Но даже со стороны реки Джонатан мог видеть, как дымоход озарялся красноватым светом тлеющих углей, а над ним призрачными фигурами клубился дым. Ночь становилась все холоднее и страшнее, но тот факт, что это странное место оставалось позади, помогал страхам отступить. Джонатан усердно опускал свое весло в воду и смотрел в сторону серебряной луны.

Глава 6
Туман над Лесом Гоблинов

Однако ночью, когда трое друзей плыли в лодке при свете луны, им было несколько страшно. После часа изнурительной гребли они благоразумно решили меняться: один четверть часа отдыхал, а остальные в это время интенсивно гребли.

Небо было усыпано звездами, и каждая сверкала, как драгоценный камень, но от их равнодушного света ничуть не становилось теплее, скорее наоборот. Морозец уже начал украшать сверкающим инеем траву, росшую на берегу, и большинство диких зверей в лесу всерьез подумывало о том, не пора ли запереть двери своих подземных квартир на засов, положить на кровать лишнюю пару стеганых одеял и погрузиться в приятный глубокий сон месяца на четыре.

Джонатан, которому в его толстой куртке и меховой шапке было довольно тепло, думал точно так же. Но городок Твомбли, сыроварня и уютное кресло с вырезанной на спинке головой оленя были далеки, как и луна. И хотя от дома их отделяло всего несколько дней пути, казалось, будто они покинули некую приятную заморскую страну с жарким климатом.

Джонатан устал, он сидел, тяжело опустив голову, а его подбородок почти касался груди. Но каждый раз, когда его одолевал сон, оказывалось, что наступила его очередь грести. Один раз он все-таки умудрился уснуть, и ему тут же приснился сон про человека с круглым лицом, чье изображение было на четырех монетках; он протягивал ему кусок зеленого сыра на пылающей тарелке, а в это время большие деревянные часы за ним отстукивали время, и солнце и луна, нарисованные на них, бежали в головокружительном темпе, превращая дни в секунды. Но едва Джонатан притронулся к сыру, как из-за маятника выглянуло морщинистое лицо, а затем рука, которая протянулась вперед и схватила сыр с тарелки. И сыр этот тут же превратился в кучку пыли, которая мгновенно разлетелась по широкой пустой равнине. И тут Джонатан повалился на бок и обнаружил, что сидит в лодке и плывет по широкой реке.

Как ни странно, но Дули был единственным из них, кто не проявлял ни малейших признаков усталости. Профессору и Джонатану приходилось заставлять его прекращать греблю, чтобы отдохнуть, и казалось, что чем становилось холоднее, тем энергичнее он работает веслом. К ужасу своих друзей, он без конца привставал на сиденье, чтобы посмотреть, что там творится впереди. И каждый раз лодка начинала угрожающе раскачиваться, а Профессор пускался в рассуждения о законе гравитации, законе равновесия и о том, что случается, когда он срабатывает.

– Уже, наверное, полночь, – заметил Профессор, проверяя себя по карманным часам.

– А мне еще больше так кажется, – произнес Джонатан, сам с трудом понимая, что он хотел этим сказать, – но странно, что мы до сих пор не догнали плот.

– Действительно, это очень странно и потому настораживает, – согласился Профессор. – Мы должны были нагнать его где-то с час назад. Учитывая скорость течения и тот факт, что в лодке на веслах мы движемся раза в два быстрее… Подождите-ка минутку, я подсчитаю… Два, ноль, ноль, пять в уме… округляем до десятых… – Профессор многозначительно посмотрел на Джонатана. – Даже если бы мы отплыли на час позже, плот опережал бы нас не больше чем на четыре часа, и мы должны были догнать его два часа назад.

Внезапно Джонатану пришла в голову ужасная мысль:

– А что если плот прибило к берегу, а мы, не заметив, проплыли мимо?

– Прошу прощения, сэр, – вставил Дули, – я хорошо оглядывал все вокруг, в том числе и берег, и, даю честное слово, нигде плота не видел. Может быть, если только я заберусь на сиденье и осмотрюсь еще раз…

Джонатан и Профессор крепко вцепились в борта лодки. Они были уверены, что сейчас полетят в холодную воду.

– Сядь, Дули! – крикнул Профессор.

– Да, сэр, господин Вурцл, сэр. Сейчас, сэр. Разрази меня гром, сэр, но я действовал, повинуясь порыву, и забыл о том, что вы говорили насчет вращения Земли и “быстрого кружения того и этого”.

– Совершенно верно, Дули. Постарайся не забыть об этом в следующий раз.

– А если мы все-таки проскочили мимо, – задумчиво произнес Джонатан, – скажем, если плот был в тени или еще где-то, тогда, может быть, стоит вернуться и как следует осмотреть берега?

– Ты абсолютно прав, – согласился Профессор. – Но есть один факт, который сейчас не так страшен, как может стать позже.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что мы можем потерять часа два-три, а именно столько времени уйдет у нас на то, чтобы спуститься обратно по реке.

– Тогда давайте развернем лодку и пристанем к берегу, а там обсудим, что нам делать, – растерянно сказал Джонатан.

– Я почти уверен, сэр, что этот славный пес на плоту вовсе не в тени. Я осматривал все затененные места. Нет, сэр, уж лучше нам плюхнуться в воду, чем поворачивать назад, как говорил мой дедушка. Он любил читать мне стихотворение, которое заканчивалось так: “Плюх, плюх, плюх, плюх, Да-да-да-да-да…” – или как-то в этом роде.

– Таких, как твой дедушка, обычно называют мудрецами, – сказал Профессор. – Но что нам делать – довериться глазам Дули и “да-да” его дедушки или все-таки пройтись еще раз вверх по реке? Лично я, учитывая научные факты данного вопроса, склоняюсь к тому, чтобы развернуть лодку…

– А-а-а! – завопил вдруг Дули, взмахивая веслом.

– Это не так уж и плохо, – начал было Профессор, но Дули продолжал махать веслом, указывая пальцем на небо.

– Луна! Луна! – вопил он.

Джонатан, напуганный воплями Дули, взглянул вверх, но не увидел в небе ничего, кроме белого диска, такого же яркого, как всегда, парящего во тьме и окруженного звездами. Хвостик крошечного темного облачка на секунду слегка затмил нижний край диска, но скоро растворился в ночи, оставив лунную поверхность такой же чистой и нетронутой.

– Ты что так орешь, Дули? – спросил Джонатан, снедаемый опасениями, что плот и Ахав остались позади. И словно для того, чтобы еще больше ухудшить положение путешественников, у берега над рекой пополз мутный клочковатый туман.

– Туман, – произнес Джонатан, как бы ни к кому не обращаясь. – Мы заблудимся в тумане.

У него вдруг создалось такое ощущение, что теперь они навсегда потеряли плот.

– Вот опять! – закричал Дули, указывая на что-то пальцем. – Это не облака. Вовсе нет, сэр. Ведьмы, вот что это такое, и не одна, а целый эскадрон. Это ведьмы на фоне луны!

Профессор сплюнул. Его, как и Джонатана, гораздо больше беспокоил туман, который начал застилать реку плотной завесой. Она поднималась снизу, словно серая мантия. Но он заметил и темные фигуры на небе, на которые указывал Дули. На фоне диска луны эти фигуры казались движущимися кусочками атласа, но все же можно было разглядеть силуэты трех ведьм в остроконечных шляпах. Их темные накидки развевались сзади, точно порванный парус корабля-призрака, несущегося в небе. К изумлению Джонатана, ведьмы эти сидели верхом на метлах – о подобных вещах говорили все вокруг, но сам он никогда не верил в эти россказни. Ночной ветер донес пронзительный гогочущий смех, но вскоре ведьмы скрылись в темноте. Затем они опять показались на фоне луны – две впереди, одна сзади. Когда туман уже полностью окутал лодку и вокруг виднелась лишь одна беспросветная дымка, злобный смех еще долго был слышен на востоке – звонкий, как падающие сосульки.

Дули сидел неподвижно, прикрыв лицо руками, и стонал.

– Старый дедушка знал этих леди, – сказал он. – Да, джентльмены. Но мне никогда не хотелось узнать их поближе. Он наткнулся на них однажды в Лесу Гоблинов, да, если мне не изменяет память, – который, кажется, не так уж далеко отсюда, верно, Профессор?

– До него меньше чем полмили, Дули.

– Да, не повезло. Там в лесу бродят хищные твари. Двухголовые козлы, которые вечно что-то варят в котле. И каждый, кто там живет, всегда имеет при себе огромный серп.

– Думаю, будет лучше, если ты расскажешь об этом в другой раз. Например, днем, – сказал Джонатан.

Дули сидел, сжавшись в комочек. Дедушкины истории были настолько свежи в его памяти, что он сходу готов был поведать любую из них.

– Да, – произнес Джонатан. – Попали мы в переделку. Пойдем назад?

– Если мы не видим берега, Джонатан, – ответил Профессор, – то не узнаем, движемся ли мы вперед, или стоим на месте, или нас относит течением назад. Совершенно ясно, что грести вверх по течению в тумане мы не можем.

– Но, может быть, туман немного рассеется.

Но Джонатан знал, что этого не произойдет, несмотря на крепкий ветер, который задул им в спины. Туман обволакивал все сплошной пеленой, в которой можно было разглядеть лишь несколько темнеющих брешей.

Откуда– то издалека все еще доносился смех ведьм, перекрываемый пронзительными воплями, похожими на крики баньши[1]. Хотя жуткие звуки становились то громче, то тише, словно с ними забавлялся ветер, друзьям в лодке казалось, что это где-то здесь, рядом. Они перестали грести и вслушивались в ночные звуки, одновременно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь во мгле, впереди лодки. Неожиданно далекое монотонное пение, еле слышное среди криков, смеха и визгов, перемежающееся звонкими ударами дубинки о железный котел, потонуло в лае собаки – таком яростном, как будто ее довели до исступления.

Безусловно, это был Ахав, атакуемый какой-то дьявольщиной. Друзья принялись грести, лодка прорезала путь в тумане, а ужасные звуки и собачий лай все громче звучали в их ушах.

Из– за тумана они не могли точно сказать, насколько далеко видно окружающее. Им была видна вода, бурлящая возле лодки, но она была такой же тусклой, как сама ночь, и на расстоянии двух-трех ярдов граница между водой и воздухом была уже совершенно незаметна, поэтому никто из них не мог точно сказать, что он видит дальше -воздух или воду. Джонатан начал опасаться, что, двигаясь так быстро, они могут врезаться в плот.

Вскоре сквозь туман они увидели отблески света, которые были впереди где-то не дальше десяти ярдов. Но крики, звуки ударов и визги слышались словно отовсюду – в лесу у невидимого берега.

Лай внезапно стих, и Джонатану это очень не понравилось. Он подумал: а не кликнуть ли ему Ахава? Но, во-первых, было мало вероятно, что пес услышит его среди этого шума, а во-вторых, Джонатан не знал, что означал этот шум, и поэтому промолчал. Он взглянул на Профессора, который пожал плечами, а потом наклонился к нему и прошептал:

– Гоблины.

Дули весь сжался и съежился от страха до такой степени, что стал почти незаметным, а сам Джонатан почувствовал, как его прошибает пот. Вполне возможно, что они уже пересекли границу обширных темных пространств Леса Гоблинов, который отделял сторожевую башню пристани Ивовый Лес и Стутон-На-Реке от городков, расположенных выше по течению. И в этих местах особенно опасно было появляться ночью.

Вдруг они увидели плот, освещенный мечущимися факелами. И, к изумлению Джонатана, он несся под всеми парусами – теперь легко было понять, почему им, на веслах, никак не удавалось догнать его.

Свет факелов отражался в тумане и окрашивал дымку в красновато-розовый цвет. Странные тени зыбко мелькали на фоне тумана, словно факелы горели перед колышущимся серым занавесом. На палубе прыгала дюжина каких-то странных низкорослых людей. Они сновали туда-сюда, свистели, гоготали и, молотя воздух то ногами, то кулаками, боролись с кем-то очень ловким.

Испугавшись жутких звуков, Дуди так и сидел, съежившись; Джонатан ободряюще кивнул ему, надеясь подавить его страхи и увидеть в ответ решительный взгляд. Путешественники смотрели на освещенный плот из темноты и поэтому видели гоблинов лучше, чем те – их. Но когда они подошли поближе и рассмотрели наконец отвратительные лица гоблинов, им стало ясно, что одного решительного взгляда тут маловато.

Хотя каждый из них казался ростом меньше гнома и худым, кожа да кости, Джонатан был не вполне в этом уверен. Их фигуры в тумане то как будто росли, то уменьшались, подобно прыгающим по стене теням. В какой-то момент они показались улыбающимися, танцующими эльфами, но уже в следующий миг больше напоминали зловещие тени самой смерти, с запавшими глазами, торчащими зубами и мертвенно-бледными, бесформенными руками, больше похожими на клешни крабов.

Гоблины прыгали по палубе, и в их прыжках, криках и стуках не было никакого ритма. И хотя плот освещали только огни факелов, сквозь дымку был заметен и пар, поднимавшийся кверху от большого железного котла. Один крупный гоблин, который был выше остальных на целую голову, ревел и ругался, помешивая содержимое котла, а глаза на его отвратительном лице горели, точно угли. Его приятели, как будто без особой цели, кидали в котел самые разные предметы: секстант, сыр, бочонок с гвоздями, обрывок веревки и всякие другие, явно несъедобные, вещи. Они швыряли в котел все подряд и ломали все это только затем, чтобы повеселиться. Зубы Джонатана выбивали от страха дробь, но то, что они портили вещи, его страшно разозлило.

Один из прыгающих гоблинов издал вдруг громкий вопль, похожий на крик болотного черта на рассвете, – это он заметил лодку, а в ней трех человек. Остальные гоблины толпой сгрудились на краю плота, указывая друг другу на лодку, махая руками, крича и смеясь. Джонатан видел, как один из них покатил по палубе бочонок с овощами, а затем бросил его в реку. Несколько секунд он покачивался на поверхности воды у лодки, но вскоре течение понесло его в сторону моря.

Другой гоблин выдернул из зажима факел, укрепленный на палубе, и Джонатан был уверен, что сейчас он подожжет плот. Однако вместо этого гоблин приложил факел к собственным волосам и, когда они запылали, запрыгал и заметался по палубе. Из его рта, наполненного острыми зубами, вылетел хриплый смех, а огонь расплавил кожу на его лице, и она, словно воск, поползла вниз, обнажая ухмыляющийся череп с горящими волосами.

Джонатан испытывал смешанное чувство – что-то среднее между ужасом и отвращением, в отличие от Дули, который был напуган до полусмерти, – он сидел на носу лодки, закрыв лицо руками. А гоблины тем временем достали ножи с длинными кривыми лезвиями и принялись ими размахивать. Джонатан и Профессор, без всяких обсуждений дальнейшей стратегии, стремительно стали грести в обратную сторону. Но когда гоблины добрались до ружья Профессора и бросили в котел и его, Вурцл решил, что они удалились от плота уже на достаточное расстояние.

– О Господи! – воскликнул он, размахивая веслом. Его высказывание, казалось, вызвало у гоблинов приступ ярости – одни затопали ногами, а другие подожгли себя.

Лодка в этот момент не двигалась с места – Джонатан не был настолько обеспокоен судьбой оружия, как Профессор, и продолжал грести назад, в то время как Вурцл в ярости греб вперед.

В тот самый момент, когда лодка застыла в неподвижности, не двигаясь ни вперед, ни назад, Джонатан с изумлением увидел, как из двери рубки, точно вихрь, вылетел Ахав, который по сравнению с гоблинами казался огромным. Гоблины, очевидно, полагали, что пес надежно заперт, поэтому его появление застало их врасплох, и они принялись выделывать сумасшедшие курбеты.

Это была весьма занятная картина. По воде прокатились рев и смех, и очень скоро все гоблины горели ярким пламенем, точно миниатюрные костры. Ахав прыгнул на крупного гоблина, помешивающего в котле, и, не обращая внимания на его злобное расплавленное лицо и горящие волосы, схватил его сзади за штаны, потряс и скинул в реку.

Очутившись в воде, гоблин пронзительно завизжал и принялся шипеть и пускать пузыри. Когда он всплыл на поверхность, то и наполовину не выглядел таким мерзким и страшным, как минуту назад. Сейчас он был похож на совершенно промокшего, жалкого, вредного маленького человечка. Его приятели на плоту, однако, продолжали гореть и шумно веселиться. Они принялись швырять в него разные предметы.

Ахав пришел в восторг от своих действий и, недолго думая, схватил еще одного гоблина и сбросил его в реку. Джонатан, глядя на отважного Ахава, приободрился. А Профессору Вурцлу, испытывающему опасения, что его оружие окажется в реке, удалось грести сильнее, чем Джонатану. И лодка наконец прошла те несколько футов, которые отделяли ее от плота, и Профессор вскоре привязал швартовочную веревку к его корме.

Но влезть на борт оказалось не таким-то простым делом – шесть гоблинов дико носились кругами по палубе вокруг рубки. Они бегали в таком бешеном темпе, что невозможно было определить, кто за кем гоняется – гоблины за Ахавом или он за ними.

К активным действиям Профессора подтолкнуло то, что один из гоблинов достал из котла его ружье и принялся размахивать им над головой. Совершенно ясно было, что ружье заведено – маховик с ручками крутился, и казалось, что вот сейчас гоблин дернет за рычаг и оно отправится в свой сумасшедший полет.

Профессор набросился на гоблина и схватил ружье, но тот держал его крепко и, крича и визжа, царапал Профессора когтями. Старик Вурцл, не обращая внимания на боль, впал в ярость, когда ружье вырвалось из рук гоблина и полетело над рекой. Сквозь просвет в тумане Профессор видел, как оно, пролетев футов пятьдесят, шлепнулось в воду, затем выплыло на поверхность чуть дальше и скрылось в клубящемся тумане. Его замечательное оружие было потеряно, и на этот раз поблизости не оказалось дерева, на которое можно было бы вскарабкаться и вернуть его обратно.

Профессор Вурцл, вне себя от ярости, опрокинул пылающего гоблина, который не переставая визжал и хохотал, и сбросил его в реку.

Джонатан и Ахав гонялись в это время по палубе за последним гоблином. Наконец и Дули, собравшись с духом, влез на плот и, увидев, что гоблинов почти не осталось, приободрился и схватил мчащегося мимо противника за шиворот. А затем, закрыв глаза, чтобы не видеть его лица, швырнул его в реку.

Головы гоблинов, уносимых к дальнему берегу, постепенно исчезали из виду. И постепенно затихал их смех, приглушенный туманом. Трое запыхавшихся друзей уселись на носу плота рядом с доблестным Ахавом.

– Эх! – с досадой воскликнул Джонатан по поводу потерянного оружия. Но, по правде говоря, это волновало его не так уж сильно, поскольку он никогда не верил в то, что от этого ружья будет хоть какая-нибудь польза.

Друзья почувствовали немалое облегчение, когда в три часа ночи наконец выплыли из этого тумана. Лес Гоблинов темным мутным пятном остался позади, и яркая луна снова озаряла берега. Река петляла среди холмов, покрытых лугами, которые тянулись в сторону моря.

Путешественникам понадобилось не меньше часа на то, чтобы привести все в порядок и подсчитать потери. Самым удивительным было бесследное исчезновение котла. На том месте, где он был, или где должен был быть, осталась лишь кучка мусора: обломки разбитых бочонков, искривленные куски металла, цепочка троллей, которую нашел Дули, и полдюжины рыбьих скелетов странного вида – очевидно, гоблины наловили рыбы.

Друзья выбросили за борт весь мусор, за исключением цепочки, которая была водворена на свое место на мачте. Джонатан клялся, что видел котел собственными глазами, и Профессор подтверждал его слова. Дули был настолько сбит с толку, что даже не осознавал этого, но Профессор сказал, что котел, очевидно, всего лишь иллюзия.

– Волшебство! – воскликнул Дули, знакомый по рассказам дедушки с проделками гоблинов.

Профессор объяснил, что дело было именно в этом. Выйдя из рубки, Джонатан заявил, что гоблины выпили добрую половину запасов рома, а остальное испортили. И действительно, в десятке наполовину опустошенных бочонков плавали рыбьи скелеты. Путешественникам не оставалось ничего другого, как выкинуть бочонки вместе с их содержимым за борт.

Для Профессора и Джонатана это было жестоким ударом – они оба любили выпить вечером по кружке горячего густого рома, но до сих пор это им все никак не удавалось.

Итак, бочонок с солеными овощами исчез, ром пропал, а у всех оставшихся булок выедена середина, и теперь они больше напоминали тульи шляп, чем булки. Профессор сказал, что лично онне очень-то переживает по поводу потери рома, – ведь это благодаря ему гоблины вели себя подобным образом. Трезвые гоблины, очевидно, были бы более опасны. И все решили, что они еще легко отделались. Тут Джонатан вспомнил о портвейне, который положил ему в дорогу мэр Бэстейбл, сходил в рубку и достал бутылку и три стакана.

Прежде чем луна скрылась за Горной Страной эльфов, из-за Белых Скал выглянуло солнце и наступило утро. Как и предсказывал Профессор, этой ночью им не удалось как следует поспать; но зато они вернули себе плот и испытывали гордость, потому что им удалось разогнать сборище гоблинов-мародеров.

Глава 7
Волшебники и аксолотли

Река несла путешественников к морю, и целых три дня они только и делали, что ели, спали и швыряли за борт попадавшиеся под руку рыбьи кости.

Профессор Вурцл обнаружил, что его руки и грудь были сильно поцарапаны во время схватки с гоблином и испещрены вследствие этого длинными красными полосами, которые воспалились и распухли – в них, очевидно, попала инфекция. Передвигаясь по палубе, Профессор стонал и скрипел от боли зубами, но тем не менее требовал, чтобы ему позволяли нести дежурство наравне со всеми.

Они находились на расстоянии нескольких миль от пристани Ивовый Лес, когда стало ясно, что с Профессором нужно что-то делать. Он наконец лег в постель, и Джонатан с Дули принесли ему еду и питье. У него настолько все болело, что даже моргать было больно.

– Боюсь, Джонатан, – сказал он как-то после обеда, когда до пристани Ивовый Лес оставались считаные мили, – что одного отдыха мне будет маловато, чтобы оправиться от этих царапин. Должно быть, у гоблинов на руках полным-полно грязи.

– Это точно, – согласился Джонатан. Но он не знал, что же делать, – единственным дезинфицирующим средством на плоту была какая-то мазь, пахнущая эвкалиптом, но, как оказалось, толку от нее не было никакого. – Между Стутоном-На-Реке и морским побережьем нет даже сторожевых башен. Пристань Ивовый Лес и поселок сметены, и, если верить старине Госсету, Стутон тоже. И я не знаю, где же мы найдем хоть какого-то лекаря. Хотя… кто бы ни ограбил и ни разрушил Ивовый Лес, он, конечно, прихватил с собой все ценности, но, я думаю, лекарства не тронул. Может быть, там что-нибудь осталось от запасов аптекаря. Ну какой бы вор стал красть лекарства?

– Действительно, какой?… – спросил Профессор. – Но я думаю, что в данном случае не стоит на это сильно рассчитывать. Сколько еще нам плыть до пристани Ивовый Лес?

– Около часа.

– Тогда сделай то, что я тебе скажу, мой мальчик. Ты хоть немного разбираешься в травах?

– Я знаток только в приготовлении чая.

– Тогда я должен кое-что немного объяснить. Возьми карандаш и бумагу и запиши вот что. Во-первых, мне нужен арроурут[2], затем цветки щавеля, примерно горсть, и добрая порция перечной мяты. Сумеешь найти все это?

– Постараюсь, Профессор.

– Затем, – продолжил Профессор, – мне нужно полдюжины желтых древесных грибов – тех, что похожи на раковины моллюсков и покрыты розовыми пятнышками сверху и снизу. Я не удивлюсь, если ты потратишь много времени на то, чтобы разыскать их. Ищи под корой старых поваленных деревьев тсуги.

“Старая поваленная тсуга, – старательно записывал Джонатан, – под корой…”

– Какого размера эти грибы, Профессор?

– В диаметре они примерно с голову человека, когда спелые. Если же тебе попадутся такие грибы, но гораздо крупнее, имей в виду, что они совершенно бесполезны. Если ты прикоснешься к такому грибу, он выделит слизь. Гриб же, покрытый слизью, и вовсе вреден.

“Без слизи”, – записал Джонатан.

– Наконец, мне нужна кружка размельченной паутины – если, ты, конечно, сумеешь ее размельчить, и штук шесть аксолотлей, лучше всего тех, что покрыты крапинками.

Джонатан удивленно покачал головой:

– А будет ли толк, Профессор, от всех этих растений и прочих штук?

– Надеюсь. Этот рецепт мне дал один удивительный бродячий музыкант, который проходил через наш город несколько лет назад. Он утверждал, что у него есть боб, из которого может вырасти целый дом. Это слишком глупо, сказал я ему тогда.

– Да, конечно, – сказал Джонатан, – конечно.

– Но я не спорил с ним по поводу рецепта для припарок. Целебные свойства грибов и аксолотлей известны всем.

– Никто бы не осмелился отрицать их, – согласился Джонатан.

Прежде чем они покончили со списком необходимых лечебных средств, вдалеке показался Ивовый Лес. От пристани, которая некогда была центром торговли жителей речной долины, сейчас не осталось ничего. Уцелел лишь небольшой участок причала, но он был здорово потрепан и так накренился, что его пригодность была под большим вопросом. Однако он был единственным местом, где вообще можно было пристать к берегу, и Джонатан направил плот туда. Дули, держа в руках веревку, уселся на нос, готовый в любой момент пришвартовать плот.

Какое– то время Джонатан обдумывал, а не привязать ли плот к сваям, торчавшим из воды футах в двадцати-тридцати от берега, и на берег доплыть на лодке. В этом случае плот был бы в большей безопасности. Но на самом деле, если кто-то и следил за ними, он мог бы украсть лодку и легко добраться на ней до плота, поэтому в конце концов Джонатан решил отказаться от излишних сложностей. И они пришвартовались к разрушенному причалу.

Профессор лежал в рубке, укрытый несколькими одеялами. Он выпил кружку чая, съел немного сыра и сморщенное яблоко. Рядом с ним друзья положили крепкую дубину, которая должна была отпугнуть непрошеных гостей. Дули и Джонатан заглянули в рубку, помахали Профессору и вышли на причал.

Возле пристани на берегу стоял поломанный сарай для лодок. Крыша его провалилась, и в целом он выглядел так, будто строители ошиблись и выстроили его вверх ногами. Окна в сарае были выбиты, и все вокруг было усеяно осколками стекла. От стен кто-то оторвал обшивку и разломал на мелкие кусочки, которые тоже грудами валялись вокруг. В общем, этот сарай был уже абсолютно непригоден для использования.

Несколько строений, которые некогда относились к пристани, были в таком же состоянии. Крыши обвалились, двери были выбиты и покачивались на заржавевших петлях, сквозь дыры в стенах дул ветер – словно так и было задумано. Внутри же не было ничего, кроме поломанной мебели и изорванных в клочья занавесок. Продукты, одежда и все что-либо более или менее ценное исчезло. Сквозь дыры в ступенях лестницы проросла трава, и везде из окон и дымоходов выглядывала лоза дикого винограда, словно сам лес решил поселиться в этом городе. И вокруг стояла мрачная тишина, лишь изредка нарушаемая криками птиц. Дули был уверен, что во всех домах прячется полным-полно призраков, но Джонатану об этом не говорил, боясь – а вдруг тот согласится?

– Что вы думаете, господин Сыровар, насчет этого разгрома? Что тут, ураган, что ли, промчался?

– Не думаю, что дело в урагане, Дули, – ответил Джонатан. – Хотя я бы предпочел, чтобы это было именно так. Но меня смущает то, что исчезли все жители. Не хочу показаться излишне впечатлительным, но я мог бы предположить, что в таком случае здесь должны были остаться хотя бы… тела – одно или два, ты понимаешь, о чем я говорю?

– А может, ураган скинул их всех в реку? Просто швырнул, как жуков.

– Конечно, такое тоже вероятно, – кивнул Джонатан, – но здесь попахивает рыбой, как говорят на побережье, то есть что-то тут не так. Что это за ураган, который выбивает у дома угловые стойки так, что крыша проваливается внутрь? И что это за ветер, который, отодрав от стен обшивку, принимается кромсать ее в щепки? Это просто какое-то безумие. И даже худшее из всех безумств.

– Прямо как гоблины, которые с воплями все жгли, – привел пример Дули, – даже после того, как наглотались воды.

– Точно, – согласился Джонатан.

– Тьфу!

– Не понял, – удивленно произнес Джонатан.

– Я не говорил этого, – ответил Дули, – я думал, это вы сказали.

– Тьфу, сэр! Это я говорю, – раздался писклявый голос из разрушенного трактира, и в окне показалась голова худощавого человека в высокой шляпе. – Ничто, мои друзья, не случается просто так. Гоблины не ведают, что творят. Они находятся в беспрестанном движении и валяют дурака до тех пор, пока кто-нибудь не вышвырнет их вон.

Джонатан поклонился, а Дули спрятался за его спину, изумленно таращась на незнакомца.

– Колдун! – ошарашенно воскликнул он.

– К вашим услугам, джентльмены, – кивнул колдун. – Как вы проницательны, молодой человек. Я полагаю, меня выдает шляпа. Прямо маяк какой-то.

Его шляпа и в самом деле походила на маяк – высокая, суживающаяся кверху, украшенная звездами и полумесяцем на верхушке. Трудно было придумать что-либо более указывающее на то, что перед вами колдун. Шляпа немного сползала ему то на лоб, то на затылок, прямо как шляпа Гилроя Бэстейбла. Пару раз он ее поправил, а затем вдруг исчез и появился с куском резинки, который привязал к обеим сторонам шляпы и засунул себе под подбородок.

– Так и задохнуться можно, – сказал колдун.

– Пожалуй, – откликнулся Джонатан, не зная, что еще сказать.

– Но если уж задыхаться, лучше не откладывать дела в долгий ящик. Я уже не надеюсь, что шляпе это надоест и она перестанет сползать. Но у нее свои прихоти. Так что без этой душной резинки никак.

– Может быть, если бы она не была такой высокой… – предположил Джонатан. – Но тогда я ничего не смыслю в шляпах для колдунов. Полагаю, что у них должны быть именно такие шляпы.

– Иногда даже выше. Я тоже могу ее удлинить.

Откуда– то из-под плаща колдун извлек нечто вроде палки, на конце которой был набалдашник с вырезанным из слоновой кости лицом младенца, и прикрепил ее к верхушке своей шляпы. Все сооружение закачалось, как флагшток на башне. Колдун чувствовал себя явно неуютно и начал дышать с трудом, силясь сохранить сооружение в равновесии, но наконец бросил это занятие и придержал шляпу руками.

– Ужасно неудобно. Но волшебнику это необходимо, если он хочет быть кем-то большим, чем просто человеком, наряженным в маскарадный костюм, изображающий колдуна с привязанной к поясу колодой карт. Кстати о картах, позвольте вам дать мою визитную карточку.

Джонатан взял предложенную карточку и громко прочитал для Дули:

– Майлз. Волшебник.

– Милейз, к вашим услугам. Это звучит не так банально, как Майлз. Если вы сделаете ударение на первом слоге и четко произнесете звук “е” во втором, то имя приобретет экзотическое, как бы иностранное звучание, как мне кажется.

– В таком случае, Милейз… – произнес Джонатан, выговаривая имя именно так, как произнес его волшебник. На самом же деле имя Милейз звучало намного глупее, чем Майлз – простое и приятное имя. – Милейз, вы здесь один? Кроме вас есть здесь торговцы?

– Торговцы? Нет, полагаю, что их здесь нет. Тут никого нет уже месяца четыре.

– Как?! Эта пристань разрушена четыре месяца назад?

– По правде говоря, это я так предполагаю. Но сам-то я здесь уже три месяца.

– В таком случае поселок разваливался, можно сказать, у вас на глазах? – спросил Джонатан. – Здесь пронесся ураган или случилось что-то другое?

– Да, именно “что-то”, хотя это и не совсем точно сказано. Полагаю, вы довольно четко намекнули на это минуту назад. Прошу прощения, но я нечаянно подслушал ваш разговор о гоблинах. Как правило, их трудно найти за пределами их леса, или, по крайней мере, не в большом количестве. Но сейчас времена явно необычные, и это признал бы любой колдун. Да, “обычные” – едва ли подходящее здесь определение.

Волшебник сорвал с себя шляпу и сунул палку с костяным набалдашником себе в плащ, который некогда имел ярко-оранжевую окраску. Теперь же он был коричневого цвета и явно нуждался в стирке.

– За последние несколько недель я уже не первый раз слышу о “странных временах” и тому подобном, – сказал Джонатан. – И могу лишь посоветовать вам съездить ненадолго в городок Твомбли. У нас нет никаких перемен, за исключением перемен погоды и времен года, чего нам вполне достаточно.

– И мне тоже, дорогой сэр! – воскликнул колдун, вздымая руки, словно в попытке убедить Джонатана и Дули в своей невинности. – Но никто из нас, – продолжил он таинственно, – не защищен от того, что ему на голову могут свалиться приключения и перемены, когда кругом творится такое… Вы понимаете, о чем я?

Джонатан кивнул, но сделал это скорее из вежливости. Дули, по-прежнему во все глаза глядя на шляпу колдуна и думая, что все дело в каком-то удивительном таланте, спросил:

– Но ведь это вы выслали их всех отсюда? Высушили, как осенние листья, и сдули, как жучков, мистер волшебник, сэр, если вы позволите?

– О нет, конечно, – ответил колдун. – Разве вы не поняли, что это гоблины? Торговцы все уехали, один за другим, уже давно. Может быть, даже с полгода назад. Так или иначе, но здесь на пристани оставалось всего человек двадцать, не больше. Большинство из них, как мне кажется, отправились вниз по реке к морю, ведь они по природе не только торговцы, но еще и моряки. Я видел их груженые плоты, они плыли туда, к морю, но все они умалчивали о том, почему позакрывали свои магазины и сорвались с насиженных мест. И кажется, там был этот гном. – Колдун понизил голос. И Джонатан, ожидая, что сейчас последует разговор на эту тему, смотрел на него во все глаза. – Вы знаете его? – спросил колдун. – Впрочем, не стоит удивляться. Мы все узнаем о нем, и боюсь, что гораздо раньше, чем он закончит свою игру.

– Кого вы имеете в виду, говоря “этот гном”? – спросил Джонатан. – И как он мог прогнать столько людей? Почему же никто не отстегал его как следует хворостиной и не научил почтительно относиться к людям?

– Я думаю, кто-то пытался это сделать. Но этот гном – не обычный полевой гном с побережья и не гном-каменщик с Белых Скал. Он из Заколдованного Леса и, кажется, имеет власть над всеми созданиями в этой стране. Он может заставить утихнуть ветер, – мрачно произнес колдун, – а туман опуститься, причем в самое неподходящее время. И у него гораздо большая власть и сила, чем у того же тумана или ветра. И еще говорят, что он может сделать так, чтобы весь край погрузился в тишину, что он может заморозить человеческие души. И это не просто слухи, я сам видел нечто подобное.

Колдун вздернул подол своего плаща, и разлохмаченная кромка закружилась, хотя ветра не было. Дули испуганно отступил за спину Джонатана и выглянул из-за его плеча.

Джонатану показалось, что он начал понимать рисунок в очень сложной паутине, но, чтобы увидеть его еще более ясно, ему пришлось бы подойти к ней ближе, чем он хотел. По его спине пробежала дрожь. И он решил, что им пора заняться своими делами. Бедный Профессор лежал там, в рубке, больной, а они тратили время на беседы с этим колдуном, у которого не было ничего, кроме плохих новостей.

– Послушайте, – сказал Джонатан, – боюсь, нам пора. Мы должны позаботиться о больном товарище.

– А с кем я вообще имею честь говорить? – спросил Майлз приказным тоном, что весьма не понравилось Джонатану.

– Джонатан Бинг из городка Твомбли, к вашим услугам, – ответил Джонатан, слегка поклонившись и снимая шляпу, – я занимаюсь изготовлением сыра.

– Сыра! – вскричал колдун. – Я знал одного человека, который тоже делал сыр. Он изготавливал круги сыра, такие огромные, что человек чуть с ума не сходил, увидев их.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Баньши (ирл., шотл. фольк.) – дух, вопли которого предвещают смерть.

Вернуться

2

Арроурут – крахмал из подземных побегов или корневищ растения.

Вернуться