Симона Вилар
Лесная герцогиня

Глава 1

Эмма до боли закусила губы, чтобы не расплакаться, но лежала тихо, боялась даже чуть пошевелиться. Все тело кричало от боли, обиды и отчаяния. Грудь ныла от грубых прикосновений костлявых пальцев мужа. И лишь когда она услышала его ровное дыхание, то позволила себе глубоко вздохнуть… и тут же хлынули слезы.

Днем она старалась выглядеть веселой и приветливой. Это был вызов старику, который возненавидел ее сразу же, после первой своей неудачной попытки овладеть ею… и покорность судьбе. Она ведь сама дала согласие на брак с ним, ей некого винить в том, что случилось. Нет! Было! Ролло. Все из-за него! Как она хотела ненавидеть этого викинга! Злилась, проклинала – но не могла забыть. Даже то, что он женился на другой, что забрал сына, что обошелся с ней, как с уличной девкой – изнасиловал и выгнал, не могло заставить забыть всю ту нежность, страсть и любовь, какие она вкусила с ним за время, что была его женой. Невенчанной женой, «норманнской шлюхой», как величала ее высокородная родня.

Однако пока она была под защитой Ролло, ее мало заботило мнение титулованных родственников-франков: Эмма была окружена почестями, как настоящая королева, избалована любовью Ролло, обласкана вниманием и уважением его друзей. Как же вышло, что она осталась совсем одна? Да, она была слишком беспечна и своенравна, не ценила то, что имела. Она оказалась дурной женой – строптивой, капризной, ревнивой. Они с Ролло часто ссорились, но она никогда не думала, что ее место когда-нибудь может быть занято другой. И вот сейчас он с той, другой, с ее кузиной – Гизеллой Каролинг.

Эмма отчетливо вспомнила, будто вдруг даже почувствовала, ласковые руки Ролло, услышала его мальчишеский смех, взглянула в серые нежные глаза, ощутила мягкие губы. Боже! И все это принадлежит другой! У них наверняка совсем иные ночи, вовсе не те, что приходится переносить ей. «Привыкай, – приказала она себе. – Привыкай, что это надолго. До тех пор, пока ты с Ренье. Ренье, которому ты сама сказала „да“, чтобы не опуститься ниже Ролло, чтобы нанести ему ответный удар».

Вот в чем корень зла!.. Все их отношения основывались на том, что они, беззаветно любя друг друга, стремились ни в чем не уступать один другому. Так было с самого начала, когда он сделал ее своей пленницей, а она задалась целью бежать, до того мгновения, как Ролло приревновал ее к скальду Серебряному Плащу и в отместку изменил ей с Лив.

А дальше опять ее гордость не позволила сдаться: решив наказать Ролло, она поддалась на уговоры своего дядюшки герцога Роберта, который обманул ее, а ее викинг, не простив предательства, женился на Гизелле Каролинг. Ролло хотел унизить ее, лишил сына, оскорбил, выгнал из города. И тогда Эмма дала согласие на брак с герцогом Лотарингии Ренье Длинной Шеей. Почему же ни один из них ни разу не пошел навстречу другому, не сказал простое слово «прости»? И они расстались. Навсегда.

Эмма вновь и вновь заставляла себя не думать об ушедшем, но помимо воли воспоминания о пламенном, полном страсти и нежности счастье нахлынули на нее, и она невольно застонала.

Ренье пошевелился, и Эмма замерла. Нет, она теперь не имеет права даже вспоминать. Закусив рукав рубашки, сдерживаясь, чтобы вновь не выдать себя, чтобы не закричать, не взвыть, будто волчица, от тоски, огнем раздиравшей грудь, она лежала не шевелясь. «Господи, – просила она милости, – скорее б наступил новый день». Ведь с ним придут заботы, и она вновь, из последних сил, будет держаться невозмутимо, вновь станет Птичкой, беззаботной и веселой, как прозвали ее в детстве, как привыкли все называть ее в Нормандии… Только петь она больше никогда не будет…

* * *

Дождь был мелкий, моросящий. Уже смеркалось, когда большой обоз, выехав из леса, стал спускаться к реке. Лошади оскальзывались на мокрых камнях дороги, как на глине. Один из верховых отделился от остальных и направился к взбесившейся от дождя и мокрого снега реке. Там, где должен быть мелкий брод, сейчас ревел, бурля, могучий поток. Ехать дальше, пока не cпадет вода, становилось просто опасно. Верховой повернул коня и подъехал к возглавлявшему отряд всаднику в дорогих мехах.

– Мы не сможем перебраться на тот берег, господин. – Говоря, он стряхивал капли влаги с длинных усов. Его худое смуглое мужественное лицо было бы даже красивым, если бы не кривой рубец шрама, из-за которого его прозвали Меченым. – Мой герцог, думаю, нам не добраться сегодня до Реймса и заночевать придется там, – и он хлыстом указал в сторону темных строений у обочины. – Скорее всего это обычный постоялый двор. Там мы добудем огонь и крышу на эту ночь и…

– Помолчи, Эврар! – прервал его тот, кого назвали герцогом. Он был немолод, войлочный капюшон обрамлял его худое лицо с резкими морщинами от крыльев носа и властным выражением плотно сжатого тонкогубого рта.

– Мессир Ренье, мы должны сделать остановку, – упрямо повторил мелит[1]. – Лошади утомлены, да и люди тоже. Мы ведь идем без остановок от самого Компьена, и, видимо, нам не судьба найти достойное пристанище. Надо сделать остановку. Подумайте о вашей жене.

– То-то, смотрю, ты волнуешься о герцогине Эмме поболее меня! – сухо заметил герцог, но все же оглянулся туда, где в хвосте кавалькады виднелся красный суконный возок.

Герцог женился всего несколько дней назад. Ему было почти пятьдесят, его жене – двадцать. До этого она была невенчанной женой правителя Нормандии герцога Роллона, который отказался от нее после того, как король Карл Простоватый предложил ему руку своей дочери принцессы Гизеллы. Эмма же была нужна Ренье, герцогу Лотарингии, как дочь покойного короля Эда, племянница самого могущественного сеньора Франкии Роберта Робертина, а также как племянница самого короля, ибо ее матерью была сводная сестра Карла Простоватого. В ней текла королевская кровь, и герцог рассчитывал путем супружества добиться короны, ибо в своих лотарингских владениях он уже считался полноправным правителем.

Теперь же, после венчания с принцессой из рода Каролингов, он имел все основания писать папе и требовать себе короны. Он был доволен и спешил в Реймс к королевскому двору, дабы объявить о своем браке с принцессой Эммой. И вот, из-за наступившего сразу же после Рождества ненастья, он вынужден был, как ни спешил, делать одну остановку за другой, и вожделенный час торжества все откладывался.

Это раздражало герцога Ренье не меньше, чем неожиданная слабость на ложе с женой. Он давно понял, что время любовных утех для него миновало, и уже не стремился взять к себе ночью смиренных рабынь и податливых служанок. Но все же не менял своего решения обвенчаться с Эммой. Она была ему необходима как жена, как залог его возвышения благодаря ее королевской крови. Но брак для стареющего герцога имел свои неприятные стороны. Супружеское ложе… на котором он оказался полностью несостоятелен. Сказалось ли застарелое ранение в паху, или мстила бурно проведенная молодость, или напоминал о себе возраст?.. Крест честной, а ведь он знал людей и постарше себя, которые брюхатили вилланок направо и налево! А вот он проявил с молодой женой полнейшее бессилие.

Глазами он хотел эту красавицу, он любовался ее упругим телом, ему нравилось касаться теплой шелковистой кожи и смотреть в ее восхитительное лицо. Он понял, что жаждет эту женщину, еще когда они миновали границу Нормандии и обвенчались в первой же придорожной часовне. Тогда он вдруг ощутил шум в крови, учащенное сердцебиение и, едва встретился с ожидавшей его на дороге свитой, велел разбить для себя с супругой шатер, несмотря на пронизывающий холод и сырость, от которых не спасали и войлочные стенки. Но потерпел сокрушительный провал…

Тогда он свалил все на холод. Эмма послушно кивнула. Она вообще держалась покорно, приветливо, была даже мила и весела с ним. Превосходная супруга, к которой он все же почувствовал неприязнь после того, как в последующие разы, когда они ночевали в богатых аббатствах, где им выделяли прекрасные покои, он по-прежнему не смог выполнить своих супружеских обязанностей. И тогда он решил поспешить в Реймс, где в отведенных ему во дворце короля апартаментах у них будут отдельные спальни.

И вновь остановка. Конечно, можно будет сослаться на усталость. Но когда он подумал о приветливой улыбке жены и ее стремлении казаться невозмутимой… Проклятая шлюха! Со своим варваром она небось проводила совсем иные ночи, даже родила ему сына. Викинг не отдал ей сына, но если она и тосковала по ребенку, то умело это скрывала. И хотя в глубине ее бездонных темных глаз герцог порой и замечал боль, она не переставала улыбаться, беспечно болтать с его воинами, даже кокетничать.

Ренье видел, какие взгляды бросали на молодую герцогиню его люди. Он понимал их и сердился. Главное, чтобы они ни о чем не догадались и слабость герцога не стала известна его сыну Гизельберту. Гизельберт почти ровесник Эммы, дерзкий парень, которому уже сейчас не терпится отстранить от власти рано постаревшего отца. Брак Ренье будет для Гизельберта полнейшей неожиданностью и свидетельством, что Ренье еще не так стар… если, конечно, Эмма не проболтается.

– Ну так что, мессир? – вновь спросил Эврар Меченый. – Каковы будут ваши указания?

Ренье мрачно глядел на пенные потоки реки, на дождь, на темнеющее небо.

– Будем делать остановку.

Хозяева харчевни поначалу испугались, когда их двор заполнила толпа вооруженных всадников, но после быстро оправились, прикинув, что постой знатных особ несет большие выгоды, и торопливо стали расталкивать уже дремавших на соломе под стенкой обычных постояльцев. Те сами поспешили убраться, когда под низкой притолокой входа стали появляться один за другим вооруженные люди – уж лучше переночевать в хлеву или на конюшне, чем вызвать неудовольствие господ.

Сырые поленья в открытом, обложенном булыжником очаге плохо разгорались, и низкое, крытое тростником помещение сразу наполнилось дымом. За перегородкой испуганно замычала корова, куры сослепу метались под ногами вошедших. Те чертыхались, ругались на незнакомом диалекте. К едкому запаху дыма прибавилась вонь от отсыревших кож, давно не мытого человеческого тела, оружейной смазки. Но воины в основном были довольны: снимали высокие конические шлемы, стряхивали воду с плащей, прислушивались к шуму дождя за обмазанными глиной стенами.

Все еле разместились. Стало жарко. Хозяин сразу понял, кто здесь господин, и угодливо кинулся к нему. Тот неторопливо снял мокрый войлочный капюшон. Голова наполовину лысая, за ушами длинные пегие от седины волосы заплетены в косицы. Сухая породистая голова покоится на мощной, но с дряблой гусиной кожей шее. Герцога так и величали – Ренье Длинная Шея. Но хозяин этого не знал. Он видел перед собой только богатого старого господина в роскошной серебряной кольчуге. В рукояти его меча, завистливо-цепким взглядом отметил хозяин, сверкали такие камни, что на них можно было приобрести не один господский манс[2] с литами[3] и рабами в придачу. Он тут же стал прикидывать, какие выгоды можно извлечь из постоя столь вельможных гостей.

Затем в помещение вошли женщины. Две – явно служанки, а третья – с первого взгляда понятно, что госпожа. Хозяин невольно уставился на нее: святые угодники – что за красавица! Лицо нежное, бело-розовое, даже усталость его не портила! Глаза, темно-карие, огромные, хотя с утомленным равнодушным выражением, но под красивыми, черными как смоль тонкими бровями и опушенные длинными ресницами, были удивительно прекрасны. Особенно когда дама откинула капюшон и темную глубину очей осветили медно-рыжие, красноватого отлива густые волосы. Кожа по-детски полных губ обветрилась, но когда она что-то сказала одной из служанок и засмеялась, стали видны ее ровные белоснежные зубы, а на щеках появились очаровательные ямочки.

– Эй, любезный, ты что, подобно жене Лота превратился в соляной столб? – рявкнул один из воинов, и его угрюмое лицо с уродливым шрамом красноречиво засвидетельствовало, что он не собирается ждать, пока хозяин постоялого двора налюбуется госпожой. Он угрюмо сверкнул глазами из-под надвинутой на лоб шапки.

Хозяин сразу засуетился. Стал расспрашивать, кто его знатные гости. Даже рот открыл, когда узнал, что его почтили посещением сам герцог с женой. С женой?.. Он-то поначалу решил, что это его дочь. Хорошо, что предупредили. Теперь он уступит лотарингской чете свою комнату. Не бог весть что, но там имеется глиняная печурка, на кровати – недавно сшитое овчинное покрывало. Есть даже окошко, затянутое бычьим пузырем. Однако он не уверен, что его скромных припасов хватит, чтобы угодить светлейшему герцогу и досыта накормить всех господ воинов.

Эврар хмыкнул так, что зазвенела кольчуга. Неужели этот трактирщик осмелился надеяться, что его господин притронется к убогой пище постоялого двора? Нет, они имеют с собой достаточно, чтобы не знать ни в чем нужды. Воин вышел с хозяином и его домочадцами к одной из телег, где в свертках была упакована провизия: пшеничные лепешки, свиное сало, буженина, сушеная оленина, два бочонка с рейнским вином.

Вскоре в котелке над огнем весело булькала похлебка, а хозяйка, судорожно глотая слюну, резала на дощечке душистую буженину.

Эмма присела на скамью подле мужа. Он даже не поглядел в ее сторону. Эмме была непонятна его неприязнь. Ведь до венчания герцог вел себя совсем иначе, был заботливым, учтивым. Она думала, что сможет стать ему доброй женой из благодарности – после отречения от нее Ролло к ней все относились равнодушно, если не сказать враждебно. Теперь же она – герцогиня Лотарингии, по статусу ничем не уступающая своему прежнему мужу. Как же ей хотелось, чтобы он узнал об этом, чтобы не думал, что брошенная им женщина пропала в безвестности.

Но сын… малыш Гийом, которого ей не суждено больше увидеть! Эмма сцепила зубы, чтобы не застонать, и заставила себя улыбнуться служанке, которая поднесла ей миску с похлебкой. Ей не следует думать о Гийоме!.. Лучше не вспоминать… об этих маленьких пухлых ручонках, которые тянулись к ее груди, о том, как нежно он посапывает во сне и что-то лепечет, причмокивая губками… Господи, как выдержать эту боль?!

Нет, ей надо убедить себя, что малышу лучше оставаться с отцом. Ролло любит его, и малыш ни в чем не будет нуждаться. С ним преданные люди – кормилица Сезинанда и ее муж Беренгар, преданный Ботто и его хозяйственная жена. Да, малыш в надежных руках. И если он не будет знать матери… Что ж, в этом не ее вина! И лучше не думать о прошлом, иначе она не выдержит и вновь разрыдается на глазах у не понимающих ее людей. Нет, она не станет жаловаться, не хочет, чтобы кто-то заподозрил, как ей плохо, как хочется спрятаться от всех и плакать, плакать, плакать…

– Ну вот, – она погладила себя по животу, – и жизнь уже не кажется такой невыносимой!

Она произнесла это как ни в чем не бывало, голосом довольного жизнью человека. Воины, сидевшие за столом, рассмеялись этой безыскусной шутке. Сразу стало шумно. Воины что-то отвечали герцогине с той фамильярностью, какая допускается в пути. Она отшучивалась. Но, обернувшись, она встретила удивленный взгляд Эврара Меченого.

Эмма и раньше замечала, что мелит смотрит на нее словно с недоумением. Этот человек возникал в жизни Эммы в моменты самых неожиданных ее перемен. Когда-то он появился перед нашествием норманнов, так круто изменившим ее судьбу. Позже Эврар вновь возник, во время попытки ее бегства от Ролло, когда она еще была пленницей викингов и Ролло хотел выдать ее за своего младшего брата Атли. А совсем недавно Меченый узнал ее при дворе в Суассоне, когда она, переодетая оруженосцем, все еще надеялась пробраться к Ролло и объяснить ему, что ее побег, по сути, был похищением.

Именно Эврар Меченый поддержал ее в ту минуту, когда Ролло в своем городе Руане венчался по христианскому обряду с другой, и если бы не его широкая грудь, в которую она слепо уткнулась и разрыдалась, то ее сердце в тот миг разорвалось бы от отчаяния и боли.

Даже странно, ведь Эврар никогда не был ее другом. Хотя позже, уже в пути, она чувствовала его внимание и заботу. Но, видимо, это связано не с ней, а с тем, что она отныне стала женой герцога Ренье, которому Меченый был слепо предан и при котором занимал положение личного палатина[4]. Удивительно, когда он успел так возвыситься? Эмма считала, что Эврар не так давно попал в услужение Ренье, но прислуживающие ей женщины держались с ним почтительно и говорили, что Эврар – один из ближайших поверенных герцога.

Она увидела, как Эврар о чем-то переговорил с хозяевами и, подойдя к герцогу и Эмме, сказал, склонившись в поклоне:

– Ложе готово, и вы можете идти почивать.

Герцог даже не пошевелился. Эмма же, представив, что ее опять ожидает, инстинктивно обеими руками схватилась за скамейку, на которой сидела, – такой ужас и отвращение овладели ею. Но это был лишь миг. Эврар выжидательно смотрел на нее, в стороне переминались с ноги на ногу служанки, и, поборов легкое головокружение и тошноту, она решительно встала.

В небольшой мазанке, пристроенной за ведущей наверх лестницей, было тепло. Служанки успели принести ей горячей воды и завесили стены цветными полотнищами, придав грубой пристройке пристойный вид. Кровать была застелена вышитыми покрывалами. Они помогли Эмме раздеться, расчесали и уложили на ночь волосы и удалились с поклоном. Она осталась одна, но ненадолго. Вошел герцог, стал раздеваться.

Эмма молча глядела на мужа. Сухая лысая голова, нервное подергивание мышц рта, толстая мощная шея. У Ренье было худощавое мускулистое тело, немного сутулое, но не производившее впечатления старого. Она уже свыклась с его запахом, с этим холодным телом… И все же, когда он лег рядом, Эмма внутренне сжалась. Ей захотелось свернуться в тугой комочек – ночи с Ренье были невыносимы. Он щипал ее тело до синяков, сжимал грудь до боли, будто злился, что она рядом. Учтивый вельможа, за которого, находясь в безвыходном положении, она согласилась выйти замуж, мало походил на распаленного похотью и собственной слабостью старого злобного фавна. Его безуспешным судорожным попыткам, казалось, не будет конца. Эмма покорно выполняла все его прихоти, но он только больше бесился. Его костлявая рука грубо вонзилась ей между ног.

– Сука!.. Вся сухая. Ты не хочешь меня.

– Я покорна вашей воле…

Эмма поперхнулась от неожиданной резкой пощечины. Герцог отвернулся.

– Лежишь как полено. Вся охота пропадает. Ладно, спим.

И вновь, когда он уснул, она не смогла сдержать слезы, которые все лились и лились, обжигая щеки, но хоть немного облегчая душевные муки…

* * *

С утра муж был с ней даже приветлив. Ни намека на прошлую ночь. Так было и прежде. И Эмма вторила ему, улыбалась, беспечно справляясь о дороге. Погода была ужасная. Ночью похолодало, и дождь перешел в снегопад, но герцог Длинная Шея не желал больше задерживаться в этой клоаке. Расспросив хозяина и узнав, что в двух-трех лье ниже по реке должен быть мост, за содержанием которого следит местное аббатство, велел трогаться в путь.

Мост действительно был, но находился в столь жалком состоянии, что провалился под последней из телег, и провиант, возничий и лошади – все было поглощено быстрой рекой, и, сколько ни метались по берегу отчаянно ругавшиеся воины, ничего спасти не удалось.

– Бог с ним, – сухо произнес Ренье. – Сегодня мы будем в Реймсе, где нас дожидается моя свита и должный прием.

Он так торопился в Реймс! Еще одна ночь с этой рыжей блудницей, и он не сможет скрыть своей неприязни к ней, что совсем не к лицу молодожену, женатому на принцессе, при помощи которой он хочет возвыситься.

Далее к Реймсу вела старая римская дорога, ехать по которой было удобно, и они продвигались быстро, несмотря на порывы ветра, несшие струи снега с водой. Лишь ближе к вечеру погода несколько улучшилась, ветер стих, но Эмма так озябла и так была утомлена тряской, что, когда сообщили, что они подъезжают, едва нашла в себе силы откинуть полог возка и выглянуть наружу.

Впереди выступала древняя столица Австразии[5], город святого Ремигия, славный Реймс. Эмма видела зубчатые стены, шатры высоких кровель монастырей, колокольни, кресты. Все это поражало, и город казался величественным, особенно если учесть, сколько раз он возрождался после разрушений, нанесенных многочисленными завоевателями.

Однако Эмму после Руана и мощного Шартра он мало впечатлил. Ее усталый взгляд скользил по скатам крыш, где рваными клочьями серел снег, бревенчатым стенам домов, почерневшим от влаги изгородям, откуда доносилось мычание скота, тянуло дымом и нечистотами.

Эмма постаралась выказать свое удовлетворение окончанием пути, но лицо ее оставалось бесстрастным. Никогда еще окружающее не казалось ей столь холодным, бесцветным, выцветшим… Однако когда они въехали во двор аббатства святого Ремигия, Эмму поразила пестрота и оживленность картины, что развернулась перед ней: повсюду мелькали яркие плащи, сновали нарядно одетые люди, слышался веселый гомон.

Герцога Лотарингии вышла встречать вся свита. Ренье учтиво помог Эмме выйти из возка. Она невольно замерла, пораженная великолепием: двор был вымощен ровными плитами, стены из дикого камня и кирпича покрыты цветной штукатуркой, проемы многочисленных полукруглых окон украшены канонами, а кровля позолочена. Во внутренние покои вели широкие двери с резными единорогами на створках.

Герцог с супругой поднялись на крыльцо, где их с поклоном приветствовал важный дворецкий и уведомил, что к приезду герцога все готово. Потом костлявые пальцы Ренье сжали до боли запястье жены, и чета вступила под своды дворца.

И снова Эмму поразила роскошь убранства. Бронзовые, в человеческий рост, светильники разливали яркий свет, бликами отражавшийся от глянцево-розовых мраморных колонн. Таким же мрамором были отделаны полы, перегородки. Стены богато изукрашены мозаикой: лики святых, сцены побед первого Каролинга Карла Великого, виды природы. Яркость красок заставляла остановить взгляд на этом великолепии. Даже разбросанная на полах для тепла солома и темная копоть на потолочных балках не умаляли почти сказочного убранства дворца.

Через каждую палату шли долго, а пройдя, вступали в новую, оттуда – в длинный переход. Вокруг было много людей – челядь, священники, воины, много придворных, все в длинных пестрых одеждах. Шаркали мелкими шажками, шептали, кланялись, тыкали в проходящих пальцами. Было и много собак. Эмма невольно поморщилась. В переходах к ароматам курений явственно примешивался резкий запах собачьей мочи.

Они прошли через крытую галерею, и сопровождавший их дворецкий поотстал. Дальше было все лотарингское – Эмма поняла это, различив эмблему креста на туниках слуг, на миндалевидных, длинных щитах охраны. Они стояли полукругом и тут же поклонились, едва герцог с женой вступили в большую, как зал, прихожую. Вперед выступил невысокий смуглый мужчина с курчавой холеной бородкой. Его ярко-оранжевая хламида была пышно подбита мехами. Видимо, он занимал значительный пост при герцоге Длинная Шея, раз держался столь свободно.

Эмму поразило, как он ее разглядывал. Она привыкла к цепким мужским взглядам, но в глазах этого палатина читалась такая смесь восхищения и какой-то жадной похоти, что Эмма невольно вздрогнула от возмущения и окинула дерзкого слугу гневным взглядом. Тот лишь усмехнулся, провел кончиком языка по пухлым губам, словно облизнулся, а глаза его так и шарили по ней, словно ощупывая, почти пробуя на вкус. Похоть… И еще что-то… Темное, звериное. Эмма почувствовала, как в ней закипает гнев. Каковы бы ни были ее отношения с Ренье, но герцог не должен позволять своим подданным так глазеть на свою супругу.

Однако Ренье, казалось, не замечал ничего. Спрашивал, как обустроены их покои, интересовался вестями из Лотарингии, о своем сыне Гизельберте. Что-то его обозлило, и он выругался. Потом справился о короле. Палатин отвечал. Голос мягкий, вкрадчивый, с легким акцентом. Эмма вновь и вновь ощущала его быстрый взгляд на себе. Гневно отвернулась, сбрасывая на руки служанкам тяжелый лисий плащ. В покое было тепло, если не жарко, от двух расположенных один против другого каминов. И при отблеске этого пламени она вдруг заметила, что мелит Эврар хмуро и настороженно уставился на разглядывавшего ее палатина.

Эмма, пользуясь тем, что герцог забыл о ней, подошла к мелиту.

– Кто сей невежа, Эврар?

Меченый скривил гримасой рот. Подергал длинный ус.

– Бывший раб, добившийся милости у герцога. Нынче же его личный нотарий и советник.

Он что-то пробормотал, словно выругался. Сказал:

– Его зовут Лео. Леонтий. Он грек.

Больше он не добавил ни слова, и его мрачный взгляд устремился туда, где с греком разговаривал герцог. Но когда Эмма захотела отойти, он неожиданно прошептал:

– Вам следует держаться подальше от него, госпожа.

Эмма даже вздрогнула от удивления: она не помнила, чтобы Меченый был с ней настолько предупредителен, если не считать его почтения к ней как к жене Ролло. Но этого грека он явно недолюбливал. И хотя его неприязнь к Леонтию могла оказаться просто ревностью, что господин больше благоволит к другому подданному, однако Эмма сама интуитивно почувствовала: в темных глазах грека было нечто, что вызывало чувство неприязни и… просто животного страха. Поэтому она невольно побледнела, когда Ренье, так и не оглянувшись, вышел, а грек Леонтий направился к ней.

– Прошу вас следовать за мной, мадам. Я провожу вас в ваши покои. – Вопреки дерзкому взгляду в упор, его голос звучал мягко и предупредительно.

Эмма высокомерно вздернула подбородок и молча двинулась за своим провожатым.

За роскошной бронзовой дверью ее ожидали не меньше десятка прислужниц. Все они почтительно склонились, едва она вошла. Стараясь не думать о своем странном провожатом, Эмма огляделась.

Ее поразила поистине королевская роскошь. Покой был не очень велик, но и не мал, как раз такой, чтобы стать уютным: соединения и пересечения выгнутых арок свода украшены затейливым орнаментом; стены отделаны мозаикой и завешаны пышными коврами; простенки окон украшены колоннами из золотистого мрамора, а наличники – ажурной резьбой. Восхитителен был даже пол, до самых стен покрытый светлым мехом северной лисы – такой мех украшал плащи знати, и топтать его… Как же должен быть богат и могуществен ее супруг, если позволял себе подобное расточительство!.. Вряд ли даже ее покои в Руане могли сравниться с таким великолепием, и все это приготовлено именно для нее – герцогини Лотарингской!

Она растерялась и невольно отступила к двери.

– Это и есть… моя спальня?

Сзади раздался вкрадчивый голос с акцентом:

– Светлейший герцог распорядился. Вам нравится?

Эмма вздрогнула. Как она могла забыть о греке? Сделала несколько шагов в сторону.

– Я довольна. Вы можете быть свободны.

Но грек медлил. Глядел на нее в упор темными жгучими глазами.

– Угодно ли вам передохнуть? Или велеть приготовить ванну?

– Думаю, здесь достаточно женщин, которые могут мне услужить. Вы можете быть свободны! – холодно отозвалась Эмма на дерзкую любезность.

Однако грек и не думал спешить, и лишь когда Эмма, повысив голос, вторично повторила приказ, он медленно направился к двери. Закрывая тяжелые створки, он вновь глянул на нее в упор и улыбнулся чуть насмешливо.

Кажется, не одна Эмма чувствовала неловкость от его присутствия. Ибо, едва он вышел, женщины тут же оживились, захлопотали вокруг нее. Не угодно ли госпоже переодеться? Сейчас принесут теплой воды. А как она отнесется к легкому ужину с дороги? Или оглянет приготовленные для ее нарядов ткани? Завтра с утра придет портной с дюжиной помощниц, чтобы изготовить госпоже достойный гардероб.

Эмма едва успевала отвечать. Она еще с трудом понимала лотарингский говор и, смеясь, переспрашивала. Все они были такие нарядные, холеные – явно родственницы важных господ, каких и надлежит иметь в услужении герцогине. Когда же Ренье успел подобрать их? Словно заранее был готов, что она согласится на брак. Хотя разве он не понимал, что у отвергнутой женщины нет другого выхода? Это только она до последнего момента надеялась, что ей удастся вернуть Ролло.

В большом камине пылали березовые поленья. Огонь освещал улыбающиеся лица женщин, играл разноцветными бликами на подвесках и украшениях. Эмма все еще оглядывалась, пораженная предназначенной для нее роскошью. У стен стояли скамьи с мягкими сиденьями в форме ларей, точеные скамеечки. Широкое ложе окружали вышитые занавески. Ее разули, растерли ей ступни, обули в полусапожки из вышитого войлока. Дамы шумели, стараясь услужить. Эмму проводили в соседний покой, где на возвышении стояла лохань с теплой душистой водой. После купания завернули в халат, подбитый нежным мехом.

Она расслабленно сидела в кресле, служанки хлопотали. Придвинули столик – просто чудо, с полированной столешницей, поддерживаемой символическим резным чудовищем. От серебряного кувшина с крышкой исходил полупрозрачный пар. Пахло ароматным вином. После долгой изнурительной дороги все это было восхитительным. Эмма начала получать удовольствие от своего брака. Когда внесли кушанья, еле вспомнила осведомиться о супруге. Обрадовалась, узнав, что у Ренье отдельные покои и герцог, устав с дороги, уже почивает. Прекрасно. Выходит, быть супругой стареющего Ренье и не так обременительно.

Она ела с завидным аппетитом. Все было так вкусно! Баранья похлебка с клецками, хрустящий, зажаренный в масле цыпленок, ячменные пирожки с капустой, хлеб и оливки в собственном масле. После еды и вина Эмму нещадно клонило в сон. Огромное ложе приняло ее как в объятия – перины из пуха, отлично высушенное душистое белье. Эмма заснула, едва были опущены занавеси полога.

Следующие дни были полны приятных хлопот. Ей представляли лотарингских вельмож, развлекали шарадами. А какие наряды ее ожидали! Слуги расчехлили большое зеркало, которое хранилось очень бережно, дабы его серебристая безукоризненная поверхность не получила ни единой царапины. И Эмма то и дело кружилась перед ним, прикидывая на себя то лиловый шелк, то снежно-белый горностай, то голубоватое тонкое сукно, какое называлось фризским и изготовлялось в тех краях, какие она отныне могла называть своими. В ее покоях всегда было много людей, но ни разу не появлялся никто из франкской знати. И ни разу она не получила весточки от своего августейшего дядюшки. Они жили в одном огромном дворце, но Карла она словно не интересовала. Эмма уже догадывалась о причине подобного пренебрежения. Ведь для Простоватого Эмма прежде всего была дочерью его соперника Эда Робертина[6], что не могло способствовать его симпатии к племяннице. Она это поняла, еще когда жила при его дворе в Суассоне, и Карл ни разу не поинтересовался ею.

Со своим супругом она виделась ежедневно, но ни разу наедине. Когда разговора было не избежать, оба выглядели безукоризненно вежливыми супругами, но ни намека на близость. Это устраивало обоих. Ренье сообщил супруге, что сразу после Святого Иллариона[7], когда в Реймс должен вернуться из Нормандии архиепископ Геривей, назначен день его присяги королю. Тогда же он представит ее венценосному дядюшке как свою супругу. Эмма лишь кивнула. Ренье сухо обмолвился о последующем отъезде из Франкии – опять покорный кивок.

Супруги были почти довольны друг другом. Он по-прежнему дарил ей драгоценности, она их благодарно принимала. Порой, примеряя перед зеркалом очередное украшение, Эмма вспоминала грубость Ренье на ложе. Надо признаться, предстоящий отъезд несколько страшил ее. Здесь, при дворе Карла, где было множество франкской знати, Ренье не мог никак проявить свою волю над ней, не привлекая внимания. Но как-то сложатся их отношения в далекой Лотарингии, где власть Ренье над ней не будет иметь никаких границ?!

По вечерам Эмма любила созвать к себе в покои бродячих клириков-рассказчиков, ученых чтецов или бродячих фокусников. Время протекало весело. Играла музыка, дамы развлекали ее пением. Эмма же не присоединилась к ним ни разу. Она словно запретила себе петь, и никто не знал, каким божественным даром обладает их герцогиня, какой сильный и богатый у нее голос. Птичка в золоченой клетке порхала, но не пела.

Она получала удовольствие от роскоши и комфорта, но боялась запеть, а значит – расслабиться и выдать себя. Ролло так любил ее голос! Ее власть над ним началась с восхищения ее пением, и у нее не было сил напомнить себе о том времени. Прошлое умерло, как и ее желание изливать душевные переживания в песне. Для всех она была лишь госпожа, прекрасная герцогиня, у которой, даже когда она смеялась и шутила, пряталась в глубине карих глаз неизбывная тоска.

Ей представили лотарингских вельмож из свиты Ренье. Она хотела быть милостивой госпожой, не желая повторять ошибок прошлого, держалась с ними почтительно и приветливо. Вообще восхищение приближенных Ренье льстило ей. Эмме всегда нравилось находиться в центре внимания, но теперь ей хотелось, чтобы ее полюбили. Герцогиня была добра со своими дамами, учтива со знатью, каждому уделяла внимание. Шумливый вояка из рода Матфридов утомлял ее грубыми шутками, но она терпела. С образованным молодым Рикуином из Вердена она вела долгие беседы, обсуждая Вергилия или Плавта. Приходил еще дерзкий красивый мальчишка Исаак, граф Камбре. Его шутки были злыми, и он больше других говорил о сыне герцога Ренье, Гизельберте. И у Эммы складывалось странное впечатление о своем пасынке, почти сверстнике.

– То-то Гизельберт будет кусать локти, когда его отец принесет оммаж Каролингу и признает его власть, – хищно улыбался Исаак и щурил свои кошачьи зеленые глаза на огонь.

– Никуда он не денется, смирится, – хохотал толстяк Матфрид и так подкидывал и ловил свою огромную обоюдоострую секиру, что дамы Эммы невольно ахали, а она только и следила, как бы бравый вояка не повредил ее бесценную мебель или не изорвал драпировку.

Спокойный Рикуин близоруко моргал. Поворачиваясь к Эмме, объяснял, что меж Ренье и Гизельбертом давно нет мира, да и не было никогда. Едва Гизельберт оперился, он тут же стал проявлять свой норов, был непокорен и искал защиты от отца при германском дворе. Теперь же, после смерти последнего германского Каролинга, королем германцев стал франконский Конрадд, и хотя Гизельберт тут же поспешил к нему, вряд ли он сможет чего-то добиться, ибо власть Каролингов в Европе священна, а Карл Простоватый – последний оставшийся в живых Каролинг. И если Ренье принесет ему оммаж да еще и женится на его племяннице, в Лотарингии скорее признают его власть как представителя законного монарха, а не выскочки Конраддина. И Гизельберт только проиграет, упорствуя в своем стремлении навязать лотарингцам неугодного правителя.

– Он во всем пытается превзойти отца, – гремел, вращая секирой, Матфрид. – Но добьется лишь того, что окончательно обозлит Ренье и тот лишит его наследственного титула, особенно, – он ловко поймал секиру и хитро подмигнул Эмме, – особенно, если наша герцогинечка родит еще одного крепкого наследника.

Эмма, чуть подняв брови, улыбнулась, показывая, что и это ей под силу, в чем сама сильно сомневалась, памятуя безуспешные попытки мужа овладеть ею. Однако ни на йоту она не хотела показать, что, по сути, так и не стала настоящей женой Ренье. Когда вечером служанки обмывали и облачали ее в теплый ночной балахон, они только диву давались, отчего их господин не спешит к молодой жене. Такое тело – нежная кожа, тугая грудь, гладкая гибкая спина.

След былого материнства оставил лишь несколько светлых полосок внизу ее живота, но они были почти незаметны, тем более что служанки и не представляли, что ей дважды пришлось быть беременной и один раз родить. А еще женщин интриговал тонкий розовый шрам на груди их герцогини. Такая отметина под стать воину, но никак не нежной женской плоти. Они невольно переглядывались и шептались. Старый белесый след от шрама на скуле и этот рубец… Кем была их госпожа до замужества с Длинной Шеей? Откуда она взялась? Сама Эмма ни разу не проговорилась об этом. Они же не осмеливались спросить – в общем-то, герцогиня была милостивой госпожой, любезной и обходительной.

Поздним вечером они укладывали ее в нагретую постель. Пожилая дама Бегга уверяла, что сегодня герцог не так был занят гостями, и пыталась успокоить Эмму, что сегодня-то его светлость наверняка посетит супругу.

Эмма старалась отвлечь ее от подобных слов расспросами о Лотарингии. Дама Бегга поправляла головное покрывало, садилась на резную скамеечку у ложа. Ей льстило внимание молодой госпожи, к тому же она просто обожала свою землю. О, какой произрастает виноград по берегам Рейна! А какие тучные там нивы! А леса! Один Арденнский лес способен обеспечить дровами все соседние королевства. Там так много диких зверей, и арденнские чащобы всегда служили прекрасным охотничьим угодьем для знати.

Карл Великий каждую осень любил потешить себя этой забавой, ибо осень в Арденнах прелестна. Да не только охота манила Каролинга в Лотарингию. Прекрасные виллы-дворцы в Гондревиле, Эрстале, Тионвиле еще помнят эхо шагов Великого императора. А города! Льеж, Камбре, Мец, Страсбург. И, наконец, Аахен с его великолепным собором, в котором покоится прах Карла Великого. И все это будет теперь принадлежать ей, герцогине Лотарингской, супруге герцога Ренье.

У Эммы эти разговоры не будили радужных иллюзий. Прислушиваясь к разговорам лотарингской знати, приглядываясь к ним, она заметила, что ее надменный супруг пользуется далеко не такой полной властью в старом королевстве Лотаря[8], как ее Ролло в Нормандии или Роберт Парижский в Нейстрии. Знать, буйная и своевольная, если и поддерживала Ренье, то только как наиболее влиятельного сеньора, способного противостоять влиянию Германии, даже за счет принесения присяги и признания своим королем франкского Карла Простоватого. Но были и такие, кто совсем не спешил склониться перед франками. И возглавлял этих мятежников сын герцога – Гизельберт.

Личность пасынка необыкновенно волновала Эмму. Она расспрашивала о нем. Морщинистое лицо Бегги сразу становилось суровым.

– Он смутьян наподобие Авессалома, бунтующий против своего отца, сеющий смуту в Лотарингии. И это грех. Худший из грехов, когда сын идет против родителя.

Молодая фрейлина, складывающая в ларь одежду герцогини, так громко хлопнула крышкой, что обе женщины повернулись в ее сторону.

– В чем дело, Альдегунда? – нахмурилась Эмма.

Та повернулась так резко, что длинные подвески ударили ее по щекам.

– Не верьте ей, мадам. Гизельберт хороший сын, но так уж сложилось, что все его друзья находятся среди германцев. А если он не любит отца, то потому, что мстит за мать. Герцог Ренье всегда был груб со своей женой Альбрадой. Даже после того, как она выкупила его у язычника Роллона.

– У Ролло? – Эмма невольно подалась вперед.

– Это было давно, – сухо заметила Бегга. – А Альдегунда, как и большинство юных дам Лотарингии, просто влюблена в мальчишку Гизельберта.

Девушка сердито хмыкнула и резко вышла из покоя. Бегга стала извиняться за нее, объяснять, что Альдегунда происходит из древнего арденнского рода и что, если бы родня не поспешила услать ее в свиту новой герцогини, еще неизвестно, каких глупостей наделала бы эта девица ради беспутного юнца Гизельберта.

Эмма прервала поток возмущенных речей Бегги. Ее больше не интересовал Гизельберт. Ее волновала только история встречи герцога Ренье с Ролло. И тогда старуха поведала ей, как некогда юный язычник Роллон захватил герцога в плен, из которого за невероятную сумму его выкупила герцогиня Альбарда. Это был смелый поступок, ибо Альбарда сама с золотом ездила к нехристям, и никто не верил, что из этой затеи что-то выйдет, но варвар все же отпустил своего врага. Он, как ни странно, держал слово и даже увел своих людей из Лотарингии. И вот теперь этот язычник стал герцогом Франкии, даже принял христианство, и, говорят, крестил его сам Роберт Парижский.

Старая Бегга и не подозревала, что ее новая госпожа ранее жила с этим самым викингом Ролло, и не поняла, почему ее рассказ так взволновал молодую женщину. А Эмма еще долго не могла уснуть, ворочалась на подушках. Но когда она уже задремала, то неожиданно услышала, как скрипнула дверь. Кто-то вошел. Эмма решила притвориться спящей. Слышала, как кто-то, раздвинув складки полога, стоит у нее в ногах.

Она резко повернулась. Грек Леонтий глядел на нее темным горящим взглядом.

– Как вы посмели?!

– Я пришел только поглядеть, как вы спите.

– Убирайтесь. Убирайтесь, или я кликну стражу!

– Прошу меня извинить, я только хотел понять причину, отчего мой господин не хочет проводить с вами ночи. Ведь вы такой лакомый кусочек…

Эмме действительно следовало позвать стражу. Но она была так возмущена, что по укоренившейся привычке самой обороняться схватила с подставки ложа светильник ночника, запустила им в наглеца. Он явно этого не ожидал, хотя попытался увернуться, но не слишком проворно, и масло из светильника вылилось ему на плечо. Огонек погас, и Эмма во мраке слышала сердитое шипение Леонтия, срывавшего с плеч хламиду. Потом он затих. Она еле различала его неподвижный силуэт в изножии кровати.

– Вы об этом пожалеете, госпожа!

– Вот-вот, запомни: госпожа! И не забывай об этом, раб! А теперь убирайся, если не хочешь, чтобы я криком всполошила весь дворец и все узнали о том, как ты, точно вор, прокрался в покои герцогини.

Когда он ушел, она еще долго не могла уснуть. Сказать ли ей завтра об этом мужу? Поверит ли он ей? Захочет ли поверить? Ведь Леонтий – его приближенный, а к ней супруг едва ли испытывает теплые чувства. Но одно она поняла точно: в лице Леонтия она приобрела непримиримого врага. Хотя разве она с самого начала не поняла, что этот человек ей не друг?

Следующий день был днем Святого Иллариона. Епископ Геривей прибыл, как и обещал, вовремя. Герцог Ренье не присутствовал за утренней трапезой, отправившись к канцлеру уточнить все детали церемонии присяги. Не было видно и Леонтия.

Позавтракав, Эмма, оставив служанок, вышла прогуляться в парке. День выдался солнечный, с легким свежим морозцем. Эмма не спеша прогуливалась по гравиевой дорожке среди подстриженных голых кустарников. Ей хотелось побыть одной. Порой и всеобщее внимание утомляет.

Но долго насладиться покоем не удалось. Не успела она дойти до конца аллеи, как услышала громкий плач, голоса, крики. Завернув за каменную беседку, она увидела странную картину. К водоему спешно шел крупный мужчина в опущенной на лицо меховой каппе, несший за шиворот визжащую собачонку. За ним с плачем бежала нарядная девочка-подросток, пыталась отбить мохнатого зверька, но мужчина грубо ее отталкивал. В стороне столпилась стайка испуганных женщин, что-то кричавших, но явно не намеревавшихся вмешиваться.

Дойдя до водоема, мужчина с размаху кинул болонку в воду. Девочка так и занялась ревом. Мужчина же довольно расхохотался.

– Впредь вам будет наука, голубушка.

Собачка меж тем вынырнула и, отчаянно загребая воду, поплыла к берегу. Девочка кричала, заламывала руки. Когда же болонка почти добралась до берега, мужчина заметил стоявшие у дерева грабли и, схватив их, стал бить по воде, не давая животному приблизиться. Девочка кинулась к нему, но он оттолкнул ее столь грубо, что она, не удержавшись на ногах, упала. Сопровождавшие ее дамы кинулись было к ней, но, едва мужчина прикрикнул на них, остались стоять на месте.

Эмму вдруг обуяла злость. Она резко выскочила из кустов и, схватив за рукоять грабли у растерявшегося на миг мужчины, рванула ее, одновременно сделав ему ногой подсечку. И хотя сама она едва не упала, но незнакомец, потеряв равновесие, пошатнулся и, громко ругаясь, свалился в воду у берега.

Сидевшая на земле девочка вмиг перестала плакать; словно пораженная, глядела то на Эмму, то на выбиравшегося из воды мужчину и вдруг разразилась тонким безудержным смехом. Но тут ее песик выбрался на берег, отряхнулся, и девочка вмиг кинулась к нему, схватила, кутая в свою накидку.

Только теперь Эмма поняла, с кем она сцепилась. Этого человека она ранее видела при дворе короля в Суассоне. Любимец короля, всесильный Аганон. Ругаясь на чем свет стоит, он выбрался из воды и, казалось, готов был кинуться на Эмму, но, видимо, грабли в руках и решительный взгляд остановили его. Весь дрожащий от холода, в намокшем меховом плаще, он гордо выпрямился.

– Вы забываетесь, сударыня!

– Это вы забываетесь, мессир. Здоровенный мужик, а затеяли возню с маленькой девочкой!

Светлые глаза Аганона метали молнии.

– Кля… Клянусь Всев… Всевышним, вы пожалеете о том, что со… совершили.

Его трясло от холода. Зубы выбивали дробь. Эмма глядела на него с усмешкой. Ей, защищенной положением супруги Ренье Длинная Шея, нечего было опасаться угроз вознесшегося куртизана.

– Идите лучше согрейтесь у огня. И оденьтесь во все сухое.

Он удалился с видом императора, оставляя на дорожке следы мокрых потеков.

Теперь Эмма повернулась к девочке. Вокруг той суетились подбежавшие женщины, отряхивали.

– Ваше величество, вы вся промокли от этой твари. Идемте, вам надо переодеться.

– Ваше величество? – невольно поразилась Эмма.

Только теперь девочка повернула к ней лицо, на котором блестели светло-карие глаза, а темные, выбивающиеся из-под мехового капюшона кудряшки трогательно контрастировали с веснушками на курносом носу. Она горделиво вскинула маленькую головку.

– Да, я королева Этгива. А вы кто, мадам?

Когда Эмма представилась, у маленькой королевы округлились глаза.

– Так вы и есть та герцогиня Лотарингская, которую от всех прячут?

Подобный вопрос несколько обескуражил Эмму. И вдруг она поняла, что, проживя почти неделю в Реймсе, она, по сути, была удалена от двора. Крыло дворца, в котором располагались ее покои, находилось в стороне от других, она не участвовала во всеобщих трапезах, какие устраивал король, даже в церковь ходила лишь к заутрене, когда там почти нет людей. Но, возможно, ее просто не желал видеть король Карл.

В себя ее привел громкий смех королевы.

– О небо! Клянусь, мадам, вы были просто великолепны! Надо же! Хоть кто-то проучил этого противного Аганона!

Дамы вились вокруг королевы, просили немедленно отправиться в покои. Но она только гневно топнула на них ножкой.

– Герцогиня Лотарингская спасла моего Пушка. Я пойду только с ней.

Ее платье, которым она прижимала намокшую зверюшку, совсем пропиталось влагой, и Эмме пришлось поскорей проводить ее к себе. Она укутала ее в меховой плащ, усадила поближе к огню, велела принести для юной королевы чего-нибудь согревающего.

Девочка-королева с восторгом разглядывала покои Эммы.

– Какие великолепные! Не то что моя башенка.

Эмма была удивлена. Как, разве королеве франков есть на что жаловаться? И тут Этгиву точно прорвало. Да, ее королевские покои ни на что не годятся. Там душно и сыро. Покрывало воняет псиной. А вот Аганон спит на соболях. Все лучшее отдано Аганону. Король постоянно задаривает его подарками, ездит с ним на охоту, пирует с ним. А она все время одна. Король смотрит сквозь пальцы, когда Аганон даже обижает ее. И тот бог весть что о себе возомнил. Сегодня вот хотел утопить ее Пушка. А все из-за того, что Пушок стал на него рычать, когда Аганон позволил себе накричать на нее.

– И если бы не вы… мадам… Ах, как я вас люблю!

Этгива уже ластилась к Эмме со всей детской непосредственностью. Молодая женщина была тронута и растерянна.

– А правда, что я ваша тетушка и вы тоже из Каролингов? – вдруг засмеялась девочка.

И когда Эмма подтвердила, задумалась.

– А мой царственный супруг утверждает, что это невозможно. Я сама слышала.

Эмма несколько удивилась, хотела расспросить поподробнее. Но Этгива уже стала громко восторгаться браслетом герцогини в виде обвившей запястье змеи с изумрудными глазами. Пришлось подарить ей браслет.

– Как я вам завидую, – вздыхала Этгива, разглядывая на своем запястье роскошное украшение. – Вы вышли замуж за человека, который никогда не спит с мужчинами, а значит, все его дары достанутся вам.

Эмма вдруг почувствовала, что краснеет. Эта девочка – ей лет двенадцать, не более – знает такое, о чем она в ее возрасте и предположить не могла. Этгива тут же стала жаловаться, что большую часть украшений, что входили в ее приданое, король передарил Аганону. И тут же осведомилась, какое приданое у Эммы.

– У ее светлости приданое – ее королевская кровь, – раздался сзади вкрадчивый голос с акцентом.

Эмма резко оглянулась. Леонтий. Любезный и кланяющийся как ни в чем не бывало.

– Я вижу, в Лотарингии слугам позволено входить без предупреждения, – холодно заметила Эмма.

Он лишь улыбнулся.

– А король… – начала было Этгива, но тут же умолкла, когда в покой стремительно вошел герцог Ренье.

С первого взгляда Эмма поняла, что он страшно разгневан. Он сдерживался при королеве, но, едва та вышла, тут же гневно выпроводил и дам Эммы.

– Что вы себе позволяете, мадам?! – гневно закричал герцог. – Учинить драку с фаворитом короля! Мало того, что это роняет ваше герцогское достоинство. Вы к тому же пытаетесь настроить против нас Аганона, а он наш верный союзник при короле Карле и блюдет наши интересы.

Эмма предпочла молчать. Возможно, понимала, что Ренье прав, а может, сказывалось безразличие. После того, что она пережила с Ролло, все происходящее мало трогало ее. В конце концов ее молчание благотворно подействовало на Ренье. Он сел, заговорил спокойно.

– Геривей уже в Реймсе. Завтра день присяги и вашего представления ко двору. Я пришлю церемониймейстера, дабы ознакомить вас со всеми тонкостями обряда.

Эмма была уже с ним знакома. Она послушно внимала мужу. Важному сановнику даже порой казалось, что молодая женщина думает о чем-то своем, но, когда он ее переспрашивал, она отвечала исправно на все вопросы, и он удалился, довольный.

Эмма же вся была поглощена мыслью о неожиданной задержке месячных. Еще сомневалась. Всего один день, и все еще могло измениться. А если нет… Силы небесные! Последний раз она была лишь с Ролло, когда тот грубо повалил ее на стол и изнасиловал в библиотеке среди восковых табличек и толстых фолиантов. Ей не верилось, что все могло выйти так неожиданно. Грубость Ролло, его жестокость, мстящая похоть и сейчас пугали ее. Но если она действительно понесла в тот страшный момент ярости Ролло? Молиться ли ей, чтобы это так и было, или на коленях просить Всевышнего, чтобы не позволил ей стать матерью ребенка, отца которого она силится забыть всеми силами? Забыть этого варвара и ревнивца… которого она так ненавидит, который лишил ее всего, лишил сына…

И вдруг она поняла, что безумно хочет этого ребенка. Больше всего на свете. Ее даже не пугала перспектива гнева Ренье, который узнает, что взял в жены женщину, беременную от другого, от его врага, пленником которого он когда-то был.

Хлопотавшие вокруг нее женщины так и не поняли, отчего их веселая и беспечная госпожа вдруг так горько заплакала. Решили, что это из-за страха перед гневом супруга. Стали утешать. А вечером вдруг неожиданно ее опять посетил супруг. В ночном одеянии. Сказал, когда они остались одни:

– Завтра у нас важный день. И эту ночь мне лучше провести у вас, дабы все удостоверились в наших супружеских отношениях.

Она лежала на кровати, а он сидел рядом, попивал из золоченого кубка легкое белое вино и говорил о величии его союза с Каролингами, о том, что, принеся оммаж Карлу, он пресечет тем самым претензии на Лотарингию со стороны германских Конраддинов. И тогда он станет полноправным правителем, ибо не секрет, что Карл слишком слаб, чтобы всерьез распространить свою власть на Лотарингию, и вся власть сосредоточится в его, Ренье, руках. А потом он объявит себя королем, ибо женат на дочери и племяннице королей, и подобное родство возвысит его, как в свое время возвысился его отец путем брака с принцессой Эрменгардой, дочерью императора Лотаря I.

Эмма ждала, когда муж остановит поток своего красноречия, дабы поведать ему о том, что узнала от девочки-королевы, что якобы Карл Простоватый сомневается в ее королевском происхождении. Но опешила, когда Ренье, едва умолкнув, скользнул к ней под одеяло и тут же буквально набросился на нее. Сказался ли отдых после трудной дороги или гордость от того, что он держит в объятиях женщину королевских кровей, но Ренье вдруг оставила слабость, и Эмма наконец-то стала его настоящей супругой. Она покорно отдалась ему, но как же это торопливое, быстрое соитие отличалось от того безбрежного упоительного наслаждения, что она познала с Ролло! Ренье шумно дышал, затем отвратительно захрипел и наконец оставил ее в покое. Эмма без движения лежала и с трудом сдерживала желание встать и принять ванну.

«Ничего, – успокаивала она себя. – Главное, что теперь, когда у меня появится ребенок, никто не заподозрит ничего дурного и мое дитя будет принцем Лотарингии».

Ренье скоро заснул. Эмма долго лежала с открытыми глазами, прислушиваясь, как голые ветки царапаются о ставень окошка, как попискивают в подполе крысы. Она жаждала лишь одного: чтобы не ошиблась и чтобы прощальная грубость Ролло дала ей новый смысл жизни.

Утром Ренье был даже ласков с ней. Однако его мысли были уже заняты предстоящим событием, и он вскоре оставил жену. Ей принесли парадные одежды. Платье было сшито из мягкого, ослепительно белого фризского сукна, достигавшего пола, с длинными, сужающимися к запястью рукавами. Оно было без вышивки, но с богатой тяжелой аппликацией из драгоценных камней, выложенных каймой по подолу. Поверх платья на Эмму надели широкую, почти как накидка, полосу материи с прорезью для головы. Она была из темного бархата, почти негнущаяся от нашитых на нее золотых пластин и драгоценных каменьев. Она спускалась спереди и сзади до щиколоток. Эмма задевала ее при ходьбе коленями, так что украшения даже позвякивали и от них исходило мерцание.

Длинные волосы герцогини на уровне лопаток перехватили богатой застежкой, голову покрыли легким белым покрывалом и сверху надели легкий золотой венец. Этот венец привлек внимание Эммы не только своей роскошью, но и тем, что его ободок имел четырехугольную форму, несколько неудобную, но именно такую, какую носили монархи из рода Каролингов. Четыре высоких зубца: один, повыше, – над челом, два по бокам и один сзади – оканчивались трилистниками лилий, как у особ королевской крови.

Эмма невольно почувствовала себя смущенной столь подчеркнутым свидетельством ее принадлежности роду Каролингов, к тому же у нее из памяти не шли слова Этгивы о сомнении Карла в ее родстве с ним. Она решила все же поделиться этим с Ренье, но, когда тот явился в сопровождении своих вельмож, у нее не было ни малейшей возможности переговорить с ним, к тому же герцог был столь взволнован предстоящей церемонией, что, едва жена обратилась к нему, резко прервал ее:

– Помолчите, мадам! Сейчас мы должны думать только о величии возложенной на нас миссии, а все ваши женские причуды оставьте на потом.

Огромные рубины рдели на короне, венчавшей его оголенное темя. Пурпурные драпировки богатой хламиды были стянуты в талии широким сверкающим поясом, с которого свисал меч в богатых ножнах. Облегавшие ноги узкие, как чулки, сапоги были сплошь вызолочены. Герцог держался величественно, хотя и несколько нервно. Эмма ощутила, как напряженно подрагивает его рука, сжимавшая ее запястье.

Под звуки труб они шли по анфиладам королевского дворца в аббатстве святого Ремигия. Когда-то именно здесь короновался первый франкский король Хлодвиг I, помазанный на царство священным миром, которое, по преданию, принес святому епископу Ремигию белый голубь. Эмма невольно ощутила трепет, вступая на путь своего величия. Она шла с гордо поднятой головой. Впереди двигались факелоносцы, освещая темные переходы дворца, ибо дневного освещения в этом каменном лабиринте было явно недостаточно. При свете факелов были видны шеренги кланявшихся слуг, блестела позолота и яркие краски мозаичных панно. Слепящая, варварская роскошь королей Франкии отовсюду давала о себе знать.

«Я стану герцогиней Лотарингии, – повторяла про себя Эмма, – а потом, может, и королевой. И рожу ребенка. От Ролло. Его дитя достойно быть продолжателем главного рода лотарингских правителей. Но он никогда не узнает об этом!» О сыне Ренье Гизельберте она начисто забыла.

Перед массивной дверью с золочеными единорогами на створках произошла некоторая заминка, пока гофмаршал громко выкрикивал титул и звание герцога и герцогини Лотарингских. В этот миг Эмма вдруг явственно ощутила сзади чей-то напряженный цепкий взгляд. Еще не повернувшись, она поняла, кто это, ощутила почти магнетическое внимание, от которого мурашки ползли по спине. Резко оглянулась, встретив пристальный взгляд Леонтия, его угодливую, но не добрую улыбку. Этот откровенный взгляд вновь поднял в ней волну гнева, и, словно ища поддержки, она перевела взгляд на властный профиль супруга. Он глядел только вперед. Но боковым зрением Эмма увидела, что и мелит Эврар заметил внимание к ней Леонтия. Глаза его гневно сверкнули. Впереди раздался звук фанфар. Рука Ренье судорожно сжала ее запястье, и они шагнули под арку прохода.

У Эммы так забилось сердце, что она в первый миг различила лишь яркие блики одежд придворных, пламя светильников, неимоверную роскошь заполненной до отказа залы. Яркие огни отражались в украшениях знати – золоте, изумрудах, рубинах, сапфирах. Роскошь была вызывающей, варварской, кичливой. Она просто пугала. Эмма с трудом заставляла себя держаться надменно, и, хотя ее ноги были как ватные, она плавно, преклонив колено, опустилась в приветственном поклоне, затем гордо выпрямилась и осталась стоять, в то время как Ренье важно прошествовал вперед.

Эмма быстро взяла себя в руки. «Я была правительницей Нормандии, сейчас я герцогиня Лотарингии. Я дочь короля Эда. Мне нечего опасаться».

Она успокоилась и стала рассматривать. Увидела впереди на возвышении трон, на котором восседал Карл в позе идола в золотистой четырехугольной короне Каролингов. Рядом, на троне пониже, сидела маленькая Этгива в венце и пурпурном платье. Справа и слева от королевской четы стояли по старшинству ближайшие поверенные короля, строгие, величественные. Лишь фигура Аганона, слегка облокотившегося на спинку трона за Карлом, являла им разительный контраст. Немного впереди, справа от Карла, в широком кресле чуть ниже трона важно восседал, блестя парчовой ризой, канцлер-епископ Геривей.

Эмма вдруг почувствовала на себе его изучающий взгляд. Худое аскетичное лицо с длинным носом, глубокие борозды на челе под сверкающим ободком митры. Взгляд пристальный, цепкий, устремленный прямо на нее, словно до герцога Ренье ему и дела нет. Лишь когда Ренье встал прямо перед троном и Карл поднялся ему навстречу, канцлер, резко дернув головой, перевел взгляд на него.

Эмма невольно восхитилась самообладанию супруга. Он стоял перед возвышающимся на трех ступеньках троном, широко расставив ноги, положив руку на рукоять меча, и глядел на Карла так, что создавалось впечатление, что не укутанный в пурпур Каролинг принимает его, а именно старый Ренье оказывает честь королю своим присутствием. Казалось, прошла целая вечность, пока Ренье не заговорил сильным, хорошо поставленным голосом:

– Августейший Карл из славного рода Каролингов, я Ренье, сын Гизельберта Масаландского, становлюсь вашим подданным от герцогства Лотарингского и объявляю, что принимаю его от вас как часть земель монарших владений Франкии.

Король выпрямился во весь свой небольшой рост и ответил громко, так, что было слышно во всем огромном зале:

– Я, Карл из рода Каролингов, принимаю вашу вассальную присягу, почитаю вас своим подданным и назначаю вас наместником в моих лотарингских владениях и объявляю, что это право наместничества перейдет от вас к вашим потомкам.

Тогда Ренье сделал шаг вперед и, преклонив колени на ступеньку трона, вложил свои ладони в руки короля. Епископ Геривей встал и перекрестил это рукопожатие ребром ладони.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

И все присутствующие разом выдохнули: «Аминь!»

После этого король и герцог троекратно облобызались, причем королю даже не пришлось наклониться к стоявшему на ступеньку ниже рослому Ренье.

Теперь настал черед Эммы. Ренье Длинная Шея повернулся, и тотчас все взгляды устремились к ней. Эмма шла через все открытое пространство и слышала вокруг восхищенный ропот – ее красота всегда поражала. Но порой она различала и удивленные возгласы.

– Корона Каролингов! На ней корона Каролингов!

Сейчас Ренье представит ее Простоватому как свою законную супругу, и она так же должна будет принести вассальную присягу. Эмма видела, как серьезно на нее глядит дядюшка Карл, различила сзади улыбку королевы Этгивы. Подойдя к королевскому помосту, Эмма сделала легкий поклон. Звякнули украшения. Она выпрямилась и с гордым видом заняла место подле супруга. Тот взял ее за кончики пальцев.

– Ваше величество, прошу приветствовать мою венчанную супругу, герцогиню Эмму, дочь покойного короля Эда Робертина и Теодорады Каролинг. Французскую принцессу!

Он произнес эти слова, словно бросил вызов. Даже позволил себе грозно улыбнуться. По рядам присутствующих пробежала дрожь любопытства, зал загудел. Эмма видела, как Карл переглянулся с канцлером, потом бросил взгляд в сторону улыбающегося Аганона.

– Мы рады приветствовать вашу жену, мессир Ренье. Но отчего вы взяли, что сия дама является нашей родственницей и в ней течет королевская кровь? Думаю, вы явно поспешили, одев ее в венец нашего дома.

Он улыбался самым любезным образом и хитро щурился, так что его заплывшие глазки превратились в узкие щелочки. Гул усилился. Эмма различила, как рядом тяжело задышал Ренье.

– Мой король, я не совсем понимаю. Вы ни на миг не сомневались в королевском происхождении Эммы Робертин, когда я еще недавно сообщил вам о своем желании посвататься к ней в Суассоне. Да и ранее, в вашем городе Лане, вы пообещали, что не будете чинить препятствий моему браку.

– Упаси меня бог, герцог, противиться вам вступать в союз с кем заблагорассудится. Вы человек в возрасте и вправе останавливать свой выбор на ком угодно. Ваша супруга удивительно хороша собой, так что мне остается только поздравить вас. Однако она отнюдь не является той, за кого вы хотите ее выдать. Это не дочь моей сестры Теодорады, мир ее праху!

Король перекрестился.

Эмма вдруг растерялась. Почти испугалась. Она опять заметила взгляд, каким обменялись Геривей и Простоватый. За королем видела любопытное личико Этгивы.

– Государь! – почти закричал Ренье, так что король невольно побледнел и попятился. – Государь, вы оскорбляете меня! Моя жена – ваша племянница, и браком с ней я вошел в семью великих Каролингов. Я готов поклясться в том своей верой в Иисуса Христа!

У короля испуганно забегали глаза. В этот момент вперед выступил достойный Геривей.

– Его величество и в мыслях не имел оскорбить вас, мессир Ренье. Особенно теперь, когда вы являетесь его вассалом. – Он сделал паузу, словно желая подчеркнуть вассальную зависимость Ренье от Карла. – И его величество, – Геривей держался величаво, только костистые пальцы, сжимавшие епископский посох, побелели от напряжения, – король Карл просто хотел указать вам на вашу оплошность. Эта женщина не есть и никогда не была членом королевской семьи. Да, у ныне покойных короля Эда и королевы Теодорады – упокой Господи их души! – была дочь Эмма. Но она давно умерла, в чем мы убедились, оглядев документы, кои готовы вам предъявить.

В зале стоял шум. Вопросы, споры, смешки. Поистине эта присяга забавна. Да это не просто присяга, это тяжба, спор, противостояние. И когда Ренье резко выбил протянутый ему канцлером свиток, окружающие едва не заулюлюкали от удовольствия. Вот это зрелище!

– Мне не важно, что вы там сфальсифицировали, Геривей! – кричал Ренье. – Я твердо знаю, кто моя жена. Уже несколько лет я слежу за ее судьбой. И у меня есть свидетель. Поди сюда, Эврар. Этот человек был приближенным короля Эда, и это он разыскал и опознал принцессу Эмму.

– И у нас есть свидетели! – закричал Карл. – Несколько человек из окружения моей сестры, которые готовы подтвердить, что Эмма Робертин умерла в тот же год, что и Теодорада.

– Ваши свидетели подкуплены! Вы подстроили это с самого начала!

Эмма наконец опомнилась и решила прийти на помощь супругу.

– Беру Бога в свидетели, что я и есть дочь короля Эда и Теодорады. И вы, ваше величество, берете грех на душу и оскорбляете память своей сестры, отрекаясь от меня.

Как ни странно, звук ее голоса послужил тому, что в зале воцарилась глубокая тишина. Все взоры были устремлены на эту гордую, прекрасную женщину, что так дерзко посмела бросить вызов королю.

– И я готова, – продолжала Эмма, – перед всем собранием поклясться на Библии, что знаю, кто мои родители!

Король хотел что-то сказать, но только открыл рот. Если эта женщина и впрямь при всех присягнет на Библии, что она из его семьи, многие могут ей поверить. Или же ему в противовес ее словам придется также над Священным Писанием произнести прилюдное отречение от нее. Но взять на душу подобный грех…

Ему на выручку пришел Геривей. Мягко улыбнувшись Эмме, он примирительно сказал:

– Дитя мое, на каком основании вы беретесь утверждать, что вы – принцесса?

– Мой дядя Роберт Парижский сможет подтвердить это. Как и Эбль Пуатье, и епископ Руанский, и герцог Бургундский Рауль!

– Вы очень дерзки, сударыня. Все эти люди далеко, и понадобится немало времени, чтобы связаться с ними. И все это время вы будете самозвано величать себя принцессой. Но я не исключаю возможность, что особы, коих вы упомянули, попали в такое же заблуждение, как и герцог Ренье. И я спрашиваю вас – на каком основании лично вы утверждаете, что вы принцесса? Ведь, насколько я знаю, король Эд и его королева покинули мир сей, когда, судя по вашему облику, вы были еще ребенком. Вы не можете помнить их.

Эмма перевела дыхание. Все взоры были обращены на нее.

– Об этом мне поведала перед смертью моя кормилица графиня Пипина Байе.

Геривей перевел дух и устало опустился в кресло.

– В таком случае, дочь моя, вы чуть не совершили клятвопреступления, пожелав поклясться на Библии. Нам ведомо, что у графской четы из Байе было двое детей – Эд и Эмма. И грешно вам отрекаться от тех, память кого вы должны почитать. Ибо вы – дочь графа Беренгара и графини Пипины Байе!

Его глаза глядели в упор ей в лицо, словно гипнотизируя. И Эмма растерялась. А главное, и в самом деле засомневалась. И несмотря на требующий взгляд Ренье, она не смогла произнести ни слова в ответ. Что, если и в самом деле это ошибка? Она ведь не помнит ни короля Эда, ни Теодораду…

Геривей резко повернулся к Ренье.

– Итак, мессир, вы взяли в жены не Эмму Робертин, а Эмму из Байе…

– Все это ложь! – вдруг закричал Ренье. – Я докажу, что отныне связан с женщиной королевской крови!.. И я затею тяжбу, я начну расследование, я дойду до самого папы!..

Карл вдруг так и подскочил, напрочь позабыв о достойном поведении.

– Вот чего вы добиваетесь, Ренье! Вы хотите получить у папы возвышения. Я сразу понял! У вас ничего не выйдет! Ха!.. Принцесса Эмма, говорите?! Так я открою всем, на ком вы женаты. На норманнской шлюхе! На подстилке варвара Роллона. На потаскухе, которую он бросил, когда ему предложили настоящую дочь короля. А вы… Что ж, донашивайте теперь его обноски!..

– Вы не смеете так говорить! – задыхаясь, прокричал Ренье.

– Не смею? Так, может, я лгу? Что ж, мессир, вассал мой, – Карл притворно-любезно улыбнулся, – что ж, тогда пусть эта… гм… супруга ваша подтвердит, что никогда не грела постель нынешнему герцогу Нормандии!

Весь зал, казалось, устремил взгляд на Эмму, будто сковав ее кольцом тяжелых, любопытных, насмешливых глаз.

– Ну же!..

Она не поняла, кто это сказал. Возможно, Ренье. Но язык ее словно прилип к гортани. Не из упрямства или дерзости. Она просто растерялась. Солгать такое… Отречься от всего и вся… Прилюдно отречься от стольких лет бесконечного счастья… Она была еще слишком неискушенна в такой лжи. Лгать всему миру, открыто отвергать то, что было общеизвестно… или скоро станет общеизвестно. Она молчала, отступив на шаг назад, оглядываясь, словно ища лазейку, куда выскочить.

В этот миг стоявший за троном Аганон громко расхохотался. И все словно только этого и ждали. Зал грохнул. Хохотали все: палатины, охранники, факелоносцы, священнослужители. Со всех сторон летело: «Норманнская шлюха! Обноски Роллона!»

Карл Каролинг, довольный произведенным эффектом, тоже хохотал. Просто рухнул на трон, как на простую лавку, весь сотрясаясь от смеха. Даже Геривей хихикал, прикрывая ладошкой рот.

Ренье оглянулся. Его свита, его вельможи глядели на него растерянно, с укором, даже с гневом. Шумливый Матфрид кинулся вперед.

– Заткните им рот, Ренье! Они ведь лгут! Вы не могли сделать нашей госпожой блудницу язычника.

Ренье вдруг весь затрясся. И, оттолкнув Матфрида, почти бегом кинулся из залы.

Хохот каскадами разлетался под сводом, дробился среди колонн.

Эмма была на шаг от обморока – такого позора, такого унижения она еще не испытывала. Даже тогда, когда Ролло кинул ее своим людям. Тогда она хоть сопротивлялась до последнего. Пока не стала норманнской шлюхой. Шлюхой, какой сделал ее Ролло… А она-то размечталась: герцогиня Лотарингская…

Она видела, как один за другим покинули зал посрамленные лотарингские вельможи. Последним вышел Эврар. Эврар, который мог доказать, что она принцесса… И норманнская шлюха…

Эмма вдруг зажала ладонями уши, чтобы не слышать этого позорящего смеха, зажмурила глаза, чтобы не видеть этих хохочущих, оскаленных рож.

– Господи, Спаситель мой, дай мне силы!

Огромным усилием воли она заставила себя выпрямиться. Ее голову венчала корона Каролингов, которая сейчас лишь служила поводом для увеселения толпы. Медленным взором, чистыми, гордыми глазами она окинула зал, посмотрела на раскрасневшегося Каролинга, на злорадствовавшего Аганона, на растерянно оглядывавшуюся девочку-королеву. И пошла к выходу. Одна. С осанкой королевы, гордо подняв подбородок, всеми силами стараясь не убыстрять шаги. Не побежать. Не умереть.

Глава 2

– Разрази их всех гром! Мы уезжаем немедленно! – Длинная Шея в гневе швырнул нарядную хламиду оторопевшему слуге.

Весть о позоре герцога Лотарингии еще не успела распространиться, и Ренье хотел лишь одного – уехать, покинуть это волчье логово, место, где его предполагаемый триумф обернулся страшным унизительным крахом.

– Коней! – кричал он. – Запрягайте коней, грузите поклажу! Я и часа больше не останусь под этим кровом, клянусь днем Страшного суда!

Все вокруг засуетились, забегали, спешно срывали со стен богатые драпировки, разбирали мебель.

«Скоро они все узнают о моем унижении. Скоро весть о ловушке, в которую я попал, разнесется по всем землям Лотаря, и я вместо того чтобы вернуться повелителем, стану посмешищем. Супругом отставной норманнской потаскухи».

Тупая ноющая боль в груди заставила его замереть. Стало тяжело дышать… «Надо все скрыть, – лихорадочно пытался сообразить он. – Надо скрыть этот мой союз. Лишь единицы присутствовали при венчании. Я смогу заставить их молчать. А знать…»

Он прижал руки к груди, к горлу. Боль все сильнее давила. Откуда-то рядом возник Леонтий.

– Мессир, вам не нужна моя помощь?

Ренье лишь отмахнулся.

В этот миг массивные створки двери разлетелись со стуком. Матфрид. Орал, носился по покою, налетая на мебель. Секирой размахивал так, что челядь герцога в панике разбежалась. Сам Ренье невольно отступил.

– Неужели это правда, Ренье?! – орал Матфрид. – Это правда?! Ты навязал нам в госпожи девку Роллона?!

Он кричал и сыпал проклятиями, а под конец таки обрушил свою секиру на резной поставец. Дернул с яростью, вырывая оружие. Выбежал, опрокинув светильник у дверей. Ренье машинально затоптал огонь. Как ни странно, буйство Матфрида подействовало на него успокаивающе. Обычно он всегда брал верх над своими подданными тем, что умел хладнокровно обуздать их порывы. Но, боже, дай ему немного сил. Как ноет сердце…

Он повернулся и уже более спокойно стал отдавать распоряжения. Когда в дверях появились молодой Исаак из Комбре и Рикуин Верденский, герцог был уже почти спокоен или казался таковым.

– Мы уезжаем, – сказал он медленно, вздохнул, прижимая руку к сердцу. Оно болело все сильней, но он запретил себе об этом думать. – Нам надо уехать, поспешить в Лотарингию и сделать все, чтобы никто не знал о моей женитьбе. По крайней мере до той поры, пока все не забудется и я не докажу, что Эмма никогда не была женой Роллона. Вы поможете мне сохранить тайну?

Они глядели на него. Белокурый Исаак чуть насмешливо, Рикуин – близоруко щурясь, машинально позвякивая пластинами на наборном поясе. Но Ренье понимал, что может рассчитывать на их молчание. Ибо они оба были на его стороне в борьбе с сыном. Исаак потому, что был врагом Гизельберта, а Рикуин потому, что был родственником Ренье по отцу и мог стать его наследником в случае, если Ренье пойдет на окончательный разрыв с сыном.

Ренье запахнулся в дорожную накидку, стал застегивать фибулу на плече.

– Исаак, сейчас ты поскачешь догонять Матфрида. Уговори его любыми способами и обещаниями молчать о моей супруге. Мой авторитет должен оставаться непоколебимым. И ты поможешь мне в этом. Не так ли, мой мальчик?

Исаак все так же насмешливо улыбался.

– Думаю, что смогу убедить его, хотя это будет непросто. Однако чем вы оплатите эту услугу?

Ренье ссутулился, опираясь об стол. Мальчишка, волчонок!.. Знает, когда больнее укусить. И Ренье понимал, чего от него ждет Исаак.

– Мое аббатство в Мальмеди. Оно станет твоим, если ты останешься мне верен.

Лучшая церковная вотчина, которой он владел. Исаак давно зарился на нее. Что ж, сейчас не до церемоний. Превозмогая боль, Ренье выпрямился. Поймал торжественную улыбку наглеца, кивнул, когда тот, поклонившись, вышел.

И тут он увидел Эмму. Она стояла в высоком проеме двери, нарядная и прекрасная, как видение, и изумленно глядела на царящую вокруг суматоху. Потом перевела взгляд на Ренье.

– Мессир?..

Что-то в ее облике опять напомнило Ренье испуганного олененка. Эта настороженность, напряженная сдержанность в движениях, испуг в огромных ланьих глазах. Лань, которую он так давно хотел загнать, выслеживал ее, как охотник, ставил на ее пути ловушки, загонял в тенета. И вот эта лань оказалась заразным животным, от которой проказа позора перекинулась на него. И Ренье едва не задохнулся от ненависти к этой самке. Он ведь всегда ее ненавидел: и когда только поставил цель сделать ее своей женой, и когда она ускользнула от него, и когда хотела обмануть его, пытаясь сделать сообщником своего возвращения к Роллону.

Ему всегда приходилось идти вопреки своим желаниям, чтобы однажды возвыситься за ее счет. Он презирал эту женщину, но вынужден был добиваться. А она лишь молча наблюдала, как он слаб, или безразлично отдавала ему себя, словно делала одолжение. Он возвеличил ее, сделал герцогиней, а она была лишь снисходительна. И она не справилась с единственным, что от нее требовалось, – не смогла отстоять свое право на род Каролингов, не смогла крикнуть во всеуслышанье, что никогда не знала Ролло Нормандского!

И вот теперь она здесь. В короне Каролингов, которую он сам на нее надел!..

Блеск каменьев на ее венце вдруг словно окончательно взбесил Ренье. Он шагнул вперед, протянул руку, словно пытаясь сорвать эту корону с недостойного чела. Но тут же остановился, захрипел, стал падать, схватившись за грудь. Его кто-то поддержал. А, это опять она! Ренье хотел оттолкнуть ее, но задохнулся от боли. Эмма же кликнула слуг, они подтащили его к креслу, а Эмма уже рвала шнуровку у его горла.

– Кликните скорее лекаря!

Слава богу, ее потеснил Леонтий. Ренье стал что-то соображать, лишь когда грек влил ему в горло немного терпкого настоя. Вздохнул спокойнее. Как сквозь туман стал различать лица вокруг. Смуглое с курчавой бородкой лицо Леонтия, взволнованное – Эврара, нахмурившееся лицо Рикуина. И ее. Она отошла, стояла, нервно теребя край головного покрывала.

Ренье смотрел на нее. Дышать стал ровнее, боль отступила. Леонтий протянул ему еще какое-то питье в полосатой чаше. Герцог покорно выпил, все так же поверх чаши глядя на Эмму.

– Убирайся, – наконец вымолвил он. – Убирайся, и чтобы я больше тебя не видел. Вон! – уже почти кричал он.

Она замерла, как пригвожденная к месту: кровь медленно отхлынула от лица, побелели даже губы. Огляделась, словно ища поддержки.

На нее никто не глядел. Тогда она медленно пошла к выходу. Лишь на миг остановилась, сняла с головы венец, вручив его невозмутимому мелиту Эврару. Ее положение герцогини больше не принадлежало ей. И что теперь?

Она машинально вернулась в свои покои. Ее женщины еще ничего не разведали, но поняли, что что-то случилось. Смотрели на нее молча, словно опасались приблизиться. Эмма зашла за занавески кровати. Переоделась в самое простое платье – из темно-серой шерсти, заткнула ворот маленькой пряжкой. Великолепные наряды герцогини Лотарингской, которыми она так наслаждалась… Ей принадлежал лишь лисий плащ. Она взяла его и молча направилась к дверям. Старая Бегга неожиданно взяла ее за руку.

– Госпожа…

– Оставь меня, добрая Бегга. Я больше не госпожа вам. Я больше никто.

Она не знала, что теперь делать, куда идти. Чувствовала страшную усталость и пустоту. Как ни странно, но даже после разрыва с Ролло в ней еще были какие-то силы – чтобы что-то доказывать ему, чтобы убедить, что она не опустилась ниже его. А вот теперь она просто обессилела. Она не знала, за что ухватиться.

Эмма не осознавала, куда идет. В конце узкого коридора горел факел, и два охранника с любопытством глядели в ее сторону. Эмма вдруг поняла, что внимание людей ей непереносимо. Впервые в жизни красавица Птичка тяготилась ими. Уйти, ах, уйти куда-нибудь, спрятаться от всех. Где скрыться? Куда ей идти? Только бы не видеть людей, только бы они не видели ее!

Она свернула в какой-то проход. Впереди слышались голоса, смех. Она не могла туда идти. Увидев небольшую дверь в глубокой нише, почти машинально толкнула ее. Темная комната с закрытым ставнями окошком. Она наткнулась на что-то во мраке. Деревянный станок с недотканным куском полотна. Она оказалась в ткацкой. Наверняка сюда сегодня уже никто не придет. Пустая темная комната. Тихий уголок, куда ей хотелось забиться.

Эмма опустилась на табурет у станка. Холодно. Она закуталась в плащ, сжалась, склонилась вперед, упершись лбом в деревянную раму станка. Не знала, сколько времени просидела так. Единственно, чего ей сейчас хотелось, – побыть одной, посидеть так, ни о чем не думая. Ибо она вновь потерпела крах своих надежд, опять оказалась в тупике и на сей раз не знала, куда идти, что делать.

В коридоре за дверью послышались голоса, громкий смех. Старый дворец жил своей жизнью, шумной, полной событий. Но Эмма невольно вздрогнула, съежилась и вобрала голову в плечи. Ей показалось, что смеются над ней, над ее позором, но, по сути, над тем, что так долго являлось ее гордостью и силой – королевским родством и ее любовью к Ролло. И она дрожала от мысли, что сейчас кто-нибудь обнаружит ее.

Стараясь отвлечься, она стала думать о прошлом, о своем детстве и отрочестве. Вот она, маленькая певунья, любимица всех в затерявшемся в лесах Луары монастыре. У нее была мать, вернее, женщина, которую она считала матерью, которая была неизменно нежна и внимательна к ней. Эмма вспомнила, как порой по ночам, озябнув или испугавшись чего-нибудь, она залезала к Пипине Анжуйской в кровать, и та обнимала ее, согревала своим телом, и маленькой девочке казалось, что мир добр и надежен, как любовь матери. Потом Пипину убили. Норманны. И она осталась одна в мире, где никто не любил ее.

Нет, она не станет об этом думать. Она вспомнит свою беспечную юность и восхищение от сознания своей красоты, власть над мужчинами, дерзкое кокетство, когда она дразнила мужчин и смеялась над ними. Молодой кузнец Вульфрад, задира и драчун, который ходил за ней, как ручной теленок. Или Ги, ее жених Ги, красавчик, на котором она тоже пробовала свои чары, с которым было так упоительно целоваться под трели соловьев.

Какой она была беспечной Птичкой! А потом… Вульфрад погиб, Ги вынудили отказаться от нее. Были и другие, кто любил ее, кто дорожил ее вниманием. Она вспоминала их лица: Атли Нормандский, Херлауг, Бьерн Серебряный Плащ, даже Эбль Пуатье. И вот она одна. Кого уже нет в живых, связь с другими отныне ставится ей в вину. Да, вокруг нее всегда было много мужчин, и это нравилось ей. И был Ролло, завоеватель Севера, так круто перевернувший ее жизнь. Вначале она страстно ненавидела его, потом всем сердцем любила.

Эмма улыбнулась в темноте. Вспомнила. Прошлой весной… Да, это было прошлой весной. Ролло устроил катание на барже по Сене. Днище баржи застлали шкурами, медлительные лошади тащили ее вдоль берега, было тепло, река вся искрилась солнцем. Эмма лежала на меховой полсти и одну за другой брала из чаши сладкие изюмины. Рядом сидел ее паж Риульф и наигрывал на лютне. Ее подруга Сезинанда чему-то улыбалась, глядя вдаль, такая полная, румяная. Муж Сезинанды играл в кости с епископом Франконом. А Ролло стоял на носу баржи – высокий, сильный и гибкий, как пантера, и ветер играл его длинными волосами. Порой он оглядывался на нее и улыбался, и столько любви было в его насмешливых глазах!.. А потом они вернулись, и нянька вынесла им сына, а малыш, еще сонный и всем довольный, серьезно смотрел на смеющихся родителей и зевал. О боже, как умилительно, когда дети зевают!

И вновь, возвращая к действительности, ее отвлек шум. За дверью, громыхая железом, прошла стража. Эмма очнулась, пришла в себя, понимая, что того, что было, уже не вернуть. Одна. Опозоренная, изгнанная, ненавидимая. Ее будущее казалось мрачным, как темнота ткацкой комнаты. И Эмма вдруг почувствовала, как у нее защекотало в глазах… как щекочущий, теплый след оставила на щеке слеза и обожгла ей запястье. Капли зачастили, как летний дождь, – все быстрее и быстрее. И, застонав, сжавшись, Эмма зарыдала, забилась в своей безысходности и одиночестве. Сердце ее было разбито, дух сломлен. И она не знала, как ей быть.

От темноты и слез она просто отупела. Но теплый плащ согревал, и в какой-то миг она отключилась от всего, забылась сном. А когда проснулась, увидела свет за щелками ставень, вновь поняла, что она все в той же ловушке. От долгого неудобного положения, в котором она сидела за станком, тело ее онемело. И мучительно ныла поясница и низ живота. Но боль эта прошла, едва она встала и потянулась. И тогда Эмма вспомнила, ради чего ей еще стоит жить и бороться. Ребенок. Нить, связующая ее с прошлым, дающая силы. И тогда она улыбнулась. Нет, что бы там ни было, она еще поборется.

Ей захотелось есть. Надо было идти, пока ее кто-нибудь не обнаружил. Она не знала, куда, но почти машинально шла. На запах. Жизнь, зревшая в ней, требовала пищи, и Эмма пошла туда, откуда долетали запахи стряпни.

Огромная дворцовая кухня гудела, как улей. Под сводом клубился дым от открытых очагов, на вертелах жарились целые туши, и жир с них с треском стекал на пылающие уголья. На колодах мясники рубили мясо, тут же кухарки потрошили птицу, слышались громкие приказы, крики, лязг поднимаемых на цепях котлов, звон сковородок. Сновали дети-прислужники, тут же крутились собаки, коты. Визжала огромная свинья, чуя близкую кончину.

В первый миг Эмма замерла на высоком пороге. Шум, красные отсветы огней, суетящиеся люди. Окон не было, а дымоходы, видимо, были столь плохо устроены, что большая часть дыма оставалась в помещении. К ней подбежал служка:

– Что угодно госпоже?

Эмма по его невинному взгляду поняла, что он просто принял ее за знатную даму, пожелавшую подкрепиться пораньше. Повел ее в угол, кликнул одного из поваров. Горячая ячменная каша с кусочками бекона показалась ей восхитительной, и Эмма ела, не обращая внимания на глазеющих на нее людей. Не заметила, как застыл в стороне заметивший ее мажордом. Потом кликнул одного из мальчиков-прислуги и что-то сказал, указав на нее. Тот тут же куда-то выбежал.

Недалеко ели вернувшиеся из караула стражники. Заметив Эмму, принесли ей кувшинчик вина. Она поблагодарила улыбкой. Силы небесные, она еще могла улыбаться! Потом они подсели, стали шутить, пока не рассмешили ее. Но смех замер у нее на устах, когда за пламенем очагов она увидела стремительно направляющегося к ней Леонтия.

Приблизившись, он почтительно поклонился. Стоял, напряженный и властный, пока окружавшие Эмму солдаты не отошли. Она заметила, как нервно постукивает по полу его нога под меховой опушкой длинной туники. Он заговорил, глядя ей в глаза:

– Весьма неразумно было вам, сударыня, вот так исчезнуть, не сказав никому, куда направляетесь.

– Но разве не ваш господин прогнал меня?

– Вы были не правы, поняв все столь буквально. Герцог Ренье был в гневе, и тем не менее, уезжая, он распорядился насчет вас.

– Так он уехал?

– Еще вчера, смею заметить. Мне же поручили проследить за отправкой его людей и багажа. А также дали указания насчет вас. И теперь попрошу следовать за мной.

На них глазели, и Эмме пришлось подчиниться, когда Леонтий подал ей руку. Он по-прежнему избегал смотреть на нее, но Эмме показалось, что он пару раз чему-то улыбнулся в бороду. Она, только успокоившись и смирившись, вновь начала испытывать нервозность. Молчала, следуя за нотарием.

Покои, где раньше располагались лотарингцы, были уже пусты. Какие-то люди под управлением королевского чиновника расставляли здесь другую мебель. Эмма огляделась, не заметив ни единого знакомого лица.

– Где мои женщины?

Леонтий глядел в сторону.

– Все уже отбыли. Мне пришлось искать вас почти всю ночь. Я был взволнован, не зная, где вы.

Эмма не сочла нужным отвечать, где провела время.

– Каковы распоряжения моего супруга?

Почему-то чувствовала, что уже не имеет права называть так Ренье, но специально сделала ударение на последних словах, дабы подчеркнуть Леонтию, что она все еще его госпожа. Но ей стало не по себе, когда поняла, что Ренье поручил заботу о ней этому странному, внушавшему опасения человеку.

Леонтий все так же почтительно сообщил, что должен доставить госпожу в назначенное герцогом место. Она не спросила, куда. Правды он все равно не скажет. Скорее всего Ренье отошлет ее в какой-нибудь отдаленный монастырь. По сути, ссылка. Возможно, пострижение в монахини. Но сейчас даже это показалось ей убежищем. Главное, найти место, где она сможет обрести пристанище. А там она сообщит, что ждет от Ренье ребенка, и это освободит ее от принятия монашеского сана. По крайней мере хоть какой-то план у нее был. Она еще поборется за себя и своего ребенка… ребенка Ролло, ибо она еще до ночи с Ренье почувствовала, что в тяжести.

Однако когда они вышли во двор и она увидела свою свиту, то ее едва не обуяла паника. Ни единой женщины-прислуги, всего-навсего шесть человек вооруженных вавассоров. С такими лицами… Эти люди, которые разглядывали ее с угрюмым, напряженным вниманием, казалось, были способны на все.

Когда один из них подвел ее лошадь, Эмма вдруг заупрямилась.

– Разве эта свита соответствует моему положению герцогини? Я не тронусь с места, пока мне все не объяснят.

Леонтий впервые посмотрел ей в лицо. Без улыбки, серьезно.

– Вы все еще супруга моего повелителя и обязаны подчиняться его приказам.

Он сказал это почти мягко. Видел, что Эмма в таком напряжении, что может учинить скандал. И она почти готова была на это, если бы не увидела у псарен разговаривавшего с выжлятником Аганона. На что ей было здесь еще надеяться, у кого искать защиты? И все же она держалась. Сказала, что не тронется с места, пока Леонтий не объяснит ей все.

– И где мелит Эврар?

– При чем здесь Эврар? Он палатин герцога и отбыл вместе с ним.

Эмма сама не поняла, почему спросила про Меченого. Но, будь он здесь, она чувствовала бы себя спокойнее. Хотя Эврар вроде ни разу не сделал ничего, чем бы заслужил ее доверие. И все же она заставила Леонтия дать объяснения. Нехотя он процедил, что по приказу герцога Ренье ее отправят в одно из отдаленных имений, пока господин не докажет ее родство с королем и она либо опять с достоинством займет свое положение… или же Ренье напишет папе письмо с просьбой о разводе. Ибо с той репутацией, какая сейчас у его супруги, он не сможет представить ее в Лотарингии в качестве герцогини.

Это было хоть что-то определенное. Но все же Эмма медлила, пока не услышала сзади голос неслышно подошедшего Аганона.

– В чем дело, любезный Леонтий? Наша красавица упрямится? Возможно, она хочет, чтобы ее связали и везли, как овцу на продажу?

Нет, только не это. Эмма окинула презрительным взглядом улыбающегося куртизана и поспешно села в седло.

Но уже когда они миновали городскую заставу, она невольно придержала мула и оглянулась. Над городом поднимались столбы дыма, кресты монастырей блестели на солнце. Там были люди, жизнь. Ей казалось, что человек, который не внушал ей ничего, кроме страха и омерзения, увозит ее во мрак. Вперед уходила блестевшая ледяными корочками дорога, исчезавшая в мутной дымке. Таким же неопределенным было будущее Эммы.

– В чем дело, госпожа? – оглянулся на нее Леонтий. Он явно зяб, хотя и был закутан в тяжелые меха, и от этого выглядел даже жалким.

И этот вид придал Эмме уверенность. «Я убегу от него», – вдруг решила Эмма и от этого почувствовала себя даже решительнее.

Однако она вскоре поняла, сколь была самонадеянна. По приказу Леонтия воины окружили ее и везли в кольце, словно пленницу. Гулкие удары лошадиных копыт по стылой земле, шорох сухой листвы, треск хрупких сучков, полет вальдшнепа, хлопанье крыльев испуганного голубя – она старалась думать о них, чтобы отвлечься от невольной тревоги, что гнездилась в душе. Ей не нравилось, как порой глядит на нее грек через плечо. Она вновь узнавала тот жадный, словно щупающий ее взгляд. Но пока он держался учтиво. Добивался для них ночевок в придорожных аббатствах или в хороших постоялых дворах. Ее по-прежнему охраняли, но следили, чтобы у нее были все удобства – теплая вода, чистое сено для подстилки, огонь, чтобы согреться.

В тепле Леонтий словно оживал, подсаживался к ней, даже заводил разговор. Но его глаза так начинали сверкать, что Эмма чувствовала себя овечкой, за которой следит хищник. Она даже не могла ни у кого попросить помощи. Ведь священники, с которыми она порой общалась, не поняли бы, на что ей жаловаться при таком учтивом и предупредительном сопровождающем. А охранники – она уже поняла, что им все равно, как ведет себя Леонтий.

А потом опять в путь. Эмма уже ни о чем не спрашивала Леонтия, хотя и видела, что они все дальше и дальше удаляются от проезжих трактов. Пустынная местность, где на плоской равнине темнели лишь ряды голых виноградников да изредка возникал деревянный силуэт усадьбы, вокруг которой жались хижины. Заснеженные равнины, угрюмые лица редких нищих; деревья, голые и черные, как скелеты. И мороз, от которого особенно ярким казался закат по вечерам. Но Эмма вскоре поняла, что мороз ее друг, ибо от холода Леонтий просто деревенел.

Но когда они переправились на пароме через реку Эну и наступило резкое потепление, Леонтий словно ожил. Эмма теперь постоянно чувствовала на себе его взгляд – почти ненормальный из-за похоти. Теперь она ясно понимала, что движет нотарием ее мужа, и лишь усилием воли заставила себя не поддаться панике. И все же за эти три-четыре дня, что они находились в пути, Эмма была уже на грани нервного срыва. Бежать, искать помощи. Но где?! Как?!

Их путь теперь пролегал меж огромных пологих холмов, потом стал подниматься в гору. Виноградников больше не было, кругом безмолвно возвышался голый зимний лес. Местность казалась дикой.

– Куда вы меня везете? – не выдержала Эмма. – Скоро ночь, а мы все дальше углубляемся в чащу.

– Не беспокойтесь, мадам, – улыбался Леонтий. – Это не просто чаща, это великий Арденнский лес. Считайте, что вы уже в Лотарингии.

И опять его ответ не успокоил Эмму. Как никогда, она чувствовала себя слабой и незащищенной. Темнело. Слышалось завывание волков. Пару раз за деревьями мелькали их силуэты. И хотя всадники двигались по бездорожью, по заснеженной, зажатой холмами долине, Леонтий, по-видимому, неплохо знал здешние места и скоро о чем-то крикнул на лотарингском диалекте своим воинам, и те пришпорили коней. Эмма не поняла его слов, но вскоре заметила впереди огонек. Прилепившийся на склоне двухэтажный дом с покатой соломенной крышей встретил их запахом дыма и собачьим лаем. Гостеприимно маячивший за прикрытыми ставнями свет сулил тепло и отдых путникам. «Но не пленнице», – с горечью подумала Эмма. И хотя была очень утомлена, она невольно напряглась. Куда они приехали? Что это за дом?

«Он не посмеет», – пыталась убедить она саму себя. Ведь здесь были посторонние люди – хозяин и его жена, содержавшие этот затерянный в лесах приют. Их присутствие несколько успокоило молодую женщину, а когда ее привели в дом и она присела у дымившегося очага, даже почувствовала себя хорошо. Здесь было дымно, слышалось блеянье овец за загородкой, попахивало навозом и запахом стряпни. В подвешенном над огнем котелке что-то булькало. Хозяйка протянула ей миску супа, приготовленную из дичи. После долгой дороги по холоду он показался Эмме восхитительным, и она ни о чем не думала, пока окончательно не опорожнила тарелку. Хотела попросить еще, но тут взгляд ее упал на сидевшего по другую сторону очага Леонтия, и слова замерли у нее на устах. Он смотрел на нее и улыбался. Это была улыбка торжества и похоти – отвратительная, беспощадная.

Эмма не на шутку испугалась. «Нет, он не смеет. Он бывший раб, а во мне течет королевская кровь. Немыслимо, чтобы он на что-то решился», – успокаивала она сама себя и всеми силами старалась держаться невозмутимо. О том, как Леонтий дерзнул войти ночью к ней в покои, даже когда она еще считалась герцогиней и его полноправной хозяйкой, Эмма старалась не думать, ибо теперь она находилась в его полной власти, и он может… Нет, он ничего не может! Она не позволит ему!

Пустая бравада. Она в руках этого человека, и никто не вступится за нее. Солдаты не обращали на них никакого внимания, молча ели; хозяйке явно до гостей не было никакого дела, она возилась с овцами; ее муж вышел задать корм лошадям и успокоить их, так как ночь пронзал многоголосый волчий хор; собака испуганно поскуливала у себя в конуре. Искать помощи негде. Бежать некуда. Ей ничего не оставалось, как рассчитывать только на себя.

Она медленно вскинула подбородок.

– Где я буду ночевать? Я утомлена и хочу спать.

Леонтий тут же отставил миску.

– Конечно, конечно, прекрасная госпожа.

Он взял из очага пылающую головню и кивком пригласил Эмму к выходу. На второй этаж вела внешняя деревянная лестница. По-видимому, грек хорошо знал этот дом. Он проводил ее в верхнее помещение, в мансарду, где хранилось сено. Но явно не спешил уходить. Зажег небольшой светильник, выбросил наружу головню, повернулся и закрыл дверь.

У Эммы все похолодело внутри, когда она поняла, что он не собирается уходить. И опять лицо его зловеще окрасилось отвратительной улыбкой, от которой к горлу молодой женщины подкатывала дурнота.

– Вы с ума сошли. Немедленно вон!

– Зачем? Здесь нам никто не помешает. – Он медленно двинулся к ней.

На лице Эммы появился ужас, столь яркий в своей затравленности, что Леонтий разразился громким смехом от восторга и предвкушения забавы. И резко умолк, тяжело дыша. И все улыбался. О, как жутко он улыбался!..

Грек медленно облизнул пухлые губы. Заговорил хрипло:

– Я захотел попробовать вас, едва только увидел. Ваша кожа, рот… Я хочу вдохнуть ваш запах, я хочу грызть и целовать вас, хочу владеть вами.

Эмма в ужасе отступала от него, лихорадочно оглядываясь, ища, чем бы обороняться. Сено, одно сено.

– Вы не посмеете! Я жена вашего господина, я все сообщу ему, и вас накажут… кастрируют… вздернут!..

Она уперлась спиной в стену, когда Леонтий вдруг дико захохотал.

– Герцогу?.. А что вы для герцога? Увидитесь ли вы вообще? Он сказал, что я могу с вами делать что мне заблагорассудится, что для него будет хорошо, если вы вообще исчезнете, принцесса Эмма, которую он так добивался и которая не оправдала его надежд.

Он вдруг зарычал как зверь и бросился на нее. Она визжала и отбивалась. О небо – она и не ожидала, насколько он силен.

– Не смей! Пусти меня!

Он все так же рычал, до боли сжимал ей грудь, заламывал руку. Она звала на помощь – кого? Они рухнули на сено и боролись, пока он не подмял ее под себя. О, когда-то она падала в обморок, едва ее касался мужчина. Сейчас же она лишь вырывалась, отчаянно, безнадежно.

– На помощь!

Никто не придет. А если и придет, то только затем, чтобы держать ее. Она в ловушке, как когда-то давно, когда Ролло бросил ее в руки своим воинам.

Откуда у нее брались силы? Она сопротивлялась, но этим словно только распаляла грека, она пыталась бить его, но он лишь хохотал, потом навалился на нее и начал душить. «Я умираю, – подумала она. – Это хорошо, это конец».

Но Леонтий заставлял ее прийти в себя, стал трясти, бить по щекам. И едва она застонала, зашелся безудержным смехом. Потом он ударил ее, сильно, кулаком в лицо. Она охнула, старалась отползти, задыхаясь пылью и сеном. Но он вновь опрокидывал ее, избивал так, что она ничего не стала соображать, превратилась в тряпичную куклу.

Он тряс ее.

– Ну, давай же!.. Сопротивляйся!

У нее больше не осталось сил. Чувствовала, как трещит ткань платья, как его жесткие, похотливые руки мнут и терзают ее тело. Нет, она не станет сопротивляться. Она была готова сдаться, лишь поскорей бы все закончилось. Даже не пошевелилась, когда его холодные пальцы скользнули ей между ног, больно вонзились в низ живота. Эмма сцепила зубы, сдерживая стон.

Но Леонтий неожиданно прекратил пытку.

– Очнись!

Она не желала подчиняться, но, оказывается, его не устраивала ее пассивность. Он ущипнул ее за бедро, рванул.

– Ну же! Сопротивляйся!

– Нет. Я больше не шевельнусь, – прошептала она разбитыми губами. – Делайте все, что угодно, и будьте вы прокляты.

Он неожиданно затих, тяжело дыша. Потом поднялся. Эмма слабо приоткрыла глаза. Он стоял, глядя на нее. Потом стал возиться с одеждой, и она увидела, как он резко сорвал ремень, сложил его вдвое. Длинно выругался на незнакомом языке, схватил свою обессиленную жертву за волосы, рывком приподнял от пола.

– Ты не обманешь меня, сука! Я не буду тешиться с неживой!

Он вдруг с силой заломил ей руку так, что она не смогла сдержать невольного крика, и это снова распалило палача. Рывком он задрал ей платье и со всей силой стал хлестать пряжкой ремня по ягодицам, по бедрам. Она кусала губы, пыталась вырваться, но поняла, что он способен сломать ей руку. Ремень вновь опустился, и она взвыла под торжествующий смех своего мучителя. Ремень рассекал ей кожу до крови. С каждой минутой боль становилась все нестерпимее, прожигала ее насквозь как огнем. Эмма сгорбилась, сжалась, а грек продолжал ее хлестать не помня себя.

Ее крики довели его до исступления, и тогда он намотал ее волосы на руку и рывком поставил ее на колени.

– Славная охота! – прохрипел он, вонзаясь в нее.

– Не-е-ет! – прокричала Эмма и сдалась, и лишь задыхалась и рыдала в сене, пока все не кончилось.

Когда он ушел, она лежала, не в силах пошевелиться. Тело ее было истерзано, а в душе словно что-то треснуло, надломилось. В оставленную открытой дверь врывался холод. Эмма продрогла до мозга костей, но при малейшем движении резкая боль пронзала ее, и она расплакалась, натягивая на израненное тело одежду. Она была вся в крови.

– Я хочу умереть… Ролло, кому ты меня отдал?..

Она еле доползла до двери и, прикрыв ее, припала к ней, застыла. Она не смогла откинуться на спину, так как вся ее спина, ягодицы и ноги были изранены. Но вдруг она ощутила страх за свое дитя, ощупала себя. Кажется, грек не уничтожил зарождающуюся в ней жизнь. Но даже это не приободрило ее. Что ее ждет? Что еще с ней сделает это чудовище? Она полностью в его власти, она беззащитна перед ним, она отдана ему.

Эмма застыла, оцепенела, боясь пошевелиться. Душа ее беззвучно кричала, взывая к Деве Марии, но Эмма не была уверена, что небо внемлет ей. Все отвернулись от нее – даже небеса. Когда это произошло? Она уже не могла вспомнить. Ведь были же в ее жизни радость, пение, смех. Но уже давно ей стало казаться, что она провалилась в бездну. Она боролась, она противилась своему падению. И вот она оказалась на самом дне. И теперь ей надо научиться существовать в этом аду.

Однако при одной мысли об этом она вздрогнула и выпрямилась. И тут же застонала. Нет, ей нужно что-то делать. Ради того, чтобы не оставаться беспомощной игрушкой в руках Леонтия, которую он выбросит, когда сломает и изорвет в клочья. Нет, она должна выстоять – хотя бы ради ребенка, что зреет в ее теле. Ведь если она не потеряла ребенка после сегодняшнего кошмара – значит, ей еще что-то осталось. И ради этого стоит бороться. Но как? Что она может предпринять?

Она застонала, переменив позу. Тело казалось сплошной раной. Когда-то она уже пережила подобное унижение. И смогла выжить, смогла многого добиться в жизни. Что ж, придется опять начинать все сначала.

Думать ни о чем не хотелось, хотелось расслабиться, замереть, уснуть… навечно. Взрыв смеха внизу заставил ее сжаться. Солдаты хохотали, слышался веселый голос Леонтия. Эмма вздрогнула от ужаса и омерзения. Впервые в жизни она ненавидела свое тело, свою красоту. Красота стала лишь лакомой приманкой для хищников, она не дает ни уверенности в себе, ни защиты. Красота оказалась иллюзорным доводом; она не расположила к ней тех, кто должен был бы защитить ее – слабую, нежную: Ролло, августейшая родня, супруг… Нет, Эмма больше не станет рассчитывать на мужчин, она будет полагаться только на себя…

Итак… Возможно, ей стоит сказать Леонтию, что она понесла ребенка от его герцога. Но остановит ли его это? Ведь Ренье полностью позволил ему распоряжаться ею. Внезапно ее охватил приступ ненависти к мужу: как он смеет так поступать с собственной женой, с женщиной, оберегать и заботиться о которой он поклялся перед алтарем?! Но тут она вдруг припомнила, как ей рассказывали, что и с первой супругой Ренье обходился не по божеским законам, и даже собственный сын восстал против отца, мстя за мать. Эмма лихорадочно соображала, что если мятеж Гизельберта основывался на том, что в старой Лотарингии многие феодалы не желали власти старого Ренье, то когда она доберется к кому-нибудь из них и откроет, как поступает с собственной супругой их герцог, может, она найдет защиту в лице какого-нибудь могущественного сеньора? Слабая надежда, но иного выхода у нее не было. Главное, вырваться из лап этого ужасного нотария. Как?

Эмма прислушалась к вою волков. Понимала, что, сбежав, может погибнуть. Но лучше смерть, чем жестокость и унижения. Нет, она еще поборется. Она дождется утра, когда волки уйдут в норы, и убежит в лес. Спрячется где-нибудь, а потом вернется или будет искать какое-нибудь жилище или монастырь, в котором попросит убежища. Только бы больше не дать истязать себя этому чудовищу с иноземным выговором.

Она позволила себе немного подремать. Вздрагивала от малейшего шороха. Под утро наступила такая тишина, что Эмма осторожно выглянула наружу. Еще не совсем рассвело, снег казался сероватым в утренней мгле, частокол забора темным. Эмма замерла, когда отворяемая ею дверь заскрипела. Нет, все тихо. Она стала осторожно спускаться, стараясь ставить обернутые мехом ноги на край ступеней, чтобы не скрипели. Когда заметила внизу хозяйку, едва не закричала. Та поднялась еще раньше Эммы, вышла вылить помои за забор. Но, заметив молодую женщину, хозяйка не стала шуметь. Эмма видела, как она подошла к будке и стала гладить глухо зарычавшего пса.

Эмма вдруг поняла, что женщина словно специально успокаивает собаку, чтобы та не подняла шум. Неужели она на ее стороне? Все еще не веря, Эмма сделала шаг к частоколу, и хозяйка по-прежнему не сводила с нее глаз, продолжая трепать за загривок собаку. Она не подняла шум, даже когда Эмма поднимала щеколду, когда вышла.

Ручей журчал среди снежных сугробов. Только возле воды Эмма перевела дыхание и возблагодарила Бога, что хоть одна душа на ее стороне. Впервые подумала, что от страха даже не сообразила взять лошадь, а идти пешком зимой да еще неизвестно куда…

«Я спрячусь где-нибудь, отсижусь, а потом вернусь. Если добрая хозяйка посочувствовала мне, она и дальше не откажет мне в помощи». Это было логично, ибо куда она могла уйти одна, израненная, без пищи, огня, без оружия. Подул холодной ветер. Эмма поплотнее запахнулась в плащ. Ее платье было влажным от крови. Каждый шаг отдавался болью. И тут ее снова охватила безнадежность. Следы. Снег безжалостно указывал, куда она шла.

«Я уйду! Запутаю следы и уйду». Теперь это было лишь упрямство обреченности, но она все же пошла прочь, стала подниматься вверх по склону, туда, где темнела скала. На камнях следов не будет видно.

Когда она добралась до каменной осыпи, петляя и возвращаясь по собственным следам, чтобы сбить погоню, уже совсем рассвело. Эмма припала к камню, набрала в пригоршню снег, пожевала. С ужасом ощущала слабость и боялась наихудшего – у нее начиналась лихорадка. Двигаться стало нестерпимо больно. Одежда словно растирала кровоточащие рубцы. Но она заставила себя ухватиться за ближайший выступ и подтянуться. Упала на него, задыхаясь. Нет, так не пойдет. Она движется не быстрее улитки, а ее мучитель вскоре начнет погоню. Она запретила себе отдыхать.

Это был безжалостный, беспощадный подъем. Налетавший ветер бил и хлестал ее, когда она карабкалась со скалы на скалу. Все ее тело невыносимо болело, рот пересох, ее трясло мелкой дрожью. Она старалась не оглядываться, боясь, что тотчас сорвется. Порой позволяла себе короткую передышку. Наконец она добралась до вершины и присела в снег и, к своему ужасу, заметила внизу фигурки людей. Увидела, как они выводят из конюшни лошадей. Это подстегнуло ее будто хлыстом. Бежать, идти, ползти!..

Глубокий, по колено, снег покрывал ровный и гладкий наст, который проламывался под каждым шагом. Идти было невыносимо тяжело, она падала, а подниматься с каждым разом становилось все труднее. Колючие кусты цеплялись за плащ, и у нее еле хватало сил оторваться. И какие огромные деревья высились вокруг! Вдруг Эмма увидела несколько словно сросшихся меж собою дубов и решила, что это подходящее убежище. Протиснулась между ними, присела, почти упала, опершись спиной на один из стволов. Наплывала тьма, и она провалилась в глубокий обморок.

Она не знала, сколько была без сознания. Ее привел в себя холод. Огляделась. Не сразу поняла, где она. Лес. Серый сумрачный день. Солнце, выглянувшее с утра, снова скрылось. Шумел ветер, несший снежную пыль. Снег. Неужели судьба стала милостивой к ней и снег занесет ее следы?

И вдруг она сжалась, явственно услышала позвякивание металла. Где-то за спиной громко фыркнула лошадь. От страха Эмма почти перестала соображать. Тупо глядела на испещренную морщинами кору дуба перед собой. А потом увидела его. Он сидел на своей лохматой лошади и глядел на нее ничего не выражающим взглядом. Один из людей Леонтия. Солдат с седой щетиной и грубым лицом, обтянутым вязаным капюшоном.

Он чуть пошевелился, звякнул металл поводьев коня. Эмма вздрогнула и расплакалась.

– Солдат, пощади меня. Молоком женщины, вскормившей тебя, заклинаю… Ведь и у тебя была мать… Прошу, спаси меня, оставь здесь.

Он по-прежнему глядел на нее безо всякого выражения. Потом тронул коня, приблизился совсем близко и, протянув руку, схватил ее за шиворот будто собачонку. Она застонала от боли, когда он резко ее рванул, потом подхватил под мышки и, подняв, перебросил через круп своего коня.

Голова Эммы бессильно свесилась, распустившаяся коса мела по снегу. Она дышала конским потом, прямо перед собой видела обтянутое кожей колено своего стража и тихо рыдала. От страха, от боли, от безнадежности…

Глава 3

Когда герцог Длинная Шея выгнал Эмму, Эврар никак на это не отреагировал. Досадно, конечно, что рыжая не оправдала надежды его господина, ведь Ренье столь давно хотел этого брака. Да и не может теперь он так просто сбросить жену со счетов. Ведь они обвенчаны перед алтарем. А Эврар хоть он и был в душе наполовину язычником, питал к обряду надевания колец определенное уважение. Ведь венчание – это поважнее, чем просто привести в дом женщину и сказать: «Отныне ты живешь здесь».

Но сейчас он переживал лишь за Ренье. Его господин сильно сдал в последнее время. И грудь его болит все чаще, он слабеет. Да, он уже не в том возрасте, чтобы связываться с подобной девкой. Черт бы ее побрал!

Ренье стоял за дверью. В покое остались лишь этот прихвостень Лео и Рикуин Верденский. Потом Рикуин вышел. Эврар поклонился ему, но граф прошел, словно не заметив. И тем не менее Эврар посмотрел ему вслед спокойно. Он признавал и уважал этого худого близорукого графа. Хотя бы за то, что тот верен Ренье.

Через какое-то время появился и грек.

– Ты что, не слышал, Меченый? Герцог велел собираться!

– Но он же болен.

– Не твое дело. Тебе лишь надо выполнять приказы.

Эврар скривился, но нотарий глядел на него с усмешкой. Мелита давно подмывало свернуть этому зарвавшемуся рабу шею, но в последнее время грек был уж больно в чести у Длинной Шеи. Приходилось смиряться.

Эврар скоро справился со своими обязанностями. Но когда герцог, сутулясь, вышел на крыльцо, мелит все же решился заметить:

– Может, обождем утра, господин? Уже стемнело, а вы сейчас не в том состоянии, чтобы ехать.

– Уж не прикажешь ли ты смириться с унижением? Нет, я отправляюсь немедленно! Прямо сейчас. Чтобы Карл утром подумал, что он натворил, и заволновался. Присяга присягой, но пусть прикинет, что означает мой отъезд.

Эврар проводил герцога к дормезу[9]. Он был предупредителен, и хоть и велел оседлать жеребца герцога, но правильно рассчитал, что Ренье сейчас не в том состоянии, чтобы ехать верхом. И Ренье тут же зашел в дормез. Устроился на мехах подле жаровни. «Видать, ему слишком уж не важно, если он отказался возглавить кавалькаду». Эврар подумал об этом, накрывая герцога тяжелой медвежьей шкурой. Ренье удобно расположился среди мягких валиков и пуховиков.

– Ну? Чего мы медлим?

Эврар замялся. Оглянулся на дворец.

– А как же герцогиня?

– Разрази меня гром, Эврар! Ты только и думаешь, что о рыжей сучке! – Ренье откинулся на подушки, прикрыв глаза. – Нет больше никакой герцогини. И не было! Запомни это!

Эврар был озадачен, но молча подчинился.

Ночь выдалась морозная. Луна не светила, зато сверкали звезды – холодные и колючие. Кортеж покинул город, и его дымную тишь сменило завывание ветра. Блестели схваченные морозцем стволы деревьев.

Эврар поглубже надвинул на уши меховую шапку. Тепло коня согревало. На плечах толстый плащ. Чего еще надо? Но отчего-то он чувствовал себя неуютно. Порой приостанавливал жеребца, следя за обозом. Он растянулся далеко по дороге. Слабо поблескивают наконечники копий охранников. В одном из возков, где ехали женщины, заметил свет. Подумав немного, подъехал к нему.

– Госпожа Бегга!

Старуха откинула полог. Вся закутана в мех, да, видно, не для ее старых косточек подобные ночные переезды по морозу.

– Госпожа Бегга, как распорядился герцог насчет Птич… – он прокашлялся, – насчет герцогини?

Старуха не смогла ответить ничего определенного. Им было велено собираться. А Эмма куда-то ушла, ничего не взяв. Только свой рыжий плащ. Позже приходил нотарий герцога, искал ее.

– Да что хоть произошло, Меченый? Объясни, сделай милость.

Но он не стал отвечать. Пришпорив коня, ускакал.

Леонтий! Как он сразу не придал значения, что грек остался в Реймсе. Для себя решил, что нотарий должен уладить еще кое-какие дела при дворе. Но зачем тот искал Птичку?

Для Эврара Эмма все еще оставалась беспечной девочкой, что плясала в праздник мая в селении Гилария-в-Лесу. Даже то, что она так долго жила с Ролло, родила тому сына, не играло для Меченого особой роли. Хотя нет, играло. В их последнюю поездку в Руан, когда Ролло венчался на паперти собора с Гизеллой, а Эмма стонала на его, Эврара, груди, он увидел Эмму совсем другой. Она была как сломанный цветок. А потом… Эврар и сам был поражен, сколько стойкости и силы духа в этом нежном, истерзанном создании. Как она держалась! Словно ее и не гнул груз навалившихся несчастий. Шутила, смеялась. Ну впрямь опять Птичка из Гилария! И все же порой, наблюдая за ней, Эврар замечал, как лицо ее словно каменело, будто усилие сдержать боль заставляло цепенеть. Он знал, когда бывает у людей такое выражение. Когда тебя задели мечом или лекарь стягивает шов рваной раны и надо терпеть. Видать, так же мучилась и эта рыжая. Но тут же брала себя в руки, улыбалась.

Еще Эврар помнил ее озверевшей от ненависти, когда она поразила его своим желанием убивать после набега норманнов. Поэтому не верил сначала, когда узнал, что она сжилась с Ролло. А выходит… Ну да ладно, Ролло сменил ее на эту белобрысую Гизеллу. Но ведь он и сына у Эммы отнял. А для женщины это важно и куда тяжелее, чем для воина. Вон у него самого дети по всему свету разбросаны – а ему и дела до них нет. А Птичке небось не сладко. И все же она держалась с Ренье как добрая заботливая жена. И вроде даже понравилась герцогу. Спал же он с ней, хотя в последнее время женщины как будто и не волновали его кровь.

По сути, Эврар думал, что Ренье будет доволен браком с Птичкой, и даже внутренне гордился, что и он приложил руку, чтобы состоялся этот союз. Да ведь и Эмма-то, что бы ни верещал этот Каролинг, дочь Эда. Королевская кровь. Разве что с Ролло спуталась. Но так как Эврар не делал особой разницы ни между шлюхами, ни между святошами – все равно под подолом у всех одно и то же, – то он не понимал, почему это послужило поводом к разрыву. И отдать девушку, да еще и венчанную супругу, такому уроду, как Леонтий! Нет, здесь что-то не так. Эврар отказывался в это верить.

Когда рассвело, обоз продолжал двигаться по старой римской дороге. Герцог все еще спал, и Эврар счел это добрым знаком. Пусть отоспится после потрясения. Возглавлял кавалькаду Рикуин. Эврар невольно восхитился им. Худой как жердь, а вон как держится. Не то что эти хнычущие бабы, которых и тряска утомила, и то и дело останавливались – то им по нужде приспичило, то веточек красной калины захотелось нарвать. Эврара захлестнули новые заботы. Носился вдоль обоза, орал, ругался, поторапливал. Совсем не до размышлений было.

Остановку сделали лишь к вечеру. Большое богатое аббатство вместило всех. Люди были утомлены. Кроме герцога – тот выспался в дороге и теперь был нервно оживлен и явно чего-то ждал. Эврар увидел, как Ренье меряет шагами галерею, опоясывающую квадратную башню аббатства, вглядывается в даль на дорогу, по которой они прибыли.

Эврар заметил Рикуина, тоже наблюдавшего за Ренье. Осмелился обратиться:

– Его светлость никак ожидает супругу?

Рикуин стоял, сжимая под горлом мех большого капюшона. Отрицательно покачал головой.

– Нет. Он ждет гонца от короля. Карл должен уже был прислать человека с извинениями.

– А… – протянул Эврар. Хотел что-то добавить, но промолчал.

Но граф Верденский сам заговорил об Эмме.

– Свою супругу граф оставил на попечение Леонтию. Несколько странно, замечу. Леонтий – его человек по тайным поручениям, и я не удивлюсь, если Ренье отдал ему какой-то неблаговидный приказ насчет жены.

– Все может быть, – кивнул Эврар.

Больше они не разговаривали. Эврар пошел в помещение, где на соломе уже спала свита герцога. Выбрал место поближе к огню. Со всех сторон несся храп утомленных людей. Эврар тоже безмерно устал, но почему-то не спалось. Лежал без сна, смотрел сквозь печную трубу очага, откуда с инеем врывалось мерцание звезд. Дьявол возьми! Какое ему дело до рыжей? А на душе неспокойно. Эврар вдруг с удивлением отметил, что зол за нее на своего герцога, и от этой мысли стало совсем скверно: Ренье Длинная Шея – его благодетель и сеньор. Эврар вот уже лет двадцать на услужении у него, с тех пор, как оставил службу у короля Эда Робертина. Прибыл он к нему, имея лишь коня и меч; озлобленный на прежнего хозяина. Эд всегда был резок со своими людьми, а его, Эврара, даже отстегал кнутом. Свинчатка, влитая на конце кнута, даже распорола мелиту лицо до кости, и шрам на его щеке остался как вечное напоминание о гневе, что таил в себе мелит на короля Эда. Но Эд уже давно отошел в лучший мир, а он, Эврар, все еще жив и неплохо устроился в Лотарингии. Он палатин самого герцога, его мансы разбросаны по всей Лотарингии, у него десятки литов, сервов, рабов.

Однако старая обида на Робертина осталась. И он чертыхался, вспоминая прежнего короля, и не понимал, отчего его столь волнует судьба дочери Эда. Одно было ясно: Ренье не должен был отдавать свою законную жену бывшему рабу. Он ведь понимал, на что способен Лео. Или же герцог сам хотел избавиться от Птички таким ужасным способом?

И все же Эврару становилось жутко от мысли, что рыжая Птичка сейчас находится во власти Леонтия. Еще в Реймсе Эврар заметил, как смотрит на нее грек. А ведь он ненормальный. Пыточник, упивающийся страданиями других. Мелит слышал, как люди шептались, что Леонтий дьявол, ибо все его женщины умирали, а тела их были обезображены. И герцог не мог не знать, что ожидает Эмму с Леонтием. А ведь она его жена – тут уж ничего не изменишь. И пожертвовать ею в пользу бывшего раба… Леонтий – еретик, хитрый прихвостень. Сначала ночной горшок за герцогом выносил, потом стал писцом-каллиграфом, получил свободу и дослужился до звания личного нотария герцога. Эврар ненавидел его, как воин не переносит дворцового чиновника, интригана и пыточника. Нет, Ренье не прав, что оставил ему Птичку. Разве что… – у Эврара перехватило дыхание – разве что Длинной Шее пришло на ум избавиться таким способом от неугодной жены.

Он еще долго ворочался, не в силах успокоиться.

Но на другой день, по-прежнему услужлив, о своих сомнениях и не обмолвился. Ренье был раздражен – гонца от короля все не было. Лишь к вечеру следующего дня их догнал посланник. Ренье, не останавливая коня, взял у него свиток, кликнул дьяка-чтеца. Эврара в этот миг рядом не было – задержался в конце обоза, следя, как воины вытаскивают съехавший с обочины и застрявший воз с разнообразной мебелью. Когда вернулся в голову кавалькады, увидел, как Ренье хлещет плеткой посланника. Рикуин еле успел вмешаться, остановив руку Ренье.

– Опомнитесь, мессир! Этот человек всего лишь посыльный, и не его вина, что Карл оказался таким дураком.

Эврара разобрало любопытство. Когда вновь тронулись в путь, пристроился сразу за лошадьми герцога и Рикуина, слышал каждое слово. Оказалось, Ренье разозлило, что Карл вместо ожидаемого извинения лишь напомнил о присяге, давая понять, что отныне Длинная Шея все же является его вассалом, а значит, власть Каролинга распространяется на все земли Лотарингии.

– По-своему он прав, – спокойно ответил Рикуин. – Теперь вы связаны с ним, и, может, это даже хорошо, ибо германские Конраддины не посмеют открыто домогаться Лотарингии, не рискуя ввязаться в войну с западными франками. Ведь ко всему прочему Карл Простоватый – последний правящий Каролинг, а власть этого рода священна. Поэтому, если Карл возжелает посетить наши земли, вы обязаны будете его принимать как сюзерена и ни словом не должны обмолвиться о нанесенной вам обиде.

– Все демоны ада! – вскричал Ренье и так дернул повод коня, что тот взвился на дыбы. – И самое противное, Рикуин, – добавил он, уже справившись с лошадью, – что в этом послании Карл величает меня родичем. А сие означает, что этот мужелюбивый лицемер все же теперь признает, что я стал супругом его племянницы. Каков пес! При всех он ее и знать не желает, а в письме уже готов раскаиваться.

– Но ведь это же превосходно! – рассмеялся граф Верденский. – Ибо свидетельствует о том, насколько вы сблизились теперь с Простоватым. И вам бы не следовало отсылать госпожу Эмму, ибо, случись что, Карл вменит это вам в вину, а вам, что бы вы ни чувствовали к Простоватому, стоит держаться его руки хотя бы ради того, чтобы не оказаться меж двух огней – франками и германцами. А война с двух сторон вам невыгодна, да и мне, и всем лотарингцам тоже, ибо тогда, может статься, мы потеряем свою независимость. Понятно, вы присягнули Карлу. Но сей ничтожный правитель даже в своих землях не обладает реальной властью. В то время как германцы…

– Проклятье! Неужели ты, Рикуин, полагаешь, что я должен так дрожать перед этими могущественными франками, что смогу терпеть подле себя женщину, чье прошлое может опорочить меня?!

Эврар невольно затаил дыхание. Он понял, что сейчас решается судьба Птички. И с невольной надеждой ждал, что сейчас скажет этот славный парень – Рикуин Верденский.

– Вам действительно не следует сейчас приближать ее к себе. Хотя бы для того, чтобы Гизельберт не узнал о ее прошлом и не воспользовался этим. Но со временем… Лотарингия ведь так далеко от Нормандии. Никто может и не узнать, что Эмма Робертин и есть та Эмма из Байе, которая родила Роллону бастарда. Но на случай, если Карл или герцог Роберт захотят поинтересоваться своей племянницей – она должна вновь явиться как ваша супруга. Должна… Я говорю об этом, ибо знаю, какие поручения вы обычно даете этому греку.

– К тому же ею может интересоваться и Роллон, – неожиданно подал голос Эврар. – Говорят, он голову терял от рыжей.

Ренье резко оглянулся.

– Подслушиваешь, Меченый?

– Слышу, – сухо обронил мелит. – И скажу, что и нового герцога Нормандского нельзя сбрасывать со счетов. Ведь его наследник Гийом все же от нее.

Он не жалел, что вмешался. Знал, что Ренье затаил злобу против норманна еще с тех пор, как последний держал его господина в плену. И понимал, что Гизелла хоть и жена, но не соперница Эмме. Рано или поздно Роллон поинтересуется своей прежней возлюбленной. И не местью ли для Ренье будет показать, что отныне он – полноправный хозяин красавицы с рыжими волосами.

Ренье ничего не ответил. Молчал весь остаток пути. И лишь когда они сделали очередную остановку, неожиданно позвал к себе Эврара.

– Доверь свои полномочия кому-нибудь, а сам возвращайся в Реймс. Застанешь Леонтия – хорошо. Нет – ищи. Я сказал, что он может распорядиться Эммой по своему усмотрению. Не наделал бы глупостей! Надеюсь, что он все же сообразит, что Эмма как-никак моя жена.

«Сообразит – как же! – думал мелит, седлая коня. – Как бы этот изверг не сожрал ее живьем».

Он мчался, сам удивляясь своему стремлению защитить девушку от жестокого нотария. Обычно обоз идет медленно, и путь, что они проделали за двое суток, Эврар одолел едва ли не за ночь. Под ним был хороший конь – Эврар вообще выбирал лишь отборных лошадей, но мелит не желал его загонять и в Реймсе дал ему передышку, пока наводил справки о Леонтии и герцогине. Узнал лишь, что грек с Эммой покинули город на следующее утро после них и вроде бы двинулись по той же дороге.

Эврар накормил коня, накупил провианта в дорогу и выехал следом. Теперь он не мог нестись как раньше. Приходилось задерживаться у каждой сторожевой вышки, у каждого постоялого двора, благо их было много у большого тракта из Реймса в Лотарингию. Столь хорошо сохранившихся дорог было мало, люди жались к ним. Уже никто не помнил римлян, уложивших через болота и луга эти плиты. Люди считали, что это дело рук подземных гномов. Или еще рассказывали, что дорогу проложила легендарная колдунья – королева Брунгильда.

Эврар скоро напал на след. Красавицу в лисьем плаще и охранников во главе с иноземцем здесь видели. Эврар даже узнал в монастыре, где они делали остановку, что сопровождающие были неизменно учтивы с дамой. Эврар было успокоился. Может, все и обойдется и он настигнет их, а Эмма не пострадает. Однако вскоре след потерялся, и Эврар лишь к ночи вновь напал на него, когда понял, что они свернули с дороги и движутся на северо-восток по пустынным, малообжитым местам.

Переночевав в крестьянской хижине, он утром возобновил поиски. Впереди была река Эна, и здесь Эврару повезло. Паромщик помнил тех, о ком спрашивал Эврар. Но мелиту стало не по себе. Куда вез Птичку грек? В глушь, в бездорожье Арденн, в необжитые края.

Весь день ушел на поиски. Его конь хорошо отдохнул, бежал легко. Эврар не опасался нападения бродяг. Вид верхового воина с мечом на бедре и заброшенным за спину круглым щитом вряд ли бы прельстил любителей легкой наживы. Хотя местность была безлюдная, неприветливая. Редкие хутора, заброшенные руины крепостей, голые нивы, переходившие в лес. Порой у дороги виднелись обглоданные остовы животных, порой – скелеты людей. Сыро, холодно, дорога – месиво из талого снега, опавших листьев и грязи. Иногда встречался старый идол, еще с языческих времен – грубый, с выпуклыми глазами и прилепленными к животу руками. В такой глуши, видимо, было еще мало монастырей, раз святые отцы не разбили их на куски, не повалили. Эврар суеверно косился на них. Перед иными клал кусок лепешки – подношение. Никто не знает, какая сила еще осталась у этих старых богов, и кто знает, если быть к ним почтительным, то, может, они помогут ему.

Весь день ушел на поиски. Его герцог совершил глупость, доверив Эмму нотарию. Бог весть что у того на уме, раз он завез жену Ренье в такую глушь. И Эврар метался по талому снегу, пока к ночи не подморозило. Жилья нигде не было, и ему пришлось заночевать под навесом скал, прямо на земле. Спал он плохо, конь его беспокоился, чуя волков. Эврар несколько раз за ночь вставал, разводил посильнее огонь. Его господин опять поручил ему сложное задание и ждет, что Эврар справится с ним, хотя другой бы уже давно спасовал и вернулся, махнув на все рукой и сообщив, что потерял след в глуши. Но Эврара почему-то не на шутку тревожила судьба Эммы, он не желал сдаваться, не попытав удачу еще раз.

И его усердие было вознаграждено, когда утром он неожиданно набрел на следы в долине. По следам определил, что ехало как раз столько человек, сколько ему нужно. И лошадиный помет совсем свежий, лишь слегка тронут инеем. Птицы еще не расклевали его. Значит, ехали здесь не далее как в прошлый вечер.

Вскоре он почуял запах дыма и, обогнув холм, заметил строение впереди. Сквозь поваливший снег увидел людей у забора, довольно хмыкнул, узнав издали яркую хламиду грека.

Леонтий сумрачно глядел на приближающегося мелита.

– Тебя словно сам нечистый выпустил из сугроба, Эврар.

Тот огляделся. На цепи заливалась лаем собака. Трое или четверо людей Леонтия заговорщицки переглядывались с Леонтием, были напряжены.

Эврар нахмурился, невольно положил руку на рукоять меча.

– Где рыжая, Леонтий?

– Тебе-то что за дело до нее, Меченый?

Леонтий держался дерзко, но явно нервничал. Перекинулся быстрым взглядом с сопровождавшими.

Эврар покусывал ус.

– Меня послал за ней Длинная Шея.

– Что?! – Леонтий явно оторопел. Потом рассмеялся. – Ты шутишь. Его светлость отдал рыжую в полное мое распоряжение.

– Он передумал.

Грек по-прежнему переглядывался со своими людьми. Из дому вышли двое крестьян – хозяин с женой. С опаской следили за происходящим.

– Где Эмма, Леонтий? – Эврар спросил спокойно, но весь его вид излучал угрозу.

– Почему я должен тебе верить, Меченый?

– Пропади ты пропадом, еретик! – рассердился Эврар и сам был недоволен, что так скоро вышел из себя. – Клянусь Светлым Дубом! Неужели ты думаешь, что я по доброй воле разыскивал вас? Мне был дан приказ.

– А, верный пес, – засмеялся Леонтий. – Так ты был готов и голову сложить, разыскивая в чаще эту шлюху, лишь потому, что нашему сеньору взбрела прихоть вновь примерить ей венец Каролингов?

Эврар медленно слез с коня. Рука по-прежнему лежала на рукояти меча. Краем глаза мелит следил за переглядывавшимися людьми грека.

– Она – жена нашего господина, – медленно, но уже с явной угрозой проговорил Эврар.

Щеки Леонтия побледнели.

– Герцог – что…

– Где она?! Отвечай!

Леонтий облокотился спиной о частокол. Он уже взял себя в руки. Смотрел на мелита с наглой улыбкой.

– Не знаю.

– Как? Ты ведь охранял ее? Где она?

– Сбежала. – Леонтий хохотнул. Сделал широкий жест, указывая на окружающие их покрытые лесом горы. – Ищи.

Эврару не терпелось расспросить его, что побудило девушку к бегству. Но он сам начинал догадываться.

– Учти, если ты поступил с ней дурно… Я сам разделаюсь с тобой.

– Это тоже приказал тебе герцог?

Леонтий улыбался, но явно нервничал. И в то же время был нахален. С ним его люди. А Эврар один. И все же Леонтий знал, на что способен такой воин, как Меченый. Он хоть и не молод, но сноровка не изменила ему с годами.

Но Эврар не спешил ввязываться в драку. Рыжая девка могла сбежать и по собственной глупости.

– Когда она исчезла?

Леонтий не отвечал. Эврар увидел, как к дому подъехал еще один из людей нотария. Видимо, один из тех, кто разыскивал беглянку и не нашел. Это было видно по его удрученному виду. Сейчас он сидел в седле, переводя взгляд с Леонтия на мелита.

Леонтий словно перевел дух.

– Видишь, Эврар. Мои люди ищут ее все утро.

– У тебя плохие ищейки. Неужели так трудно найти беглянку по следу? Ладно, я разыщу ее сам.

И тут Эврар вдруг заметил, как напрягся Леонтий, глядя на что-то за спиной Эврара. И тот, еще не оглянувшись, услышал какие-то звуки. Медленно повернулся. С противоположного холма приближался воин, везший перекинутую через седло Эмму.

Эврар глядел на него, покусывая ус. Тот подъехал, огляделся несколько растерянно.

– Она далеко ушла, господин. За самые скалы.

Он обращался к Леонтию, а на лице грека явственно проступала досада. Эврар понял: Лео был сердит на солдата за то, что тот не сообразил укрыться в зарослях, увидев Эврара.

И в этот миг Эмма зашевелилась, подняла голову.

– Меченый…

У мелита перехватило дыхание, когда он увидел ее распухшее от побоев лицо. Она сползла с лошади, сделала шаг, другой. Осела на снег. У Эврара вдруг защемило сердце, когда он увидел, с какой мольбой женщина протянула ему руки. Потом глаза ее расширились. Но Эврар уже чутьем опытного воина уловил опасность. Отпрыгнул в сторону, на ходу выхватив меч. И тут же с разворота успел поймать на клинок лезвие нападающего воина. Ногой отпихнул второго.

Они напали на него все сразу, подчиняясь незаметно поданному греком сигналу. Эврар мигом понял это. Не было времени даже вытащить из-за спины щит. Пришлось уворачиваться, отбиваться сразу от нескольких. Быстро отметил, что люди Леонтия не отличаются сообразительностью – они не окружили его, а нападали с одной стороны, по сути, мешая друг другу. Эврар воспользовался этим. Дал подсечку одному так, что тот упал под ноги второму, и, когда тот оступился, Эврар успел что есть силы полоснуть его – прямо по не защищенному кольчугой бедру.

Сил у старого мелита было много. Поверженный вопил не своим голосом, хватаясь за обрубок ноги. Но Эврару уже было не до него. Перескочив через поверженного, он оказался у сложенной у забора поленницы, обеспечив себе тыл. Мигом стряхнул в руку щит. И как раз вовремя, чтобы поймать пущенную кем-то обоюдоострую секиру.

Тотчас же вновь пришлось отбиваться сразу от троих. Двое с мечами, третий – с утыканной шипами палицей. Эврар пожалел, что был лишь в легком доспехе – меховой куртке, поверх которой – безрукавка, обшитая бляхами. Вместо шлема – кожаная толстая шапка. Такая не спасет, если этот размахивающий палицей огладит его по голове. А он так и норовит раскроить ему череп. Руку высоко поднял. Меченый успел этим воспользоваться и молниеносным жестом глубоко вонзил лезвие в подмышку. Слишком глубоко: меч застрял в теле, и оно всей тяжестью повисло на руке Эврара. Миг был опасный – Эврару могли отрубить руку. Оба противника с каким-то диким азартом сделали режущий удар. Эврар успел прикрыться щитом, но двойной удар оказался настолько сильным, что болью отозвался во всей руке до плеча.

Эврар всю жизнь провел в боях. Все в нем было готово и приспособлено к войне: округлый щит окован железом, заточенным по краям как бритва. И когда он оттолкнул нападавших, то успел краем горизонтально повернутого щита резануть ближайшего по лицу, по глазам. И когда тот, охнув, пошатнулся, оттолкнул его плечом. Тут как раз Эврар успел выдернуть меч из тела павшего, и освобожденное лезвие тут же вошло в грудь третьего противника.

У Эврара не было даже минуты передохнуть. Привезший Эмму воин несся с занесенным копьем. Мелит со всех ног кинулся вдоль поленницы, но всадник скоро настиг его. Эврар еле успел развернуться, сделать широкий взмах мечом. Конь шарахнулся в сторону, но Эврар оскользнулся на снегу. Упал на спину. Всадник бил с размаху, и лишь чудом Эврар успел откатиться. Древко копья вонзилось рядом глубоко в снег. И тут Эврар, отбросив меч и щит, схватился за него, рванул, напрягая руки. Всадник, не ожидавший этого, стал сползать на бок лошади, а Эврар, изогнувшись, обеими ногами ударил лошадь в морду, да так, что она с испуганным ржанием шарахнулась в сторону, а всадник от рывка свалился в снег. И тотчас Эврар оказался сверху, выхватил из-за пояса кинжал и вогнал по рукоять в горло противника.

Он задыхался, но времени передохнуть не было. Вскочил, подняв лежащее рядом копье. Удар палицы нового противника пришелся на подставленное поперечное копье, которое мелит успел перехватить обеими руками. Ясеневое древко выдержало, и тотчас Эврар резко ударил нападавшего одним концом по голове. На противнике был шлем, и удар не причинил ему вреда, лишь отбросил в сторону, но так, что тот, не устояв, скатился по склону. Правда, он быстро встал, однако нападать не спешил: тяжело дыша, нерешительно глядел на страшного воина наверху. На его глазах этот человек со шрамом уложил пятерых его товарищей, и последний из людей Лео не спешил расставаться с жизнью.

И тут на Эврара напал новый враг.

Поняв, что мелит побеждает, грек велел хозяину спустить на него пса. Лохматый зверь, лишь немногим меньше волка, бурым шаром налетел на мелита сзади, и тому пришлось вовсю отбиваться копьем. Ему все же удалось проткнуть животное острием, но за это время нерешительный воин уже собрался с духом и почти добрался по склону до Эврара. Сбросив с копья собаку, мелит приготовился к нападению, когда сзади неслышно подкрался грек и накинул на шею Эврара удавку. Управлялся он ею мастерски, и Эврар хрипел, пытаясь оторвать от горла тонкий ремешок.

Леонтий оказался силен, и Эврар сквозь поплывшие в глазах круги увидел, что оставшийся воин уже занес палицу. Тогда он рванулся и, оторвав ноги, изо всей силы ударил воина ногами в живот. Тот опять скатился по склону. Но Эврар упал, и Леонтий под его тяжестью тоже осел на колени, но рук не ослабил, и Эврар, задыхаясь, начал терять сознание…

Потом глотнул воздух, легко сорвал с шеи ремешок. Все еще сквозь красный туман видел лежащего рядом Леонтия, из-под вьющихся волос которого по лицу текли темные струйки крови. Оглянулся. Эмма, пошатываясь, стояла рядом, сжимая в руках вытащенный из поленницы брусок. Все еще задыхаясь, Эврар кивнул ей. Но тут же стал подниматься, шаря по снегу в поисках оружия. Он не забыл о воине внизу. Но едва он привстал, как тот уже отступил. Эврар наконец поднял меч. Если тот нападет… Эврар весь дрожал от напряжения и слабости, вызванной удушьем. Руки не поднять, меч, казалось, весил несколько пудов.

Но тут последний из людей Лео, не выдержав, повернулся, побежал, зарываясь по колено в снег. Поймал за уздечку отбежавшую лошадь и, рывком вскочив в седло, погнал ее прочь.

Эврар перевел дыхание. Огляделся. Шесть распростертых на снегу тел. И собака. Хозяева забились под овин и глядели на мелита с ужасом. Тот, которому он отрубил ногу, уже затих в луже крови. Ослепленный ползал на четвереньках, завывая. Эврар по-своему пожалел его. Подошел, хотя тот пытался отползти, и, резко подняв меч, опустил. Обезглавленное тело несколько раз дернулось, голова откатилась прочь, разбрызгивая кровь.

Хозяева, решив, что этот ужасный воин теперь доберется и до них, с криками кинулись прочь. Эврар оглянулся на Эмму. Она все еще стояла у поленницы, сжимая в руке полено. Покачивалась. Эврар тоже был страшно утомлен. Грудь его вздымалась, как кузнечные мехи. С трудом нагнулся, вгоняя в снег меч, чтобы очистить. Другой рукой зачерпнул снег, жадно ел. Опять оглянулся на Эмму. Она медленно осела, потом легла на снег.

Он больше не глядел на нее. Пошел собирать разбежавшихся лошадей, завел их под навес и привязал. Оглаживал возбужденных запахом крови коней.

– Эй! – крикнул Эмме. Крикнул хрипло. Его горло все еще болело после удавки Леонтия.

Крикнуть второй раз не получилось. Просто пошел к ней. Она лежала, глядя перед собой. Глаза, оплывшие от побоев, как щелочки. Губы распухли, платье все изорвано и в крови. Эврар заскрипел зубами. Что этот зверь сделал с ней? Как посмел?

– Ну же, вставай. У нас была славная битва.

«Она ведь все-таки помогла мне».

Он тряхнул ее, поднял. Она шла на подгибающихся ногах к дому. У порога, прислонившись к Эврару, замерла.

– Я… Я убила его? – прошептала Эмма разбитыми губами.

– Убила, убила. Идем, нам надо передохнуть.

Глава 4

То, что Леонтий остался жив, Эврар заметил лишь ближе к вечеру. Просто не обнаружил его тела там, где оно лежало, а потом и не досчитался в конюшне одной из лошадей. Проклятье! Осталось надеяться, что этот гад замерзнет в лесу. По крайней мере после того, что он сделал с Эммой и о чем узнал Эврар, он больше не посмеет явиться ко двору Длинной Шеи.

Эмма бредила. Эврар не знал, что с ней делать. Когда увидел хозяев у леса, махал им, чтобы пришли, помогли больной. Но те, едва он появлялся, спешили укрыться за деревьями.

Эврар не знал, как быть с Птичкой. Сидел просто у огня, опершись о рукоять меча. Если она умрет, у него будет только меньше хлопот, но с чего бы ей умирать – молодой здоровой женщине?

Он оказался прав. Она постепенно стала выздоравливать. С Эвраром почти не разговаривала, но он, сам по природе не склонный к словесным излияниям, не страдал от этого. Крестьяне постепенно перестали его бояться, вернулись. Хозяйка стала ухаживать за больной.

Эврар размышлял об Эмме. Да, она жена его господина, но брошенная жена. Ренье велел ему уберечь ее от Леонтия, но не сделал никаких указов, как поступить с ней в дальнейшем. Опять привезти ее к герцогу? Эврар скорее чувствовал, чем понимал, что это будет ошибкой. Но тогда как быть? В один миг, глядя на дремавшую на лежанке Эмму, он решил просто встать и уйти. Уехать. Оставить ее здесь, а самому вернуться к Ренье. Сообщит, что и как, и выслушает дальнейшие распоряжения. Но не будет ли это ошибкой? Ведь что станется с девушкой в этой забытой богом дыре? Умрет ли она, будет жить здесь, пока хозяева ее не выставят, или сама побредет куда глаза глядят? Она может вновь затеряться, а Эврар не знал – этого ли хотел его герцог. Наверное, нет, раз послал за ней.

Временами срывался снег, но особого мороза не было. Эврар, чтобы отвлечься от раздумий, порой охотился. С хозяевами почти не разговаривал, пока однажды не обратил внимание, как крестьянин вывел оставшихся лошадей к водопою. Трепал их по холкам, улыбался. Кони были хорошие, особенно жеребец самого Леонтия – белый иноходец с мохнатыми бабками, густой сероватой гривой и темными пятнами яблок на крупе. Такой конь стоит не меньше семи солидов, да и остальные тоже не меньше пяти-шести. Правда, здесь три кобылы, а они в цене дешевле, но все равно для хозяина кони – это целое богатство. Небось мурлычет от удовольствия, предвкушая, как весной погонит их на ярмарку.

Но Эврар смотрел на это иначе.

– Пегая кобыла, так и быть, твоя. На остальных и не зарься.

Больше он не разговаривал, пошел в дом. Увидел, что хозяйка подвешивает над огнем полный снега котелок, а Эмма помогает ей. Ишь, уже оправилась, хотя вокруг глаз еще остались темные следы от побоев. Свое платье, превратившееся после истории с греком в лохмотья, сменила на дерюжную тунику, какую выделила ей хозяйка. Но даже в этом крестьянском одеянии она выглядит как принцесса. И откуда в ней столько достоинства и грации? Сразу видна порода.

Почувствовав взгляд мелита, Эмма обернулась. Перебросила на спину косу.

– Вот что, – начал Эврар. – Завтра мы поедем.

Она лишь кивнула.

Они покинули домик в долине, едва рассвело. Эврар ехал впереди на своем караковом жеребце, следом на веревке вел пятерых лошадей. Эмма на белом иноходце Леонтия замыкала шествие. Мерная поступь иноходца всегда удобнее для женщины. Эврар заботливо ощупал подпруги и пряжки на седле, прежде чем усадить Эмму. Когда стал укутывать ее колени полами рыжего плаща, она резко отвела его руки, взглянула с тревогой. Он отвернулся, отошел. Понял, что после Леонтия Эмма не выносит мужского прикосновения, но объяснять, что для него она прежде всего супруга Длинной Шеи, не стал. Странно, но вся красота Эммы была для него чем-то вроде дорогого венца на челе его господина. Глазам глядеть приятно, но примерять не приходит в голову даже в мечтах.

В дороге они не разговаривали. Эврар старался держаться по солнцу. Местность была незнакомая, но хозяева сказали, что, если они станут двигаться все время на восток, к вечеру выйдут к селению смолокуров. До этого жилья не предвиделось. Арденны – дикий край. Человека здесь можно встретить куда реже, чем зверя. И хотя Эврар немало в свое время изъездил по лесам Арденн и знал их неплохо, он не был уверен, что они доберутся до указанного места.

Эмма ни о чем не спрашивала мелита. Ею владело странное безразличие ко всему. Она почти не управляла конем, и он машинально двигался по проложенной идущими впереди лошадьми колее. День был ясный, светлый от солнца и снега. Лес казался громадным, но тихим, и это успокаивало. Эмма порой даже подремывала в седле. Когда открывала глаза – опять лес, густой и дикий, огромные стволы, заросли кустарника, подступающие вплотную, – тут не проедешь иначе как гуськом. Тишина, нарушаемая лишь голосом чащобы – рыком тура или медведя, хриплым лаем рысей, писком птиц, трескотом сорок. Такая глушь зачаровывала и пугала. Но от того, что рядом был Эврар, Эмма не боялась ничего. Странно. Раньше мелит предавал ее, теперь спас. Она подсознательно чувствовала, что это лишь потому, что она стала женой Ренье. Сама она мало что значила для Эврара, но сейчас Эмму это устраивало и было даже приятно. Быть ничем, исчезнуть, спрятаться, не раниться больше о жизнь – как раз то, чего она теперь желала более всего.

Путь был трудным. Местами они перебирались через покрытые сверкающим льдом скалистые склоны, часто увязали в сугробах. Эврару понравилось, что Эмма ни разу не пожаловалась на дорогу, а порой даже помогала управляться с лошадьми. Они по-прежнему не разговаривали, даже когда перекусывали на коротких привалах.

День понемногу угасал. Стали падать первые снежинки, перешедшие в крупный снегопад. Эврар уже было решил, что придется заночевать в лесу, когда вдруг потянуло дымом, и в лощине, под скалой, он заметил селение. Слава богу, они приехали. Здесь можно нанять проводника. Иначе они вечность будут блуждать в бескрайнем Арденнском лесу.

И опять, когда он поддержал слезавшую с коня Эмму, она шарахнулась от него. Почему-то Эврара вдруг обуяла злость против Леонтия. Что он с ней сделал! И тут он удивился – понял, что у него болит душа за Птичку. Но она ведь дочь Эда, которого он ненавидел! Ненавидел ли? Все это было так давно. А Эмма… сегодня… и она жена герцога Ренье.

Когда она заснула в дымной хижине, Эврар встал и подсел рядом. В домике было душно. Воняло навозом. Огонь стелился по низу и чадил. А Эмма, спавшая на земляной завалинке, была как звезда, бог весть каким чудом угодившая в эту грязь. Немудрено, что жители этой деревни глазели на нее как на чудо.

Эврар подергал ус. Глядел на Эмму. Черт, какая девка! Волосы – настоящая грива, губы после целого дня на холоде алели как ягоды, брови – как мех соболя. А кожа, несмотря на чуть желтеющие пятна синяков на скулах, была такая нежная и чистая, что казалась прозрачной шелковой вуалью. Бедная девочка! Ее красота, как богатая усадьба, манит злодеев всех мастей. Была бы она дурнушкой – ей бы жилось легче.

И опять, едва забрезжил рассвет, они тронулись в путь. Эврар нанял проводника, и теперь тот шагал впереди, утопая едва не по пояс в снегу, но сесть верхом испуганно отказался. Дикий человек леса – лошади страшили его. И он шел и шел вперед, закутанный в шкуры, с капюшоном из рысьей головы с забавно торчащими по бокам ушами с кисточками. К досаде Эврара, проводник оказался на редкость болтливым. А когда понял, что его спутники не расположены к разговору, принялся петь. Обо всем, что попадалось на глаза – о склоне, покрытом плющом; поваленной ели; мелькнувшей в зарослях лисе; роднике, бившем из-под снега. Эврара этот болтун невыносимо утомлял, и он дважды прикрикнул на проводника, но, помолчав немного, тот начинал снова петь. Один раз Эврар оглянулся и заметил, что Эмма улыбается дикой песне проводника. Ну и дела! Ее еще что-то может веселить. Хотя он уже понял – хоть с виду она и пичуга, но душа у нее как стальной клинок. Эта еще поборется с жизнью. Эврар был почти готов сердиться на себя, но не мог не отметить – Эмма нравилась ему гораздо больше, чем ему хотелось.

Эмма же почти не думала об Эвраре. Она глядела на лес. Он казался нескончаемым. Пошел густой ельник. Снега тут намело меньше, ехать было легче, и морозный воздух смешивался со свежим ароматом хвои. И все же здесь, даже в полдень, царил полумрак, и казалось, что они погрузились на дно зеленой пучины. Ветви елей почти смыкались над головой, это был какой-то зелено-белый лабиринт, и Эмма удивлялась, каким чутьем, по каким приметам дикий человек с рысьими ушами угадывал дорогу. Но он все шел и шел, не чувствуя усталости. А к ночи, когда они делали привал прямо меж стволами древних пихт, помогал Эврару расчищать снег, разводил костер. Эмма засыпала на сваленных в кучу хвойных ветках. Мороз был несильный, ветра не было, и все же она порой просыпалась от холода. Замечала, что Эврар с проводником дежурят по очереди у костра.

Казалось, дороге и лесу не будет конца, но тяготы пути отвлекали. От усталости душа Эммы словно онемела. Тело ее как бы парило, будто и не весило ничего, и одновременно тихо ныло. Ей казалось, что уже никогда не случится отдохнуть, помыться, согреться в тепле. Лес, всегда лес. Он измучил ее и нравился ей.

На шестой день пути погода стала портиться: небо заволокло тучами, подул сильный ветер, который был ощутим даже в низкой лощине, куда они спустились. А вверху ветер выл и стонал, раскачивая огромные ели.

В низине оказалось небольшое замерзшее озеро с засохшей осокой по краям. Эврар спешился, разбил лед и стал пить, потом напоил лошадей. Проводник, сидя на корточках, наблюдал за ним.

– Мы хорошо шли, господин. Покинутый форт, о котором вы говорили, вон за той горой. Если ветер вас не пугает, к ночи будем…

Он не договорил и, раскинув руки, откинулся на спину. Эмма охнула, увидев, как из его проломленного темени полилась кровь. Рядом лежал камень. Такие пускают из пращи. Эврар резко вскочил:

– Эмма, немедленно спрячься за лошадьми!

А сам он, легко заскользив по льду, перебрался на другой берег и, на ходу выхватывая меч, кинулся в заросли. Лошади, почуяв запах крови, заволновались, и Эмме пришлось успокаивать их. Она и не успела испугаться как следует, когда увидела возвращающегося мелита, вытирающего клинок полой плаща.

– Это те, что прячутся в Арденнах, люди вне закона. Они опасны, когда выходят из лесу, но не когда убивают вот так – исподтишка, с этими легко справиться.

Эмма вдруг подумала, что, независимо от того, нравится ей Эврар или нет, она его уважает. По сути, это второй человек в ее жизни, с которым она чувствует себя такой защищенной. Вслух же она лишь сказала, что надо похоронить убитого.

– Пустое, – надевая рукавицу, буркнул мелит. – Слышишь, – он кивнул в сторону поднимавшегося по склону леса, откуда долетал волчий вой. – О мертвом будет кому позаботиться.

Эврар нервничал, даже пока Эмма читала над беднягой-проводником отходную молитву.

– Скорее, скорее. Надо успеть укрыться в форте до ночи, – говорил он с явным раздражением.

Поднялся ветер, закружил серо-бурую пыль. Эврар грубо подхватил Эмму и просто-таки воткнул ее в седло. Им предстоял еще долгий путь, и надо было спешить. Погода ухудшалась, небо низко нависло над головой. По бокам поднимались отвесные скалы, на которых колыхались под ветром огромные темные ели. Ветер, проносясь по вершинам гор, ледяным сквозняком врывался в узкие ущелья.

Эврар шел впереди, увлекая под уздцы лошадей. Эмма сидела, съежившись от холода, сцепив зубы от усталости, с онемевшими от холода и усталости мышцами. Капюшон она надвинула так, чтобы можно было видеть круп последней лошади. И зачем только Эврар тащит их с собой? Эмма вспомнила, как Эврар убивал жеребят в конюшнях Ролло. Но она заставила себя не вспоминать прошлое и свою былую неприязнь к Меченому. Вслушивалась в снежные вихри, наполняющие лес резким басистым гулом. Непогода казалась еще страшней от того, что сумерки быстро сгущались.

Эврар торопился. Если они успеют укрыться до темноты в развалинах форта, то смогут спокойно переночевать. Хорошо, что этот бедняга успел перед смертью указать им направление. А иначе… Он на миг остановился. Сквозь завывание ветра явственно долетал вой волков. Эврар поднял голову и напряженно вслушивался, не повторится ли этот жуткий, тягучий звук. Долго ждать не пришлось. Вой, потом еще. Значит – волки, много волков, стая.

Несмотря на метель, ему было жарко от барахтанья в снегу. Но сейчас его прошиб озноб. Он хорошо знал, как опасны волки в глухих чащобах Арденн. Но пока волки были далеко, путникам следует поторопиться. Он взобрался на лошадь и продолжил путь, тянул на веревке усталых, взволнованных близким присутствием хищников лошадей. На Эмму почти не оглядывался. Эта выкарабкается. И он ехал и ехал вперед, ничего не видя, кроме снежной круговерти. Проводник сказал, что форт за горой. Старый римский форт, вернее, то, что от него осталось. Но там они могут укрыться. От непогоды, холода и волков. А дальше он уже знает дорогу.

Они успели. Уже почти стемнело, когда перед ними наконец возникла черная масса. Руины каменной стены, завалы камней и большая круглая башня. Эврар первый въехал в проем, где в стене ранее были ворота. Оглянулся на Эмму. Она была вся засыпана снегом. Въехав за стену, тяжело слезла с лошади. Прямо за ней, меж груд камней входа, мелит заметил темный силуэт зверя.

– Эмма!..

Он кинулся к ней столь стремительно, что зверь отпрянул. Но лошади, почувствовав хищника, заметались, заржали. Эврар с девушкой повисли на удилах, сдерживая их. Но тут повод последней лопнул, и она с диким ржанием понеслась прочь. Тени волков метнулись за ней.

Эврар выругался. Пропадет животина. Он снял с седла секиру.

– Вот что, зайди в башню и коней заведи. А я сейчас приду.

– Куда ты? Тебе все равно ее не спасти.

– Дура! Что я, и сам не понимаю, но нам нужен огонь, а значит, дрова?

– Эврар! – крикнула Эмма вслед уходившему мелиту. – Эврар, будь осторожен!

Он даже не оглянулся.

Эмма, увлекая коней, прошла под низкую арку. Окон здесь не было, было темно и зябко. В нос ударил сырой запах камней, плесени и грязи. Но лошади под прикрытием стен стали спокойными, чуть пофыркивали, осторожно ступая по гулким камням старого пола. Башня оказалась довольно просторной. Эмма прошла на ощупь вперед, но, споткнувшись о камень, упала. Потом придавила этим камнем поводья животных. Присела на корточках, сжавшись.

Эврар, казалось, не возвращался целую вечность. Потом его силуэт с охапкой дров возник в проеме. Он велел ей развести костер, а сам вновь шагнул к выходу.

– Нужны еще дрова.

Эмма не остановила его. Все равно не послушает. Но в одиночестве ее опять обуял страх. Эврар раньше всегда бросал ее. И когда они вместе бежали от норманнов в Гиларии, и когда он пытался увезти ее из Руана. Но сейчас ему некуда идти: он сам взвалил на себя ответственность за Эмму.

Эмма долго возилась, высекая огонь. Трут отсырел и замерз, и ей долго пришлось тереть его, пока, наконец, не вспыхнуло пламя. Но дрова были влажные от снега, разгорались плохо, давая больше дыма, чем огня. Эмма стояла на коленях перед грудой еловых лап, раздувая маленькие язычки, робко вспыхивающие на влажной хвое. Порой поднималась, глядя в арку башни, за которой серела снежная ночь. Почему мелита так долго нет? Она невольно вслушивалась в завывание ветра, с леденеющим сердцем боялась услышать шум схватки и человеческий крик.

Когда Меченый наконец появился, она едва не набросилась на него.

– Не смей больше уходить! Ты что, не понимаешь, чем это тебе грозит? Ты воин, конечно, но они – волки, и их много.

Эврар как-то странно поглядел на нее. Снег сосульками свисал с его усов, бровей, опушки шапки.

– Ты так волновалась за меня?

Он свалил ветки у входа. Стал ворчать, что огонь надо было развести ближе к проему, тогда бы дым выходил наружу. Но когда увидел, что Эмма растирает влажные спины лошадей и задает им овса, даже улыбнулся.

– Кто научил тебя возиться с животными? Ты ведь была почти королевой.

По сути, он первый раз заговорил с ней. И Эмма с охотой поддержала разговор. Долгое молчание и непрестанные мысли о своих бедах уже стали разъедать ее душу. Хотелось отвлечься. И она стала рассказывать о норманнских лошадях, о том, как училась ездить верхом и сама ухаживать за ними. Имени Ролло она старательно избегала. Но каждое ее слово косвенно служило невольной похвалой ему. Даже ее восторженные рассказы о разводимой в Нормандии новой породе лошадей – сильной, рослой и красивой, являлись повествованием о его работе. А когда Эврар вдруг упомянул имя Роллона в связи с похищением его коня, она вздрогнула. Эврар заметил это, когда подавал ей металлическую чашу с нагретой водой из талого снега. Отвел глаза, вслушиваясь в завывание ветра за башней. Его порывы заносили снег под арку, который тут же таял у огня, растекаясь лужей. Пламя металось, трещали еловые сучья. Эврар вытер тыльной стороной руки слезящиеся от дыма глаза.

Тут Эмма резко сказала:

– Твоему вороному прекрасно живется в конюшнях Ролло. Любимый конь герцога Нормандского! Ты должен быть польщен, мелит, ты, который так почитает сильных мира сего.

Он понял, что она намекает на его привязанность к Ренье Длинной Шее, и удивился, что такого предосудительного она в этом нашла, – человек должен же быть кому-нибудь предан.

– Ренье Лотарингский – мой господин и благодетель. Не гляди, что я брожу по земле один, без свиты. В Лотарингии я знатный сеньор, у меня есть земли, мансы, крепостные. У меня богатые виноградники в долине Мозеле, каменоломни в Вогезах, я светский аббат двух монастырей, владелец каменоломни, пашни. Есть и богатые виллы, не хуже, чем у иных князей во Франкии – в Аахене, Трире, Маастрихте.

Он осекся, поняв, что Эмму может удивить, откуда у него взялось такое богатство. Она ведь не знает, что он вот уже около двадцати лет служит Ренье, еще с тех пор, как Длинная Шея только начал возвышаться. Для нее же он простой наемник, который кому только не служил за плату – Фульку Анжуйскому, Роберту Нейстрийскому… Эврар не хотел, чтобы рыжая его расспрашивала. Иначе ей придет в голову, что он – мастер боя, службой которого может гордиться любой сеньор, по сути, заслужил свое положение, будучи шпионом Ренье. Хотя, возможно, так оно и было… Нет, он отогнал эту мысль. Шпионить и интриговать – удел Леонтия. Он же выполнял те поручения, какие Длинная Шея не мог доверить больше никому.

Они сидели у огня и ели. За световым кругом костра выступала мощная кладка стены. Волки выли в ночи. Лошади взволнованно фыркали, прядали ушами. Их глаза влажно блестели. Потом успокаивались, мирно жевали овес, упрятав морды в мешки с кормом.

– Куда ты меня везешь? – спросила Эмма.

Эврар чуть повел бровью. Про себя отметил, что она в первый раз поинтересовалась своей дальнейшей судьбой. Значит, жизнь снова берет верх в ней. Сильная девочка.

– Здесь, в Арденнах, у меня есть небольшая усадьба и рудник, который дает неплохой доход. Место это глухое, мало кто о нем знает. Но там есть все, чтобы ты могла жить, – кров, слуги, скот, дичь в лесу, мед, сладкое молоко и хороший сыр. Ты поживешь там, пока герцог не даст мне указа относительно тебя.

Эмма вздохнула. Что ж, временный приют. Однако она испытывала облегчение от того, что Меченый не сразу отвезет ее к мужу.

– Ты будешь там госпожой. Пока я не вернусь, – добавил Эврар.

– А за кого ты меня выдашь в своем имении? За супругу Ренье?

Эврар хмыкнул, отгрыз кусок копченой грудинки.

– Эти дикие люди и не знают толком, кто глава в Лотарингии. Для них господин лишь я, ибо все они – мои колоны[10]. Поэтому я лишь скажу, что ты моя… дочь, – добавил он после короткой паузы.

Эмма повернулась к нему. Глядела как-то странно.

– Что? – почему-то растерялся мелит.

– Знаешь, Меченый, – неожиданно потеплевшим голосом сказала Эмма, – я так привыкла, что люди отрекаются от меня. А ты… Тебе ведь ничего от меня не нужно, а ты заботишься обо мне, добр ко мне. Спасибо.

Эврар почувствовал себя смущенным. Заерзал на месте, вытер руки об обтянутые ремнями меховые голенища сапог. Она глядела на него так тепло. В самом деле, ему от этой Птички ничего не нужно, а вот он возится с ней. Но разве она не жена его герцога? Хотя и оставленная на произвол судьбы.

Он встал, взял несколько еловых лап, уложил недалеко, а сверху набросил свою меховую накидку.

– Ложитесь лучше спать.

– А ты? Раньше вы дежурили по очереди с проводником, теперь же ты что, не будешь спать всю ночь?

– Я сказал, ложись! – рявкнул Эврар. Мягкость и забота в ее словах и злили его, и одновременно тешили. И он терялся от этого непривычного сомнения, нервничал.

Эмма послушно повиновалась. Не знала, сколько проспала, когда что-то укололо ее в руку. Вздрогнула и резко села. Горящий кусок ветки вылетел из костра и обжег кожу. Она потерла ранку. Увидела, что мелит заснул сидя, упершись лбом в рукоять меча. Она растормошила его и вынудила занять ее место. Он отказывался, говоря, что ему нужно следить за огнем, дабы шныряющие вокруг башни волки не проникли внутрь. Эмма еле убедила его, что от него сейчас мало проку и она сама подежурит остаток ночи.

– А ты не боишься их? – Он кивнул в сторону темноты за аркой, откуда долетал волчий вой.

– Боюсь. Но как-нибудь справлюсь. Когда-то я даже смогла убить волка-оборотня.

Почему-то он ей сразу поверил. Заснул моментально. А когда очнулся, было уже светло, а Эмма хлопотала у огня, разогревая олений окорок. Эврар подумал, что приятно, когда о тебе кто-то заботится, на кого можно положиться и даже заснуть, отложив меч.

Но весь следующий день он был также молчалив, и они в дороге едва обмолвились несколькими словами. Метель утихла, за ночь намело большие сугробы, и путники продвигались с трудом. И все же Эврар уже хорошо знал места и уверенно двигался вперед, но, как он ни спешил, даже когда стемнело, они все еще находились в дороге. Глупо было делать остановку, когда так близко приют.

Ночь настала тихая, но светлая. Лунный свет блестел на покрывающих склоны снегах.

Они ехали теперь довольно быстро, и пар поднимался от заиндевелых лошадиных тел, а звон металлических уздечек и колец казался удивительно громким. Эмма закуталась в мех до самых глаз. Порой видела, как Меченый делал рукой древний знак, предохраняющий от темных сил, но самой не было страшно. Более того, окружающая ее нетронутая красота этого величественного леса, склоны, лунный свет приводили ее в умиротворенное настроение. В эту лунную ночь весь мир был белым. Горные хребты вздымались, как волны, одни за другими под темным, усыпанным морозными звездами небом. Даже тени, бросаемые на снежные склоны скалами, казались удивительно светлыми и легкими, потому что месяц заливал их столь ярко.

Эврар первый учуял запах дыма. И когда они въехали на гору, то отчетливо увидели поселок внизу, выделявшийся черными изгибами у блестевшего под луной ручья. Более десятка крестьянских домов расположились в долине, из отверстий в крышах поднимались струйки дыма. Эврара, казалось, этот вид привел в хорошее расположение духа. Он спешился, взял под уздцы лошадь Эммы и своего коня и так и спустился по крутому спуску. Он рассказал, что это селение зовется Белый Колодец, и получил Эврар это владение давно, и долго считал его чем-то ненужным, если бы не рудник, который стал приносить ему немалую прибыль.

Эмма была так утомлена, что едва ли прислушивалась к неожиданно многословной речи Эврара. Кое-где спуск, по которому они ехали, столь стремительно уходил вниз, что лошади испуганно ржали, и ей тоже пришлось спешиться и помогать Эврару справляться с ними.

Наконец утомительный путь был окончен. Они въехали в деревню, вмиг огласившуюся многоголосьем собачьего лая. Кое-где мелькнул свет, когда крестьяне, откинув занавешенные шкурами проемы дверей, вглядывались, кто потревожил морозную тишь ночи.

Эврар направил коней в конец деревни, где под скалой виднелось внушительного вида строение. Большой дом под покатой крышей, в торцах которого возвышались две круглые каменные башни. За оградой они были едва не оглушены лаем не менее дюжины огромных цепных псов. Потом показался закутанный в шкуры мужчина с плошкой с огнем в руке, вздрогнул от резкого окрика Эврара и тут же кинулся целовать его ногу в стремени.

В доме было полутемно, пахло торфом, сухим сеном и копченой рыбой, связки которой были развешаны вдоль длинной балки, тянувшейся от стены до стены. Эмма даже удивилась, что хоть что-то разглядела, так как здесь было полутемно, лишь красновато рдели уголья в открытом очаге на возвышении среди обширного помещения да в плошке тлел фитиль, плававший в растопленном сале, и его неровное пламя колебалось и коптило. Кутающаяся в овчину женщина что-то говорила Эмме на том малознакомом ей лотарингском диалекте, какой девушка с трудом понимала.

Эмма заметила, что говорившая немолода, но у нее доброе приветливое лицо. Женщина опустилась у ее ног, стянула укутывающие ноги меховые обмотки, помогла снять заледеневший плащ.

– Моя дочь Эмма, – различила девушка голос Эврара, но даже сил встать и представиться не было.

Женщина налила ей в ковш козьего молока из крынки. Молоко припахивало дымом и малость горчило, но Эмме оно пришлось по вкусу: она была смертельно голодна. Когда огонь развели поярче, увидела гладко выметенный земляной пол, тяжелые, врытые в него скамьи и стол. При слабом освещении старое стершееся дерево неуютно отсвечивало своей наготой. На одной из скамей-лежанок у стены продолжали спать, несмотря на движение и голоса, две маленькие девочки, и их вид повлиял на Эмму так, что она тут же стала засыпать, прямо за столом, машинально покачиваясь из стороны в сторону. Ей было тепло, хотя от дыма першило в горле, а когда их заиндевелые плащи развесили у огня и от них пошел пар, стало трудно дышать.

Но Эмму это уже мало трогало, и она заснула, едва голова коснулась валика из шкур на одной из лавок.

* * *

Дом оказался довольно обширный, но состоящий из одной комнаты, не считая маленьких сеней с занавешенным шкурой проходом. Выше человеческого роста виднелись крошечные окошки, закрытые ставнями, и Эмма не могла понять, сколько она проспала и который сейчас час. Но огонь развели поярче, и дым от него поднимался к скатам кровли из теса и тростника, опиравшейся на крепкие дубовые балки, черные от копоти. По плотно утрамбованным земляным полам разгуливали куры, живущие вместе с людьми, дабы уберечься от холода, а большой черный петух хлопал крыльями и оглушительно кукарекал, взлетев на стоявшую у одной из стен прялку. Его-то шум и разбудил Эмму. Она поднялась на локте, зашуршав подложенным под шкуры сеном. И тотчас ощутила на себе множество взглядов.

Теперь Эмма заново оглядела обитателей усадьбы, тех, кому Эврар поручил приглядывать за домом. Управляющий был сутулый крепкий мужчина, кряжистый, как старый дуб. Но в его черных, заплетенных в косицу волосах не было ни единой седой пряди, и Эмма поняла, что он еще нестар. Дети в доме – две замеченные вчера девочки лет восьми-десяти, черноволосые, в длинных холщовых рубахах и овчинных безрукавках мехом наружу, и мальчик-подросток, одетый приблизительно так же, такой же черноволосый и черноглазый, как сестры, – видимо, были детьми смотрителя усадьбы. Была еще вчерашняя хозяйка, по живости движений и крепости стана которой Эмма тоже предположила, что она моложе, чем показалось с вечера. Эмма знала, почему подумала о ней как о старухе. Женщины в таких забытых богом селениях если и выживали после нескончаемых родов, то потом жили долго, хотя и рано старели. Она сама выросла в таком селении и теперь понимала, что жизнь, сделав круг яростных страстей и событий, сквозь которые она прошла, вернулась на прежнее место, и вновь придется жить в глуши с ее дремотной тишиной, деревенскими сплетнями, тесным общением, где праздники и ссоры являются самыми главными событиями, о которых помнят годами.

– Где Эврар? – спросила она, вставая и оглядываясь по сторонам.

Оказалось, что за час до рассвета Меченый уехал за гору в аббатство святого Губерта, чтобы прислать для «дочери» все необходимое для благородной женщины. Эмма толком не представляла, что именно ей понадобится, но, видимо, Эврар разбирался в этом лучше, знал местное хозяйство. Ибо оно и в самом деле было запущено и являло собой все тот же крестьянский дом, только побольше размером. Эмма это поняла, когда смотритель – его звали Вазо – взял плошку с огнем и показал ей все, чем она теперь владела. Башни из грубо отесанных камней, примыкавшие к основному дому с торцов, по сути, являлись складами, но, отметила Эмма про себя, отнюдь не бедными: в бочонках хранилось овечье сало для приготовления свечей, на полках стояла утварь – миски, ковши, тарелки, кувшины из глины. Были и кожи, прекрасно выделанные, и куски плотной ткани.

Эмма тут же стала отдавать распоряжения, чтобы шкурами завесили стены в большом доме, будет уютней, а несколько резных скамеек и большое кресло отобрала лично для себя. Вазо глядел на нее недовольно, но помалкивал. Видимо, хранителя шокировало, как дерзко распоряжается вещами Эврара эта рыжая девица.

Вся первая половина дня прошла в хлопотах. И полутьме. Эмма заметила это, когда вышла на улицу, и застыла, прикрыв глаза от слепящего солнца, от ослепительного снега. Постояла немного, привыкая. Итак, ее новая жизнь начиналась здесь. На первый взгляд местность не впечатляла. Деревня затаилась в глубокой долине среди известковых скал, стоящих уступами, подобно лестнице в доме великана. А сверху темнел вечнозеленый лес, поднимавшийся по горам под огромным куполом зимнего ясного неба. Долина казалась замкнутой, закрытой от всего мира. Даже протекавший по ее дну ручей появлялся неизвестно откуда и также неизвестно где исчезал. Лишь позднее Эмма узнала, что он бьет из-под скалы в конце долины, а начало берет у аббатства святого Губерта и, проходя под горой, втекает в Белый Колодец. Вот уж действительно Белый Колодец – спрятавшийся среди отвесных скал светлого известняка мирок лесной долины, живущий своей жизнью, отрешенный от всего мира нескончаемостью Арденнского леса, горным кряжем. И ей здесь теперь придется жить.

Большой дом усадьбы располагался в единственном месте долины, где был пологий подъем. Утоптанная дорога вела из долины и сразу за частоколом усадьбы поворачивала и поднималась в гору. Это была дорога к руднику, куда с наступлением тепла всегда отправлялись жители деревни, ибо рудник был основным кормильцем.

Вазо пояснил Эмме, что землепашество не в чести у жителей Белого Колодца. Конечно, кое-где корчуют лес и сеют рожь, но в основном в Белом Колодце живут за счет леса. Он дает все: дерево на топливо, на изготовление башмаков, на факелы и частоколы; мох и сухие листья для подстилки; плоды букового дерева, чтобы выжимать из них масло. Жители добывали пропитание себе и охотой: в ручье водилась форель, на высокогорных выгонах целое лето пасли овец, а зимой женщины проводила время за прядением и ткачеством. Вазо давал Эмме понять, что жизнь в лесу полна забот, не дающих скучать, но ее внимание привлекла его фраза, что все мучные продукты жители Белого Колодца изготовляют из муки, какую получают за продажу руды. Если есть торг, значит, есть и дорога из этой глуши. И она сразу спросила об этом управляющего. Вазо пояснил, что руду свозят в аббатство, а оттуда по горным перевалам везут на вьючных осликах к реке Урт, по которой на барже отправляют на рынки города Льежа.

Для самого Вазо эти названия были, казалось, пустым звуком, да и он сам признался в этом, сказав, что Эмма может расспросить об этом старосту Бруно или самого настоятеля Седулия, когда пожелает побывать в аббатстве за горой. При этом он как-то странно глянул на Эмму, и, когда она спросила его, что его так удивило, смущаясь, пояснил, что она первая женщина, которая поинтересовалась путем из Белого Колодца.

– Женщине не положено носиться по свету, – добавил он словно с укоризной. – Женщина, как семя, должна пускать корни там, куда принесет ее ветер судьбы. Да и батюшка ваш говорил, что вам долгонько предстоит жить в усадьбе Белого Колодца.

Пожалуй, Эврару это было виднее, ведь он действовал по повелению герцога Ренье. Она решила, что сама расспросит его об этом, но когда из аббатства прибыли груженные поклажей вьючные ослики, оказалось, что Меченый уехал, даже не удосужившись проститься с «дочерью».

Пожалуй, Эмма почувствовала себя задетой. Эврар, симпатией к которому она только начала проникаться, повел себя так, словно только то и делал, что выполнял поручения Ренье, а до самой Эммы ему и дела не было. И она вновь и вновь расспрашивала о нем прибывших с караваном монахов, но те только ссылались на распоряжения своего настоятеля и говорили, что если госпоже и угодно что-либо узнать, то она сама может отправиться с ними в аббатство и расспросить преподобного Седулия, с которым у Эврара состоялся долгий разговор наедине.

Короткий зимний день угасал, и если Эмма и хотела что-то узнать, то не ранее чем завтра, когда они тронутся в путь. Она стала разглядывать привезенные товары и невольно заулыбалась. Эврар или аббат Седулий – она не знала кто – хорошо позаботились о ней. Вино в бочонках, пряности, сахар, добротные ткани – ничто не было упущено. А большая пуховая перина вызвала благоговейное восхищение домочадцев Вазо – настоящая роскошь, какая им и не снилась, и они прониклись к новой госпоже особым почтением.

Эмма невольно оживилась, как всегда оживляется женщина, получив подарки. Отдавала распоряжения, суетилась. Вазо обескураженно стоял в стороне, поняв, что новая госпожа большее предпочтение отдает его жене. Ренула, так звали хозяйку, оказалась женщиной общительной и веселой, и Эмме легче было с ней, чем с ее угрюмым супругом. К тому же мужское внимание после случая с Леонтием еще вызывало в ней некое нервное напряжение. А все мужчины в долине действительно глядели на новую хозяйку усадьбы как на невиданное чудо, но даже в их взглядах проглядывало чисто мужское, хищное, оценивающее, что пугало ее.

Птичка, так упивавшаяся мужским восхищением, начала опасаться подобного внимания. Когда-то с ней уже было такое. Но жизнь зарубцевала старые раны. Теперь же все начиналось сначала: она была провозглашена их госпожой, но оставалась слабой женщиной, бог весть откуда возникшей и такой красивой, что неизвестно, какие мысли родились под меховыми шапками этих дикарей, когда они замирали, неотрывно глядя на нее.

Но особенно поразило молодую женщину то явное внимание, с каким глядел на нее староста Бруно. Он прибыл вместе с монахами, и Эмма сразу выделила его из всей толпы. Огромного роста, мощный в плечах, поджарый, он стоял, облаченный в шкуру медведя, которого, как шепнула Эмме Ренула, убил собственноручно, сжав его так, что у хозяина лесов переломился хребет. Но и сам Бруно пострадал: спина у него по сей день, как вспаханное поле – вся в шрамах. А когда Бруно скинул облегавший его голову капюшон из медвежьей головы – с зубами и ушами, стал виден белый шрам, шедший из-под пышных светло-русых волос и пересекавший лоб наискосок до переносицы. Сам староста явно чувствовал себя первым человеком в Белом Колодце, держался хозяином. Он был высок, почти на голову выше окружающих, в его движениях проглядывало достоинство, какое скорее присуще опоясанному воину, а не крестьянину. Даже управитель усадьбы Вазо словно бы заискивал перед ним.

Эмма старалась сделать вид, что не замечает пристального внимания дерзкого колона, но все же ощутила нервозность. Этот мужчина явно хотел ее. И это пугало. Поэтому она старалась разговаривать только со святыми братьями. По монахам можно было судить, что им неплохо живется в лесном аббатстве святого Губерта. Они были упитанны, щеки их так и лоснились, поверх сутан они носили подбитые мехом накидки. И их латынь звучала живо и правильно, из чего Эмма сделала вывод, что преподобный Седулий, о котором она уже была наслышана, не только хороший хозяин, но и образованный человек. Она расспросила об аббате, и монахи с готовностью отвечали: да, их настоятель – человек великого ума и добрый пастырь. Родом он из Ирландии, прибыл в арденнские чащобы как миссионер. Когда-то здесь был простой отшельничий скит, но стараниями преподобного отца выросло аббатство. Теперь оно принадлежит Льежской епархии, и хотя из-за труднопроходимых дорог они отрезаны от суетного мира, у них имеется все необходимое и вся округа почитает их лесное аббатство. И селение при аббатстве куда больше, чем Белый Колодец, а еще отец Седулий взял под свою опеку затерянные в лесу хутора углежогов, охотников и дубильщиков кож, и те по нескольку раз в год стекаются к монастырю святого Губерта, чтобы помолиться в церкви и принять святое причастие.

Конечно, эти люди еще наполовину язычники, но отец Седулий строго следит, чтобы у них главенствовала вера в Иисуса Христа, крестит их детей и делает все, чтобы брачные союзы освящались в церкви. Это же касается и жителей его деревни, и Белого Колодца. Добрые нравы, когда мужчина должен иметь в своем доме лишь ту женщину, с которой венчался перед алтарем, всячески поощряются аббатом, и он беспощаден с теми, кто пытается вести разнузданную жизнь. При этом монах опасливо покосился через плечо Эммы, и она, даже не оглядываясь, поняла, что он смотрел на Бруно. Сама она непрестанно чувствовала спиной и затылком его взгляд, но сдерживала себя, продолжая слушать повествование болтливого брата-бенедиктинца о других добродетелях их настоятеля, пока напряжение не стало совсем невыносимым.

Эмма резко обернулась.

– Хотела бы я знать, Бруно, что такого необычного углядели вы у меня на затылке, что пялитесь на меня, как бродяга на серебряный солид?

Она сказала это достаточно гневно и краем глаза заметила, как подносившая котелок с варевом Ренула замерла, а Вазо даже слегка привстал со скамьи, переводя взгляд с нее на старосту и обратно.

Но Бруно лишь усмехнулся в усы. У него была своя уверенность – уверенность хищника-самца, привыкшего повелевать и знавшего, что он нравится женщинам. Даже Эмма, несмотря на свой гнев, не могла не отметить, что Бруно хорош собой.

– Разве женщине не приятно, когда мужчина не может отвести от нее глаз?

– Когда мужчина серв, а женщина – госпожа, ему надлежит стоять опустив очи. А если он достаточно дерзок, ему следует изведать плетей.

Улыбка Бруно стала еще шире.

– И кто же, осмелюсь узнать, решится выпороть своего старосту?

Эмма чувствовала, что если сразу же не поставить наглеца на место, то у нее будет много неприятностей с ним.

– Для начала я поведаю о вашей дерзости преподобному Седулию.

Она и не ожидала, что попадет в цель. Бруно тотчас перестал улыбаться.

– А во-вторых, когда в Белый Колодец вернется Эврар, – она все еще не решалась назвать Меченого отцом, – то уж он поступит с вами как с негодным рабом, если не побрезгует марать благородную сталь меча кровью подневольного.

Поздно вечером, укладывая Эмме в ногах разогретые в огне камни, Ренула поведала ей, что лучше подальше держаться от Бруно. Эврар возвысил его, ибо тот прекрасно справляется с работами на руднике, и Бруно бог весть что о себе возомнил. Однако нрав у него – боже упаси! Когда нет Эврара, он считает себя главным в Белом Колодце, и только аббат Седулий имеет над ним власть, ибо запугал его муками ада. Бруно страшится геенны огненной за свои грехи – гордыню, властолюбие и блуд. Ибо он очень падок на женщин, да и они – чего греха таить! – сами льнут к Бруно, и если он протягивает руку – ни одна не может устоять. Поэтому отцы прячут от него своих дочерей, а мужья – жен. Говорят, у Бруно дурной глаз, раз женщины бесятся, стоит ему лишь поглядеть. Он женат, и его жена каждый год рожает детей, но всем известно, что и в Белом Колодце, и в селении святого Губерта у него немало ублюдков. А что касается лесных деревень, то в каждой у него по жене. И никто не может ему противостоять. Один лесоруб схватился было за топор, когда Бруно соблазнил его жену, но староста самого его изрубил, да еще развесил части его порубленного тела в окрестных деревнях: чтобы все знали, что ожидает того, кто выступит против него. Седулий тогда едва не проклял старосту, и Бруно, страшась ада, еле вымолил у него прощение. Но и после этого ничего не изменилось: староста продолжает свои похождения. А господин Эврар и слушать не хочет ни о чем – Бруно его устраивает. Поэтому госпоже лучше не связываться с ним. Она-то, конечно, здесь хозяйка, да батюшка заступится за нее – но ведь недаром говорят, что Бруно наполовину зверь, ибо мать его понесла от медведя, а не от мужа.

Эмма невольно поежилась. «Глупости, – решила она. – Просто староста властолюбив, а здесь ему раздолье. Дикий край, где обнаглевший серв в отсутствие хозяина сам почувствовал себя господином. А то, что он не имеет отказа в женщинах, – так разве власть не суть мужского очарования?» И она вспомнила другого властолюбца, который завораживал ее своим честолюбием, силой, дерзостью, вспомнила своего варвара, которым так гордилась, к которому ее так влекло.

И опять разум запретил думать о прошлом. Лучше уж размышлять, как приструнить дерзкого серва, который возомнил себе… Даже смешно! А вот что не смешно, это то, что он так взволновал Эмму. И не только тем, что напугал и разгневал. В глубине души она понимала тех женщин, что теряли от Бруно голову. Было в нем нечто притягательное. И сама она не потому разозлилась, что он дерзок, а потому, что почувствовала, как от его взгляда что-то растаяло в душе. Эмма задрожала от собственных мыслей: оказаться в руках этого дикаря?!. Это было бы ужасно… и сладостно – ощутить себя слабой и беззащитной перед его животным обаянием.

Ночью она проснулась вся в холодном поту. Ей снилось, что на нее набросился медведь. Хотя она не знала, был ли это зверь или староста под его медвежьей шкурой.

– Ужасно… – прошептала она, стряхивая наваждение, вслушиваясь в ровное сонное дыхание спящих. – Ужасно, когда даже привлекательный мужчина олицетворяет собой страх и боль.

Когда наутро она решила отбыть в аббатство святого Губерта, чтобы познакомиться с его настоятелем, Бруно вызвался проводить ее, но она поспешно отказалась. Нет, она поедет с добрыми монахами, а назад ее проводит сынишка Вазо, Бальдерик. Они возьмут с собой пять-шесть псов, которые станут их охранять. Она торопливо объяснила это старосте, когда вдруг запнулась, поняв, что госпоже незачем так отчитываться перед подданным. Но было в огромном Бруно нечто заставлявшее ее нервничать, быть то дерзкой, то любезной. Кажется, и он это почувствовал, и в глазах его блеснули веселые искорки.

Эмма отвернулась. Она не хотела показывать Бруно, что боится его. Весь путь она была задумчива, порой отвечала невпопад на бесконечные расспросы Бальдерика. Сын Вазо был очаровательным подростком лет четырнадцати. Эмма подумала, что у норманнов мальчики в этом возрасте уже управляются с мечом, а этот кудрявый черноглазый паренек, по сути, был сущим ребенком. Он вел ее белого коня под уздцы и не переставал им восхищаться.

В селении лошадей не было, и те кони, каких привел Эврар, были настоящим богатством. Селяне приходили на них поглядеть, но пялились в основном на Эмму. Появление «дочери» хозяина и этих лошадей было настоящим событием в глуши Арденнской долины, а когда она верхом, укутанная в лисий мех, отбывала в аббатство, на нее вышло полюбоваться все село.

– Они говорят, что вы не совсем человек, – сообщил Бальдерик, оглядываясь на Эмму. – Они говорят, что вы так прекрасны, что если вашим отцом и был наш господин, то уж матерью была, несомненно, лесная фея. И вы потому так печальны, что не можете жить среди смертных.

– А разве я печальна?

Бальдерик почесал затылок под мохнатой овчинной шапкой.

– Но ведь вы не смеетесь, даже не улыбаетесь никогда!

Эмма попыталась все же улыбнуться. Вяло. «Когда у меня появится дитя, они уже не будут считать меня ни эльфом, ни феей. Я стану женщиной, родившей без мужа, и это уменьшит почтение диких людей к своей госпоже».

Она понимала этих наивных людей, ибо сама выросла в глуши лесов Луары, где появление каждого нового лица казалось событием. И мать вырастила ее без отца. Но она была сестрой графа, монахиней, была окружена ореолом мученичества после того, как избежала пленения норманном. Она же, Эмма, точно несла в себе пламя, так привлекавшее мужчин, которые не приносили ей ничего доброго, а лишь унижение и зло.

Монахи, трясясь на осликах, тихо двигались по чаще: кто из них напевал литанию, кто непринужденно беседовал, пользуясь свободой. Бальдерик изводил Эмму вопросами: а правда, что за Арденнами живут существа, руки которых могут жалить подобно змеям? И что в развалинах монастырей обитают люди-оборотни, которые в полнолуние покрываются шерстью и воют на луну? А правда ли, что их господин Эврар знает заклинание, которое позволяет ему ездить в одиночку по лесам и никакая нечисть – будь то горные девы или подземные кузнецы-гномы, лешие или русалки, водяные или эльфы – не смеет преградить ему путь?

Эмма против воли вспоминала впечатления своего детства. Она также упивалась этими сказками, в которых в единое смешивалось ужасное и прекрасное. Однако круговерть жизни словно заставила ее забыть о сказаниях прошлого. Она пережила столько страстей и событий, повидала столько мест и людей, что древние поверья отступили и уже не волновали душу, как прежде. Поэтому вопросы Бальдерика лишь забавляли ее, и она слабо улыбалась и качала головой.

– Когда-нибудь я расскажу тебе о других землях. О приливах горы Мон-Томб, о скрывающихся в Бретани друидах, о великолепии христианских храмов Суассона и Реймса, о чудотворной статуэтке маленькой Мадонны из города Шартра и о новом герцогстве Нормандском и завоевателях с Севера, нашедших во Франкии новую родину.

«Когда-нибудь» не устраивало любопытного подростка. Он быстро свыкся с новой госпожой и с беспечной ребячливостью теребил ее за полы плаща, требовал начать прямо сейчас, пока его грубо не оборвал один из монахов:

– Угомонись ты, щенок. Сейчас мы будем у Креста, так что позаботься, чтобы душа твоя была готова к молитве.

Монах тут же стал объяснять, что сейчас они подходят к перевалу в соседнюю долину. Когда-то на этом месте стоял древний каменный идол, и местные жители тайно приносили сюда свои подношения, пока аббат Седулий не велел его разбить. В этом месте установили крест, который в округе окрестили «оленьим» распятием. Когда Эмма выразила свое удивление по поводу столь странного названия, монах с охотой поведал ей о святом покровителе Арденнского леса, охотнике Губерте. Он жил здесь в древние времена и был таким же язычником, как и все местные жители. Но однажды на охоте он встретил белого оленя, меж рогов которого сиял ослепительный крест. Вид священного животного с символом новой веры так поразил Губерта, что он отрекся от своих заблуждений и всю оставшуюся жизнь посвятил проповеди истинной религии. Он сделал много добра, церковь причислила его к лику святых, и в Арденнах есть немало монастырей, посвященных Губерту, как и их скромная обитель. К тому же местные жители утверждают, что по ночам в лесу можно слышать рог святого Губерта, когда ветер вдруг проносится по чаще, словно cвятой по-прежнему загоняет дичь.

Эмма сказала ему, что в нормандских землях, где она жила раньше, тоже существует легенда о невидимом охотнике, но там ее называют охотой северного бога Одина. Однако монах поглядел на нее так, словно она поведала немыслимую глупость, и Эмма предпочла умолкнуть, тем более что лес вдруг расступился и она увидела огромный, выше человеческого роста, крест из светлого известняка и невольно замерла, пораженная его целомудренной красотой на фоне темнеющей массы елей. Но в следующий миг воскликнула:

– Смотрите, там кто-то есть!

У подножия каменного изваяния стояла коленопреклоненная фигура в меховой накидке с непокрытой головой, и видны были длинные серебристо-белые волосы, рассыпанные по плечам. Поначалу Эмма приняла молящегося за женщину, но монахи сразу распознали, кто это:

– А, это лесной Видегунд! Он всегда приходит сюда молиться!

Человек поднялся, и Эмма невольно затаила дыхание, пораженная красотой того, кого назвали «лесным Видегундом». По тому, что человек поднял со снега лук со стрелами, она поняла, что он охотник. Об этом же свидетельствовал и висящий на тесемке на его груди нож. В меховом плаще из шкуры светлой рыси он казался крупным, но по гибкости движений и тонкости стянутого поясом стана можно было догадаться, что он изящно сложен. И очень юн. Эмма поняла это, когда они приблизились. У юноши была нежная, удивительно белая кожа, тонкие черты лица и большие зеленые глаза с длинными загнутыми ресницами. Молодая женщина не в силах была оторвать от него глаз. Она подумала, что еще ни разу ей не доводилось видеть столь прекрасное человеческое существо. Светловолосый, изящный, в своих светлых мехах, он был похож на короля эльфов… вышедшего из леса, чтобы помолиться перед символом веры Христа.

Она не сразу заметила, что и юноша разглядывает ее с не меньшим восхищением. Лишь несколько растерялась, когда тот выронил лук и, осев на колени, снова молитвенно сложил ладони.

– О, Пречистая Дева!.. О, Прекрасная Богоматерь!

Как гром грянул громкий хохот монахов. Бальдерик тоже залился тонким мальчишеским смехом.

– Дурачок Видегунд принял вас за небесную Деву, сударыня!

Эмма увидела, как юноша словно очнулся, втянул голову в плечи, съежился. А потом, подхватив лук, кинулся в чащу леса, легко перепрыгивая через сугробы. Спутники Эммы продолжали смеяться, заулюлюкали вслед беглецу.

– Замолчите! – прикрикнула на них Эмма.

Они еле угомонились.

– Этот Видегунд – дурачок, совсем того, – постучав пальцем по лбу, объяснил один из монахов. – И всегда таковым был. Его родила женщина, которую мы отбили у лесных разбойников. Она сама была странная, неразговорчивая, дичилась людей. При родах она умерла, а дитя аббат Седулий оставил при монастыре. Но мальчишка пошел в мать, такой же странноватый. Седулий его любил, возился с ним, пока Видегунд не разбил статую святого Гилария, заявив, что тот слишком непочтительно пялится на изображение Девы Марии у противоположной стены. Узнав о происшествии, все мы хохотали до колик, а преподобный Седулий помрачнел и сказал, что, видимо, из парнишки не получится доброго священнослужителя. Видегунду уже шел пятнадцатый год, и наш настоятель нашел ему жену из местных, обвенчал их. Но Видегунд не хотел жить в селении, и им выделили домик в лесу. Жена Видегунда вскоре понесла, но роды были слишком тяжелые, младенец помер, а сама она помешалась. Видегунду предложили взять в дом другую женщину, но он отказался. Что с дурачка возьмешь! Он ухаживал за своей бесноватой, кормил, мыл ее, людей по-прежнему сторонился, лишь изредка наведывался в аббатство к преподобному Седулию, который по-прежнему к нему благоволил. Но прошлым летом его бесноватая жена погибла, и хотя местные красотки шутливо заманивали дурачка, он бежал от них как черт от ладана, пока совсем не одичал. Да и помешался окончательно. Вздрагивает от всякого шума, убегает.

Все это монах рассказывал на хорошей латыни, которую Эмма понимала, хотя у рассказчика и был иноземный выговор. Эмма уже знала, что часть братии в монастыре – ирландцы, прибывшие с Седулием. Но сейчас она думала, что нет ничего ужасного или безумного в том, что Видегунд не пожелал оставить больную жену, а если он одичал, то это вполне закономерно, если учесть, как его травили в селениях.

– Он вас за Богородицу принял, сударыня! – все потешался Бальдерик, пока Эмма не оборвала его веселье, напомнив, что он сам не так давно думал, что она порождение феи.

Они уже почти спустились в долину, и монахи уверяли, что скоро они услышат благовест монастыря святого Губерта, зовущего к обедне, но первые звуки, какие они различили, были глухие удары, мерные, словно биение сердца.

– Лесорубы, – сказал один из монахов.

Тут же удары прекратились, и в тишине раздался треск падающего дерева.

Вскоре они увидели их.

Несколько человек хлопотали возле поваленного ствола, рубили сучья. При появлении монахов лесорубы прекратили свое занятие. Глядели на путников, но еще больше – на Эмму.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – перекрестил их ладонью первый монах.

Эмма разглядывала встретившихся. Одеты в шкуры, в штаны из козьего меха шерстью наружу, обмотанные крест-накрест ремнями, поддерживающими башмаки. Они окружили вереницу всадников так, что перегородили тропу.

– В чем дело, бездельники?! – строго возмутился первый монах. – Что вас заставило остановить работу?

Один ответил:

– Ничего. Просто, каждый хочет удостовериться, что ничего.

Эмма невольно улыбнулась и поглядела на того, кто отвечал. Тот улыбался во весь рот.

Молодой парень стоял, облокотясь о длинное топорище. И в его позе, и в улыбке, и в том, как он глядел, сквозило дерзкое веселье местного острослова. Совсем молодой парень, смуглое открытое лицо, крупный нос и светлые глаза, искрящиеся живым огнем. Ему было жарко, и олений кафтан на груди распахнут. На смоляных, красиво вьющихся волосах тают снежинки. Но что-то в его лице привлекло внимание Эммы. И в следующий миг она с удивлением поняла, что он похож на Эврара. Неужели?..

– Так вы и есть новая госпожа из Белого Колодца? Добро пожаловать в Арденны, сестренка!

Да, она не ошиблась, перед ней стоял бастард мелита.

Один из монахов тут же замахнулся на него.

– Прочь с дороги, Тьерри. И прикуси свой язык, если не хочешь разгневать госпожу.

– Совсем не хочу. Но думаю, ей будет приятно встретить родного человека в гуще лесов.

– Этот Тьерри, – пояснил Эмме монах позже, – настоящий прохвост. С ним нет никакого сладу, и он не дает прохода ни одной девице, хотя решительно не желает венчаться ни с одной из соблазненных красоток.

«Что-то куда ни погляжу – здесь одни бабники. А этот монах еще и толкует о добрых нравах, какими славятся эти места».

Но что монахи пекутся о нравственности, она поняла во время службы в монастырской церкви. Люди приходили в нее целыми семьями – мужья и жены, молодежь. Женщины уходили на женскую половину, мужчины – на мужскую. Хор монахов красиво пел славу великому государю, царю всех царей. В церкви было полутемно, хотя в дальнем ее конце горело множество свечей у подножья распятия, висевшего на каменной стене. Церковь была на удивление большой для столь уединенного от мира места, но именно это и влияло на прихожан. Они держались почтительно и благоговейно, в теплой зимней одежде, ибо в церкви было холоднее, чем на улице. Одни стояли, другие сидели на деревянных чурбанах.

Эмме почтительно предложили место поближе к алтарю. Вокруг раздался глухой гул, перешептывание. Люди глядели на нее с любопытством, едва не указывали пальцами. Она старалась не обращать на это внимания. Смотрела на настоятеля Седулия, который стоял возле престола и читал стихи Библии.

Седулий был человеком немолодым, но статным, даже благородным и красивым. Его сразу можно было выделить из всех окружающих, таким одухотворенным выглядело его умное лицо. И хотя резкие морщины избороздили его щеки, можно было видеть, что он непростой породы. Тонзуру он не брил, и длинные волосы, когда-то огненно-рыжие, а сейчас – светлые, почти розоватые от седины, были расчесаны на прямой пробор и ниспадали до плеч. И вместе с тем в выражении его лица читалась заметная суровость, даже жесткость. Но, видимо, именно такой человек нужен был, чтобы укротить диких жителей лесных долин, заставить их поклоняться Богу… и себе.

Держался он величественно.

– А теперь я поведаю вам, дети мои, как появился первый человек, – откладывая книгу, торжественно изрек Седулий.

– Святой отец, – раздался голос с мужской половины. – Лучше расскажите, как появился третий человек.

Все засмеялись, Эмма тоже. Увидела, что дерзкий выкрик принадлежал Тьерри. Заметив, что она смотрит на него, юноша ей весело подмигнул.

– Третьего звали Каин, – спокойно произнес аббат. – И если ты не забыл, Тьерри, он плохо закончил.

– Но уж лучше, чем Авель, – отозвался тот.

Седулий спокойно подождал, пока утихнет веселье, и продолжил. Под конец он благословил паству ребром ладони, и Эмма увидела, что у него недостает двух пальцев на руке. Видимо, этот священнослужитель многое перенес, прежде чем нашел успокоение в глуши Арденн.

Об этом ей поведал сам настоятель, когда они разговаривали после мессы в его келье.

Отец Седулий пришел не сразу, и Эмма какое-то время ожидала его, приоткрыв узенькое одностворчатое окошко и разглядывая селение в долине аббатства. Оно было куда больше, чем Белый Колодец: среди маленьких хижин возвышались и дома в два этажа, вернее, с высокими мансардами под покатыми крышами, что нависали над крыльцом. В конце долины виднелась мельница с массивным водяным колесом; склоны, более пологие, чем в Белом Колодце, были расчищены от леса и устроены под пашни, где то там, то здесь темнели стога сена, покрытые корой, прижатой жердями. Ограды вокруг селения не было в отличие от самого аббатства, которое окружал двойной частокол из заостренных бревен. Но сами постройки в святом Губерте были из камня и производили внушающее впечатление.

Аббат явно рдел за всю обитель, здесь чувствовались заботливая хозяйская рука и достаток. А еще желание все украсить: деревянная резьба колонн галерей поражала своей почти кружевной изысканностью, резьбой были отделаны и оконные наличники, а массивный вход в саму крипту украшен узорчатыми деревянными архивольтами и встроенными по бокам гладко отесанными колоннами.

Эмма невольно восхитилась мастерством резчика, сумевшего придать неуклюжим каменным постройкам такое изысканное завершение, облагородившее облик сурового монастыря. Но Эмма также подумала, что собственного хозяйства лесной обители вряд ли бы хватило, чтобы поставить все на столь широкую ногу. Все дело было в руднике. Эврар был неграмотен, он говорил о хороших доходах, но, видимо, полностью и не представлял всей стоимости рудника, а довольствовался лишь взиманием арендной платы. Но аббат… Эмма вдруг отметила, что, подняв в глухой чащобе такое мощное аббатство, Седулий мало позаботился о личных выгодах. Об этом можно было судить по почти убогому помещению, какое он уготовил для себя. Маленькая, каменной кладки горница-келья была холодной, а жесткое ложе у стены свидетельствовало о почти аскетической нечувствительности ее владельца.

Позже она узнала, что преподобный, кроме того, что спал на этой скамье, и трапезничал там же, не признавая ни кровати, ни стола. Единственным, что привлекало здесь взгляд, был большой сундук, весь изукрашенный тонкой резьбой, да аналой в глубокой оконной нише, на которой стоял подсвечник с толстой свечой. Если этот человек отказывал себе во всем ради престижа аббатства, то это свидетельствовало о его искренней религиозности, и Эмма почувствовала невольное уважение к духовному отцу лесной долины. Поэтому, едва он вошел, она тут же поспешила к нему под благословение – не так часто ей приходилось встречать столь искренних в вере, не жаждущих лично для себя никаких выгод, священнослужителей.

Как оказалось, Седулий был единственным, кого Эврар посвятил в тайну, кем на самом деле является его «дочь».

– Вы не должны беспокоиться, что я выдам ваш секрет. Хотя мои люди едва ли отдают себе отчет, кто такой герцог Ренье.

Эмма осторожно порасспросила настоятеля, что именно поведал о ней Эврар. Оказалось, он даже сообщил, что она – дочь короля Эда, но ни словом не обмолвился о ее жизни в Нормандии. Эмма же сама не спешила предаваться откровенности. Кажется, Седулий это понял. Заговорил о другом.

– Как женщине и принцессе вам трудно будет прижиться в этой глуши. И оставаться госпожой. Для этого вы слишком красивы, и хоть я изо дня в день повторяю на проповеди, что «если твое око соблазняет тебя – вырви его», плотские желания у моей паствы зачастую берут верх над благочестием.

Он умолк, заметив, как Эмма вздрогнула. Потом вспылила:

– Неужели, преподобный отче, вы думаете, что я дам кому-нибудь из колонов повод потешиться с дочерью короля?

Его поразила гневная страстность в ее голосе. Он сказал лишь, что будет рад, если она не забудет этих своих слов, а в остальном может полностью полагаться на его покровительство. Это успокоило Эмму. Она знала, как беззащитна женщина в этом мире, и ей не обойтись без покровителя, а Седулий явно пользовался авторитетом в округе.

Потом они заговорили о другом. Аббат поведал ей о жизни в лесах, о принятых здесь обычаях и нравах. Люди здесь дики, но благородны, и он старается всеми силами поддерживать в них почтение к религии, хотя и закрывает глаза на некоторые пережитки язычества – на почитание древних празднеств, на веру в леших и домовых. Лишить людей этого – значит, заставить их усомниться в милосердии Бога. Для них Отец Небесный должен являть пример сурового, но снисходительного наставника, но, боже упаси, не вызывать неприязнь. Когда Седулий только пришел в эти края, то был поражен тем нетерпением, с каким жители Арденн относились к истинной религии, почитая ее жестокой и унижающей. Об этом позаботились те, кто был здесь до него, и Седулию пришлось приложить немало сил, чтобы вызвать симпатию к новой вере. Конечно, и ему приходилось быть строгим и порой просто запугивать дерзких – таких, как Бруно, например, – но в основном за те двадцать с лишним лет, что он провел миссионером в глуши лесов, он все же добился желаемого: возвел монастырь и обратил в лоно истинной религии не одну языческую душу.

– И заслужили тем самым место в раю, – улыбнулась Эмма.

Настоятель вдруг помрачнел.

– Клянусь ранами Христа, мало, кто столь нуждается в милосердии небес, как я, и ни единый миг я не почитал себя достойным звания праведника!

Это было сказано с таким отчаянием, что Эмма невольно внутренне сжалась. Силы небесные, что же совершил сей достойный человек, если он столь непримирим к себе? Она не стала спрашивать, но, когда Седулий перевел разговор на другую тему и открыл ларь, в котором хранились книги, она заметила в нем и плетку для самобичевания с железными крюками на конце. Седулий поспешил закрыть ларь. Словно не замечая изумления молодой женщины, заговорил о древних фолиантах, что монахи-каллиграфы переписывали в скриптории.

– Это наследие прошлого – Гомер, Тацит, Сенека; конечно, все они были язычниками, но их поэзия, мудрость и стиль не должны кануть в Лету.

Нет, Эмме действительно понравился настоятель монастыря святого Губерта. И говорил он не как человек, выросший в глуши, а на прекрасной латыни, с изящными оборотами. Его ирландский акцент был почти незаметен. Но когда Эмма спросила его о прежней родине, лицо настоятеля стало мрачным. Да, он познал много зла и сам был причастен ко злу. Мир с его жестокостями был тяжелым воспоминанием для прелата. И все же он поведал Эмме о той своей жизни, когда он, уже будучи монахом, не раз брался за оружие и проливал кровь. Эмма вздрогнула, когда узнала причину этого – норманны, эти северные исчадия ада, набеги которых терзали изумрудно-зеленую родину Седулия. И тогда он бежал от них, бежал, чтобы найти тихий уголок, где мог молиться и нести в мир веру Христа.

Эмма вдруг поняла, что в ответ на откровенность Седулий ждет ее рассказа, но отводила глаза. Она поняла, что аббат таким образом желает вызвать ее на исповедь, дать ей возможность облегчить душу. И подсознательно она сама желала исповедаться, но не могла признаться человеку, взгляд которого только что так полыхал яростью при одном упоминании о северянах, что именно среди них она оставила столько друзей, столько тепла и нежности. И она была благодарна прелату, что он не стал настаивать на исповеди, а перевел разговор на другую тему.

Они проговорили дотемна. Свеча, которую зажег Седулий, придала холодной келье мирный и уютный вид, а речи – Эмме давно не приходилось ни с кем так разговаривать по душам – внесли покой в ее душу. Голос настоятеля словно убаюкивал ее, гасил в ней боль, страх и озлобленность на весь мир, что владели ею все последнее время. И она чувствовала, что в ней вновь просыпаются силы для жизни.

Уже совсем стемнело, и Эмма с охотой приняла предложение Седулия заночевать в монастыре.

– Вы можете приезжать сюда, когда пожелаете. Ибо отныне для вас весь мир будет ограничен нашей обителью и Белым Колодцем. Я говорю это исходя из слов Эврара. Ибо отныне только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир.

Лучше бы он не говорил этого, ибо в Эмме вдруг что-то полыхнуло, как зарница, и погасло. И тогда пришла тоска. Она ничего не хотела знать о своем будущем, но теперь отчетливо увидела бесконечную вереницу дней, когда она словно в заточении будет коротать время в глуши и безвестности.

Но разве еще недавно она не желала покоя? Нет. Теперь она ясно видела, что, когда бурный поток жизни занес ее в тихую заводь, она испугалась. Она так любила мир с его страстями и событиями, что покой пугал ее. Застыть, замереть, исчезнуть после всего, что она пережила?.. Это будет успокоение, оно излечит боль, но… «Только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир». Видать, у Эврара были причины так говорить. Он знал больше о намерениях Ренье. Для герцога она жена, но жена, которую он был готов отдать на растерзание палачу. В лучшем случае забыть. И тогда Меченый оказал ей единственную милость, какую мог себе позволить, – он спрятал ее в глуши, он уготовил ей тихое существование. И забытье… Ее хотели забыть – и она оказалась спрятанной в Арденнах, словно заточенной.

Она вздохнула, дрожь пронзила ее тело. Когда познавший все искушения мира оказывается загнанным в угол – он может завыть от тоски. Но ему обещают покой. Покой в прозябании.

Она думала об этом, когда поздним вечером стояла под сенью галереи монастыря. Видела, как монахи с песнопениями попарно шли в церковь. Высокий силуэт Седулия возглавлял шествие. Эмма подумала, что этот человек хотел уйти от мира и обрел здесь покой. Но разве это так? Разве его жизнь не наполнена делами и заботами?

«Я буду такой же, – решила для себя Эмма. – Я сделаю свою жизнь яркой и насыщенной. Даже здесь».

Взявшись обеими руками за столбики колонн галереи, она вглядывалась в тихую лунную ночь. Вдали, за селением, иссиня-черная, поросшая лесом горная гряда сливалась со следующими. Она была как граница, отрезавшая ее от жизни, закрывшая доступ в мир, подавлявшая, лишавшая надежды на счастье. Счастье с тем, кого она навсегда потеряла.

Эмма вдруг словно с каким-то удивлением поняла, что, даже выходя замуж за Ренье, даже уезжая, она где-то в подсознании надеялась на встречу со своим викингом. Ведь их любовь была так необычна, огромна, всепоглощающа. И даже думая о разлуке, о вечной разлуке с Ролло, она знала, что хоть изредка будет получать весточку о нем, что какие-то слухи станут долетать и до него и, когда утихнет боль обид, придавленный ненавистью цветок любви вновь подымет головку. И она все же надеялась, что хоть когда-нибудь, хоть через вечность, они встретятся. Глупости, она не верила в это, но ждала этого. И надеялась… Теперь же она словно оказалась в какой-то новой жизни. Она затеряется в ней, и никто никогда не узнает о Птичке. И Ролло – полюбит ли он Гизеллу или утешится другими женщинами, – но даже если личико Гийома и напомнит ему о прежней любви, никогда и ничего он не узнает о ней. Она просто исчезнет…

«Только Богу известно, когда вы снова вернетесь в мир». Вернется ли вообще хоть когда-нибудь, если все захотели забыть ее? Все…

– Ролло… – прошептала она, и вдруг тоска по нему безнадежной мукой вспыхнула в раненом сердце; он – единственный человек на свете, кто по-настоящему ее любил, и даже в его отречении от нее была ярость, но не безразличие. Безразличие страшнее всего. С безразличием пожелал позабыть о ней именно Ренье. А в ярости Ролло была боль смертельно раненного зверя. О, как много поводов давала она ему для злобы! С самого начала. Капля за каплей, пока чаша не переполнилась.

И когда она подумала, как он отныне далек, то вдруг поняла, что все простила ему, что для нее он был и остается единственным человеком, с каким она познала счастье. И она ждет от него ребенка.

Мир стал расплываться в пелене слез. Эмма судорожно глотнула, потерла кулачком мокрые глаза, как обиженный ребенок. И уже в этом ее непокорная натура опять брала верх: что ж, ее прошлое остается при ней. В ней.

Она положила ладони на живот – пройдет много дней, прежде чем она ощутит первые толчки, яростное напоминание о том, что она все же не одна в этом мире. Как странно, но даже ненависть Ролло давала ей силы для жизни. И она будет думать об этом будущем…

– Мое дитя, – громко произнесла, будто поклялась она. – Спи пока, мой родной. Теперь мы вместе. И нам предстоит много дел!

Она еще какое-то время стояла на галерее, почти машинально проследила за возвращавшимися со службы монахами, но почти не видела их. Она строила планы, она сосредоточилась на будущем.

Глава 5

В марте люди выходили из домов и со страхом глядели на небо. Яркая комета прочертила небосвод, и люди в чаще Арденн глядели на это небесное диво, на длинные огненные хвосты, исполосовавшие пространство, и шептались, что это кровавое пламя на небесах не сулит ничего хорошего – будут беды, мор, неурожай. В церкви молились особенно рьяно, а после бежали в лес, приносили жертвы старым богам-покровителям – духам деревьев, священным источникам и камням.

Эмму же комета восхищала. Она выходила на крылечко из душного помещения, стояла, кутаясь в тяжелую овчинную накидку, чуть притопывая ногами по талому снегу. Ее новая жизнь начиналась в хаосе, хотя и не бесцельном. Эмма решительно взялась перестраивать усадьбу. И теперь двор был загроможден штабелями бревен для новых построек, кучами булыжника, котлами для изготовления раствора. Работу по благоустройству имения следует провести как можно скорее, до того, как ее маленький принц появится на свет и у нее начнутся совсем другие заботы.

«Мой ребенок не должен жить в неустроенности и бедности. Когда он родится – старая усадьба уже будет домом, и мой малыш станет маленьким господином, живущим в своей вотчине».

По всей видимости, она принадлежала к тем женщинам, чьи силы во время беременности только возрастают, будто в ответ на нужды зарождающейся жизни. Так было в первый раз, когда она носила Гийома, так и теперь, хотя вторая беременность проходила у нее тяжелее, ее мутило по утрам, порой накатывали слабость и головокружение. Но хотя лицо ее осунулось, а глаза запали, она выглядела безукоризненно – ее одежда из грубых тканей всегда была чистой и опрятной, из украшений была только медная застежка у горла, а вот волосы – они всегда были уложены с затейливым вкусом: мелкие косы обвивали основную массу, или кольцами, заплетенными от висков, проходили вдоль щек и закалывались на затылке, или, как сейчас, толстой косой, будто венцом, обвивали голову. Эмма уже заметила, что некоторые местные кумушки стали перенимать у нее этот обычай. «Так носит госпожа», – говорили они с довольным видом.

Эмма удовлетворенно вдохнула сырой весенний воздух. Да, она добилась того, чего хотела. За каких-то полтора месяца. И добилась этого сама, ибо, если не считать услуг, оказываемых ей аббатом Седулием, она смогла подчинить себе этих диких людей, заставила их почитать себя и быть услужливыми. И это приносило несказанное удовлетворение.

Послышались шаги. По тропинке от селения шла закутанная в грубошерстное покрывало жена управителя со старшей дочерью Рустикой. Подойдя, она отослала девочку в дом, сама осталась постоять с Эммой. Они заговорили о том, что, как обычно, ранней весной ощущается нехватка продуктов, у людей стали кровоточить десны и приходится пить горькое пойло из хвои. Эмме нравилась Ренула, она была простодушной, но деятельной в отличие от своего мрачноватого супруга, который, как поняла Эмма, оказался настоящим лентяем и которого начавшееся в усадьбе оживление просто угнетало.

Поняв, что новую госпожу не переспорить, он, выражая свой протест, стал чаще отлучаться, переложив все хлопоты на Эмму. А вот Ренулу и ее детей кипучая деятельность в усадьбе просто приводила в восторг. Их жизнь была настолько скучной, однообразной, что перемены сулили новое развлечение.

Зима в Арденнах отходила нехотя. Уже был конец марта, но холода все держались. И от таявшего мокрого снега веяло сыростью, вместе со звуками журчащей воды долетали запахи мокрого дерева и влажной земли. Но весенняя оттепель уже слизнула снег с окружавших долину скал, хотя к ночи здесь становилось особенно промозгло. И от этого еще ярче казался след кометы над притихшим ущельем. Собак на ночь спускали с цепи, и сейчас большая черная сука, поскуливая и играя, как щенок, ластилась к Эмме. Теперь эти мохнатые звери стали ее преданными друзьями, и она никогда не уходила в лес, не взяв с собой одного-двух из этих лохматых охранников.

Сейчас Ренула задумчиво глядела, как Эмма, смеясь, отталкивала по-щенячьи прыгающую на нее собаку. Думала о чем-то своем.

– В селении за последнее время родился уже четвертый ребенок. Я только что от роженицы.

– О, как славно, – подхватив собаку за лапы, только и сказала Эмма и тут же засмеялась, отворачиваясь, когда собака постаралась лизнуть ее в лицо.

– Ничего славного в этом нет, – буркнула Ренула. – Дети в это время, когда наступает голод, редко выживают. Словно в наказание родителям за грехи лета.

Эмма не поняла. Тогда Ренула поведала ей, что, несмотря на строгость нравов, каких удалось добиться аббату Седулию, существует один день в году, когда словно лукавый путает мысли смертных и они спариваются друг с другом, как блудливый скот.

– Это происходит на старый праздник летнего солнцестояния[11], или день Солнца, как говорили в старину. Но аббат Седулий говорит, что этот день по церковному календарю считается праздником святого Иоанна Крестителя. Он настоял, чтобы в этот день все окрестные жители сходились на торжественную мессу в аббатство, и все держатся благочестиво до той поры, когда приходит время зажигать традиционный костер. Всем весело, все пляшут, а потом… Я сама в молодости убегала с парнями в лес, ибо считается, что эта ночь наиболее сладка для влюбленных. Так оно и было. Однако за сладостью следует кара. Трижды потом я рожала в марте, и всякий раз младенчики не проживали и месяца. Только после того, как Вазо подвел меня к алтарю и надел на руку кольцо, я смогла сохранить своих детей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мелит– воин-профессионал, так раньше называли тех, кого впоследствии станут называть рыцарями.

Вернуться

2

Манс – земельное владение с усадьбой.

Вернуться

3

Литы – полусвободные общинники, близкие по своему статусу к крепостным.

Вернуться

4

Палатин – придворный, приближенный.

Вернуться

5

Австразия – древнее название области на северо-востоке Галлии.

Вернуться

6

В 888 году королем Франкии был избран, в обход малолетнего Карла Каролинга, герцог Парижский Эд Робертин. Карл с течением времени все же был коронован его сторонниками, но при жизни Эда они делили власть во Франкии, и зачастую далеко не мирным путем.

Вернуться

7

13 января.

Вернуться

8

Лотарингия получила название по имени своего первого короля Лотаря, который владел ею после разделения империи Карла Великого в Вердене в 843 г.

Вернуться

9

Дормез – старинная большая карета, приспособленная для сна в пути.

Вернуться

10

Колон – мелкий землевладелец, получивший землю в аренду и работавший на ней.

Вернуться

11

24 июня.

Вернуться