Алексей Алексеевич Иванников
Заслуженный гамаковод России
(сборник)

История лягушки-путешественницы, написанная ею самой

Ныне, став пожилой уважаемой лягушкой и чувствуя скорое приближение смерти (не пережить мне предстоящей зимы: я уже вижу это) хочу я оставить о себе память и поведать о реальных фактах и обстоятельствах, сопровождавших мою героическую попытку дать всем сородичам доступ в незнакомый доселе мир и открыть новую главу в истории лягушачьего рода. Попытка – хоть и была замечена и вошла в анналы истории – но обросла ненужными сплетнями и бессмысленными подробностями – как старая черепаха водорослями и паразитами – и моя задача теперь: соскрести наносные отложения и освободить твёрдый прочный панцирь. Неоднократно уже мне доводилось слышать о появлении самозванцев, имевших наглость объявлять себя авторами дерзновенного прорыва, и просто вынужденно мне приходится объявить на всё болото и окружающую его местность: именно я и есть та самая лягушка, которая летала на утках.

Дерзкие самозванцы, квакая о мнимых подвигах, даже не поинтересовались и не попытались узнать: жив ли я ещё, давно откинул лапы в подходящей тихой заводи или оказался проглочен зловредной цаплей, не оставляющей наш род в покое уже многие поколения. В противном случае они попридержали бы своё гнусное кваканье и попытки кривыми дрожащими лапами отнять у меня то, приоритет на что принадлежит мне по праву: первенство в воздухоплавании.

Вы спросите: а когда и с чего всё начиналось? Плавая ещё головастиком в кишащей опасностями канаве и то и дело спасаясь бегством от птиц и жуков-плавунцов – уже тогда я осознал это чувство парения над твердью, потом только разделившейся на болота и леса, поля и горы, которые именно мне впервые выпало счастье наблюдать с высоты птичьего полёта. Внутреннее ощущение было настолько сильным, что именно оно и позволило мне выскальзывать из уже открытого и готового вцепиться клюва, сообщая дополнительное ускорение совсем не в ту сторону, куда целилась птица, предугадывая моё движение. С самого рождения я был не простой лягушкой, способной лишь ловить комариков и орать на всё болото, утверждая свои права: ещё когда длинный неуклюжий хвост связывал мои движения и не позволял выбираться на сушу – уже тогда я мысленно парил в толщах воды, рассматривая проплывавший внизу ландшафт. Водоросли были кустами и деревьями, качавшимися под порывами ветра, а неровности дна становились холмами и оврагами, позволявшими временно спрятаться от всевозможных опасностей и угроз, так что я даже чертил в уме целые схемы и карты, дававшие возможность такому мелкому лягушонку как я наилучшим образом построить маршруты движения и организовать распорядок дня. И это было моё первое великое открытие! Позже выяснилось, правда, что меня уже опередили: общаясь потом со взрослыми умными лягушками, я узнал, что многие поколения наших предков пользуются в практической жизни знаниями о топографии, способствуя дальнейшему процветанию нашего рода. Кто-то из великих предков уже нащупал золотую жилу, заставив меня тем самым обратить внимание на смежные области и направления, не подвергшиеся такому изучению. А я ведь всегда был таким любознательным и настырным лягушонком! Стоило какому-нибудь камню бултыхнуться в воду, распугивая всех обитателей: и разве я бежал, рефлексивно унося ноги от незнакомой опасности? Ничего подобного: в отличие от сородичей я наоборот приближался к неизвестному предмету и ощупывал его: сначала ртом – когда ещё крошечные слабые лапки не позволяли дотянуться и провести полное обследование, но вскоре – после отпадения хвоста и превращения в настоящую полноценную лягушку – этот недостаток оказался устранён и я мог уже действовать свободно и раскованно. Сколько же я ощупал палок, коряг и всевозможных предметов, попадавших к нам из другого мира! Одно только перечисление должно отнять кучу времени, такого теперь дорогого для меня, так что сразу я перейду к заключениям. Мир, увы, слишком враждебен к нашему роду, и попадающие в водоём камни, бутылки и прочие разнородные предметы есть проявление именно этой враждебности и ненадёжности. Сидя в затишье под любимой корягой – что со временем происходит со мной чаще и чаще – я вспоминаю теперь прошедшую жизнь и с гордостью сознаю, что не зря прошла она и не оказалась замкнута в пределах родного любимого болота, которое как раз из-за великого деяния мне и пришлось покинуть. Кто-то ещё и подумает, что мне пришлось просто спасаться бегством по причинам личного характера: вынужден разочаровать подобных пессимистов, не было никогда ничего подобного. Я всегда был сильной, но покладистой лягушкой, не задиравшей лапы на не принадлежавшее мне по праву, так что даже самые крупные и упитанные самки – взирающие на всё свысока – вполне благосклонно относились к моим весенним трелям, разлетавшимся по всему бескрайнему болоту. Это было славное время: когда миновав угрозы и опасности я стал-таки полноправным обитателем родимого водоёма и присматривался уже к кочкам и устроившимся на них конкурентам: далековато мне было ещё до того, чтобы попытаться захватить надёжный плацдарм для дальнейшего продвижения, и я ещё только пробовал привлечь внимание молодых независимых самок, не связываясь пока с превосходящими в массе и силе самцами. Я ещё только рос и набирал вес, готовясь завоевать себе достойную кочку под палящим солнцем, угнездившись на которой смог бы рассчитывать на все радости болотной жизни. Тучи мошек и комаров над головой создавали пятнистое покрывало, из которого мне просто время от времени требовалось выхватывать языком самые яркие и аппетитные пятнышки, заполнявшие вместительный желудок. Такие же молодые лягушата бороздили толщу воды, устраивая иногда шумливые потасовки: растущие силы требовали выхода, и только мерзкие цапли или иногда другие птицы прореживали наши ряды, добавляя всем оставшимся гордости и самоуважения. Это ведь не их только что схватили твёрдым клювом и проглотили на глазах всего света – нет! – это вон ту глупую квакушку, имевшую наглость предъявлять нам какие-то претензии, настигла жестокая судьба!

Что же касается меня, то совершенно недостаточно мне было удобной кочки и толстой упитанной самки по весне: я всегда стремился к большему. Речь шла не о власти: нет, ничего подобного никогда даже не приходило мне в голову: взять на себя руководство всем скопищем глупых невежественных лягушек, заботящихся только о личной выгоде – спасибо, не надо. Лишь высокие цели могли вдохновить меня и заставить как-то действовать: требовался лишь намёк и повод. И скоро такой повод появился: этот лебедь вылетел из заоблачного поднебесья и врезался в воду, едва не убив меня и раскидывая во все стороны опадавшие перья. Он был уже мертвым: страшный грохот опережал его падение и явно определял данное происшествие, такое трагическое для могучей птицы. Однако для меня оно стало не трагическим, а счастливым: как обычно я тут же принялся ощупывать огромное для меня тело, путаясь в перьях и порванных кожных покровах, и тут-то меня и осенило: я тоже хочу летать, и пока не добьюсь этого, не успокоюсь!

Разумеется, мне пришлось оставить лебедя: только маленькое невесомое пёрышко смог я прихватить с собой, крепко сжимая его губами. Совсем скоро должны были нагрянуть хищники, и не стоило подвергать себя лишней опасности. Уже из надёжного укрытия я видел пару ворон, спикировавших на мёртвое тело, но совсем недолго пировали они на нём: появившаяся собака отогнала серых тварей и уволокла тушу. Мне же оставалось лишь рассматривать и ощупывать неожиданный трофей, определивший – как оказалось – мою грядущую судьбу.

Ведь только с помощью подобных инструментов можно подняться в воздух и долго парить на невидимой подушке, одолевая немыслимые расстояния! Я сразу же понял такую простую вещь и принялся действовать: ведь если покрытый растительностью лебедь способен летать, то почему бы того же самого не добиться молодой и сильной лягушке, обклеенной со всех сторон перьями? Со всей серьёзностью я подошёл к решению задачи: собрав всё оставшееся от лебедя, я с помощью добытой из улиток слизи тщательно прилепил найденное к туловищу и лапам: торчавшие кверху и по бокам белые насаждения втрое увеличивали мой объём и позволяли надеяться на удачный исход, и даже необходимость немного пожариться на солнце и подсушить созданную конструкцию не слишком сильно расстраивала меня: я знал, на что иду.

Однако жестокое разочарование постигло меня: сколько я ни пытался подняться в воздух, перебирая и дёргая лапами, но лишь разлетевшиеся во все стороны комары и водомерки напугали моих ближайших соседей, лишившихся в результате сытного обеда, и какое-то количество ила поднялось со дна, загрязнив на время поверхность. Я уже слышал недовольные крики: они наконец увидели моё облачение и, похоже, размышляли: стоит ли им драпать от незнакомого, или надо всё же проучить за незваное вторжение пернатого странного гостя. Я уже хотел крикнуть: да это же я, разве вы не узнали?! – но тут резко всё изменилось: огромная тень нависла сверху над нашей мирной только что заводью, и последний отчаянный вопль раздался совсем близко от меня, подведя итог чьей-то жизни.

И сейчас ещё я помню то жуткое состояние, в котором оказался сразу после этого: какая же лягушка не испытывает ужаса перед цаплей и ей подобными, находясь тем более в непосредственной близости? Я чувствовал, как она ходит вокруг меня, оглядывая со всех сторон непонятное пернатое создание: остальные лягушки уже успели нырнуть под воду, и я оставался единственным доступным для неё обедом. Оцепенение полностью сковало мой мозг и мои мышцы, и даже лапой я не смог бы пошевелить: если от этого зависело бы моё спасение. Только бы не квакнуть! Она уже наклонилась ко мне: абсолютно ничего я не мог сделать в такой ситуации, и мерзкий запах гнили из раскрытого клюва должен был стать моим последним ощущением. Но что-то не понравилось ей: цапля лишь выдернула пёрышко из моего обмундирования и повертела им в воздухе: она резко снялась с места и на настоящих огромных крыльях понеслась ввысь, где парили такие же лёгкие и могучие птицы как она.

Долго ещё я не мог прийти в себя, и только выбравшиеся на поверхность соседи в изумлении окружили меня и потребовали объяснений. Случившаяся дальше безобразная сцена ясно показала, что значит быть первооткрывателем: мне предъявляли претензии за потерю бдительности, приведшую к гибели весьма жирной уважаемой квакушки, и ближайшие родственники уже готовились напасть и придушить меня, примериваясь к складкам местности и отрезая мне дорогу. «Да он же издевается над нами!» Наконец они окончательно пригляделись к моему облику, и кто-то подошёл и ощупал мой наряд. «Ну и вырядился!» Я уже хотел чистосердечно и ясно объяснить им ситуацию: я ведь старался для всего нашего рода, в том числе и для них, но меня опередили: сзади навалился кто-то огромный и сильный, и сразу двое подскочили с боков и принялись лупить меня задними лапами. Перья закружились во все стороны: если бы не мягкая накидка, то негодяи могли изувечить, и наконец страшным усилием я стряхнул державшего меня и рванул вбок: ещё никогда я не запрыгивал так высоко, растопыриваясь в воздухе и стараясь держаться как можно дольше на остатках порванной экипировки: я парил как первая лягушка, доставшая до неба кончиком зелёной пупырчатой лапки, и никакие препятствия больше не могли помешать в великом грандиозном замысле: стать первым из нашего рода, сумевшим покорить небеса.

Однако когда я добрался до тихой спокойной заводи – находившейся на другом краю болота – совсем другие заботы одолели меня, спустив резко на землю: я уже видел кривые недоумевающие взгляды в мою сторону, и огромный чёрный самец – восседавший в центре на вместительной кочке – уже квакнул что-то презрительное и недовольное. Мне пришлось нырнуть на дно: только там можно было избавиться от остатков компрометировавшего меня наряда. Твёрдая коряга больно скребла спину и брюхо, но только так можно было счистить не понравившееся и вызвавшее такое отторжение: возможно, я напоминал о наших главных врагах – птицах – обильно оснащённых такой амуницией и использующих её во вред нам. Ведь именно внезапные атаки с большой высоты наносят нам наибольший ущерб, и только случайный промах разохотившегося хищника может позволить лягушке уцелеть: если проснувшаяся жажда жизни направит земноводного по маршруту, неожиданному для сбившегося с цели летуна.

Совершенно ясно я понял, что шёл по неверному пути: куда же нам – толстым и неповоротливым – состязаться с птицами в их родной стихии? Даже моих молодых сильных лап явно недоставало для поднятия в воздух огромного толстого брюха, и что уже говорить о шансах для других моих сородичей, покрытых плесенью и заботящихся как раз о толщине подкожного жирового слоя? В явное противоречие входили мои устремления – как выяснялось – с интересами и пристрастиями ближайших родичей: я даже не мог излить никому душу и поделиться мыслями, стремительное же бегство из родной заводи отрезало дорогу назад, и главное теперь было, чтобы известие о происшествии не добралось бы и сюда, загоняя меня в угол. Местные лягушки – незнакомые мне прежде – не проявляли видимой агрессии, а чёрный самец судя по всему являлся здесь самым сильным и авторитетным обитателем, и безусловно имело смысл установить с ним дружеский контакт. Когда я вынырнул на поверхность, вокруг царила благостная обстановка: чёрный самец пробовал голос, готовясь задать вечерний концерт, остальные же усиленно питались, работая языком направо и налево, про моё же неожиданное появление успели забыть, так что я тихо присоединился к компании вкушающих вечерние дары, тайно сжимая в правой лапе последнее нежное пёрышко.

Что сказать о месяцах безделья, отягчённого разными мыслями, последовавших потом? Я бился как гадюка, попавшая в лапы цапле – это внутри, переживая происшедшее – снаружи однако я был обычной рядовой лягушкой, уже выросшей и искавшей свою кочку под солнцем. Мелкие конфликты, позиционная борьба в местах наибольшего скопления насекомых, близкое знакомство с самками, уже охотно шедшими на тесный контакт – только самые ленивые или больные могли бы уклониться от подобных прелестей повседневной жизни. И ещё, разумеется, борьба за существование: слишком уж много врагов окружало нас со всех сторон и не позволяло жить спокойно, но неоднократно благосклонная судьба выручала меня и на новом месте: чёрный самец недолго оставался местным предводителем, и после его страшной смерти в лапах случайно залетевшего стервятника разгорелась нешуточная схватка за оставшуюся свободной кочку, от которой я благоразумно отстранился. Я пережил и неоднократные набеги гадюк, и появление в наших краях шального загулявшего енота, едва не обнаружившего моё тайное убежище на дне среди коряг: весьма многие тогда лишились жизни, но только не я: у меня была великая цель, и я не собирался от неё отказываться.

Завоёванная мною кочка находилась на краю заводи, и благодаря этому я был в большей безопасности по сравнению со многими: недалёкие камыши прикрывали мой ареал с одного бока, прямо же под моей кочкой находилось огромное скопление палок и коряг, как раз и ставших для моего дома надёжным фундаментом; большие глубины вокруг позволяли мне удирать от всех возможных опасностей, петляя и запутывая недругов, и наконец самое главное: я получил возможность думать, не отвлекаясь на постороннее и обыденное. Сколько же всего за эти месяцы пришло в мою голову идей, недолго пошуршало там и оказалось исторгнуто, как несоответствующее моему главному замыслу! Да и кто бы ещё смог понять и по достоинству оценить мои шальные великие открытия, случившиеся просто на досуге в процессе переваривания комаров и мошек? Разве в состоянии эти глупые квакши были представить, например, что главное преимущество птиц – даже не крылья, а их горячая красная кровь, позволяющая им всегда пребывать в боевом состоянии – нападая в любое время дня и ночи – в то время как мы вынуждены придерживаться строго определённого распорядка? Отправь такую вот глупую квакушку в холодное время ночью на разведку: и от неё останется лишь отчаянный вопль в ночи, сопровождаемый похрустыванием костей в пасти какого-нибудь филина или енота. С другой же стороны: жара нам не менее вредна и опасна, и наш жизненный ареал таким образом ограничен чрезвычайно жёсткими рамками. А зимняя спячка? Если птицы отправляются осенью на юг, а весной одновременно с нами снова заселяют обжитые места, то они явно имеют перед нами огромное преимущество, связанное как раз с нашей неспособностью переносить большие холода. Но я придумал выход! Ведь если птицы укутаны перьями, то что мешает нам создать себе тёплое надёжное покрывало, нацепив которое лягушка уже не будет дубеть от холода и превращаться в сосульку. В конце концов я соорудил нечто, что можно было натянуть на зелёную пупырчатую кожу: переплетённые вместе листья от кувшинок и росших неподалёку деревьев я прикрепил паутиной к задним и передним лапам, создав таким образом непродуваемый панцирь. Боясь неадекватной реакции соседей, я поздно ночью испытал новую конструкцию: в кромешной темноте я натянул кожух и выбрался на сушу. Было не так холодно: я постоял, прислушиваясь и присматриваясь к происходившему в неясной темноте. Но что бы я стал делать ночью в глухом лесу, набитом опасностями и тревогами? Меня сожрали бы независимо от накидки и моей врождённой гениальности, так что я тихо и аккуратно дополз обратно до болота, стянул наряд и устроился в месте обычного ночлега.

После такой находки я почувствовал себя по-настоящему гениальной лягушкой: ну куда всем прочим лупоглазым и кривоногим было до моей изобретательности и ловкости ума? Только куда им было понять даже это: собственные убожество и отсталость, воспринимаемые как верность традициям и правила хорошего тона, они никогда не посчитали бы чем-то постыдным, моё же превосходство над всеми для них просто бельмо на глазу. Чтоб таким что-то доказать: это же болото должно зацвести зимой, а комары дорасти до размеров жабы, и тогда уже неизвестно: кто на кого станет охотиться. И чтобы они просто заметили мои открытия и обратили на них внимание, оторвавшись от ловли мошек и комаров: должно случиться что-то необыкновенное. Значит, я должен им это внушить!

Ведь каждая лягушка, нажравшись насекомых, должна твёрдо знать: зачем она живёт на свете. Она должна повторять это про себя днём и ночью, и первая мысль, возникающая с пробуждением ото сна, должна устремляться не к мошкам и комарам, а к возвышенному. А уж идеями-то я вполне в состоянии обеспечить все близлежащие болота: на все случаи жизни и для всех возрастов и пристрастий. Но должны быть, разумеется, и глобальные идеи, связывающие всех и объединяющие. И самое первое и очевидное: лягушки всех стран, объединяйтесь!

Данный проект настолько увлёк меня, что целый месяц я выквакивал, собирая буквально по буквам, те идеи и лозунги, которым должны следовать все полноценные земноводные. Это ж какая работа: всё предвидеть и предусмотреть, и не забыть на первый взгляд не самых важных и стоящих положений. И надо ж было ещё позаботиться о главной цели моей жизни – о великом полёте – который всё ещё маячил где-то на горизонте и не давался пока в лапы. Идея о нём должна была исподволь появиться в общем скоплении всех идей, и потом, постепенно набирая обороты, ввинтиться в самую гущу и занять центральное место. Начинать же следовало с нашего жизненного ареала, дающего кров и пищу: для его защиты вполне годился девиз: не позволим осушить наши болота! – переходящий потом в наступление: покроем болотами всю землю! Разумеется, кто бы смог сделать такое, но главное здесь было обозначить ориентиры, присматриваясь к которым любая лягушка могла бы прожить достойную жизнь. И здесь очевидно вылезал лозунг: каждой лягушке – по кочке! – переводивший вопрос с ареалом в индивидуальную плоскость. Ведь даже самый больной и хилый имел право на реализацию личности, но вот чтобы такая цель находилась в пределах досягаемости, надо ж было предусмотреть и время на работу над собой. Вечножрущие и заплывшие жиром по самую макушку от обильного питания никак не могли являться идеалом: поэтому девиз комарам – минута, идеям – час! просто идеально ложился в общую концепцию, расставляя нужные акценты. Сразу два лозунга – на выбор – должны были поддержать квакшу, достигшую реальных успехов в её желании проявить себя: пусть весь мир услышит наше кваканье! и скажи миру своё ква-а! Но кроме успехов встречались ещё и неудачи, и наших врагов следовало встречать достойно: даже в брюхе у цапли есть ещё надежда! призывал не сдаваться ни при каких обстоятельствах, а мир гадюкам и аистам! побуждал наших злейших недругов перейти на другой рацион. Кто бы ещё заставил их сделать это? – можно задаться таким вопросом, но подобные частности уже находились за пределами моей компетенции: мои небесные скрижали – надиктованные свыше – не разъясняли подобных мелочей, заставляя лишь внушить полученное знание всем прочим. Я так увлёкся составлением свода правил, что иногда просто забывал выходить на ловлю комаров и мошек, но занятие стоило того. Дополнительно для молодняка годился лозунг плох тот головастик, который не мечтает стать лягушкой!, демонстрируя верное направление развития, девиз же пожилые квакши – наша гордость и слава! доказывал преемственность поколений и необходимость соблюдать должную иерархию. Закалённые бойцы, прошедшие сквозь все набеги енотов и лисиц и облавы многочисленных пернатых агрессоров заслуживали уважения уже за одно это: их покрытая шрамами и рубцами шкура сразу указывала на самых сильных и опытных, заслуживающих самые вместительные кочки под солнцем и самых жирных самок весной, чему посвящался следующий лозунг: повысим яйценоскость наших самок!, гарантируя тем самым дальнейшее процветание нашего рода. И наконец: список завершал девиз, который подводил к тому, ради чего я целый месяц мучительно размышлял, стараясь хоть как-то приблизить свою главную мечту: лягушки и утки – братья навек!

Кому-то покажется странным подобное сопоставление, но именно таким образом я надеялся реализовать свой великий замысел: если мы не можем летать сами, то нам помогут другие! Почему же утки? – можно задаться вопросом, но кто же ещё из обычных обитателей болота с одной стороны не представляет угрозы для такой крупной лягушки как я, с другой же стороны способен поднять меня в воздух и довезти до нужного места? Лишь мелким лягушкам и головастикам следует остерегаться встреч со взрослыми сильными утками, на меня же данное предостережение не распространяется: попробовали бы они подступиться ко мне! Живо я отбил бы задними лапами такую охоту заодно с перьями, могущими разлететься во все стороны света! Но главная задача здесь: суметь договориться с ними и заставить их поверить мне и исполнить замысленное. Однако без предварительной подготовки и наставления лягушек на путь истинный все мои усилия грозили кончиться провалом, так что именно с этого конца я решил зайти вначале.

Дождавшись однажды, когда всё болото благоухало после тёплого дождика, а обитатели разморённо готовились к вечерней еде, я пробрался в самый центр заводи и влез на оставленную кем-то кочку. Разумеется я убедился, что владелец находится далеко и не станет выяснять отношения: очень мне нужно было это место, просто для привлечения общего внимания требовалось оказаться в самой гуще. Я долго и протяжно заквакал, что являлось полнейшим нарушением субординации и всех законов: брачный сезон давно уже миновал, и никаких достаточных оснований для такого поведения с точки зрения обычной лягушки не существовало. Однако я не был обычной лягушкой, и наконец я решил сбросить маску и предъявить свои открытия на всеобщее обозрение.

Я квакал о том, что долгие поколения лягушек жили во мраке и невежестве, различая лишь скопища комаров и мошек и быструю тень налетавшей цапли или аиста, не обращая внимание на многообразие окружающего болота мира. Поколения шли одно за другим, а мы лишь перебирались из высыхающих болот в другие водоёмы, становившиеся новой родиной, и так же жрали насекомых, выясняли отношения и переживали бурный брачный сезон, чтобы уйти поздно осенью в очередную спячку, отбрасывавшую нас назад и не позволявшую расти и развиваться. Но теперь у нас есть альтернатива, и благодаря моим героическим усилиям мы ещё можем выйти на светлую дорогу.

Дальше я вкратце обрисовывал ту систему понятий и ценностей, которую так удачно выработал в ходе мозговой атаки: каждый теперь обязан был не просто работать языком и лапами направо и налево – нет! – всем теперь предписывалось заботиться о благе нации, не забывая о великих перспективах, открывающихся наконец на длинном скорбном пути. Светильник разума, который мне удалось возжечь благодаря нашим великим богам и моей врождённой гениальности, осветит теперь самые потаённые уголки и выведет оттуда на общее обозрение самое грязное и тёмное, заменив его великими надеждами и мечтами, безусловно объединяющими всех земноводных. И одну из таких надежд я могу уже назвать: это полёт. Я расписывал те великие преимущества и плюсы, которые будет иметь лягушка летающая перед лягушкой ползающей: оглядевшись вокруг с большой высоты, можно будет сразу определить места наилучших дислокаций для нашего проникновения и захвата новых водоёмов: получивший столь заметное преимущество сразу расселится на максимальных площадях, потеснив всех прочих и заставив их склониться перед нами. При этом возможен и захват чужих территорий: имея преимущество в воздухе, мы теперь сможем десантировать на головы врагов, давя их мощными телами и используя даже и подручные средства: скинув приличный такой булыжник с хорошей высоты, можно сразу же обратить врагов в бегство, ну а спустившийся отборный десант довершит полный разгром, обеспечив нам таким образом расширение ареала.

А пища? Поднявшись в воздух, мы теперь сами будем выбирать себе ту еду, которая покажется нам наиболее достойной уважения: теперь нам не надо будет ждать, пока комар или муха лишится осторожности и окажется в пределах досягаемости наших длинных языков. Теперь мы будем сами преследовать их, выбирая наиболее сочные и представительные экземпляры, обитающие на всех ярусах бесконечной лестницы жизни. А сколько разной экзотики пока миновало наши желудки, и способно благодаря возможности летать найти там в будущем достойное место! Комары, мухи, мошкара и слизняки – это же всё самое обыденное и приземлённое, могущее лишь утолить голод и дать возможность забыться ещё на день. Но теперь мы будем искать в пище наслаждение, порождаемое новыми безграничными возможностями, и не будет странным и необычным, если лягушка найдёт себе завтрак на болоте, пообедает где-нибудь в кронах раскидистых деревьев, а отужинает уже на зелёном лугу, приобщаясь к красотам растительной жизни!

А враги? Мы уже не будем так беззащитны и досягаемы для самых злобных и непримиримых противников: с помощью уток мы теперь сумеем дать отпор аистам и цаплям, енотам и лисицам, и даже шальные стервятники, решившие полакомиться нашим мясом, получат мощный ответный удар от вновь созданного союза: союза лягушек и уток, перед которым должны будут преклонить колени все, кто захочет и дальше обитать в наших тёплых влажных болотах!

Вознёсшись до недосягаемых высот, я с трудом остановил словесный поток: явное вдохновение вывернуло меня наизнанку и заставило присочинить многое такое, чего я и сам до того не знал. Реакция однако же была странная: все в оцепенении уставились на меня, один из соседей рефлекторно смахнул муху – потерявшую всяческий стыд и закружившуюся прямо над головами: она почему-то решила, что мы стали каменными изваяниями и больше не представляем угрозы. Однако муха ошибалась, но вместе с нею ошибся и я: на всех парах уже летел ко мне хозяин кочки, а проснувшиеся и оттаявшие наконец соседи уже злобно и напористо что-то кричали – каждый своё: «сам придумал?», «вылез тут!», «поквакал – и в тину!». Я аккуратно отполз в сторону: никто пока не нападал на меня, и только доскакавший хозяин кочки занял так опрометчиво оставленную позицию и со злостью уставился на меня: вряд ли он слышал что-нибудь существенное из моей речи, и только для поднятия собственного авторитета имело смысл заново утвердиться на родной, добытой в схватках территории.

Но немного покричав, очень быстро все успокоились: они уже отвернулись от меня и приступили к поглощению пищи: желудки требовали очередных порций насекомых, надоедливо круживших и ползавших в пределах видимости и досягаемости: совершенно их не занимали рассказы о грядущих деликатесах и запланированных победах, которые мы в состоянии были бы приблизить и сделать реальными. Родное брюхо оказывалось ближе и перевешивало все неимоверные перспективы, открытые мною и представленные на всеобщее обозрение, и ясно было, что никакой помощи и поддержки здесь мне ждать просто не приходится.

Я вернулся на родную территорию. Что ж, если они не желают помогать, тогда вся слава достанется мне одному, и не надо будет делиться ею с наглыми прихлебателями, безусловно пожелающими ущипнуть себе кусочек. Тогда моя цель: суметь договориться с утками и убедить их в нужности и выгодности предприятия. Пускай же эти толстобрюхие и бородавчатые квакают себе потом и исходят желчью, наблюдая из своего гнилого мелкого болота за моим великим триумфом!

Но для уток также требовалось представить разумную и логичную версию: и сразу же после возвращения я стал размышлять над этим. Так какие же выгоды и преимущества мог я предложить сильным и самостоятельным птицам, едва ли пожелающим прислушаться к словам совершенно незнакомой им лягушки? Дружба? Но разве захотят они общаться с теми, кто иногда становится их пищей, и о каких же хороших отношениях тогда может идти речь? Альтруизм? Но разве ж можно найти его в среде, где каждый норовит прищучить другого и вылезти повыше, взгромоздившись на кочку повместительней и поудобней? Научный эксперимент? Здесь я задумался надолго: утки ведь могли разделить со мной славу – пускай и в качестве подсобного средства – но они так же как и я попали бы в историю. Следовало только продумать способ передвижения, чтобы обеспечить себе всевозможные удобства и войти в историю с гордо поднятой головой, а не влететь туда, кувыркаясь кверху тормашками.

И как раз в этом вопросе обнаруживается полное невежество и личная заинтересованность мнимых свидетелей и горе-претендентов, всеми неправдами пытающихся отнять у меня патент на бессмертие! Стал бы я цепляться ртом за веточку и болтаться как лист на ветру, рискуя в любой момент позорно шлёпнуться на виду у всех, что могло бы привести даже и к смертельному исходу? Эти наглые горлопаны явно не были знакомы со мной, иначе они бы твёрдо знали, что в качестве средства для передвижения я выбрал придуманный так кстати кожух, который мне пришлось ещё больше укрепить и приспособить для выбранной цели: я заделал все щели на спине и брюхе, и собрал ещё паутины для удержания конструкции передними и задними лапами, но самое главное заключалось в том, что из специально высушенных водорослей я сплёл прочные надёжные верёвки, которые прикрепил к кожуху таким образом, чтобы их можно было накинуть на палку, специально уже подобранную. Я располагался в кожухе головой вперёд, и путешествие должно было проходить комфортно и удобно: дело оставалось за утками, которые согласились бы взяться за приготовленный мной хомут.

Ну и намучился же я с глупыми и наглыми птицами – особенно вначале – далеко не всегда даже улавливавшими мою мысль, уже не так вольно скакавшую по лугам и кочкам: здесь уж я постарался сосредоточиться на главном и единственно существенном: на проведении эксперимента, грозящего открыть новую страницу в истории! Однако в ответ доносились угрозы, грубые ругательства, и несколько раз меня даже больно щипали, в очередной раз оставляя не у дел. Вот и приноси после этого пользу всем и каждому, вот и делай великие открытия, получая взамен оскорбления и подзатыльники! Такой баланс явно не устраивал меня, и получив очередную порцию брани в ходе общения с очередной стаей уток, я задумался об изменении легенды. Ну какое в самом деле этим корыстолюбивым и глупым птицам дело до моих великих открытий, им бы тоже как и моим родичам: перехватить бы что-нибудь съедобное, а дальше хоть трава не расти! Вряд ли средняя утка по уровню интеллекта намного превосходит среднюю лягушку, и по интересам и пристрастиям наверняка наблюдается такой же расклад, так что очень долго пришлось бы мне приставать ко всем пролетающим мимо стаям в надежде найти подходящих союзников. И хорошенько обдумав все обстоятельства, мне невольно пришлось пойти на обман и подлог, который оправдывался великой целью, от которой я не собирался отступаться!

Ведь разве возможно совершать великие открытия и делать прорывы, руководствуясь исключительно официально признанными догмами и традициями? Мы бы и сейчас ещё сидели в том болоте, в котором впервые появились на свет наши праматерь и праотец, и не расселились бы по всему свету, образовав могучее скопление разрозненных общин. Кто-то же первый выполз наконец на берег – возможно даже, издыхая – и проложил путь к ближайшему водоёму, и даже если мотивом поступка послужила нехватка воды и пищи, но уже это дало великий толчок. И что же мне мешает последовать такому примеру, и объявить уткам, что я знаю – из древних лягушачьих мифов и легенд – о существовании обширнейших болот, не замерзающих зимой и способных накормить и дать приют всем того желающим уткам, а заодно и лягушкам. И если они согласятся взять меня с собой – прихватив созданную конструкцию вместе со мною – то я так уж и быть открою им эту великую тайну!

Сразу же я опробовал новую легенду: время уже поджимало, утки готовились отправиться на юг, и если именно в этом году я собирался совершить великий прорыв, то медлить было нельзя. Я ведь мог не пережить приближавшуюся зиму – по тем или иным причинам, и тогда долго ещё поколения лягушек ждали бы такого случая! Первая подвернувшаяся стая состояла из мудрых – по птичьим меркам – уток, и с интересом выслушав, мне всё же отказали: они уже твёрдо знали место будущей зимовки, и не хотели соблазняться непроверенной информацией. Их можно было понять, и подобрать следовало, видимо, не самых опытных и отягчённых интеллектом. Ещё пара стай вела себя агрессивно и напористо: сильные селезни и самки – окружив меня – требовали открыть мне месторасположение болот, ни при каких условиях не соглашаясь впрячься в повозку. Мне даже пришлось спасаться от них, заныривая на максимальную глубину и замирая среди разлапистых палок и коряг. Лишь пятая стая повела себя так, как нужно было мне: с уважением выслушав меня, они долго галдели, обсуждая в своём кругу соблазнительное предложение. Однако мне всё же было отказано: главный селезень – вожак стаи – задал мне с пристрастием несколько вопросов, которые могли разъяснить ситуацию, и мои ответы прозвучали – судя по всему – не слишком убедительно.

И тогда наконец появились те, кого я так долго и с нетерпением жаждал встретить: компания разбитных юнцов, вынырнувшая из-за облаков, резко пошла на посадку и вначале испугала меня. Но где им было справиться с такой сильной лягушкой как я: аккуратно выбравшись из тины, я произнёс столь зажигательную и вдохновенную речь, что вновь прибывшие сразу окружили меня и перебивая друг друга и даже щипаясь принялись выспрашивать детали и подробности. Но в этот раз я был уже во всеоружии: я рисовал им огромнейшие водные глади, покрытые ряской и камышом, и расцвечивал их самыми фантастическими рыбами и насекомыми, способными утолить жестокий голод и разнообразить рацион. Рыбы в тех местах – квакал я – просто невпроворот, так что присутствие многочисленных уток и других птиц лишь поддерживает необходимый баланс, который никак не сможет нарушить присутствие ещё одной лишней стаи. «Нырнул десяток раз – и обед обеспечен!» Место же нахождения этих благословенных мест – великая тайна, доверенная лишь самым мудрым и опытным лягушкам – таким как я – но при надлежащем отношении я мог бы помочь в поисках: отправившись в путь вместе с ними.

Молодые и глупые утки были теперь в моём подчинении: во вновь устроенном гвалте они теперь выяснили вопрос: стоит ли отправиться тотчас же, или надо отдохнуть, подкрепив ослабевшие силы. Мне пришлось даже вмешаться: вовсе не хотелось мне находиться во власти уставших и шатающихся от слабости птиц, способных случайно сбросить меня на землю. Тем более что я должен был окончательно опробовать и подготовить созданную конструкцию: чтобы ни одна нитка не дала сбоя, подвергнув меня страшной непредвиденной опасности.

И тут я приступаю к главной части своего рассказа: описанию великой миссии, выпавшей на мою долю. То, что она именно выпала, а не стала праздником или торжественным зрелищем: я могу утверждать абсолютно авторитетно: забравшись в собранный костюм, я напоследок бросил прощальный взгляд на родное болото, которое вряд ли когда-нибудь мне предстояло увидеть. Но где же были рукоплескания, где были торжественные проводы величайшего лягушачьего гения и изобретателя всех времён и народов, готовившегося покорить новую стихию? С прискорбием сообщаю: не было их, и все позднейшие громогласные заявления и восторги есть лишь наглая ложь и попытка примазаться к чужой славе. Лишь две или три трусливые квакушки издали с безопасного расстояния следили за непонятной им суетой, и в самый последний момент – когда уже мои лапы и брюхо оторвались от земли: неподалёку из-под воды показалась чья-то любопытная морда. Глаза в ужасе раскрылись – оценивая непонятную ситуацию – и последним отблеском оказалась ушедшая в сторону тень, потому что последовавший резкий рывок сразу сбил и отставил в сторону все остальные образы и впечатления.

Неопытные юнцы – державшие в клювах палку – так резко рванули с места, что я почти потерял сознание: бесформенным мешком я болтался укутанный в вороха листьев и кувшинок, не слишком-то спасавших меня на самом деле: поток воздуха сильной струёй бил в морду и заставлял слипаться глаза, до сих пор не встречавшиеся с таким испытанием. Далеко не сразу мне удалось продышаться: широко открыв рот я всё-таки смог более-менее восстановить дыхание, хотя одновременно с этим глотка мгновенно пересохла, и при всём желании я не смог бы что-то говорить и отдавать приказы. А вожак стаи уже пристроился рядом и спрашивал указания: мы пока облетали болото по широкому кругу, поднимаясь по огромной спирали выше и выше, и мне как провожатому требовалось наметить начальный маршрут.

И здесь впервые я увидел то, чего не видела ни одна лягушка с момента нашего появления на свете: огромное болото – историческая родина – скукожилось и сжалось до вполне обозримого зелёно-серого водоёма, который по мере удаления всё больше превращался в пятно в окружении огромного могучего леса с редкими полянами и проплешинами. Лес был почти везде: лишь в одном месте он переходил в неясную издали цепь серых острых предметов, поднимавшуюся выше крон деревьев. Так выглядели горы: болтаясь на огромной высоте я подслушал обрывки разговора вожака с соседом, называвшим именно так неясные серые громадины, мне же ни в коем случае нельзя было выдавать своё незнание. К счастью я не мог произнести ни звука, и когда вожак обратился ко мне, требуя показать направление движения, я ткнул лапой куда-то чуть в сторону от горного массива, и стая тотчас же легла на указанный курс, пока ещё несогласованно поднимая и опуская крылья.

Вовсе не увеселительной поездкой оказалось моё героическое странствие по лугам и болотам на верных прирученных утках: ещё долго после приземления мне каждый раз приходилось восстанавливать слегка подорванное здоровье. Приземляясь на новое болото, мы первым делом выставляли караул, державший ближайшие окрестности под контролем. Остальные же – немного отдохнув – ныряли в поисках рыбы и улиток, достаточно обильно населявших попадавшиеся нам водоёмы. Однако мне приходилось заботиться о большем: я думал о душе! Слегка перекусив, я влезал в тесную лягушачью компанию, сгрудившуюся где-нибудь под корягами, и тут же читал вновь обращаемым лекцию: я рассказывал о своих великих открытиях и прозрениях, позволивших мне достичь небывалых высот в прямом и переносном смысле. Разве они думали, что когда-нибудь лягушкам покорится воздушная стихия, безжалостная и жестокая, и самые лучшие представители будут совершать полёты, используя для этого подвернувшихся уток? Однако это не является пределом наших мечтаний, и новые поколения лягушек – снабжённые придуманной мною идеологией – пойдут намного дальше: мы освоим воздух и землю, и неведомые пока что моря и океаны, и всё это станет также нашим домом, таким же удобным и вместительным, как родные тёплые болота, наша древняя историческая родина. Мы должны будем заключить союз с утками – нашими верными друзьями и помощниками, чьё содействие просто невозможно переоценить: именно они позволят реализовать нам многие составляющие намеченного мной проекта, так что всем полноценным лягушкам следует учиться дружить с ними. А кто из нас не мечтал пожить в странах, где зимняя спячка, приводящая к деградации и регрессу, станет излишней? Есть ведь и такие земли, где круглый год бывает подходящая нам температура, и лягушки только и делают, что едят насекомых и устраивают брачные игры: без всяких перерывов и ограничений. Разве это не лягушачий рай, но находящийся на земле, и в этот рай теперь сможет попасть любая лягушка, которая последует за мною!

Произнеся подобную речь, я далеко не всегда встречал достойный ответ: уж казалось бы какие ещё обещания и перспективы могли оказать лучшее воздействие на обитателей местного водоёма! Это сейчас они квакают во всю глотку, провозглашая себя верными учениками и продолжателями моего дела. Тогда же во многих случаях ситуация складывалась не слишком для меня благоприятно: местные предводители сразу же реагировали на явную возможность потерять свой резко пошатнувшийся авторитет: они ведь должны были стать – в случае признания моей правоты – рядовыми обычными квакушками, ничего не значащими на фоне нового кумира. И тогда они начинали действовать: сколько же раз мне приходилось отбиваться от наседавших недругов, призывая на помощь моих верных уток! С самой лучшей стороны показали себя эти бравые молодцы, отбивая наскоки резко превосходящих сил, которые мне потом приходилось внятно объяснять и истолковывать. Местные обитатели – как я обычно говорил уткам – когда-то вели с нами долгие продолжительные войны, и мерзкие подлецы – встретив меня одного и выяснив место моего рождения – решили воспользоваться случаем и отомстить мне. Но пускай утки не переживают: мы находимся на верном пути к благословенным болотам, а наличие врагов может лишь сплотить нас и сделать сильными и закалёнными.

Значительно реже меня ждал другой приём: когда собравшиеся вокруг вначале робко, а потом всё смелее и смелее начинали выспрашивать о том, как можно достичь описанного мною: утки ведь нападают на головастиков и мелких лягушат, таких слабых и беспомощных, и как же можно дружить с теми, кто представляет для нас определённую угрозу? Тогда я рассказывал о своих утках: я говорил о том, что уже несколько месяцев мы живём душа в душу, всячески оберегая и поддерживая друг друга, и разве это не есть пример того, как можно строить отношения? Затем следовали вопросы о тёплых землях: самые осведомлённые и сообразительные как правило слышали о чём-то подобном, однако их знания не распространялись дальше вездесущих комариков и отсутствия зимней спячки, и тут уж мне приходилось напрягать всё своё воображение: я рисовал им картины бескрайних водоёмов с прозрачной чистой водой, наполненных шевелящимися и разбегающимися во все стороны водяными насекомыми и жуками, охотой на которых заняты огромные стаи птиц и лягушек, которым лишь приходится открывать рот и разевать клюв, куда уже сами собой набиваются одуревшие от собственного обилия мелкие обитатели. Вместо же мелких гнилых заводей – поросших ряской и тиной – там огромные водные пространства, где на широких листьях местных растений могут собираться целые кланы – вроде вашего – и заниматься играми и развлечениями. На вопрос: а где же прятаться в случае появления аистов, цапель или прочих опаснейших врагов? – я отвечал так: глубина водоёмов там такова, что ни одна цапля не сможет достать занырнувшую своевременно лягушку, глупые же квакши – задающие подобные вопросы – могут и здесь спокойно попасть на обед к разгулявшемуся врагу рода лягушачьего. Однако на самом деле нет их в тех краях: ну какой же рай может быть набит аистами и цаплями – как болотная отмель нашей икрой во время брачного сезона? Так что пусть не задают они дурацких вопросов. Из вопросов же недурацких самым логичным был такой: а бывал ли я уже в тех краях? – на что мне приходилось давать утвердительный ответ. Я квакал о том, что сейчас готовлюсь совершить новое странствие в благословенные края, по пути одаривая всех встречных лягушек плодами добытой мудрости. Просьбу же взять с собой мне с прискорбием приходилось отклонять: я ведь не простая лупоглазая лягушка, нет – я великий гений и пророк – требующий соответствующего почёта и караула – едва покрываемого численностью моей стаи. Но если кто-то хочет попробовать: ему придётся пройти мой путь, и найти подходящую стаю уток, и тогда уже ему тоже – как и мне – все лягушки должны будут поклоняться как богу на земле!

Нельзя сказать, что последние слова встречали везде восторженный приём: пару раз в сгустившейся тишине мне даже приходилось искать ближний путь к отступлению и бегству, однако чаще всего молчание было благоговейным и почтительным: я доказывал-таки местным обитателям свою силу и значительность, и несколько раз мне даже предлагали остаться. Но на что мне было это мелкое болото с обычными рядовыми квакушками, пусть и склонившимися в почётном реверансе и готовыми предоставить лучшую кочку и лучших самок по весне? Я жаждал теперь всемирной славы, и именно к этому были теперь устремлены все мои мысли и амбиции! Пару раз – случайно летая с утками по сложным зигзагообразным маршрутам и останавливаясь на ночлег неподалёку от одной из прошлых стоянок – я уже натыкался на слухи о моём героическом странствии, которые хоть и не опережали меня, но постепенно распространялись уже повсюду. Это была слава: давно обещанная и заслуженная, и теперь я просто старался распространить её на как можно большей территории. Мы летели уже несколько недель, каждый раз повинуясь моим указаниям, получаемым утками тогда, когда мы набирали достаточную высоту. Я примеривался, вспоминая расположение лесов, полей и водоёмов вчера во время приземления, и прокладывал курс примерно в том же направлении. Утки хоть и были глупыми невежественными подростками, но длительная дорога по непонятному маршруту сильно утомила их, и кое-кто, проявляя пока почтительность, начал уже ворчать и недовольно коситься в мою сторону. Это было неприятно и опасно: в ходе движения большая часть стаи принимала активное участие в моей транспортировке: через каждые два-три часа к моим очередным ездовым уткам подлетали сменщики и аккуратно забирали клювами длинную надёжную палку. Безусловно это становилось каждый раз испытанием для нервов: закоченевшим сгустком я каждый раз ждал ощутимого толчка и первых тревожных минут, когда уткам приходилось согласовывать неровные движения. В самом начале путешествия я даже однажды накричал на глупых безответственных юнцов, в течение часа болтавших меня из стороны в сторону: так что после приземления состоялся серьёзнейший разбор полётов. Вожак долго и нудно объяснял оболтусам необходимость бережно относиться ко мне и выполнять все мои просьбы и указания: а иначе не видать им всем благословенных болот. Внушение благотворно на всех подействовало, и больше подобные истории не повторялись. Однако по мере удаления от исторической родины мне всё чаще приходилось отвечать на каверзные вопросы, которые ставили вожак и его приближённые. Уже много горных массивов оставили мы позади, а леса, поля и водоёмы слились в бесконечную конвейерную ленту, на которую мы вступали каждое утро, сойдя с неё накануне вечером. Возможно, отправившись по известному им заранее маршруту, утки уже достигли бы места зимовки, так что глупых птиц вполне можно было понять. Несколько раз они уже окружали меня и пристрастно выспрашивали: а где же наконец обещанные мною болота, и не пудрю ли я им мозги? Разумеется, я всё отрицал: я говорил о сложности наших мифов и легенд, которые требуется ещё правильно понять и расшифровать, так что не всем глупым уткам по силам оценить древнюю лягушачью мудрость. «А не желаете: ищите сами!» После подобных бесед они затыкались и хмуро продолжали выполнять условия соглашения: но я уже ясно различал недовольные ухмылки и кривые взгляды, и очевидно было, что долго держать в неведении и подчинении мне их не удастся.

А зима уже подступала вплотную: рано утром снежок временами сыпался из низких облаков, окропляя белым цветом землю и растения. Насекомые уже намного реже попадались во вновь обнаруживаемых нами водоёмах, и вместо аппетитных комариков и мух мне приходилось довольствоваться водяными припасами: жуками и большими толстыми улитками, от которых пучило живот и становилось тяжело. Накидка почти не спасала меня, и только тёплые утки, собиравшиеся вокруг, по ночам согревали моё отощавшее тело. Очень неприятно сознавать мне теперь, что пришлось обмануть их доверие и так грубо использовать в собственных интересах: но разве хоть одно великое достижение обходится без грубой лести и обмана? Разве можно достичь чего-то серьёзного и значительного – выходящего за рамки общеизвестного – не сделав ловкий финт ушами или ногами, используя чужую слабость или неосведомлённость? Так и я надул моих бесценных уток, пообещав им всё и не сделав на самом деле ничего. Однако пора было закругляться: и здесь сложившиеся легенды полностью искажают и перевирают то, как это происходило на самом деле.

А я просто дезертировал. То есть выбрав подходящий водоём – обитатели которого уже в массовом порядке забивались во всевозможные норы и щели – я не стал широко оповещать всех о своих великих заслугах и достижениях. Выбравшись из утиной стаи посреди ночи – хоть как мне не хотелось покидать тёплое обжитое место! – я аккуратно отполз к пруду и обнаружив основное скопление местных лягушек, просто ввинтился в самую середину. Холодные жирные туши противно и мелко дрожали, но у меня не оставалось выбора, и именно так было проще всего уйти от неминуемой и жестокой расправы: когда утки обнаружили бы правду.

Так что рассказы о том, что якобы я не выдержал потоков славы, обрушившихся на меня и по собственной неосторожности хлопнулся в подвернувшееся так удачно болото: лишены всяких оснований. Разве я похож на сумасшедшего, готового сверзиться с какой угодно высоты, и всего лишь за лишнюю минуту славы? Меня бы просто размазало по земле, или даже если прямо подо мной в тот момент оказалась водная гладь: на сотню мелких лягушат разбилось бы моё бесценное для меня тело. Так что всё получилось намного проще и прозаичнее: проснувшись утром и не обнаружив меня, утки несколько часов летали во всех направлениях, обрыскивая болото и ближайшие окрестности. Я допускаю даже, что они наконец поняли обман: выглядывая из надёжного убежища я видел несколько жестоких стычек, которые произошли между утками и ничего не подозревавшими местными лягушками, выбравшимися для утренней еды на привычные места. Уж как утки буянили и свирепствовали, вымещая накопившуюся за недели ярость! Однако моё убежище в высоких камышах так и не удалось обнаружить жестоко обманутым, и после нескольких часов поисков они наконец собрались в клин и легли на известный им курс: тихо затаившись под камышами я мысленно благодарил их и прощался с теми, кто подарил мне великую надежду и дал шанс на бессмертие.

Что сказать о том периоде, который последовал за скоропалительным завершением моего путешествия? Я находился просто в жутком состоянии, и единственной моей заботой было выжить в ближайшую зиму. Обмороженные пальцы на лапах и обветренная кожа – особенно на морде – нуждались в длительном лечении и уходе, а отощавшее и поджатое брюхо, испорченное не самой доброкачественной пищей, требовало правильного и усиленного питания, так что сразу после отлёта уток я начал осваиваться на новом месте. К сожалению, я не мог использовать так удачно найденные слова для привлечения новых сторонников: устроенное утками побоище весьма серьёзно отразилось на здоровье и состоянии духа местных обитателей, и они в свою очередь также могли выместить на мне сквозившую в глубине ярость. Я представился как несчастный беженец, лишившийся родного водоёма и вынужденный искать новое прибежище, и поскольку многие кочки были незанятыми, то на одной из них я и разместился. Мою повозку в порыве ярости утки разнесли в клочья, и поскольку никто из местных обитателей не видел нашего приземления, то лишних вопросов мне задавать не стали. Да и разве смог бы кто-то из них представить, что я пересёк огромную территорию, используя уток в качестве тягловой силы?

Но пока что стоило помалкивать о своей гениальности и тех успехах, которых мне удалось достичь благодаря ей. Не везде ведь меня встречали с распростёртыми объятиями, во многих же случаях сознание моих успехов отрицательно действовало на местных квакушек: кто ж из добившихся высокого положения с помощью подковёрных интриг или удачного стечения согласен был бы признать моё первенство благодаря честному соревнованию в реальных достижениях? Поэтому мне просто пришлось заставить себя ни разу даже не упомянуть о злосчастных утках, внёсших такой беспорядок в местную жизнь: как и все прочие я готовился к трудной зимовке, наращивая запасы жира и проявляя повышенный аппетит. Здесь уж я смирился и временно забыл о недавних подвигах и собственных громогласных утверждениях: я нырял за каждым слизняком, попадавшимся в поле зрения, и не пропускал ни одного кузнечика и самой тощей мошки или блохи, по неосторожности залетавшей в сферу действия моего языка, и только это вместе с благотворным влиянием чистой проточной воды спасло меня. Недалеко протекавший ручей – место зимовки местных обитателей – дал мне возможность залечить раны, и когда следующей весной жаркое солнце ударило по белым сугробам и заставило их съёжиться, а потом раствориться в текущих повсюду потоках: я уже мало отличался от местных лягушек по внешним данным. Настоящие отличия находились внутри, однако неизвестно было: как всё это восприняли бы аборигены. Я уже почти породнился с ними: ко мне относились как к одному из самых уважаемых и сильных самцов, сопровождая это соответствующими атрибутами: доставшаяся мне кочка находилась в одном из лучших регионов, и приглянувшаяся самка сразу же откликнулась на призывный весенний зов. Мне не хотелось пока что разрушать сложившуюся иллюзию, и ведь именно так могло получиться, если бы я выложил всё, что знаю и чего достиг ценой огромных усилий. Осваиваясь в новой жизни, я хотел постепенно, по чуть-чуть приучить всех к собственной необычности, чтобы потом уже заставить их поверить мне по-настоящему и получить сполна давно заслуженное. Однако местные квакушки – как и все остальные – не отличались полётом фантазии: стоило завести разговор о великих целях – к которым должно всем стремиться – и взгляд собеседников сразу становился туманным и отсутствующим, так что даже ближайшим соседям – располагавшимся на ближних кочках – я быстро надоел со своими странными историями. Для лучшего переваривания насекомых – говорили они – необходимо сосредотачиваться на токе гормонов, всякие же отвлечения могут лишь испортить желудок, а лишняя потеря бдительности – как известно – также к добру не приводит. «И как тебя до сих пор никакая цапля не подцепила?» Аргумент насчёт цапли выглядел убедительно, но ведь это значит, что какие-то непонятные силы вели меня по жизни и в самом деле отводили от меня все возможные удары! Докажи это только попробуй квакшам, руководствующимся только интересами собственного брюха и не признающим других авторитетов! Так постепенно мне и надоело выступать с заумными речами, которые и так воспринимались как мои личные фантазии. Я уже и сам отяжелел и раздался во все стороны: с таким-то брюхом тяжело было бы уткам везти меня долгие часы без перерыва, а придумывать что-то новое мне больше не хотелось. Даже накидку – защищающую тело от холода и жары – я не доделал до конца, когда обнаружил, насколько я расширился в плечах и в животе. Так что настоящее потрясение перенёс я, когда впервые услышал историю о своих героических странствиях, всю исковерканную и перевранную, поскольку явно через многие болота и водоёмы пришлось перебираться ей, прежде чем она дошла до меня.

Вначале я даже не сразу понял это: одно лишь упоминание того, как я цеплялся за веточку плотно сжатым ртом, должно было вызвать гомерический хохот у любого более-менее разумного обитателя болота: хотел бы я посмотреть на того, кто смог отважиться на подобный трюк. Я ведь не цирковая лягушка, согласная совершить один смертельный номер, после чего арену пришлось бы убирать и искать на следующее выступление новых артистов! Мои же философские начинания явно оказались недооценены и почти полностью выпали из кадра: что ещё больше доказывает их глубину и самоценность. Моё великое предприятие – несколько раз едва не кончавшееся трагически – выглядело теперь как шальная инициатива решивших поразвлечься уток: и хотел бы я посмотреть, что сталось бы с теми, кто попробует получить от вредных заносчивых птиц хоть что-то, ничего не предлагая взамен! Передававшие из уст в уста историю глупые квакушки явно никогда даже близко не подходили к уткам, иначе они бы не пороли такую откровенную чушь о наших взаимоотношениях: они бы ещё сочинили, как утки ловили бабочек и стрекоз и кормили меня во время полёта! Однако безграничная глупость квакушек остановилась у этой черты, заставляя всех в конце концов прослезиться и расплакаться: при описании уже завершающей стадии истории.

Но больше всего задело и оскорбило меня то, что вслед за рассказанной историей просочился слух о том, что счастливо спасшаяся лягушка-путешественница обитает в соседнем болоте и уже по десятому или пятнадцатому кругу рассказывает сагу о своих скитаниях и счастливом возвращении на историческую родину. Будто бы утки – забрав с собой и прокатив её до места зимовки – при отлёте домой снова взяли её с собой. В конце же очередного сезона они захотели повторить ту же операцию, и только неудачное стечение обстоятельств помешало им в этот раз. Я уже хотел было добраться до наглого самозванца и набить ему морду: уж я бы отдубасил его своими закалёнными нелёгкой жизнью ляжками, но продолжавшийся брачный сезон заставил отложить дело, а потом уже из нескольких мест потекли те же пропитанные ложью и коварством слухи. Меня бы подняли на смех, если бы я предъявил свои претензии и попытался отстоять законные права! Слухи же о моей миссионерской деятельности – пусть медленно и тихо – но набирают обороты: я уже слышал из разных мест растекающиеся по болотам и озёрам мои лозунги и призывы: они уже задевают многих, и я верю, что меня действительно ведут по жизни великие могучие силы, которые рано или поздно заставят всех лягушек слиться в едином хоре и выйти на дорогу, которую указал им я: великий учёный и изобретатель, путешественник и пророк.

2007

Крыса

Ещё утром, глядясь в лужу у помойки (усы – в линию, чёлка – по высшему разряду) я ощущал себя полностью счастливым и всем довольным: да и что могло помешать мне в этом тогда? Только что я догрыз горбушку – так и источавшую пряные и столь сильные запахи! – и после спокойно проведённой ночи даже не хотелось спать, так что я решил навестить пару приятелей из подвала ближней высотки, как вдруг: выкатывается из-за бака Огрызок и заявляет: Вожак хочет тебя видеть. Огрызок у нас всегда такими делами занимается: сбегать куда или передать просьбу, но чтобы мне – и в такой форме? Хотел тут же тяпнуть наглеца: однако увидел оскаленную пасть и решил пока не трогать; к тому же явно не случайно он был пропитан наглостью и чванством. Знаю ведь я его крысиную душу – низкую и подлую – и потому стараюсь не связываться: несмотря на явное превосходство и в силе, и по рангу. Сволочь – он и есть сволочь: особенно когда ему Вожак позволяет хамить и совершенно явно нарушать субординацию – святое из святого. А с Вожаком лишний раз связываться – себе дороже обойдётся, особенно при Рыжем или том же Огрызке: всегда встающих на его сторону.

Выяснять отношений я не стал-таки: уж слишком серьёзен он был и важен; велев указывать дорогу – на что не последовало никаких возражений – я двинулся за ним, стараясь на ходу понять причины столь торжественного приглашения. Ведь прекрасно знает же – где я ночую – и Огрызку явно пришлось немало побегать: чтобы найти меня; так что было бы удивительно: если дело заключается в ерунде, совсем несрочной и почти необязательной: типа родов Красотки или, к примеру, Побирушки.

Я, конечно, не спорю: эпизод это важный и в самом деле торжественный. И когда все окружают нору, а потом Мамочка выставляет новеньких на свет, а все их оглядывают и облизывают – то даже мне приятно становится. Однако не хуже они знают и другое: когда я занят – а размышления на досуге для меня имеют чрезвычайное значение – то из-за подобных событий не стану я куда-то бежать. Ну а что они хотели бы: чтобы из-за чьих-то прихотей я изменил образ жизни? Не бывать подобному: никогда и ни за что.

На сходках они всегда шушукаются и выдвигают обвинения: а почему ему сходит с рук, что он оторвался от стаи и ведёт себя так нагло? С первым обвинением я вполне готов согласиться; второе же – полный бред и вымысел. Как мне положено по рангу – так и веду себя. И почему они забывают – кто был их спасителем позапрошлой зимой: ведь это я нашёл тогда лазейку и вывел почти всех из приготовленной ловушки, готовой вот-вот захлопнуться и затопить всех ледяной водой. И кто ещё смог бы сделать подобное: прогрызть за то время, что оставалось до гибели – целый ход в деревянной переборке? Однако не ценят они подобного: и возникают всё больше и больше.

Они спрашивают: почему ты поддерживаешь контакты с врагами и конкурентами? Что мне ответить: а если б не поддерживал, то откуда мы узнали бы дорогу в некое помещение, где висят толстые батоны колбасы и сложены колёса сыра? Они ведь что думают: так просто было всё узнать и разведать, и суметь договориться с другими – уже знающими дорогу – о разделе сфер? Пускай сами попробовали бы: я бы полюбовался на их оцарапанные морды и ободранные хвосты после первого же визита. Сразу заговорили бы по-другому.

Или ещё: а что ты забыл в той высотке, что рядом с нами, и не завёл ли ты там случаем подружку – помимо Мамзельки? Когда об этом говорят втихую – ещё ладно, но на сходке в присутствии Мамзели: уже наглость и свинство. А если и завёл: какое их крысиное дело? Выступает же больше всех как раз Огрызок: вижу я, как он на неё смотрит, и давно бы его ещё больше обкорнал: если бы не заступничество Вожака и Рыжего, так и лезущих туда, где их присутствие вовсе не обязательно.

Но в действительности эти слухи ни на чём не основаны: просто дают хороший повод для посягательства на мой авторитет. И умные порядочные крысы – вроде Мамочки или Бродяги – прекрасно понимают это и препятствуют распространению подобных мнений. А то бы они ещё не того насочиняли: знаю я их интересы и пристрастия.

Что же касается истинных мотивов такого отношения ко мне, то можно сказать с уверенностью: их просто гложет чёрная зависть. Зависть к тому, что мне единственному доступен вход и я один – из всей стаи – могу воспользоваться запасами бесценных напитков, сложенных в некоем помещении. Не напрасно вход туда охраняется столь тщательно и чужакам там если что и светит – то лишь возможность быть покусанным. Заведя же себе приятелей – что было для меня не слишком-то сложно – я получил возможность в любой момент окунать усы в лужу с бархатным тёмным пивом. Не всегда, впрочем, во время моих визитов туда я обнаруживаю на полу разлитую лужу, у которой толкается с десяток разомлевших и уже нагрузившихся приятелей: и вот тут наступает мой звёздный час, и мои авторитет и значимость резко поднимаются.

Потому что только я один – из всех, с кем до сих пор меня сводила судьба – способен на такое: разгрызать жестяные банки. Я торжественно вползаю в зал, где все уже в нетерпении ждут и выстроились – наподобие почётного караула – давая дорогу к заранее приготовленной батарее. Иногда даже за мной специально присылают: если я долго не появляюсь и почему-либо люди – использующие помещение под свои надобности – ничего не разливают и таким образом вынуждают нас самих браться за дело. По силе и крепкости резцов мне нет равных, и тут-то я и использую их с максимальной пользой и выгодой. Я обхватываю банку всеми лапами и крепко прижимаюсь к ней телом, а потом делаю резкий надкус, и если всё проходит успешно, то что тут потом бывает! Фонтан брызг и суетящиеся рядом приятели, подставляющие в нетерпении морды, а я иду к следующей банке, чтобы проделать ту же операцию.

Однако следует признать, что надо с осторожностью подходить к выбору банок: иногда мне подсовывают – безусловно, ненарочно – ёмкости с такой жидкостью, какую ни одна нормальная крыса пить не станет. По внешнему виду почти невозможно отличить их друг от друга: везде что-то нарисовано, но попробуй просто так разберись – а что же в них такое? Так что вначале я стараюсь принюхиваться к тому, что к банкам прилипло, и только потом уже – оставив в покое подозрительные и непонятные – приступаю к главной процедуре.

Открыв же нужное количество – о чём хозяева тут же с благодарностью сообщают – я забираюсь в укромное место и устраиваю себе удобное лежбище. Не стану же я толкаться со всеми в одной куче: может, кому-то и приятно подобное, но только не мне. Отгрызёшь этак краешек и лежишь потом блаженствуешь: усы и морда пропитываются драгоценными ароматами, желудок заполняется, а в душе воцаряются довольство и покой. И никакая банда – Вожак вкупе с Рыжим и Огрызком – уже не страшна и не играет никакой роли: хоть всех их вместе сюда подавай!

Но в действительности я хорошо понимаю опасность такой эйфории: и не дай бог мне в подобном состоянии вступить в настоящую схватку. Из своего укрытия неоднократно я имел возможность наблюдать за хозяевами, устраивавшими – после солидных возлияний – выяснения отношений и даже ранговые поединки. Насосутся этак две крысы – находясь в разных углах лужи – до умопомрачения, а покрасневшими глазами уже друг на друга так и посверкивают, пока наконец одна из них – вспомнив о былых счётах и обидах – не хлестнёт хвостом по луже: облив и врага, и нечаянных свидетелей; свидетели – кто не хочет лезть – конечно в сторону, а две обалдевшие крысы прямо тут же – посреди пивной лужи – и начинают поединок.

Однако ничего интересного и увлекательного в смысле качества приёмов или тактических уловок, не говоря о скорости перемещения здесь не происходит. Уж как они стараются и изображают ярость и желание разделаться с врагом! однако на практике всё это реализуется в жалкие полусмешные выпады и столь же нелепые уходы, и больше всего – в неумелое пыхтение и топтание, так что встретившись в подобном состоянии с настоящим противником – не нагрузившимся драгоценной жидкостью – даже сильный взрослый самец не всегда одолеет неопытного юнца. Чем некоторые из юнцов – для поднятия авторитета и ранга – и пользуются: специально ждут они, пока подходящий противник нагрузится как следует, и только потом уже вылезают из какой-нибудь дыры и начинают хамить и приставать.

Так что во время подобных эксцессов лучше находиться на расстоянии: здесь и безопаснее, и обзор намного выгоднее, не говоря об угрозах со стороны естественных врагов: кошек или собак. Ведь когда крыса в полной готовности: уши торчком, глаза горят, а нос так и ходит из стороны в сторону, оценивая многообразные запахи – попробуй её поймай в тёмном подвале, заставленном ящиками и мешками: даже огромным взрослым котам далеко не всегда удаётся справиться и весьма часто они остаются ни с чем. Пьяная же крыса – лёгкая добыча даже для невыросшего котёнка или собаки, даром что для собак мы не являемся пищей и служим лишь забавой: для охотничьих игр.

Что же касается собак, то лишь на открытом пространстве у них появляются весомые шансы на успех: уж в беготне-то они сильны как никто, и тут спасение крысы – в её находчивости и проворстве. Ведь одной агрессивности может и не хватить – собаки такие встречаются, что даже взрослая полноценная крыса может целиком поместиться в её пасти – и когда в отчаянии она начинает бросаться, то ведь одним ударом лапы такой барбос может оглушить её, а потом уж добить, сдавив всего один раз мощными челюстями безвольное слабое тело.

Из чего в результате следует главная крысиная мораль: осторожность, осторожность и ещё раз осторожность! Наша жизнь – это жизнь в подполье, по углам и щелям, выход из которых допустим лишь в наиболее благоприятных условиях: ночью, когда дозорные не дремлют и тщательно стерегут общий покой – вот тогда-то мы и разгуливаемся, реализуя главную стратегическую цель и задачу, до воплощения которой всё же пока далеко: заполнить собой весь мир. Размышляя на досуге – что вызывает такое недовольство сородичей – я пришёл к неопровержимым выводам: ведь если наше преимущество в полной мере реализуется в узких ходах и коридорах, то для достижения цели весь мир обязан стать одним сплошным коридором, лазая по которому – по всем сторонам и направлениям – мы быстро наведём порядок, подчинив себе всех прочих – а также уничтожив тех, кто с нами не согласится.

Когда я проповедую подобные идеи – что случается не слишком часто – то многие задают вопрос: а как этого достичь? Готовых рецептов у меня, разумеется, нет, ну а кто на моём месте смог бы составить чёткий и понятный план действий? Я пока не встречал таких, но твёрдо можно утверждать одно: надо думать, думать и ещё раз думать. Может даже: отобрать на совете – созванном всеми стаями и кланами – специально тех, кто способен заботиться не только о низшем – как достать, например, кусок сыра из крысоловки; предоставив же в их распоряжение все возможности – опыт поколений и материальные ресурсы – вполне допустимо было бы рассчитывать на какие-то результаты. Главным же направлением должна стать борьба с самым сильным и опасным врагом: с человеком.

Ведь сколько существует легенд и сказаний, затрагивающих наши взаимоотношения – чаще окрашенные в трагические тона, и очень во многих из них можно найти указание на близкое наше родство. Подойди к любой самой задрипанной крысе и спроси её: кто есть крыса человеку? – и без запинки она ответит: младший брат. А ещё спроси: почему же они так плохо к нам относятся? и получишь ответ: а потому что они нас предали. Азбучные истины, не требующие доказательства и проверки, и вынуждающие нас – с прискорбием – считать человека главным врагом и противником.

Потому что в действительности – признав нас союзниками и младшими родичами – люди ведь могли бы получить очевидную выгоду. Оказав нам поддержку – всего лишь на начальном этапе – они помогли бы нам уничтожить мышей, кротов и прочих вредителей. В свою очередь им пришлось бы покончить с кошками и собаками: нашими естественными врагами. В этом плане я даже не претендую на нашу гегемонию: мы честно разделили бы сферы влияния, после чего наступило бы общее благоденствие, ненарушаемое войнами и конфликтами: то, что на поверхности – собственность людей, находящееся же внутри укрытий – уже в нашей компетенции.

Однако необходимо признать, что подобный план вряд ли имеет даже малейшие шансы на успех: не согласятся люди на избавление от верных друзей и помощников – кошек и собак – и потому мы должны сами позаботиться о своём процветании. А то, что будущее за нами: кто может в этом сомневаться? Ведь даже только родившиеся крысята, едва оторвавшись от материнских сосков – даже они сразу узнают и понимают: мы – будущие властелины мира! Да и как может быть иначе: кто лучше нас приспособлен к самым невыносимым условиям – жаре, холоду, отсутствию пищи и всему остальному, что способствует противоестественной убыли? И мы бы ещё посмотрели: а что сталось бы с теми же кошками или собаками, окажись они в наших условиях и попав под столь же жёсткий прессинг со стороны самой грозной и опасной силы: человека.

Они ведь предатели: предатели давние и злобные, предатели подлые и нераскаявшиеся, и только постоянно усиливающие на нас давление. А как поступают с предателями? Их уничтожают: жестоко и беспощадно. Я могу представить себе это зрелище: когда они ослабнут – что по всем законам неминуемо и рано или поздно произойдёт – вот тогда мы и вылезем из всех подвалов, нор и щелей – вот это будет зрелище! – когда лавина боевых крыс, всё сметая и уничтожая по дороге будет истреблять их всех – одного за другим – как они истребляют нас, не считаясь ни с какими нормами и приличиями. Когда же всё закончится и последний человек станет прахом, а все их творения – включая живых тварей, находящихся под их контролем и покровительством – найдут достойное применение либо будут также уничтожены – вот тогда и наступит наше время: золотое время уже вечного крысиного царства!

Если же говорить серьёзно, то нужно уже сейчас думать о его приближении. Чему и посвящены мои размышления на досуге: в первую очередь. Но именно подобное занятие вызывает негативную реакцию горячо любимых соплеменников: во главе с Вожаком и Красоткой. Для них есть только этот день, которым они и живут, совершенно не заботясь о будущем. Иначе как следует относиться ко всем их претензиям и придиркам: не помогает, мол, в повседневных делах и заботах и ведёт антиобщественный образ жизни? Не желают они понимать: с повседневными делами и Вожак справится, у меня же иная стезя: быть первооткрывателем. Разве я претендую на его главенство над всеми и отказываюсь помогать стае – когда действительно необходимо: отбиться от врагов или освоить новый ареал? Ничуть не бывало: на скольких крысиных шкурах остались следы моих зубов и скольких врагов я обратил в бегство: получив при этом сам немало ран и рубцов. Но разве их заботит подобное: им лишь бы покричать побольше – для поддержания авторитета и его возможного укрепления, независимо от заслуг и возможностей, по которым и должна строиться истинная иерархия в настоящей и полноценной крысиной стае.

Ведь когда Вожак говорит – «я первый» – то за этим скрывается его действительное превосходство в силе и массе, помноженное на его постоянную заботу обо всех и каждом. Уж как он умеет продемонстрировать своё лидерство и поставить на место возомнившего о себе слишком много наглеца и самозванца: он только рыкнёт разок и взглянет этак многозначительно, и где же тогда вся спесь и наглость? уже улетучилась, и снова в стае воцаряются мир и покой. А забота о приболевших и временно нуждающихся в помощи и поддержке? Всяческого уважения заслуживают его действия в столь сложных ситуациях, и далеко не каждый предводитель и вождь стаи станет отдавать самые ценные куски – колбасу и даже сыр – тем, кто ниже и слабее.

А как умеет он организовывать торжественные дни и события! Мы собираемся на дни рождения – свои или только родившихся крысят – и достаём всё самое лучшее из спрятанных запасов: сыр, колбасу, сало, и даже – если мне удаётся выклянчить и переправить на своём горбу – банку тёмного бархатного пива! Вот когда бывает радость и веселье, и мы славим виновников торжества, великого крысиного бога и ближайших к нему среди нас: Вожака и Красотку.

И только по одному направлению есть у меня к нему весьма серьёзные претензии. Уж очень нравится ему создавать себе любимчиков, не считаясь при этом с истинной иерархией. Я вполне мог бы понять, если бы предпочтение отдавалось в соответствии: что ещё больше цементировало бы стаю. Однако конкретные действия ведут на самом деле к прямо противоположному, не украшая в то же время самого предводителя: кто будет слушаться и соблюдать иерархию, если от подхода всего одной крысы – пусть даже главной и доминирующей – зависит твоё положение? Тут уж все будут стараться заслужить её максимальное расположение, и даже самый последний начнёт подлизываться в тайной надежде на повышение по рангу. И весьма немногие понимают опасность подобного положения, ведущего к постоянному разброду и неуверенности, когда ни одна самая уважаемая крыса не может поручиться за своё завтра и вынуждена находиться в постоянном страхе и напряжении.

И только я один стараюсь этому противостоять. Однако что могу я поделать с мерзавцами типа Огрызка или Рыжего, так и лезущих на рожон, не забывая при этом восхвалять могущественного предводителя, обеспечивающего им в свою очередь поддержку и защиту в сложных ситуациях? Им достаточно намекнуть: он покушался, мол, на твоё лидерство, и какова же реакция Вожака на подобную ложь и клевету? Уж тут – сознавая реальность угрозы – он ведёт себя по-иному: не как с прочими, не имеющими против него никаких шансов; сразу же он резко взбадривается и начинает мелко трясти хвостом, раздавая случайным соседям лёгкие тумаки и оплеухи, когда же его взгляд скрещивается с моим, то столько злобы и ненависти я вижу в нём, и с таким большим трудом удаётся мне сдержать себя и не ответить на ничем не спровоцированный выпад.

Так что меня чрезвычайно удивило приглашение Вожака на встречу. Однако я не выдал чувств и не спеша потрусил за Огрызком мимо баков к главному лазу. Глядя на переваливающуюся походку – из-за отсутствия нескольких пальцев – мне стало смешно и весело: и этакий-то обалдуй – даже не целая крыса, а только часть – смеет мне хамить и что-то приказывать? Тут же я стал прикидывать: какую ляжку лучше куснуть – правую или левую – для придания ускорения наглецу, однако он, видимо, что-то почувствовал и сам прибавил ходу.

Сразу после вступления в главный лаз мы повернули налево; направо же находился ход к норам, где – как я думал – должен был ждать Вожак. Налево – куда мы двинулись теперь – есть помещение для общих встреч: в большом подземном резервуаре мы собираемся все вместе, что чаще всего происходит в торжественных случаях. Однако ничего такого в ближайшие дни не ожидалось, и мне стало даже интересно: что же произошло такое, из-за чего Огрызка – этого жалкого инвалида – погнали аж в самый дальний конец нашей территории.

Когда мы вступили в помещение, то я приветственно помахал хвостом: все или почти все находились уже тут, здороваться же со всеми подряд мне не хотелось. Общая реакция меня удивила: сразу же все обернулись, и я заметил, как в нескольких местах начались таинственные перешёптывания, что совершенно мне не понравилось, потому что я понял: речь пойдёт обо мне.

А вожак уже забрался на возвышение в центре, и когда я подошёл ближе, то среди настороженного молчания наконец прорезался его голос. – «А вот и он пожаловал».

Тут же я посмотрел на его хвост: однако он не выдавал признаков сильного возбуждения, и я сразу несколько успокоился. – «Зачем вызывал?» – «Дело есть». – «Такое срочное, что понадобилось отвлекать меня от важной встречи?» – Он проигнорировал выпад, но его хвост мелко задрожал, и только спустя какое-то время он выдавил. – «Судить мы тебя будем!»

Я аж поперхнулся: настолько всё было неожиданно и неправдоподобно, вызывая самые худшие подозрения. Если кому-то что-то не нравится – даже Вожаку – то никогда я не был против честной драки: один на один. Суд же есть нечто спорное и неправильное, когда дело решается не остротой клыков или реакцией, а субъективным мнением пристрастного сборища крыс. Тем более что сегодня я находился в прекрасной форме, и даже Вожак казался не слишком опасным соперником.

Я тут же вызвал его на поединок: очень быстро я довёл себя до возбуждённого состояния, так что все рядом стоявшие отползли как можно дальше в стороны, освободив пространство для поединка. Я хлестнул хвостом по земле, вызывая Вожака: он уже загорелся, и весь в предвкушении я готовился к первому броску, но неожиданно между нами выполз посторонний, и по крупным клыкам я узнал Рыжего.

«Мы сюда зачем собрались: для драки? Нет: мы собрались, чтобы судить жалкого отщепенца, позорящего всю стаю в глазах честных порядочных крыс. Вы только посмотрите на него: сейчас утро, а он уже выспался, причём где выспался-то? Нет: не в родном гнезде рядом с Мамзелью, и даже не на территории поселения, где его острые клыки и резцы всегда могут пригодиться родной стае: для отражения неприятеля. А если он хочет драки, то получит её потом, когда мы вынесем ему приговор!»

В чём я могу позавидовать Рыжему – так это его умению красиво и ясно излагать идеи: ни одна крыса так не умеет, и он не напрасно имеет третий рейтинг в стае: после Вожака и меня. Почти сразу же ситуация изменилась: соплеменники снова стали сползаться вокруг, и я уже просто не мог вызвать кого-то на драку: тогда все ополчились бы на меня одного.

А Рыжий не утихал. – «Ведь чем должна порядочная крыса заниматься ночью? Искать пропитание и обеспечивать родную стаю всем, чем только можно: и едой, и напитками, и материалами для строительства гнезда. А чем же занимался он этой ночью, так же как и большинство ночей до того? Дрых в какой-то дыре, наплевав и на стаю, и на любимую подругу, работавшую в это время наравне со всеми: не покладая лап и хвоста!»

«Но это ещё не всё: ведь когда наконец он заявляется в стаю, то как он себя при этом ведёт-то? Нагло и чванливо, как будто здесь какие-то жалкие мыши! Ведь сколькие из вас, дорогие соплеменники, испытали на своей шкуре притеснения со стороны этого мерзавца, да и даже я сам неоднократно подвергался унижениям: да-да, сколько раз он использовал дарованные ему великим богом качества не на благо нам – а во вред, принося одни только беды и несчастья!»

Если предыдущее имело какой-то смысл, то последняя реплика являлась полной клеветой, и тут уж я не выдержал. – «Ах ты, крысиное отродье…» – Однако он прекрасно держал себя. – «Ага, вот видите, любезные сородичи: как он не любит критики в свой адрес! Но ведь это не вся правда, а только половина: когда же я выскажу всю, то сразу станет ясно, какой приговор совершенно неминуемо ждёт его сейчас!»

Я хотел броситься на негодяя, но сразу трое или четверо встали у меня на дороге: они оскалили пасти, и мне пришлось отступить. Тогда я поискал Мамзель: она скромно стояла в глубине, ни на что не реагируя и даже не замечая моего смятения и растерянности.

«Разбирая же его поведение дальше, мы с возмущением и негодованием должны заметить: какая нормальная порядочная крыса станет поддерживать отношения с нашими врагами и конкурентами? Совершенно верно: ни один из нас этого делать не станет; не потому, что не сможет завязать дружественных контактов – нет, ему просто противно будет иметь дело с теми, кто не даёт нам жить спокойно и занимает наш ареал. Ведь чем больше пищи, тем крупнее стая, и потворствующий нашим врагам есть наш враг!»

«А его выступления? Насосавшись разных напитков он возвращается в стаю: и разве он ползёт в родное гнездо, чтобы тихо и мирно пережить свой позор? – нет, дорогие сородичи, ничего подобного! Он шляется по поселению и смущает честных порядочных крыс – уставших за ночь – сомнительными непонятными разговорами, ведущимися без видимой цели и порядка! Или я ошибаюсь: и у них есть-таки цель, цель коварная и вероломная?»

Если бы не добровольные охранники, снова обнажившие плотные частоколы зубов, то я безусловно загрыз бы сейчас Рыжего: подобного скопления лжи и ненависти я никак не заслуживал и не мог заслужить, и наконец я понял: это был заговор, давно организованный и готовившийся в тайне от всех. Даже Мамзель – судя по всему – удалось провести этим мерзавцам и негодяям: а уж она-то какая любопытная и дотошная крыска!

«Но и это не всё ещё! А ведь от этого эгоиста страдает не только стая – нет! – страдают и самые близкие: ведь где настоящий отец семейства должен находиться днём? Правильно: в гнезде или рядом с ним, оберегая покой любимой подруги и потомства, а также во всём им помогая. Впрочем, что касается потомства: разве при таком образе жизни дождёшься от него настоящих полноценных наследников, будущую надежду и опору стаи?»

Это выглядело уже полным издевательством, причём не только надо мной: Мамзель просто обязана была возмутиться и хотя бы попробовать куснуть наглеца. Однако она молча проглотила всё и даже не поморщилась: мне уже совершенно не нравилось такое положение.

«Ты лжёшь, Рыжий!» – «Ага, вы видите, дорогие соплеменники: ему нечего возразить на все мои обвинения, но ведь – для убедительности – я могу представить и свидетеля!»

Мерзкое сборище заволновалось: они все заоглядывались, пытаясь понять – кто же свидетель? – и тут я похолодел, увидев, как на возвышение рядом с Рыжим забирается моя Мамзель.

Ведь разве я не любил её и не приносил самых вкусных и жирных кусков – которых не видел никто никогда в стае? И кто больше имел возможность пробовать пиво, втайне доставляемое мною из далёкого подвала, что я делал значительно чаще, чем докладывал о том любимым соплеменникам? И разве недостаточно ей было любви, которую я дарил ей два года, что мы жили вместе?

А Рыжий разливался уже дальше. – «Вы только спросите её: прав ли я, предъявляя многочисленные и весьма тяжкие обвинения? И тогда уж вы сами бесспорно вынесете приговор, который он давно заслуживает!»

Это было выше моих сил – стоять и наблюдать, как меня хладнокровно и последовательно продают со всеми потрохами: я бросился к ближайшему противнику и рванул его за плечо, и сразу после этого на меня кинулись четверо или пятеро. Я сцепился с одним – это был Огрызок – и покатился колесом, стараясь увернуться от быстрых укусов, однако слишком уж явным было преимущество: кто-то вгрызся мне в холку, и если бы я не отпустил вовсю визжавшего мерзавца – меня самого могли бы отправить к крысиным праотцам: потеряв кусок шкуры я сбросил-таки врага и расшвыривая всех кинулся по главному туннелю на свободу.

Бежал я достаточно резво, но никто, видимо, и не пытался догнать меня: в драке один на один я справился бы почти с каждым, убивать же меня они не собирались. Целью их заговора могло быть одно из двух: либо изгнание из стаи, либо моё перемещение на нижнюю ступень иерархии, с чем я никогда не согласился бы. Главное же заключалось в ином: Мамзель предала меня – подло и низко, как будто мы не прожили вместе так долго и не пережили столько горя и радости! Теперь я понимал Огрызка: этому-то мерзавцу и должна была достаться моя Мамзель, и потому-то он и выглядел так нагло и заносчиво, и очень жалко стало мне теперь, что я так и не осуществил тайную прежде мысль: перегрызть ему глотку.

Пережив первый шок я перешёл на мелкую рысцу: здесь требовалось уже следить за обстановкой, чтобы не налететь на кошку или собаку, занятую добыванием пищи. Моё тайное убежище находилось на границе участков, и пока я собирался отсидеться в своей норе: вряд ли кто полез бы ко мне выяснять отношения дальше, и кроме того: недалеко находились тайники с запасами еды и напитков.

Добравшись до места я тщательно проверил ситуацию вокруг: ничьих следов или запахов мне обнаружить не удалось, и тогда я принял некоторые меры безопасности: перетащив в нору банку пива и несколько кусков сыра я забил вход изнутри приготовленной заранее заслонкой, и только тогда уже успокоился и приготовился к погружению в тоску и апатию.

Я пил тёмное ароматное пиво, а потом грыз сырные обрезки, и снова пил, а потом погружался в странный тревожный сон: никто не приставал ко мне наяву, зато во сне я загрызал по очереди всех тех мерзавцев, кто так яростно боролся против меня, устроив подлое судилище: сначала я расправлялся с Огрызком – что было совсем несложно, затем наступала очередь Рыжего: тут следовала короткая стремительная схватка, в конце которой я перегрызал ему глотку, извергавшую столько лжи и ненависти, и потом приходил черёд Вожака; мы долго кружили, примериваясь и делая ложные выпады, а потом неожиданно сплетались в яростном порыве, и уже нельзя было разобрать – где чьи лапы, хвосты и зубы – но именно последнее и выручало меня: сдавив резцами глотку я душил его, не давая вырваться и напасть на меня: его судьба была предрешена, и когда он начинал биться в агонии, то я ещё сильнее стискивал челюсти, даря ему лёгкий и быстрый конец.

Я потерял связь с реальностью: догрызя остатки сыра я находился в непонятном полусонном состоянии, не решаясь что-либо сделать: потрясение всё ещё не прошло, и когда я услышал поскрёбывание и шорох, то не сразу понял, что кто-то пытается проникнуть ко мне. Очевидно, это не были враги: Вожак с бандой устроили бы либо шумную осаду, либо наоборот: постарались бы засыпать меня окончательно. Так что я постарался взбодриться и после некоторых усилий – обусловленных физической слабостью – отодвинул-таки заслонку в сторону: как я и думал, у порога стоял мой единственный друг и союзник: Бродяга.

После обмена приветствиями мы забрались обратно в гнездо: так было безопаснее и спокойнее. Бродяга был взволнован и сразу приступил к делу. – «Уходить тебе надо отсюда. И желательно быстрее». – «А в чём дело?» – «Облаву на тебя хотят сделать: ты ведь на нашей территории. И готовятся многие: не только Вожак с подручными». – Мы помолчали. – «А Мамзель?» – «Она с Огрызком: и Вожак пригрозил, чтобы никто к ней больше не лез: это он с Огрызком расплачивается». – Стало тошно, но я пересилил себя и постарался представить, что это мне уже безразлично. Хотя это было и не совсем так. – «А давно был заговор?» – «Да порядочно: когда ты устроил себе эту нору, вот тогда и началось. И Мамзель твоя всё знала с самого начала». – «Она тоже участвовала?!» – «Возможно. Но сейчас тебе надо уходить: у них серьёзные намерения. Хотя и не все на их стороне: но их больше». – Стало грустно, и я понял, что расставание с прежней жизнью неизбежно и будет только хорошо, если это случится быстро и резко.

«А инициатором заговора был, небось, Огрызок?» – «Точно: он всё подзуживал Вожака и старался натравить его. Пока их интересы не совпали. Так что теперь они празднуют победу, а всех несогласных шпыняют. И я решил немного побродить: пока всё не успокоится». – «Так пойдём вместе!» – «Не могу: ты теперь враг стаи, а за общение с врагами: сам понимаешь, что бывает. У них же теперь как? У них теперь единство и сплочение вокруг любимого вождя, данного небом и землёй. И все, кто так не считает: сразу становится отщепенцем и предателем. С соответствующими последствиями. Они на этом Старого поймали. И под меня хотели соответствующий базис подвести». – Мы ещё помолчали, и я понял, что настало время прощания: возможно, навсегда.

«Ты иди первым, бродяга: не люблю я долгих расставаний и кроме того: всё-таки я попробую замаскировать лаз. Только не протрепись никому: договорились?» – «Ну прощай». – Он взмахнул напоследок хвостом и растворился в длинном коридоре, ведущем наружу, а я взялся за весьма сложную и сомнительную задачу: забить вход в гнездо таким образом, чтобы ни одна – даже самая находчивая и умная крыса – не догадалась о наличии за переборкой уютного и вместительного помещения, с которым у меня оказалось связано так много приятных и трогательных воспоминаний.

Умяв землю и набросав мусора – хотя кого могла обмануть подобная декорация? – я наконец занялся вопросом: а куда же мне двигать дальше. Привлекательнее всего выглядели две стаи: хозяева пивного подвала и обитатели высотки, от визита к которым меня отвлёк Огрызок накануне судилища. Учитывая же личные отношения – что казалось гораздо важнее и основательнее – мне нужно было присоединиться ко вторым, к чьей стае принадлежали мои лучшие приятели: Длинный и Толстяк.

Возможно, они единственные – не считая Бродяги – кто мне сочувствует и понимает то, что я пытаюсь делать. Приятнее же всего обсуждать с ними вопросы, вызывавшие столько неудовольствия у Вожака и прочих: о наших перспективах на будущее. Ведь почему они старались уйти от столь важных тем, третируя и всячески понося меня? А потому что сами не способны, и кому же охота выявлять свою полную несостоятельность и почти что бездарность – несмотря на высочайший ранг и положение? Потому-то и зажимали они мне рот, а в конце устроили позорное судилище, блестяще срежиссированное и организованное: теперь я в этом не сомневаюсь.

Так что лучшего варианта мне было не найти. Однако перед столь важной встречей желательно было привести себя в порядок: откопав пару сухарей из тайника я сытно пообедал, после чего почистился и тщательно умылся в луже у входа в нору.

Добравшись – после нескольких марш-бросков, обусловленных возможной опасностью – до подножия высотки, я нырнул в знакомый уже лаз, где – как и следовало ожидать – почти сразу наткнулся на крысу, уже обнажившую плотный частокол зубов. Что-то я не помнил его, да и он, возможно, видел меня впервые: я дружественно шевельнул ушами, и – чтобы продемонстрировать мирность намерений – ещё и отступил на шаг назад и отвёл взгляд в сторону. – «Извини, друг, что напугал: я по делу к твоим соплеменникам. Длинный и Толстяк: знаешь таких?» – Он настороженно кивнул, но моё поведение подействовало благотворно, и он явно поверил, что я пришёл с миром.

«Они сейчас в гнёздах?» – «Должно быть. Дорогу ты знаешь?» – Я кивнул. – «А то могу проводить. Тебя как звать-то?» – «Зубастиком». – «Ах, ты тот самый?» – «Ага. Ну ладно: спасибо, я пошёл». – Мы разминулись в узкой горловине, и я двинулся в том направлении, где – как я помнил – находились гнёзда местных обитателей.

Довольно-таки долго пришлось мне рыскать по длинным коридорам и галереям, натыкаясь периодически на местных жителей: почти все к счастью были мне знакомы, единственного же не знавшего меня вполне убедил широкий оскал, после чего испуганный абориген растворился где-то в потёмках и больше не появлялся. Нужные же мне Толстяк и Длинный всё никак не попадались, пока я не догадался расспросить об их местонахождении очередного встречного; довольно подробно он объяснил мне маршрут к совсем рядом расположенному гнезду Длинного, после чего я достиг-таки первой цели: добравшись до гнезда я громко позвал его и сразу же наткнулся на удивлённую сонную физиономию.

«Привет». – «Здорово. Ты откуда взялся?» – «Да вот: выгнали». – «Откуда? Из стаи?!» – «Да: и теперь я свободен как ветер». – «А как же твоя…» – «Она больше не моя. И не стоит об этом». – Мы помолчали. – «Хочу вот к вам проситься: примете в стаю?» – «Это с Толстяком надо обговорить: у него выше ранг и авторитета больше. Пошли к нему». – Я посторонился, давая Длинному дорогу, и припустил вслед за ним, стараясь не упускать из виду юркое и проворное длинное тело.

Мы завалились в гнездо, когда его обитатель сладко дрых, что привело к не самым благоприятным последствиям и результатам: не разобравшись он сразу развопился, и только спустя время мне удалось ввести его в курс дела. «Так что теперь я свободен и хочу проситься к вам. Это возможно?» – «Вполне. За новичка кто-то должен поручиться – что он будет работать на стаю, и потом должна пройти специальная церемония: это в обязательном порядке. Но она не слишком сложная». – «И вы для меня сделаете это?» – Я испытующе посмотрел на Толстяка, но он уверенно выдержал взгляд, и только кивнул в ответ, коротко и внушительно.

«И что же для этого требуется?» – «Мы представим тебя стае. Потом же – когда соберутся все взрослые – тебе предстоит вместе со всеми повторить клятву верности. И тогда ты станешь полноправным членом». – «И всё?» – «И всё». – «Вы это сейчас для меня сделаете?» – «Невовремя ты конечно». – Толстяк зевнул, весь передёрнувшись. – «Но раз надо – будем делать. Ты здесь пока подожди: когда мы всё подготовим, то вернёмся. Благо что сейчас день, и большинство должно быть в норах. А пока располагайся». – Толстяк, а за ним и Длинный не спеша покинули весьма вместительное и с любовью отделанное обиталище, и в ожидании новостей я свернулся калачиком, решив подремать накануне неведомого испытания.

Однако долго мне поспать не удалось: сильный топот и возня мгновенно разбудили меня, и почти сразу в нору ввалилось несколько местных обитателей, заполнив всю её шумом и толкотнёй. – «Так ты и есть, значит, Зубастик?» – Передо мной оказался самый крупный и толстый из аборигенов: должно быть, местный вожак. – «Я самый. А тебя как звать?» – «Серым. Наслышан я о тебе: ты – можно сказать – одна из наших легенд. И мы рады принять тебя: а сейчас как раз оповещаем всех. После же церемонии тебе покажут пустующие норы: и тогда сможешь выбрать себе жилище. А сейчас пойдём». – Он развернулся и первым покинул уютное обиталище, за ним колонной вытянулись остальные попутчики, только посверкивавшие на меня глазами, и последним выскочил уже я, стараясь предугадать на ходу своё ближайшее будущее.

Но двигались мы достаточно быстро, постоянно сворачивая то вправо, то влево, так что ничего значительного и серьёзного я просто не успел осознать и придумать. Наконец длинный ход кончился: мы вползли в весьма объёмистое помещение, даже превосходившее место собраний у прежней стаи, и я ясно понял: именно сюда мы и направлялись.

«У нас для новичка на церемонии приёма всегда почётное место – на помосте. Это чтобы тебя все видели: и для запоминания, и чтобы проверить искренность намерений. Ты ведь очень хочешь к нам?» – Серый уставился на меня любопытствующим взглядом, и не оставалось ничего другого, как энергично кивнуть и залезть на площадку у одной из стен: именно это место, безусловно, он и имел в виду.

Ждать и в нетерпении посматривать на вожака – главного организатора – мне пришлось довольно-таки долго: не слишком хорошо, видимо, местные обитатели относились к порядку и позволяли себе некоторые вольности. Однако я не решился свернуться калачиком и задремать: прибывшие могли воспринять это за неуважение, что совершенно не соответствовало бы действительности и было мне также невыгодно. Новое положение в новой стае должно было устроить меня – хотя бы на первый взгляд, близость же к прежнему ареалу наравне с хорошим знанием местности давали мне заметные преимущества: и место в иерархии – где-нибудь после Серого – просто должно мне было быть обеспечено.

Ожидание кончилось, когда в зал завалилось сразу несколько местных обитателей – после чего Серый выбрался из общей кучи и приблизился ко мне. – «Мы начинаем». – Он взобрался на ступеньку – чуть ниже меня – и обернулся к сородичам, сразу потянувшимся в нашу сторону. – «Все вы знаете о причине сбора: приём нового члена – всегда радостное событие, ведь мы не берём к себе всех подряд, в данном же случае речь идёт о личности почти что легендарной – о нём почти все наслышаны – и даже рекомендации Толстяка и Длинного не способны добавить ничего нового к тому уважению, которое мы – уже заранее – испытываем к новому члену нашей стаи. А теперь приступим». – Серый обхватил своим хвостом мой хвост, и все остальные сделали то же: они распределились по двое или по трое, сцепившись и обернувшись в нашу сторону, и по сигналу вожака забубнили давно заученный текст, предоставляя мне возможность – после каждого отрывка – повторять его в полном одиночестве.

«Когда мы вместе – то мы сильны – коготь за коготь – зуб за зуб – сплетёмся же дружно хвостами – назло врагам – на радость Маме».

Лихо отбарабанив слова ритуала – что оказалось совсем несложно – я спустился к приятелям, уже поджидавшим меня в быстро пустеющем зале. Мы пропустили остававшихся – шумно галдящих и обсуждающих новости – и только потом не спеша потрусили обратно. – «В-общем неплохой у вас ритуал: весьма способствует укреплению порядка. А кто такая Мама?» – «Это же наша святая: прародительница, которая оттуда за всем следит и радуется нашим победам, огорчаясь в то же время неудачам. Это каждый обязан знать». – «Ага, это ваша религия… И вы серьёзно в неё верите?» – «Ну ещё бы!» – Толстяк быстро огляделся, и потом зашептал мне на ухо. – «Попробуй только не поверь: тебя в два счёта выпрут из стаи. Кстати: а не за подобное тебя выгнали твои бывшие?» – «Да нет: религия тут ни при чём. Захотелось им – вот и выперли: и без всякой религии. Там был явный заговор нескольких мерзавцев: просто их интересы совпали, и я оказался общим врагом». – «Понятно. Мы рады, что ты пришёл к нам: надеюсь, ты быстро освоишься. А сейчас подыщем тебе жилище: у нас есть заброшенные и пустующие. Но желательно успеть до темноты: когда пойдём добывать пищу, надо, чтобы ты был с нами. Так что советую поторопиться». – Толстяк прибавил ходу, и мы понеслись по длинной узкой галерее, в конце которой – я надеялся – меня ждёт новая нора и новая жизнь: как продолжение и отрицание старой жизни.

II

И как это интересно так происходит: стоит только сказать всем правду – и сразу они ополчаются и начинают клеветать и делать подкопы. Вот так же и вчера: не успел я заснуть в своей тёплой ухоженной берлоге, как заваливается Длинный и шёпотом так – чтобы никто не подслушал – излагает мнения, услышанные за последние сутки. Мнения, разумеется, относящиеся ко мне и весьма негативно настроенные. Началось же всё с разговора с Ушастым и стычки, последовавшей затем. А что он хотел ещё: надо же мне утверждаться и завоёвывать себе место, в наибольшей мере отражающее реальную ситуацию. И когда крыса, незаслуженно занимающая моё положение, оказывается на дороге, то моя святая обязанность – поставить её на место. В результате же поединка – по всем правилам проведённого – мой статус заметно возрос и укрепился, если же при этом противник оказался ощутимо потрёпанным и покусанным – то не моя в том вина, а исключительно его собственная: пожелай он сдаться раньше – разве стал бы я обдирать его до крови, так что впору менять ему прозвище – к примеру, на Одноухого. Разумеется, он не смирился с поражением: в тот же день – как выяснилось – он оповестил ближайших друзей и родичей, исказив в то же время смысл моих слов. В результате чего многие стали подозревать во мне предателя и лазутчика, втёршегося к ним в доверие: абсолютно ложное мнение, ни на чём не основанное!

Реальный же смысл моих слов заключался в ином: вместо того, чтобы одним стаям враждовать с другими – надо объединяться против всех остальных. Подобный подход способен дать намного больше всем нам. Различия же внутриклановые не должны становиться препятствием: они не так значительны, чтобы из-за них откладывать достижение великой цели: установление повсюду нашего полного господства. И типы вроде Ушастого своей примитивностью и недалёкостью только всячески мешают и путаются под ногами.

Причиной же стычки стала не только необходимость прояснения моего места в стае: дело ещё и в молодой самочке, живущей в норе неподалёку. Какая аппетитная крыска подрастает! Многие уже заметили данное обстоятельство, в связи же с семейным положением главными конкурентами являемся мы двое: я и Ушастый. Причём до недавнего времени ему отдавалось предпочтение: как аборигену, имеющему множество родичей и сторонников. Теперь же ситуация кардинально изменилась: после подобных поражений кто же станет чего-то требовать и домогаться, если – разумеется – он достаточно разумен. Однако в данном случае он пошёл по иному пути и занялся распространением слухов, всячески меня порочащих: что выдаёт в нём подлого труса и мерзавца.

Однако – по словам Длинного – не всё столь печально и трагично: Серый отнюдь не разделяет предубеждений и совершенно ничего не имеет против меня, доказывая тем самым свою силу и значительность. Ведь не каждый сумеет устоять, если ему станут втолковывать подобное, подкрепляя рассказ мнением других – достаточно уважаемых – крыс; смысл же подобного отношения опять-таки сводится к политике: у Ушастого и его братца Крикуна – третьего по рангу в стае – очень много сторонников, и любое действие против них безусловно на руку Серому. И что бы там все ни говорили: с мнением вожака нельзя не считаться.

Выслушав внимательно Длинного – нервно переступавшего и оглядывавшегося на вход в нору – я свернулся калачиком и задумался. Похоже, я накликал новую войну: вряд ли Ушастый должен был ограничиться одним только выливанием помоев, и стоило учесть опасность во всей её силе и предполагаемой мощи: уж слишком много стояло за ним родичей и сторонников.

Проснувшись к вечеру свежим и отдохнувшим, я первым делом наведался к Милочке – молоденькой крыске по соседству. Она как раз умывалась и прихорашивалась: мы с интересом потрепались на различные темы. По сравнению с Мамзелью она производит лучшее впечатление: совсем не стерва, и гораздо более подвижная и разумная. Мамзель ведь что больше интересовало? Мои репродуктивные качества и способность добывать много вкусной еды и напитков, благодаря чему она могла бы ощущать себя первой – не по рангу, а по реальному положению – самкой в стае. Здесь же есть и духовная близость, проявляющаяся в её интересе к моим рассуждениям. Она совершенно не имеет ничего против них и даже больше: вполне способна поддерживать разговор на близкую мне тему, вставляя свои вопросы и замечания во время встреч с Толстяком и Длинным. Кроме того она моложе и свежее: и вполне способна стать тем, что привяжет меня к стае и сделает окончательно своим.

Простившись же с Милочкой я отправился к Толстяку: обычно у его норы мы встречаемся перед очередной экспедицией. Здесь уже ждали: на этот раз мы шли вчетвером: я, Длинный, Толстяк и Хорёк. Не люблю я последнего: скользкий он какой-то и липкий, и при этом один из низших по рангу. Мне же как старшему было поручено командование: вполне оправданно, тем более что речь шла о визите в весьма далеко расположенное здание, полное запасами самой ценной и отборной пищи.

Ведь когда возникает нужда в расширении ареала, то лучшего кандидата для подобного вряд ли можно найти. Однажды я уже побывал там: и разведочная экспедиция в составе трёх крыс завершилась вполне успешно. Мы обследовали местность – оценив предполагаемые запасы – и одновременно познакомились с теми, кто уже был занят их добычей. Как оказалось – здание являлось спорной территорией – и сразу несколько стай пополняли там свои запасы, оказавшись не в состоянии поделить его окончательно. Безусловно, нам было на руку такое положение, и если в первый раз мы вернулись домой с многочисленными образцами, то теперь планировали доставить максимум того, что сможем донести.

Длинный возглавил колонну: как хорошему бегуну и разведчику ему вполне по силам было такое задание, мы же с Толстяком занялись обсуждением новой ситуации, в которой я оказался. «Ведь по всем законам, действующим и здесь, и везде – насколько мне известно – я ведь прав?» – «Конечно да. Но кроме законов есть и политика: куда же денешься от необходимости учитывать то, что думают другие. И Серому весьма непросто будет обеспечить тебе защиту. А то, что братец Ушастого Крикун вызовет тебя на драку – даже и не сомневайся: он их главная надежда. И тебе будет сложно: с его-то габаритами и силой». – «Я ещё и не таких побеждал: если же мне удастся вцепиться хорошенько – тогда у него нет шансов». – «Охотно верю! Но ты не забывай о тех, кто стоит за ним: они не всегда соблюдают правила. И способны на подлости: уж я-то их знаю как облупленных». – «И что ты посоветуешь?» – «Не вылезать особо: Ушастый своё получил, связываться же с остальными в данный момент невыгодно». – «А как же Милочка?» – «А ты серьёзно насчёт неё?» – «Разумеется! По-моему, я уже достаточно поработал на стаю, и кое-какие права уже заслужил: ранг же постоянно растёт, и не сегодня-завтра…» – «Я бы не стал». – «Почему?» – «Слишком много ты хочешь сразу… Но если она не против, то по-тихому можете встречаться. Пока». – «Наверно, так и будет». – «А по прежней-то скучаешь?» – «Да нет: сколько можно? Да и потом: новое всегда лучше старого!»

«Ты хорошо это заметил: но не все, боюсь, с тобой согласятся. Ведь тот же Ушастый: он ведь ощущал себя так уютно до твоего прихода в стаю, а теперь что?» – «Но это не всё, что я хочу. Ты ведь не знаешь моих планов на будущее: но чтобы на них рассчитывать, надо подняться как можно выше: и второй ранг – сразу после Серого – как нельзя лучше подошёл бы мне». – «Нет, ну ты даёшь: сейчас тебе о спасении думать надо, а не о каких-то планах! А что за планы-то, кстати?» – «Ты разговоры-то наши помнишь: о великой цели и миссии, способной всех объединить?» – «Конечно: красивые замки, о которых любая крыса помечтать способна». – «Так вот: это не просто мечты. И вы с Длинным, и – я надеюсь – с Серым – в этом мне поможете». – Толстяк неожиданно затих, он только сопел за спиной и равномерно двигал лапами, оглядываясь иногда по сторонам, так что мне пришлось обернуться и несколько замедлить движение. – «Чего молчишь-то?» – «Здесь неудобно как-то: давай бежать рядом». – Он пристроился справа и уже потом зашептал мне на ухо: горячо и взволнованно. – «Это как: для прикрытия?» – «Прикрытия чего?» – «Ну, как чего: сам всё ведь знаешь, и зачем при чужих говорить: у них тоже уши есть. И языки». – «Я тебя не понимаю». – «А ты хитрее, чем я думал. Только вот всё равно тебе не поверят: и чтобы десятки или сотни сородичей отказались от чего-то – пусть самого мизерного и ничтожного! – ради какого-то мифического вечного царства, в котором управлять станут не они, а кто-то посторонний – не смеши меня пожалуйста: такое невозможно. Если же они узнают реальную цель затеи, то тебе несдобровать». – «Я что-то не понимаю…» – «Каждому охота стать первым, но не у всех есть возможность. У тебя есть: но не сейчас, попозже». – «Так ты заподозрил, что я хочу это сделать для захвата власти?!» – «Ну не только». – Он подмигнул и масляно улыбнулся. – «Тогда, разумеется, все крыски – и не только одна, даже самая лучшая – будут в твоём распоряжении. Кто же о таком не мечтает?» – «А ты ведь мерзавец, Толстяк…» – «Я что-то не то сказал? Тогда извиняюсь». – Он отстал от меня и пристроился в кильватере, и сколько я ни оглядывался потом, он всё время отводил глаза в сторону, изображая активные поиски возможной угрозы и опасности.

Мы быстро приближались к цели, пожирая расстояние, и я не стал допекать Толстяка: не до того стало мне теперь, облечённому высокой властью и полномочиями. Теперь я возглавил колонну, и уже всё внимание требовалось сосредотачивать на окружающей местности, малознакомой и достаточно опасной: теперь мы двигались по открытому месту – самому сложному на всём маршруте. К счастью, было темно: мало кто смог бы увидеть наши чёрные силуэты, ещё ускорившиеся и летевшие как всадники смерти: да мы и были ими, потому что кто как не мы предвещаем её и несём её – часто в потенциале – в себе самих, чем безусловно и непременно гордимся! И только представители других стай – наши конкуренты – способны что-то нам противопоставить: однако именно здесь и находится то новое, воплощением чего я хотел бы заняться. Если представится возможность.

Мы были уже у здания: я прогнал посторонние мысли и максимально обострил слух: глупо было бы попасться у самой цели, когда удалось обойти столько возможных опасностей и угроз. Кто-то шуршал в далёкой темноте: мы явно были не одни, но из-за подобной ерунды я не собирался поворачивать обратно. В конце концов: здесь была свободная территория, и мы имели на неё такие же права, как и гнездящиеся рядом стаи: в доказательство чего мы могли бы представить вполне весомые аргументы.

Почти сразу же они как раз и понадобились: как только я оказался в подземной норе, ведущей вглубь здания, совсем рядом фыркнули, и прямо впереди обрисовался массивный тёмный силуэт. – «Вы куда, ребята?» – «Куда надо: не твоё это дело». – «А здесь уже занято: и лишние нам вовсе ни к чему». – «Кто тут лишний: мы ещё посмотрим». – «Так-так: хамим, значит?» – «Проваливай отсюда: или, может, тебе жить надоело?» – «А он ещё и дерзит…» – Незнакомец обращался куда-то вглубь: там явно находились сподвижники, и я использовал такую неосторожность: резким движением я рванул вперёд и вцепился ему в глотку, а Длинный, Толстяк и Хорёк уже пробивались дальше, расчищая дорогу к столь дорогим запасам самой вкусной и отборной пищи.

Как ни дёргался и ни рвался мой противник на свободу, но уйти от меня мало кому когда-либо удавалось живым и невредимым: он всё слабел и затихал, и когда появились напарники – с сообщением о позорном бегстве остальных врагов – он уже мало отличался от трупа. Я довершил начатое – для устрашения следовало оставить о себе весомую память – и мимо обмякшего тела мы с осторожностью стали спускаться дальше, не забывая заглядывать во все боковые щели и коридоры. Мы, видимо, нагнали страху на аборигенов: топот чужих лап звучал всё тише и пропадал в глубине здания: дорога, похоже, была свободна.

Однако нам пришлось ещё немало побегать в поисках входа на главный склад: в прошлый раз мы двигались по другому маршруту, более удобному и короткому, сейчас же несколько заплутали и чуть не сбились с пути, попав в помещение, где находились люди и кошка. К счастью, мы вовремя заметили угрозу и быстро сменили направление: даже кошка – не говоря о людях – не успела среагировать на наше появление; ей остался только наш запах, но никакая кошка не смогла бы проникнуть в те ходы и коридоры, по которым мы целеустремлённо и слаженно двигались к цели.

Ведь что может быть лучше боевой крысы, точнее отряда крыс, поставивших себе значимую цель, и понимающих, как этой цели добиться? Мы ведь явно умнее врагов – кошек и собак – но и с человеком тоже вполне способны вести успешные боевые действия. Единственная здесь слабость – наши многочисленные потери, успешно, однако, восполняемые нашими самками: в чём мы им неустанно способствуем.

Что же касается людей, то мы – именно мы! – являемся свидетелями всех их грехов и преступлений: и того, как они обращаются друг с другом, и их отношения к своим подопечным. Разве придёт крысе в голову идея – если, конечно, она нормальная психически здоровая крыса – привязать к хвосту другой крысе пучок бумаги и потом поджечь его, любуясь метаниями невинной жертвы? Или драки: вполне допустимой является ситуация, когда две крысы – один на один – честно выясняют между собою отношения, остальные же при этом становятся лишь зрителями, в лучшем случае подбадривая бойцов. Когда же обнаруживается явное превосходство одной стороны, то второй противник имеет право – признав своё поражение – уползти в нору, зализывая раны, не рискуя при этом пострадать ещё больше от явного победителя. И сколько раз – прячась в развалах мусора или под навесом – я видел нечто иное: как несколько человек не переставая молотили одного, уже упавшего и не могущего ничего противопоставить подобному варварству. Я не исключаю: что иногда такие стычки кончались и смертельным исходом, понимание чего – вместе со всем остальным – обязательно приводит к неутешительному выводу: человек – враг всего живого.

А их техника: все эти машины, механизмы и сооружения, только затрудняющие всем жизнь и явно направленные против остальных видов? Скольким из нас – даже из нас! – стоили жизни неосторожные прогулки на воле: под колёсами пьяного драндулета, летящего не разбирая дороги: ведь когда несчастная крыса видит стремительно несущиеся прямо на неё огни, то разве способна она за оставшиеся мгновения спрятаться в подходящее укрытие и избежать угрозы, пускай и не намеренной? А ловушки, подстерегающие нас в их сооружениях, одна из целей которых – безусловно борьба с нами и со всем живым: скольких разведчиков раздавило и перемололо в этих страшных жерновах, и сколькие из нас остались навсегда калеками, лишившись лап или хвостов, отрубленных или отрезанных внезапно заработавшей конструкцией? Прочие виды слишком слабы и глупы, чтобы понять и оценить это: и мы принимаем на себя эту миссию, согласующуюся и с нашей главной стратегической задачей: месть человечеству.

Ведь наша борьба идёт не переставая уже многие поколения, обросшие памятью о великих противостояниях, когда целые города и страны людей оказывались побеждёнными и заваленными горами тел – это ведь была наша работа! – и на некоторое время мы становились хозяевами, и только позже – с приходом новых людей – вынуждено отступали в привычные системы ходов и лабиринтов. Какое тогда происходило ликование и веселье, мы совершенно свободно и открыто занимали помещения, где раньше жили люди, и диктовали всему оставшемуся свои условия: там не оставалось больше ненавистных нам кошек и собак, птицы же становились нашим кормом, и великая мечта на короткое время воплощалась-таки в реальность: пусть только здесь и сейчас.

В последнее же время – следует признать – мы терпим больше и больше неудач: люди научились слишком хорошо защищать свои жизни и жилища от неблагоприятных обстоятельств, и совсем уж редко – во время их войн или нечастых катаклизмов – нам удаётся снова обрести прежнюю силу и смелость. В остальных же случаях нам остаётся обычная месть: даже не месть как таковая, а всего лишь воздаяние по заслугам, являющееся в то же время нашим главным делом: добывание пищи в закромах этого самого человечества.

Не все из нас в состоянии понять это: слишком многим – увы – дано разума достаточно лишь для того, чтобы правильно обойти ловушку и не попасться в красиво оформленную крысоловку, хотя – разумеется – для этого требуется также немало сообразительности. Но способность к абстрактному мышлению – нечто куда большее – и отсутствие навыков к нему приводит к печальным последствиям: мало кто из нас способен понять, что утаскивая кусок сыра из укромного подвала к себе в нору, мы не только добываем пищу в своём законном ареале, но и обкрадываем человечество.

Многие крысы возразят мне: а где же мы ещё можем добывать пищу? – и будут абсолютно правы: человечество само привело нас к подобным взаимоотношениям. Ведь согласно древним легендам и сказаниям давным-давно – на заре цивилизации – мы существовали совершенно независимо друг от друга: мы добывали себе пропитание там же, где и все – в лесах и полях, что было совсем даже и неплохо, пока не появились стойбища этих существ: они росли вширь и ввысь, а их обитатели захватывали уже наши ареалы, вынуждая нас изменять стратегию. Мы просто вынуждены были – чтобы не исчезнуть – селиться рядом и искать пропитание не только и столько в привычных местах – сколько в кладовых этого самого человечества, компенсируя свои потери.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.