Дэвид Линдсей
Путешествие к Арктуру

1. СЕАНС

Мартовским вечером, в восемь часов, Бэкхаус, медиум – быстро восходящая звезда в мире парапсихологов – был препровожден в кабинет в Проленде, Хэмпстедской резиденции Монтегю Фаулла. Комната была освещена лишь светом пылающего камина. Хозяин взглянул на него с вялым любопытством, встал, и они обменялись традиционными приветствиями. Указав гостю на кресло перед камином, южноафриканский коммерсант вновь опустился в свое. Включили электрическое освещение. Похоже, рельефные, правильные черты лица Фаулла, его кожа с металлическим отливом и общая атмосфера скучающего безразличия не произвели особого впечатления на медиума, привыкшего оценивать людей с особой точки зрения. В Бэкхаусе, напротив, была какая-то новизна для коммерсанта. И, спокойно разглядывая его сквозь полуприкрытые веки и дым своей сигары, он удивлялся, каким образом этот маленький плотный человек с остроконечной бородкой ухитряется сохранять такой свежий и здоровый вид, несмотря на патологическую природу своей профессии.

– Вы курите? – растягивая слова, спросил Фаулл, как бы завязывая беседу. – Нет? Тогда, может быть, выпьете?

– Не сейчас, спасибо.

Наступила пауза.

– Все в порядке? Материализация состоится?

– Не вижу причин сомневаться в этом.

– Это хорошо, я не хотел бы, чтобы мои гости были разочарованы. Я уже выписал вам чек, он у меня в кармане.

– Это можно и потом.

– По-моему, было назначено на девять.

– Я полагаю, да.

Разговор не клеился. Фаулл с равнодушным видом развалился в кресле.

– Не хотите ли узнать о моих приготовлениях?

– Не думаю, что нужны какие-то приготовления, разве что стулья для ваших гостей.

– Я имею в виду убранство комнаты для сеанса, музыку и все такое.

Бэкхаус пристально посмотрел на хозяина:

– Но это не театральное представление.

– Правильно. Видимо, я должен объяснить… Будут присутствовать дамы, а дамы, вы знаете, склонны к эстетике.

– В таком случае, у меня нет возражений. Надеюсь только, что они насладятся представлением до конца.

Говорил он довольно сухо.

– Ну тогда все в порядке, – сказал Фаулл. Он разжег сигару, встал и налил себе виски.

– Вы пойдете взглянуть на комнату?

– Нет, спасибо. Предпочитаю не заходить туда раньше времени.

– Тогда пойдемте, я познакомлю вас с моей сестрой, миссис Джеймсон, она в гостиной. Она иногда оказывает мне любезность и выступает в роли хозяйки, поскольку я не женат.

– С удовольствием, – холодно сказал Бэкхаус.

Они застали леди одну, сидящую с грустным видом у открытого рояля. Она играла Скрябина и еще находилась под впечатлением музыки. Медиум обратил внимание на ее тонкие строгие патрицианские черты и фарфоровые руки и удивился, что у Фаулла такая сестра. Она встретила его смело, мелькнула лишь тень волнения. Он привык к такому приему со стороны женщин и прекрасно знал, как с ними обходиться.

– Что меня удивляет, – произнесла она почти шепотом после десяти минут изящной бессодержательной беседы, – так это не столько появление само по себе – хотя это вне сомнения будет поразительно, сколько ваша уверенность, что оно произойдет. Скажите, на чем основывается эта уверенность?

– Я сплю с открытыми глазами, – ответил он, оглядываясь на дверь, – а другие видят мои сны. Вот и все.

– Но это великолепно, – произнесла миссис Джеймсон и улыбнулась с несколько отсутствующим видом, так как только что вошел первый гость.

Это был Кент-Смит, бывший мировой судья, знаменитый своим грубым судейским юмором, который, однако, у него хватало ума не переносить в личную жизнь. Хотя ему было уже далеко за семьдесят, глаза его еще удивительно блестели. Проявив стариковское умение выбирать, он немедленно разместился в самом удобном из многих удобных кресел.

– Итак, нас сегодня ожидают чудеса?

– Свежий материал для вашей автобиографии, – заметил Фаулл.

– А, не нужно упоминать мою неудачную книгу. Старый чиновник просто развлекается на пенсии, мистер Бэкхаус. У вас нет причин для беспокойства – я прошел школу осмотрительности.

– Я не беспокоюсь. Нет абсолютно никаких возражений против того, чтобы вы опубликовали все, что захотите.

– Вы чрезвычайно любезны, – сказал старик с хитрой улыбкой.

– Трент сегодня не придет, – заметила миссис Джеймсон, бросив на брата странный взгляд.

– Я и не думал, что он придет. Его это не интересует.

– Понимаете ли, – продолжала она, обращаясь к судье, – мы все должны быть признательны миссис Трент.

– Она просто великолепно убрала старую гостиную наверху и обеспечила услуги чудного маленького оркестра.

– Ну просто римское великолепие.

– Бэкхаус считает, что к духам нужно относиться с большим почтением, – рассмеялся Фаулл.

– Конечно, мистер Бэкхаус, поэтическая обстановка…

– Прошу прощения. Я простой человек и всегда предпочитаю сводить все к элементарной простоте. Я не возражаю, а просто высказываю свое мнение. Природа это одно, а искусство – другое.

– А я не согласен с вами, – сказал бывший судья. – Подобное событие должно быть обставлено просто, чтобы устранить возможность жульничества. Извините за прямоту, мистер Бэкхаус.

– Мы будем сидеть при полном свете, – ответил Бэкхаус, – и всем будет предоставлена возможность осмотреть комнату. Я также попрошу вас подвергнуть меня личному досмотру.

Наступила неловкая тишина. Ее нарушило прибытие еще двух гостей, вошедших вместе. Это были Прайор, процветающий импортер кофе из Сити, и Ланг, биржевой маклер, хорошо известный в своем кругу как иллюзионист-любитель. С последним Бэкхаус был немного знаком. Прайор, наполнивший комнату легким ароматом вина и табачного дыма, попытался внести в происходящее атмосферу веселости. Однако, обнаружив, что его усилий никто не поддерживает, он вскоре затих и принялся разглядывать акварели на стенах. Высокий, худой, лысеющий Ланг говорил мало, но во все глаза смотрел на Бэкхауса.

Принесли кофе, ликеры, сигареты. Все воздали им должное, кроме Ланга и медиума. Тут провозгласили о прибытии профессора Халберта. Он был видным психологом, писал и давал лекции по вопросам преступности, психических заболеваний, гениальности и так далее, рассматриваемым с точки зрения психологии. Его присутствие на такой встрече несколько озадачило остальных гостей, и все почувствовали, что происходящее немедленно обрело дополнительную торжественность. Он был невысок, невзрачен, с мягкими манерами, но он был, по-видимому, самым неподатливым и упрямым из всей разношерстной компании. Не обращая на медиума абсолютно никакого внимания, он сразу подсел к Кент-Смиту и начал обмениваться с ним замечаниями.

Через несколько минут после назначенного часа без всякого объявления вошла миссис Трент. Это была женщина лет двадцати восьми. У нее было белое, скромное, как у святой, лицо, гладкие черные волосы и такие малиновые и полные губы, что казалось, они переполнены кровью. Ее высокая изящная фигура была подчеркнута чрезвычайно дорогим нарядом. Она кивнула остальным собравшимся и украдкой взглянула на Фаулла, улыбнувшись ему. Тот странно посмотрел на нее, и Бэкхаус, от внимания которого не ускользнуло ничто, увидел в самодовольстве, мелькнувшем в глазах, затаившегося варвара. Она отказалась от напитков, и Фаулл предложил, поскольку все уже собрались, перейти в верхнюю гостиную.

Миссис Трент подняла тонкую ладонь.

– Монтегю, ты дал мне карт-бланш или нет?

– Конечно, да, – со смехом сказал Фаулл. – Но в чем дело?

– Возможно, это несколько бесцеремонно. Не знаю. Я пригласила присоединиться к нам двух друзей. Нет, их никто не знает… Это два самых необычных человека, которых вы когда-либо видели. И я уверена – медиумы.

– Звучит весьма таинственно. Кто же они?

– Вы нас заинтриговали, назовите, по крайней мере, их имена, – вставила миссис Джеймсон.

– Одного зовут Маскалл, а другого – Найтспор. Это практически все, что я о них знаю, так что не нужно меня больше ни о чем спрашивать.

– Но где вы их подцепили? Где-то же вы должны были их подцепить?

– Это просто перекрестный допрос. Я что, погрешила против приличий? Клянусь, я больше не скажу о них ни слова. Они сейчас будут здесь, и я предоставлю их вам.

– Я их не знаю, – сказал Фаулл, – и похоже, никто не знает, но, разумеется, мы все будем им рады… Нам подождать, или как?

– Я сказала, в девять, а уже полдесятого. Вполне возможно, они и вовсе не появятся… В любом случае, не ждите.

– Я бы предпочел начать немедленно, – сказал Блэкхаус.

Гостиная – высокая комната, сорока футов в длину и двадцати в ширину – была по такому случаю разделена на две равные части тяжелым занавесом, натянутым посредине.

Дальний конец, таким образом, был закрыт. Ближайшая половина, благодаря расставленным полукругом креслам, превратилась в зрительный зал. Другой мебели не было. Посреди стены, между спинками кресел и дверью, пылал большой камин. Электрические бра ярко освещали помещение. Пол был покрыт роскошным ковром.

Рассадив гостей по местам, Фаулл подошел к занавесу и отдернул его. Взору предстала точная, или почти точная, копия сцены в храме из спектакля «Волшебная флейта» в театре Друри-Лейн: мрачная массивная архитектура, яркое небо, на фоне которого вырисовывалась гигантская сидящая статуя фараона. У пьедестала статуи находилось деревянное ложе с фантастической резьбой. Возле занавеса стояло простое дубовое кресло для медиума, развернутое под углом к аудитории. У многих присутствующих в душе возникло ощущение, что декорация совершенно не соответствует случаю и отдает неприятной нарочитостью. Особенно Бэкхаус был, казалось, выбит из колеи. Однако посыпался град обычных комплиментов в адрес миссис Трент, придумавшей такой замечательный театр. Фаулл пригласил своих друзей подойти ближе и обследовать помещение так тщательно, как они того пожелают. Лишь Прайор и Ланг приняли это предложение. Первый бродил среди картонных декораций, насвистывая под нос и постукивая по ним время от времени костяшками пальцев. Ланг, находившийся в своей стихии, – не обращая внимания на остальных, приступил к самостоятельному терпеливому поиску скрытых приспособлений. Фаулл и миссис Трент стояли в углу храма, переговариваясь вполголоса, а миссис Джеймсон, делая вид, что занимает беседой Бэкхауса, следила за ними, как умеет следить лишь глубоко заинтересованная женщина.

Лангу, к его неудовольствию, не удалось найти ничего, внушающего подозрения, и медиум попросил, чтобы осмотрели его платье.

– Все эти предосторожности совершенно излишни и не относятся к делу, в чем вы сами вскоре убедитесь. Однако моя репутация требует, чтобы другие люди, не присутствующие здесь, не могли потом сказать, что это было надувательство.

Неприятная миссия исследовать карманы и рукава вновь выпала Лангу. Через несколько минут он выразил свое удовлетворение тем, что Бэкхаус не располагал ничем механическим. Гости вновь расселись. Фаулл велел принести еще два кресла для друзей миссис Трент, которые, однако, еще не прибыли. Затем он нажал на кнопку электрического звонка и уселся на свое место.

По этому сигналу начал играть скрытый от глаз оркестр. Удивленный шепот пронесся среди зрителей, когда, без всякого предупреждения, в воздухе задрожала прекрасная и торжественная мелодия музыки Моцарта к сцене в храме. Все замерли в ожидании, и несмотря на бледность и спокойствие миссис Трент, было видно, что она глубоко тронута. Было очевидно, что с эстетической точки зрения она пока что была самой значительной личностью среди присутствующих. Фаулл, развалившись, как обычно, наблюдал за ней, опустив голову на грудь.

Бэкхаус встал, положил руки на спинку кресла и заговорил. Тут же музыка стихла до пианиссимо и оставалась такой, пока он стоял.

– Леди и джентльмены, сейчас вы станете свидетелями материализации. Это означает, что вы увидите, как в пространстве появится нечто, чего там ранее не было. Сначала оно появится в парообразном виде, но затем это будет твердое тело, которое любой из присутствующих может ощутить и потрогать – и например, обменяться с ним рукопожатием. Ибо это тело будет иметь вид человека. Это будет настоящий мужчина или женщина – кто именно, сказать не могу – но мужчина или женщина, появившиеся неизвестно откуда. Однако если вы потребуете от меня объяснений по поводу происхождения этой материализованной фигуры – каково ее происхождение, откуда берутся атомы и молекулы, составляющие ее ткани, я не в состоянии удовлетворить ваше любопытство. Я сейчас воспроизведу этот феномен, если впоследствии кто-нибудь сможет мне его объяснить, я буду очень благодарен… Вот все, что я могу сказать.

Он вновь сел, вполоборота к зрителям, и на секунду замер, прежде чем приступить к своему делу.

И в эту самую минуту слуга распахнул дверь и провозгласил негромким, но внятным голосом:

– Мистер Маскалл, мистер Найтспор.

Все обернулись. Фаулл поднялся, чтобы приветствовать опоздавших. Бэкхаус тоже встал и смотрел на них тяжелым взглядом.

Два незнакомца остались стоять у тихо закрывшейся за ними двери. Казалось, они ждали, пока стихнет легкое оживление, вызванное их появлением, прежде чем двинуться дальше. Маскалл производил впечатление великана, но был более широкого и крепкого сложения, чем большинство высоких людей. Черты лица его, обрамленного окладистой бородой, были крупными, массивными и грубыми, как будто вырезанными из дерева, но в маленьких черных глазах вспыхивали огоньки дерзости и ума. Короткие черные волосы торчали ежиком. Найтспор был среднего роста, но выглядел таким жестким и суровым, что казалось, он начисто лишен всех человеческих чувств и слабостей. При взгляде на его выбритое лицо казалось, что его терзает сильнейшая духовная жажда, взор его был безумным и обращенным вдаль. Оба мужчины были одеты в твидовые костюмы.

И прежде чем кто-либо проронил слово, громкий жуткий грохот рушащейся каменной кладки заставил собравшихся в ужасе вскочить из своих кресел. Казалось, будто обвалилась вся верхняя часть здания. Фаулл кинулся к двери и крикнул слугу, чтобы тот объяснил, что происходит. Вопрос пришлось повторить дважды, прежде чем тот понял, что от него хотят. Он сказал, что ничего не слышал. Подчиняясь приказу хозяина, он отправился наверх. Однако там все было в порядке, и прислуга тоже ничего не слышала.

Тем временем Бэкхаус, практически единственный из собравшихся сохранивший хладнокровие, направился прямо к Найтспору, который стоял, покусывая ногти.

– Может быть, вы можете это объяснить, сэр?

– Это было сверхъестественное явление, – резко, вполголоса ответил Найтспор и отвернулся от собеседника.

– Я так и подумал. Это известный феномен, но мне не доводилось слышать его таким громким.

Затем он обошел гостей, успокаивая их. Понемногу они пришли в себя, но было заметно, что их первоначальный легкий добродушный интерес к происходящему сменился напряженной настороженностью. Маскалл и Найтспор заняли отведенные им места. Миссис Трент по-прежнему украдкой бросала на них беспокойные взгляды. В течение всего инцидента продолжал звучать гимн Моцарта. Оркестр тоже ничего не слышал.

Бэкхаус наконец приступил к своему делу. Оно было ему знакомо, и он не тревожился за результат. Вызвать материализацию простым усилием воли или развитием каких-либо способностей было невозможно; в противном случае то, чем занимался он, могли бы делать многие. Он был феноменален по натуре – стена, разделяющая его и духовный мир была разрушена во многих местах. Через бреши в его сознании обитатели неведомого, по его зову, робко и с ужасом проходили на время в материальную многоцветную вселенную… Он не мог сказать, как это происходит. Такой опыт не проходил бесследно для тела, и множество подобных усилий вели к безумию и ранней смерти. Поэтому манеры Бэкхауса были суровыми и грубыми. Вульгарная бестактная подозрительность одних свидетелей и легкомысленное эстетство других были в равной мере неприятны его решительному сдержанному сердцу; но он должен был жить, и чтобы зарабатывать на жизнь, ему приходилось со всем этим мириться.

Он сел лицом к деревянному ложу. Глаза его оставались открытыми, но, казалось, смотрели внутрь. Щеки его побледнели, и он заметно похудел. Зрители почти перестали дышать. Более чувствительные начали ощущать или воображать странные привидения повсюду вокруг. Глаза Маскалла сверкали в предвкушении зрелища, брови его двигались вверх-вниз, но Найтспор выглядел скучающим.

Через десять долгих минут стало видно, что пьедестал статуи начал слегка расплываться, будто снизу поднимался какой-то заслоняющий его туман. Этот туман постепенно сгустился в видимое облако, клубящееся со всех сторон и постоянно меняющее форму. Профессор привстал, одной рукой придерживая очки на переносице.

Постепенно, шаг за шагом, облако приняло размеры и приблизительные очертания взрослого человеческого тела, хотя все еще было неясно и размыто. Оно легко парило в воздухе, в футе, или около того, над ложем. Бэкхаус выглядел изможденным и сам походил на привидение. Миссис Джеймсон в своем кресле тихо лишилась чувств, но этого никто не заметил, и она вскоре пришла в себя. Призрак теперь опустился на ложе и в этот момент, казалось, вдруг потемнел, стал материальным и похожим на человека. Многие из гостей были так же бледны, как и сам медиум, но Фаулл сохранил свое стоическое равнодушие и время от времени поглядывал на миссис Трент. Она, не отрываясь, глядела прямо на ложе и беспрестанно вертела между пальцев кружевной платочек. Музыка продолжала играть.

К этому времени фигура, несомненно, представляла собой лежащего человека. Лицо его приобрело отчетливость. Тело было покрыто чем-то вроде савана, но черты лица принадлежали юноше. Одна гладкая рука спадала, почти касаясь пола, белая и недвижная. Те из компании, кто был послабее духом, глядели на это зрелище со смертельным ужасом, остальные были серьезны и растерянны. Видение человека было «мертвым», но почему-то производило впечатление не смерти, следующей за жизнью, а смерти, предшествующей жизни. Все чувствовали, что он может сесть в любой момент.

– Прекратите эту музыку! – пробормотал Бэкхаус, шатаясь, встал с кресла и повернулся лицом к публике. Фаулл коснулся звонка. Прозвучало еще несколько аккордов, затем воцарилась полная тишина.

– Кто хочет, может подойти к кушетке, – с трудом выговорил Бэкхаус.

Ланг тут же приблизился и с благоговейным страхом уставился на сверхъестественного юношу.

– Если угодно, можете потрогать, – сказал медиум.

Но Ланг не рискнул, как не рискнул и никто из остальных, один за другим на цыпочках подошедших к кушетке – пока очередь не дошла до Фаулла. Он посмотрел прямо в глаза миссис Трент, которой это зрелище, казалось, внушало страх и отвращение, а затем не только коснулся призрака, но вдруг схватил свисавшую руку и с силой стиснул. Миссис Трент негромко вскрикнула. Призрачный гость открыл глаза, странно посмотрел на Фаулла и сел на кушетке. На устах его заиграла загадочная улыбка. Фаулл взглянул на свою руку; ощущение сильного удовольствия прошло по его телу. Маскалл подхватил миссис Джеймсон: ее поразил очередной приступ дурноты. Подбежала миссис Трент и вывела ее из комнаты. Ни та, ни другая не вернулись.

Фантом уже стоял, оглядываясь вокруг с той же странной улыбкой. Прайору стало плохо, и он вышел. Остальные мужчины более-менее держались вместе, ища человеческого общества, лишь Найтспор расхаживал взад-вперед, как человек, изнывающий от скуки и нетерпения, а Маскалл пытался расспросить юношу. Призрак внимательно смотрел на него с недоуменным выражением лица, но не отвечал. Бэкхаус сидел в стороне, закрыв лицо руками.

И в этот момент дверь с силой распахнулась, и без всякого объявления в комнату на несколько ярдов вприпрыжку влетел незнакомец и остановился. Никто из друзей Фаулла никогда раньше его не видел. Это был полный невысокий человек с на удивление хорошо развитой мускулатурой и слишком большой головой по сравнению с телом. Его безбородое лицо выражало на первый взгляд смесь проницательности, жестокости и насмешки.

– Эгей, джентльмены! – громко вскричал он. Голос его был пронзительным и странным образом неприятным для слуха. – Итак, у нас тут маленький посетитель.

Найтспор повернулся спиной, но все остальные изумленно уставились на незваного гостя. Он сделал еще несколько шагов и очутился у самого импровизированного театра.

– Могу я осведомиться, сэр, чему я обязан честью принимать вас у себя? – угрюмо спросил Фаулл. Он подумал, что вечер идет не так гладко, как он ожидал.

Незнакомец мгновение оглядывал его, а затем разразился громким раскатистым смехом. Он игриво хлопнул Фаулла по спине – но удар этот был весьма сильным, его жертва отшатнулась к стене и не сразу смогла восстановить равновесие.

– Добрый вечер, хозяин!

– И тебе тоже добрый вечер, приятель! – продолжал он, обращаясь к сверхъестественному юноше, который тем временем начал бродить по комнате, явно не сознавая, где находится. – Думаю, мне доводилось видеть кое-кого очень похожего на тебя.

Ответа не последовало.

Незваный гость придвинул свою голову к самому лицу фантома.

– Как ты знаешь, у тебя здесь права нет.

Фигура посмотрела на него с улыбкой, полной значения, которого, однако, никто понять не мог.

– Остерегайся того, что делаешь, – торопливо сказал Бэкхаус.

– В чем дело, привратник духов?

– Я не знаю, кто вы, но если вы к ЭТОМУ примените физическое насилие, что вы, похоже, намереваетесь сделать, последствия могут оказаться весьма неприятными.

– А без приятности наш вечер будет испорчен, не так ли, мой маленький корректный друг?

Насмешка покинула его лицо, как солнечный свет покидает землю, и оно стало жестким и каменным. И прежде, чем кто-либо понял, что он делает, он вцепился волосатыми руками в мягкую белую шею материализованной фигуры и в два приема повернул ее на полный оборот. Раздался слабый странный вскрик, и тело рухнуло на пол. Лицо было обращено вверх. Гости с невыразимым потрясением наблюдали, как загадочная, но очаровательная улыбка сменилась вульгарной, отвратительной, скотской ухмылкой, отбросившей в каждое сердце тень моральной мерзости. Эта трансформация сопровождалась тошнотворным зловонием кладбища.

Черты лица быстро расплылись, тело потеряло четкость, переходя из материального состояния в призрачное, и не прошло и двух минут, как призрак совершенно исчез.

Коротышка-незнакомец повернулся и рассмеялся в лицо собравшимся долгим громким смехом, не похожим ни на что в природе.

Профессор возбужденно вполголоса что-то говорил Кент-Смиту. Фаулл поманил Бэкхауса за кулисы декораций и, не говоря ни слова, вручил ему чек. Медиум сунул чек в карман, застегнул пиджак и вышел из комнаты. Ланг последовал за ним, чтобы выпить рюмочку.

Незнакомец подвинул свое лицо вплотную к лицу Маскалла.

– Ну, великан, что ты обо всем этом думаешь? Не хотелось бы тебе увидеть страну, где плоды такого рода растут вовсю?

– Какого рода плоды?

– Этот экземпляр крыжовника.[1]

Маскалл отмахнулся от него своей огромной лапой.

– Кто вы и как сюда попали?

– Позови своего друга. Возможно, он меня узнает.

Найтспор придвинул кресло к камину и смотрел на тлеющие угольки с застывшим фанатичным выражением.

– Если я нужен Крэгу, пусть он подойдет ко мне, – сказал он своим странным голосом.

– Ты видишь, он меня знает, – заявил Крэг с насмешливым видом. Подойдя к Найтспору, он положил руку на спинку его кресла.

– Все та же прежняя гложущая жажда?

– Что происходит на этот раз? – презрительно осведомился Найтспор, не меняя позы.

– Суртур исчез, и мы должны следовать за ним.

– Откуда вы двое знаете друг друга и о ком вы говорите? – спросил Маскалл, в растерянности переводя взгляд с одного на другого.

– У Крэга для нас есть кое-что. Выйдем отсюда, – ответил Найтспор. Он встал и бросил взгляд через плечо. Маскалл проследил за его взглядом и увидел, что немногие оставшиеся в комнате внимательно следят за небольшой компанией.

2. НА УЛИЦЕ

Три человека стояли на улице перед домом. Ночь была чуть морозной, но очень ясной, дул восточный ветер. От огромного количества сияющих звезд небо казалось огромным манускриптом с иероглифическими знаками. Маскалл испытывал странное возбуждение; у него было чувство, что должно случиться нечто необычное.

– Что привело вас сегодня в этот дом, Крэг, и что заставило вас сделать то, что вы сделали?.. Как нам понимать это видение?

– На его лице, видимо, было выражение Кристалмена, – пробормотал Найтспор.

– Мы уже обсудили это, не так ли, Маскалл? Маскаллу не терпится увидеть этот редкий плод во всей красе.

Маскалл внимательно посмотрел на Крэга, пытаясь проанализировать свои чувства по отношению к нему. Его личность, несомненно, вызывала у Маскалла неприязнь, но одновременно с этой антипатией в его сердце была какая-то дикая жизненная энергия, которая некоторым странным образом была связана с Крэгом.

– Почему вы настаиваете на этом сравнении? – спросил он.

– Потому что оно уместно. Найтспор абсолютно прав. Это было лицо Кристалмена, и мы отправляемся в страну Кристалмена.

– И где эта таинственная страна?

– Торманс.

– Оригинальное название. Но где это?

Крэг усмехнулся, показывая в свете уличного фонаря свои желтые зубы.

– Это жилой пригород Арктура.

– О чем он говорит, Найтспор?.. Вы имеете в виду звезду с этим именем? – продолжал он, обращаясь к Крэгу.

– Которая в этот самый момент прямо перед тобой, – сказал Крэг, указывая толстым пальцем на самую яркую звезду в юго-восточной части неба. – Там ты видишь Арктур, а Торманс – его единственная населенная планета.

Маскалл посмотрел на большую мерцающую звезду и вновь перевел взгляд на Крэга. Затем он достал трубку и принялся ее набивать.

– Вы, должно быть, придумали новый вид юмора, Крэг.

– Я буду рад, если смогу тебя развлечь, Маскалл, хотя бы всего на несколько дней.

– Я хотел вас спросить – откуда вы знаете мое имя?

– Было бы странно, если бы я его не знал, учитывая, что я сюда явился только ради тебя. Между прочим, мы с Найтспором старые друзья.

Маскалл застыл, его спичка повисла в воздухе.

– Вы сюда явились ради меня?

– Конечно. Ради тебя и Найтспора. Мы трое будем товарищами в путешествии.

Маскалл наконец разжег свою трубку и несколько секунд холодно дымил ей.

– Извините, Крэг, но я вынужден предположить, что вы сошли с ума.

Крэг откинул голову и расхохотался скрежещущим смехом.

– Я сошел с ума, Найтспор?

– Суртур направился на Торманс? – Сдавленным голосом воскликнул Найтспор, не сводя глаз с лица Крэга.

– Да, и он требует, чтобы мы немедленно последовали за ним.

Сердце Маскалла начало странно биться. Весь разговор, казалось, происходил во сне.

– А с каких пор, Крэг, абсолютно незнакомый мне человек что-то от меня ТРЕБУЕТ… Кроме того, что это за личность?

– Шеф Крэга, – сказал Найтспор, отворачиваясь.

– Эта головоломка слишком сложна для меня. Сдаюсь.

– Ты ищешь тайн, – сказал Крэг, – и естественно, их находишь. Попробуй упростить свои представления, мой друг. Все это дело просто и серьезно.

Маскалл пристально смотрел на него и торопливо курил.

– А откуда ты взялся сейчас? – вдруг спросил Найтспор.

– Из старой лаборатории в Старкнессе… Ты слышал о знаменитой Старкнесской обсерватории, Маскалл?

– Нет. Где это?

– На северо-восточном побережье Шотландии. Там время от времени делаются занятные открытия.

– Например, как совершать путешествия к звездам. Итак, этот Суртур оказался астрономом. И вы, видимо, тоже?

Крэг вновь усмехнулся.

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы привести в порядок свои дела? Когда ты будешь готов начать?

– Вы весьма заботливы, – расхохотался Маскалл. – Я уж начал бояться, что меня потащат отсюда прямо сейчас… Однако у меня нет ни жены, ни поместья, ни профессии, так что можно не тянуть… Каков предполагаемый маршрут?

– Ты счастливый человек. Смелое, отважное сердце, и никаких обязательств. – Черты лица Крэга вдруг стали серьезными и строгими. – Не будь глупцом, не отвергай дар судьбы. Отвергнутый дар не предлагается вновь.

– Крэг, – просто ответил Маскалл, засовывая трубку обратно в карман, – поставь себя на мое место. Даже если бы я изнывал от жажды приключений, как мог бы я воспринять всерьез такое безумное предложение, как это? Что я знаю о тебе, о твоем прошлом? Может, ты меня разыгрываешь, а может, ты сбежал из сумасшедшего дома – я ничего об этом не знаю. Если ты заявляешь, что ты необычный человек и тебе нужна моя помощь, ты должен представить мне доказательства.

– А какие доказательства ты счел бы достаточными, Маскалл?

Произнося эти слова, он схватил Маскалла за предплечье. Тут же острая леденящая боль пронзила тело великана-медиума – и в то же мгновение мозг его вспыхнул. Свет ворвался в него, как восход солнца. И он впервые спросил себя: вдруг эта фантастическая беседа каким-то образом касается реальных вещей?

– Послушай, Крэг, – произнес он неторопливо, и в сознании его начали проноситься в полном беспорядке странные образы и представления. – Ты говоришь о некоем путешествии. Что ж, если бы это путешествие было возможно, и мне представился бы случай его совершить, я хотел бы не вернуться никогда. За сутки на этой арктурианской планете я отдал бы жизнь. Вот мое отношение к этому путешествию… А теперь докажи мне, что все, о чем ты говоришь, не чушь. Предъяви свои верительные грамоты.

Все время, пока Маскалл говорил, Крэг не сводил с него глаз, и на его лице постепенно вновь появлялось насмешливое выражение.

– О, у тебя будут твои сутки, возможно и больше, но немногим больше. Ты отважный парень, Маскалл, но эта поездка окажется несколько напряженной, даже для тебя… Итак, как неверующие древности, ты хочешь знака с небес?

Маскалл нахмурился.

– Все это просто смехотворно. Наш мозг перевозбужден тем, что произошло ТАМ. Пойдемте по домам, утро вечера мудренее.

Крэг удержал его одной рукой, роясь в верхнем кармане. Наконец он выудил нечто, напоминающее небольшую складную лупу. Диаметр стекла не превышал двух дюймов.

– Сначала взгляни на Арктур через это, Маскалл. Возможно, это послужит предварительным знаком. К сожалению, это все, что я могу. Я не странствующий волшебник… Очень постарайся это не уронить. Эта штука немного тяжеловата.

Маскалл взял лупу в руку, с минуту боролся с ней, затем изумленно взглянул на Крэга. Этот небольшой предмет весил по меньшей мере двадцать фунтов, хотя был немногим больше, чем монета в одну крону.

– Что это за материал, Крэг?

– Посмотри сквозь нее, мой любезный друг. Я тебе для этого ее дал.

Маскалл с трудом поднял ее, направил в сторону мерцающего Арктура и устремил на звезду такой долгий взгляд, какой позволили мышцы руки, пытавшейся удержать лупу неподвижно. Он увидел следующее. Звезда, которая невооруженному глазу казалась одиночной желтой светящейся точкой, теперь явно разделилась на два ярких, но небольших солнца, большее из которых было по-прежнему желтым, в то время как его меньший сосед был изумительно голубым. Но это было не все. Вокруг желтого солнца явно вращался сравнительно небольшой и плохо различимый спутник, который, казалось, светился не собственным, а отраженным светом… Маскалл несколько раз опускал и поднимал руку. Вновь видел одно и то же зрелище, но больше ничего различить не мог. Наконец, не говоря ни слова, он вернул лупу Крэгу и стоял, покусывая нижнюю губу.

– Ты тоже взгляни, – проскрежетал Крэг, протягивая лупу Найтспору.

Найтспор повернулся спиной и принялся ходить взад-вперед. Крэг язвительно рассмеялся и засунул лупу обратно в карман.

– Ну, Маскалл, ты удовлетворен?

– Значит, Арктур – двойное солнце. А эта третья точка и есть планета Торманс?

– Наш будущий дом, Маскалл.

Маскалл продолжал обдумывать.

– Ты спрашиваешь, удовлетворен ли я? Я не знаю, Крэг. Это удивительно, вот и все, что я могу сказать. Но я удовлетворен в одном. Должно быть, в Старкнессе замечательные астрономы, и если ты пригласишь меня в свою обсерваторию, я непременно приеду.

– Я приглашаю тебя. Мы отправляемся туда.

– А ты, Найтспор? – спросил Маскалл.

– Это путешествие придется совершить, – ответил его друг невнятно, – хотя я не вижу, что из этого выйдет.

Крэг метнул на него пронизывающий взгляд.

– Чтобы взволновать Найтспора, нужно было бы организовать более удивительные приключения, чем это.

– И все же он отправляется.

– Но не по любви. Он отправляется просто, чтобы составить тебе компанию.

Маскалл вновь отыскал на юго-востоке большую яркую одинокую звезду, и сердце его, по мере того как он вглядывался в нее, переполнялось прекрасными и болезненными стремлениями, которым он, однако, не мог найти разумного объяснения. Он чувствовал, что его судьба каким-то образом связана с этим гигантским, безмерно далеким солнцем. И все же в душе он не осмеливался признать серьезность Крэга.

Глубоко погруженный в свои мысли, он выслушал прощальные фразы Крэга, и лишь по прошествии нескольких минут, оставшись наедине с Найтспором, он понял, что они касались таких прозаических вопросов, как маршрут поездки и расписание поездов.

– Крэг поедет с нами на север, Найтспор? Я не вполне понял.

– Нет, мы отправимся первыми, а он присоединится к нам в Старкнессе послезавтра вечером.

Маскалл стоял в задумчивости.

– Что я должен думать об этом человеке?

– К твоему сведению, – ответил Найтспор со скучающим видом, – мне неизвестны случаи, когда бы он лгал.

3. СТАРКНЕСС

Через два дня в два часа пополудни Маскалл и Найтспор прибыли в Старкнесскую обсерваторию, покрыв пешком семь миль от станции Хайллар. Пустынная заброшенная дорога большей частью шла вдоль края довольно высоких скал у берега Северного моря. Светило солнце, но из-за свежего восточного ветра воздух был холодным и соленым. Темно-зеленые волны пестрели белизной. В течение всего пути их сопровождали жалобные прекрасные крики чаек.

Обсерватория предстала перед их глазами, как маленькая изолированная колония, гнездившаяся на самом кончике суши; поблизости не было никакого жилья. Она состояла из трех строений: небольшого каменного жилого дома, приземистой мастерской и, примерно в двухстах ярдах дальше к северу, квадратной в плане башни, сложенной из гранита и возвышающейся на семьдесят футов. Дом и мастерскую разделял сильно замусоренный открытый двор. Оба строения окружала одиночная каменная стена, за исключением стороны, выходящей к морю, где сам дом образовывал продолжение скалы. Никто не вышел им навстречу. Все окна были закрыты, и Маскалл был готов поклясться, что все это хозяйство было заброшено и покинуто.

Он прошел в открытые ворота, Найтспор следовал за ним, и энергично постучал в дверь. Дверной молоток был покрыт толстым слоем пыли, и несомненно, им давно не пользовались. Он приложил ухо к двери, но не услышал в доме никакого движения. Он попробовал повернуть ручку; дверь была закрыта.

Они обошли дом в поисках другого входа, но эта дверь была единственной.

– Не очень многообещающе, – проворчал Маскалл. – Тут никого нет… Посмотри сарай, а я схожу к этой башне.

Найтспор, не проронивший и полдюжины слов с тех пор, как они сошли с поезда, молча подчинился и направился через двор. Маскалл вновь вышел за ворота. Достигнув подножия башни, стоявшей немного в стороне от скалы, он обнаружил, что дверь закрыта на тяжелый висячий замок. Взглянув вверх, он увидел шесть окон, расположенных на равном расстоянии одно над другим, все на восточной стороне, выходившей на море. Поняв, что здесь он ничего не добьется, он пошел обратно в еще большем раздражении, чем раньше. Он присоединился к другу и услышал от Найтспора, что мастерская тоже заперта.

– В конце концов, нас приглашали или нет? – выругался Маскалл.

– Дом пуст, – ответил Найтспор, покусывая ногти. – Нужно разбить окно.

– Я вовсе не собираюсь торчать под открытым небом, пока Крэг соизволит явиться.

Он подобрал во дворе старый железный шкворень и, отойдя на безопасное расстояние, швырнул его в окно с поднимающейся рамой, расположенное на первом этаже. Тщательно избегая остатков разбитого стекла, Маскалл просунул руку в проем и отодвинул шпингалет. Спустя минуту они забрались внутрь и оказались в доме.

Комната, оказавшаяся кухней, была в неописуемо грязном и запущенном состоянии. Мебель почти развалилась, битая посуда и прочий хлам не были свалены в кучу, а валялись по всему полу, все было покрыто толстым слоем пыли. Пахло так отвратительно, что Маскалл решил, что комната не проветривалась по меньшей мере несколько месяцев. По стенам ползали насекомые.

Они прошли в другие комнаты первого этажа – судомойню, почти лишенную мебели столовую и кладовую. Та же грязь, затхлость и запущенность предстали их взору. С тех пор как к этим комнатам в последний раз прикасались или даже входили, прошло, должно быть, не меньше полгода.

– Твоя вера в Крэга еще держится? – спросил Маскалл. – Моя, признаюсь, на грани исчезновения. Если это дело не колоссальный розыгрыш, то во всяком случае очень на то похоже. Крэг в жизни тут не жил.

– Поднимемся сначала наверх, – предложил Найтспор.

Помещения наверху состояли из библиотеки и трех спален.

Все окна были плотно закрыты и воздух был невыносимым. Вне всякого сомнения, в постелях спали очень давно, и с тех пор они не убирались. Смятое линялое постельное белье хранило отпечатки спавших. Это, без сомнения, были очень давние отпечатки, поскольку на простынях и покрывалах скопилась вся мыслимая пыль.

– Кто мог бы тут спать, как ты думаешь? – расспрашивал Маскалл. – Персонал обсерватории?

– Скорее, путники вроде нас. Они внезапно покинули это место.

Маскалл широко открывал окна в каждой комнате, куда входил, а до тех пор задерживал дыхание. Две спальни выходили на море, а третья и библиотека – вверх вересковую пустошь. Эта библиотека оставалась последней неосмотренной комнатой, и Маскалл решил отнестись во всему этому делу как к гигантской мистификации, разве что они обнаружат в библиотеке следы недавнего пребывания.

Но в библиотеке, как и во всех других комнатах, стоял спертый воздух и лежала пыль. Маскалл до упора поднял оконную раму, тяжело упал в кресло и с отвращением взглянул на своего друга.

– Что ты теперь думаешь о Крэге?

Найтспор присел на краешек стола, стоявшего у окна.

– Возможно, он все же оставил для нас какое-нибудь послание.

– Какое послание? Зачем? Ты имеешь в виду, в этой комнате? Не вижу никакого послания.

Глаза Найтспора шарили по комнате и наконец вроде задержались на застекленном настенном шкафчике, содержавшем на одной из полок несколько старых бутылок и ничего более. Маскалл посмотрел на Найтспора и на шкафчик. Затем, не говоря ни слова, он встал, чтобы рассмотреть бутылки.

Всего их было четыре, одна больше, чем остальные. Те, что поменьше, были высотой дюймов восемь. Все имели форму торпеды, но донышко было плоским, что позволяло им стоять. Две из меньших бутылок были пусты и незакупорены, остальные содержали бесцветную жидкость и были снабжены странного вида пробками, похожими на сопла, которые тонким металлическим стержнем соединялись с зажимом, расположенным посредине боковой стенки бутылки. На них виднелись этикетки, но эти этикетки пожелтели от времени и надписи были почти неразборчивы. Маскалл перенес наполненные бутылки на стол, стоявший у окна, чтобы лучше рассмотреть их при свете. Найтспор подвинулся, давая ему место.

Теперь он разобрал на большей бутылке слова «Обратные солнечные лучи», и после некоторых сомнений ему показалось, что на другой он может различить нечто вроде «Обратные арктурианские лучи».

Он поднял глаза и вопросительно уставился на друга.

– Ты бывал здесь раньше, Найтспор?

– Я предположил, что Крэг оставит послание.

– Ну, я не знаю, возможно, это и послание, но оно нам ничего не говорит, во всяком случае, мне. Что это за обратные лучи?

– Свет, возвращающийся к своему источнику, – пробормотал Найтспор.

– И какого рода этот свет?

Найтспор, казалось, не хотел отвечать, но, поскольку Маскалл все сверлил его глазами, он выдавил:

– Если бы свет не тянул так же, как он давит, как бы цветы ухитрялись поворачивать головки вслед за солнцем?

– Не знаю. Но вопрос в следующем, для чего эти бутылки предназначены?

Пока он говорил, положив руку на меньшую бутылку, другая, лежавшая на боку, случайно перекатилась таким образом, что металл зацепился за стол. Он сделал движение, чтобы остановить ее, его рука уже опускалась, как вдруг бутылка исчезла у него на глазах. Она не скатилась со стола, а действительно пропала – ее не было нигде.

Маскалл уставился на стол. Через минуту он поднял брови и с улыбкой повернулся к Найтспору:

– Послание становится еще более загадочным.

Найтспора, казалось, одолевала скука.

– Открылся клапан. Содержимое через открытое окно устремилось к солнцу, унося с собой бутылку. Но бутылка сгорит в земной атмосфере, и содержимое рассеется и не достигнет солнца.

Маскалл внимательно слушал, и улыбка сходила с его лица.

– Что-нибудь мешает нам провести эксперимент с другой бутылкой?

– Поставь ее обратно в шкафчик, – сказал Найтспор. – Арктур еще за горизонтом, и ты добьешься того, что лишь разрушишь дом.

Маскалл остался стоять у окна, с грустью глядя на залитую солнцем пустошь.

– Крэг обращается со мной, как с ребенком, – наконец заметил он. – И возможно, я действительно ребенок… Мой скептицизм должен казаться Крэгу очень забавным. Но почему он предоставил мне выяснить все это в одиночку – ибо тебя, Найтспор, я не считаю. Но когда Крэг будет здесь?

– Я думаю, не раньше, чем стемнеет, – ответил его друг.

4. ГОЛОС

К тому времени шел уже четвертый час. Почувствовав голод, так как они ничего не ели с раннего утра, Маскалл спустился вниз, чтобы поискать еду, впрочем, не надеясь найти хоть что-нибудь, напоминающее пищу. В кухонной кладовке он обнаружил мешок заплесневелой овсяной крупы, до которой невозможно было даже дотронуться, немного вполне хорошего чая в герметичной банке и консервную банку с говяжьим языком. Но что самое лучшее, в буфете в столовой он наткнулся на нераскупоренную бутылку первоклассного шотландского виски. Он тут же принялся готовить импровизированную трапезу.

Из бачка во дворе после изрядных усилий побежала наконец чистая вода, и он промыл и наполнил старый чайник. Один из кухонных стульев был разломан на дрова с помощью тесака для мяса. Легкое сухое дерево хорошо пылало в камине, чайник закипал, были извлечены и вымыты чашки. Спустя десять минут друзья обедали в библиотеке.

Найтспор ел и пил мало, зато Маскалл не страдал отсутствием аппетита. За неимением молока, он воспользовался виски, смешав почти черный чай с равным количеством спиртного. Эту смесь Маскалл пил чашку за чашкой, и даже после того, как язык кончился, он продолжал попивать.

Найтспор вопросительно посмотрел на него.

– Ты намереваешься прикончить бутылку до прихода Крэга?

– Крэг не захочет, а делать что-то нужно. Мне как-то неспокойно.

– Пошли, взглянем на местность.

Чашка повисла в воздухе на полпути ко рту Маскалла.

– У тебя есть какая-то цель, Найтспор?

– Давай пройдемся к Соргийскому ущелью.

– Что это?

– Достопримечательность, – ответил Найтспор, покусывая губу.

Маскалл допил чашку и поднялся на ноги.

– Всегда лучше прогуляться, чем напиться, и особенно в такой день… Это далеко?

– Три-четыре мили в один конец.

– Ты, видимо, что-то задумал, – сказал Маскалл, – я начинаю считать тебя вторым Крэгом. Но если так, тем лучше. Я уже нервничаю и нуждаюсь в происшествиях.

Они вышли из дома через дверь, оставив ее приоткрытой, и вновь оказались на дороге через пустошь, по которой пришли из Хайллара. На этот раз они направились по ней дальше, мимо башни. Когда они проходили мимо, Маскалл разглядывал это сооружение с интересом и недоумением.

– Что это за башня, Найтспор?

– Мы отправляемся с площадки наверху.

– Нынешней ночью? – бросив на него быстрый взгляд, спросил Маскалл.

– Да.

Маскалл улыбнулся, но глаза его были серьезными.

– Так значит, мы смотрим на врата Арктура, а Крэг сейчас едет на север, чтобы их отпереть.

– Мне кажется, ты больше не считаешь это невозможным, – буркнул Найтспор.

Через милю-другую дорога отходила от берега моря и резко поворачивала вглубь материка, пересекая холмы. Они оставили ее и ступили на траву. Найтспор был проводником. Некоторое время они шли вдоль скалистого обрыва по еле приметной овечьей тропе, но еще через милю и она исчезла. Им пришлось пробираться, поднимаясь и спускаясь по неровным склонам холмов и перебираясь через глубокие овраги. Солнце скрылось за холмами, и незаметно наступили сумерки. Вскоре они достигли места, откуда дальнейшее продвижение казалось невозможным. Выступ горы круто спускался к самому обрыву, образуя непроходимый откос, покрытый скользкой травой. Маскалл остановился и погладил бороду, гадая, что они должны предпринять дальше.

– Здесь придется немного карабкаться, – сказал Найтспор.

– Мы оба привыкли лазать, ничего тут сложного нет.

Он указал на узкий карниз, вьющийся вдоль пропасти несколькими ярдами ниже того места, где они стояли. В ширину он был от пятнадцати до тридцати дюймов. И, не ожидая согласия Маскалла на это опасное предприятие, он тут же спрыгнул вниз и быстрым шагом направился вдоль карниза. Видя, что тут ничего не поделаешь, Маскалл последовал за ним. Выступ имел протяженность не более четверти мили, но двигаться по нему было трудно; он отвесно обрывался к морю, лежавшему четырьмястами футами ниже. В нескольких местах им приходилось пробираться боком, осторожно переставляя ноги. Снизу доносился низкий грозный рев прибоя. Завернув за угол, карниз расширился, образуя скалистую площадку приличных размеров, и резко закончился. Узкий морской залив отделял их от тянущихся по ту сторону скал.

– Поскольку дальше не пройти, – сказал Маскалл, – я полагаю, это и есть твое Соргийское ущелье.

– Да, – ответил друг, опускаясь сначала на колени, а затем растянувшись во весь рост лицом вниз. И, подвинувшись так, что голова и плечи свешивались через край, он стал вглядываться прямо вниз, в воду.

– Что интересного там внизу, Найтспор?

Не получив, однако, ответа, он последовал примеру своего друга и через минуту смотрел сам. Ничего такого видно не было, тьма сгустилась, и море было почти невидимо. Но пока он напрасно вглядывался, он услышал нечто, похожее на удары барабана на узкой полоске берега внизу. Звук был очень слабым, но вполне отчетливым. Четыре такта со слегка подчеркнутым третьим ударом. Он слышал этот звук все время, пока лежал. Удары совсем не тонули в гораздо более громком шуме прибоя, почему-то казалось, что они принадлежат иному миру…

Когда они снова поднялись на ноги, он спросил Найтспора:

– Мы пришли сюда только для того, чтобы услышать это?

Найтспор бросил на него один из своих странных взглядов.

– Местные называют это «Соргийский барабан». Это название ты больше не услышишь, но этот звук, может быть, услышишь не раз.

– А если услышу, что он будет означать? – недоуменно спросил Маскалл.

– В нем свой собственный смысл. Пытайся лишь всегда слышать его все более и более отчетливо… Уже темнеет, пора возвращаться.

Маскалл машинально достал часы и взглянул на циферблат. Седьмой час… Но он думал не о времени, а о словах Найтспора.

Когда они вновь подошли к башне, уже наступила ночь. Дрожащие звезды восхитительно сияли в черном небе. Арктур был невысоко над морем, прямо напротив них, на востоке. Когда они проходили мимо подножия башни, Маскалл вдруг заметил, что дверь открыта. Он резко схватил Найтспора за руку.

– Смотри! Вернулся Крэг.

– Да, мы должны поспешить в дом.

– А почему не в башню? Он, наверно, там, раз дверь открыта. Я поднимусь посмотрю.

Найтспор поворчал, но не стал возражать.

За дверью был абсолютный мрак. Маскалл чиркнул спичкой, и дрожащее пламя осветило нижнюю часть полукруглого пролета каменных ступеней.

– Ты идешь наверх? – спросил он.

– Нет, я подожду тут.

Маскалл начал подниматься. Однако он поднялся едва ли на полдюжину ступеней, как был вынужден остановиться, чтобы перевести дух. Казалось, он тащит наверх троих Маскаллов. Когда он двинулся дальше, ощущение давящего веса не только не уменьшилось, но становилось все сильнее и сильнее. Было физически почти невозможно двигаться дальше; его легким не хватало кислорода, а сердце стучало, как судовой двигатель. Пот струился по лицу. На двенадцатой ступеньке он завершил первый оборот внутри башни и оказался перед первым окном, расположенным в высоком проеме.

Сообразив, что дальше ему не подняться, он зажег следующую спичку и вскарабкался в проем, надеясь, что во всяком случае ему удастся что-то увидеть с башни. Пламя погасло, и он взглянул в окно на звезды. И тут, к своему удивлению, он обнаружил, что это вовсе не окно, а линза… Небо было не обширным пространством космоса со множеством звезд, а размытой тьмой, четкой лишь в одном месте, где в близком соседстве виднелись две яркие звезды, по размеру напоминающие небольшую луну; а возле них – еще меньшая по размерам планета, сверкающая, как Венера, с четко очерченным диском. Одно из солнц сияло ослепительным белым светом, другое было таинственно и пугающе голубым. Хотя их свет по силе почти равнялся солнечному, он не освещал внутренность башни.

Маскалл сразу понял, что звездная система, открывшаяся его взору, это то, что в астрономии называется звездой Арктур… Он уже видел это зрелище через стекло Крэга, но тогда масштаб был меньшим, цвета звезд-двойников не представали в такой реальности… Эти цвета казались ему абсолютно непостижимыми, будто, видя их земными глазами, он не видел их верно… Но дольше и пристальнее всего он смотрел на Торманс. Ему было обещано, что он ступит на эту таинственную и ужасную землю, отстоящую на бесчисленные миллионы миль, хотя, возможно, он сложит там свои кости. Странные существа, которых ему предстояло узреть и коснуться, уже жили, в это самое мгновение…

Ухо его уловило негромкий вздыхающий шепот, не больше чем в ярде от него:

– Разве ты не понимаешь, Маскалл, что ты лишь инструмент, которым воспользуются, а затем сломают? Найтспор сейчас спит, но когда он проснется, ты должен будешь умереть. Отправишься ты, но вернется он.

Дрожащими пальцами Маскалл торопливо зажег еще одну спичку. Никого не было видно, стояла тишина, как в склепе.

Голос больше не слышался. Подождав несколько минут, он спустился к подножию башни. Едва он вышел на открытый воздух, ощущение тяжести сразу исчезло, но он по-прежнему тяжело дышал и дрожал, как человек, поднимавший слишком большую тяжесть.

Выступила темная фигура Найтспора.

– Крэг был там?

– Если и был, я его не видел. Но я слышал чью-то речь.

– Это был Крэг?

– Это не был Крэг – а голос предостерегал меня от тебя.

– Да, эти голоса ты тоже еще услышишь, – загадочно сказал Найтспор.

5. НОЧЬ ОТПРАВЛЕНИЯ

Когда они вернулись к дому, все окна были темны, а дверь открыта, как они ее и оставили; вероятно, Крэга там не было. Маскалл обошел весь дом, чиркая спичкой в каждой комнате, к концу обследования он готов был поклясться, что человек, которого они ждали, и носа не сунул в эти помещения. На ощупь пробравшись в библиотеку, они в полной темноте уселись ждать, поскольку ничего иного не оставалось. Маскалл разжег свою трубку и стал пить оставшееся виски. Сквозь открытое окно до их ушей доносился похожий на звук поезда шум моря у подножия скал.

– В конце концов Крэг, должно быть, в башне, – нарушил тишину Маскалл.

– Да, он готовится.

– Надеюсь, он не ждет, что мы присоединимся к нему там. Это было свыше моих сил – но почему, Бог знает. Должно быть, у ступенек какое-то магнитное притяжение.

– Это тяготение Торманса, – буркнул Найтспор.

– Я понял тебя – или, вернее, нет – но это не важно.

Он продолжал молча курить, отпивая время от времени глоток чистого виски.

– Кто такой Суртур? – вдруг спросил он.

– Мы все путаники и сапожники, а он – МАСТЕР.

Маскалл обдумал это.

– Я думаю, ты прав, поскольку, хотя я ничего о нем не знаю, одно его имя возбуждающе действует на меня… Ты знаком с ним лично?

– Должно быть… я забыл… – надрывающимся голосом ответил Найтспор.

Маскалл в удивлении поднял глаза, но не смог ничего различить во мраке комнаты.

– Ты знаешь так много необычных людей, что можешь кого-то из них забыть?.. Может, ты скажешь мне вот что – мы встретимся с ним там, куда направляемся?

– Ты встретишься со смертью, Маскалл… И не задавай мне больше вопросов – я не могу на них ответить.

– Тогда продолжим ждать Крэга, – холодно сказал Маскалл. Спустя десять минут хлопнула входная дверь, и на лестнице послышались шаги. Маскалл встал, сердце его колотилось.

На пороге появился Крэг с тускло мерцающим фонарем в руке. На голове у него была шляпа, он выглядел угрюмо и отталкивающе. С мгновение он разглядывал двух друзей, затем шагнул в комнату и резко поставил фонарь на стол. Свет едва доставал до стен.

– Итак, ты здесь, Маскалл?

– Похоже на то, но я не стану благодарить тебя за гостеприимство, блиставшее твоим отсутствием.

Крэг оставил без внимания его замечание.

– Ты готов к старту?

– Конечно – когда будешь готов ты. Здесь не так уж весело.

Крэг критически оглядел его.

– Я слышал, как ты ковылял к башне. Похоже, не мог взобраться наверх.

– Это может оказаться препятствием. Найтспор сказал мне, что старт произойдет с верхушки.

– Но все остальные твои сомнения развеяны?

– Настолько, Крэг, что мое сознание теперь открыто.

– Больше ничего и не требуется… Но эта проблема с башней. Видишь ли, пока ты не сможешь взобраться наверх, ты будешь не в состоянии выдержать тяготение Торманса.

– Тогда я повторю, это серьезное препятствие, поскольку я совершенно определенно не могу подняться.

Крэг пошарил в карманах и вынул наконец складной нож.

– Сними плащ и закатай рукав рубашки, – распорядился он.

– Ты намереваешься сделать надрез этим?

– Да, и не возражай, потому что результат проверен, но вряд ли ты поймешь его заранее.

– И все же, резать карманным ножом, – начал со смехом Маскалл.

– Сойдет, Маскалл, – перебил Найтспор.

– Тогда тоже оголи руку, ты, аристократ вселенной, – сказал Крэг. – Посмотрим, из чего сделана ТВОЯ кровь.

Найтспор подчинился.

Крэг вытянул большое лезвие ножа и небрежно, почти с жестокостью, полоснул руку Маскалла выше локтя. Рана была глубокой, и кровь лилась вовсю.

– Мне перевязать ее? – спросил Маскалл, кривясь от боли. Крэг плюнул на рану.

– Опусти рукав. Крови больше не будет.

Затем он перенес свое внимание на Найтспора, который вытерпел эту операцию с суровым безразличием. Крэг бросил нож на пол.

По телу Маскалла пробежало ужасное мучительное страдание, исходящее от раны, и он начал опасаться, что потеряет сознание, но оно почти исчезло тут же, и он больше ничего не чувствовал, кроме ноющей тупой боли в раненой руке, достаточно, впрочем, сильной, чтобы сделать жизнь сплошным неудобством.

– С этим покончено, – сказал Крэг. – Теперь вы можете идти за мной.

Взяв свой фонарь, он направился к двери. Остальные заторопились за ним, чтобы воспользоваться светом, и спустя мгновение стук их шагов по лестнице гулко отдавался в заброшенном доме. Крэг подождал, пока они выйдут, а затем с такой силой захлопнул за ними входную дверь, что задрожали стекла.

Когда они быстро шагали, направляясь к башне, Маскалл схватил его за руку.

– Там на лестнице я слышал голос.

– Что он сказал?

– Что отправиться должен я, а вернуться Найтспор.

Крэг улыбнулся.

– О путешествии становится известно всем, – заметил он, помолчав.

– Должно быть, тут поблизости есть недоброжелатели…

– Ну, ты хочешь вернуться?

– Я не знаю чего хочу. Но я подумал, что это достаточно любопытно, и упомянуть об этом стоит.

– Это не плохо – слышать голоса, – сказал Крэг, но ты ни на мгновение не должен думать, что мудрость заключена во всем, что идет из мира ночи.

Когда они достигли открытого входа в башню, он, не задерживаясь ни на секунду, ступил на первую ступеньку спиральной лестницы и проворно побежал наверх, держа фонарь. Маскалл последовал за ним с некоторой тревогой, учитывая свой предыдущий мучительный опыт на этой лестнице, но когда после первой полудюжины ступенек он обнаружил, что все еще дышит легко, страх его сменился облегчением и изумлением, и он готов был болтать, как девочка.

У нижнего окна Крэг двинулся вперед не задерживаясь, но Маскалл взобрался в проем, чтобы возобновить знакомство с чудесным зрелищем Арктура. Линза потеряла свое волшебное свойство. Она стала обычным стеклом, сквозь которое виднелось обычное небо.

Подъем продолжился, и у второго и у третьего окон он вновь забирался и смотрел наружу, но по-прежнему лицезрел обычный вид. Тогда он сдался и в окна больше не заглядывал.

Тем временем Крэг и Найтспор ушли с фонарем вперед, и ему пришлось завершать восхождение в темноте. Почти поднявшись наверх, он увидел желтый свет, пробивающийся через щель полуоткрытой двери. Его приятели стояли посреди небольшой комнаты, отделенной от лестницы перегородкой из неструганых досок; обстановка была примитивной, ничего, связанного с астрономией, там не было. Фонарь покоился на столе.

Маскалл вошел и с любопытством огляделся.

– Мы наверху?

– Не считая площадки у нас над головой, – ответил Крэг.

– Почему это нижнее окно не увеличивает, как раньше?

– О, ты упустил возможность, – сказал Крэг, ухмыляясь. – Если бы ты тогда завершил свой подъем, ты увидел бы зрелища, возвышающие душу. Из пятого окна, например, ты увидел бы Торманс, как рельефный континент; из шестого ты увидел бы его как пейзаж… Но теперь в этом нет необходимости.

– Почему – и при чем здесь необходимость?

– Все изменилось, друг мой, после этой твоей раны. По той же причине, по которой ты смог подняться по лестнице, не было необходимости останавливаться и глазеть на миражи.

– Прекрасно, – сказал Маскалл, не вполне понимая, что он имел в виду. – Но это убежище Суртура?

– Какое-то время он здесь провел.

– Я хотел бы, чтобы ты описал эту таинственную личность, Крэг. Другого случая может не представиться.

– То, что я сказал об окнах, относится и к Суртуру. Нет необходимости терять время, создавая его мысленный образ, поскольку ты сей момент отправляешься в реальность.

– Тогда пошли. – Он устало надавил на глазные яблоки.

– Нам раздеться? – спросил Найтспор.

– Естественно, – ответил Крэг и медленными неуклюжими движениями стал срывать свою одежду.

– Зачем? – спросил Маскалл, следуя, однако, примеру двух других.

Крэг постучал по своей широкой груди, покрытой густыми, как у обезьяны волосами.

– Кто знает, что сейчас в моде на Тормансе? Возможно, мы отрастим конечности – необязательно, конечно.

– Ага! – воскликнул Маскалл, застыв посреди процесса раздевания.

Крэг хлопнул его по спине.

– Возможно, новые органы наслаждения, Маскалл. Тебе это нравится?

Все трое стояли в том виде, как их создала природа. По мере приближения момента отправления настроение Маскалла быстро повышалось.

– На дорожку, за успех! – вскричал Крэг, хватая бутылку и пальцами отламывая горлышко.

Стаканов не было, и он разлил янтарного цвета вино в какие-то треснувшие чашки.

Видя, что остальные пьют, Маскалл залпом выпил всю чашку. Казалось, он проглотил жидкое электричество… Крэг упал на пол и катался на спине, болтая в воздухе ногами. Он попытался повалить Маскалла на себя, и произошла небольшая возня. Найтспор не принимал в этом участия, а расхаживал взад-вперед, как голодный зверь в клетке.

Вдруг снаружи донесся один протяжный пронзительный вопль, какой мог бы издавать баньши.[2] Он резко оборвался и больше не повторился.

– Что это? – вскричал Маскалл, раздраженно вырываясь из объятий Крэга.

Крэг покатился со смеху.

– Шотландский дух пытается воспроизвести звук волынки своей земной жизни – в честь нашего отбытия.

Найтспор обернулся к Крэгу:

– Маскалл проспит все путешествие?

– И ты тоже, если хочешь, мой альтруистический друг. Пилот я, а вы, пассажиры, можете развлекаться как угодно.

– Отправимся мы наконец? – спросил Маскалл.

– Да, ты сейчас перейдешь свой Рубикон, Маскалл. И какой Рубикон!.. Ты знаешь, что свету нужно сто лет или около того, чтобы попасть сюда с Арктура? А мы это сделаем за девятнадцать часов.

– И ты утверждаешь, что Суртур уже там?

– Суртур там, где он есть. Он великий путешественник.

– Разве я его не увижу?

Крэг подошел к нему и взглянул в глаза.

– Не забудь, что ты просил этого и хотел этого. Мало кто на Тормансе будет знать о нем больше, чем ты, но память твоя будет твоим худшим другом.

Он первым взобрался наверх по короткой железной лестнице, выбравшись через люк на плоскую крышу. Когда все очутились наверху, он включил электрический карманный фонарик.

С благоговейным трепетом Маскалл смотрел на хрустальную торпеду, которая должна была пронести их сквозь весь простор видимого пространства. Она была сорок футов в длину, восемь в ширину и восемь в высоту; впереди находился резервуар, содержащий обратные арктурианские лучи, позади кабина. Нос торпеды был направлен в юго-восточную часть неба. Вся машина покоилась на плоской платформе, возвышавшейся фута на четыре над уровнем крыши, чтобы ничто не препятствовало ее старту.

Крэг осветил дверь кабины, чтобы они могли войти. Прежде чем забраться внутрь, Маскалл вновь сурово посмотрел на гигантскую отдаленную звезду, которая отныне должна была стать их солнцем. Он нахмурился, слегка вздрогнул и залез в кабину, усевшись рядом с Найтспором. Крэг пробрался мимо них в кресло пилота. Он швырнул фонарик в открытую дверь, затем аккуратно закрыл ее, запер и затянул наглухо.

Он потянул за пусковой рычаг. Торпеда плавно соскользнула с платформы и довольно медленно двинулась прочь от башни в сторону моря. Скорость ее ощутимо нарастала, хотя и не чрезмерно, пока они не достигли ориентировочных границ земной атмосферы. Тут Крэг открыл клапан скорости, и торпеда помчалась со скоростью, приближающейся скорее к скорости мысли, чем к скорости света.

У Маскалла не было возможности разглядывать сквозь хрустальные стенки быстро меняющуюся панораму неба. Сильнейшая сонливость овладела им. Он заставил себя с дюжину раз открыть глаза, но тринадцатая попытка ему не удалась. С этого момента и далее он глубоко спал.

Скучающее жаждущее выражение не покидало лица Найтспора. Изменения перспективы неба, казалось, не представляли для него ни малейшего интереса.

Крэг сидел, положив руки на рычаг управления, и с предельной сосредоточенностью вглядывался в фосфоресцирующие карты и приборы.

6. ДЖОЙВИНД

Когда Маскалл очнулся от глубокого сна, была полная ночь. В лицо ему дул ветер, слабый, но похожий на стену, такого ощущения он на Земле никогда не испытывал. Он продолжал лежать распростершись, будучи не в состоянии приподняться из-за огромного веса. Боль затекшего тела, не связанная с какой-то конкретной частью туловища, добавлялась ко всем остальным ощущениям несильной нервной нотой. Она терзала его, не отступая; иногда она обострялась и раздражала его, иногда он о ней забывал.

Он почувствовал что-то твердое на лбу. Подняв руку, он обнаружил там мясистый бугорок размером с небольшую сливу с углублением посредине, дна которого он не смог нащупать. Затем он обнаружил еще большие наросты на обеих сторонах шеи на дюйм ниже ушей.

В районе сердца торчало щупальце. Оно было длиной с руку, но тонкое, как плеть, мягкое и гибкое.

Едва он в полной мере осознал значение этих новых органов, сердце его забилось. Какова бы ни была польза от них, даже если и никакой, они доказывали одно – он находился в новом мире.

В одном месте небо начало светлеть. Маскалл окликнул своих спутников, но ответа не получил. Это его испугало. Он продолжал кричать, то чаще, то реже – равно пугаясь и тишины и звуков собственного голоса. Наконец, поскольку ответных криков не было, он решил, что будет разумнее не создавать слишком много шума, и лежал теперь тихо, хладнокровно ожидая дальнейшего.

Вскоре он различил вокруг смутные тени, но это не были его друзья.

Бледно-молочные испарения над землей начали сменять черную ночь, а в вышине появились розоватые оттенки. На Земле сказали бы, что светало. Незаметно становилось все светлее, тянулось это очень долго.

Тут Маскалл обнаружил, что лежит на песке. Песок был ярко-красного цвета. Неясные тени, которые он видел, оказались кустами с черными ветками и лиловыми листьями. Кроме этого, пока ничего не было видно.

День разгорался. Было слишком туманно, и прямые лучи солнца не достигали земли, но вскоре свет стал ярче, чем в солнечный полдень на Земле. Жара тоже стала очень сильной, но Маскалл был рад ей – она облегчила боль и уменьшила ощущение давящей тяжести. С восходом солнца ветер стих.

Он попытался подняться, но ему удалось лишь встать на колени. Он не мог видеть далеко. Туман рассеялся лишь частично, и он мог различить лишь небольшой круг красного песка, усеянный десятью-двенадцатью кустами.

Он почувствовал мягкое прохладное прикосновение к шее, дернулся вперед в нервном испуге и повалился на песок. Быстро взглянув через плечо, он с изумлением увидел стоявшую рядом женщину. На ней было бледно-зеленое одеяние из цельного куска ткани, ниспадавшее свободными складками в классическом стиле. По земным стандартам ее нельзя было назвать красивой, поскольку, хотя лицо ее казалось во всех остальных отношениях человеческим, она была наделена, или же страдала от наличия тех же дополнительных, уродовавших ее, органов, которые Маскалл обнаружил у себя. У нее тоже было щупальце у сердца. Но когда он сел, и глаза их встретились и долго находились в располагающем контакте, ему показалось, что он смотрит прямо в душу, полную любви, теплоты, доброты, нежности и интимности. И такой благородной близостью светился этот взгляд, что ему показалось, будто он ее знает давно. Затем он осознал всю ее привлекательность. Она была высока и стройна. Все движения ее были изящны, как музыка. Кожа ее не имела мертвенного оттенка, как у земных красавиц, и переливалась; ее оттенок постоянно менялся, с каждой мыслью и эмоцией, но ни один из этих тонов не был ярким – все были нежными, приглушенными, поэтическими. Ее украшали очень длинные, свободно заплетенные, соломенного цвета волосы. Новые органы, когда Маскалл рассмотрел их, придавали ее лицу что-то необыкновенное и поразительное. Он не мог этого для себя определить, но, похоже, добавлялась утонченность и духовность. Эти органы не вступали в противоречие с ее глазами, лучившимися любовью или ангельской чистотой ее черт, но тем не менее звучали более глубокой нотой – нотой, хранившей ее от впечатления обычной изнеженности. Ее взор казался таким дружественным и непринужденным, что Маскалл не ощущал почти никакого стыда, сидя голым и беспомощным у ее ног. Она поняла затруднительность его положения и вручила ему одеяние, которое было переброшено у нее через руку. Оно походило на то, что носила она сама, но было более темного, более мужского цвета.

– Как ты думаешь, ты сможешь надеть его сам?

Он явно осознавал эти слова, но звука ее голоса не слышал. Он заставил себя встать на ноги, и она помогла ему справиться со сложностями драпировки.

– Бедняга – как ты страдаешь! – сказала она тем же неслышным языком. На этот раз он обнаружил, что смысл сказанного его мозг воспринимает посредством органа на лбу.

– Где я? Это Торманс? – спросил он. При этом он пошатнулся.

Она подхватила его и помогла сесть.

– Да. Ты среди друзей.

Затем она с улыбкой посмотрела на него и вслух заговорила по-английски. Почему-то ее голос напомнил ему апрельский день, таким он был свежим, выразительным и девичьим.

– Теперь я могу понимать твой язык. Поначалу он был странным. Теперь я стану разговаривать с тобой ртом.

– Потрясающе! Что это за орган? – спросил он, касаясь лба.

– Он называется «брив». С его помощью мы читаем мысли друг друга. Но все же речь лучше, так как тогда можно читать и в сердце.

Он улыбнулся.

– Говорят, язык дан нам, чтобы обманывать других.

– Мыслью тоже можно обмануть. Но я думаю о лучшем, а не худшем.

– Ты не видела моих друзей?

Она спокойно и внимательно посмотрела на него, прежде чем ответить.

– Разве ты прибыл не один?

– Я прибыл в машине вместе с двумя другими людьми. Должно быть, при прибытии я потерял сознание и с тех пор их не видел.

– Очень странно! Нет, я их не видела. Их не может быть тут, иначе мы знали бы об этом. Мой муж и я.

– Как зовут тебя и твоего мужа?

– Меня – Джойвинд, мужа – Пейно. Мы живем очень далеко отсюда, но все равно вчера вечером мы оба узнали, что ты лежишь тут без чувств. Мы чуть не поссорились, кто из нас должен прийти к тебе, но в конце концов я победила. – Тут она засмеялась. – Я победила, потому что из нас двоих я обладаю более сильным сердцем; а у мужа чище восприятие.

– Спасибо, Джойвинд! – просто сказал Маскалл. Цвета под ее кожей быстро сменяли друг друга.

– О, почему ты так говоришь? Что доставляет большее удовольствие, чем любящая доброта? Я обрадовалась этой возможности… А теперь мы должны обменяться кровью.

– Что это значит? – спросил он, немало озадаченный.

– Так нужно. Твоя кровь слишком густая и тяжелая для нашего мира. Пока ты не получишь вливания моей, ты не сможешь встать.

Маскалл покраснел.

– Я чувствую себя тут полным невеждой… Тебе это не повредит?

– Раз твоя кровь причиняет боль тебе, я полагаю, она и мне причинит боль. Но мы разделим эту боль.

– Этот вид гостеприимства для меня нов, – пробормотал он.

– Разве ты не сделал бы то же самое для меня? – спросила Джойвинд, взволнованно улыбаясь.

– Я не могу ничего ответить по поводу своих поступков в этом мире. Я плохо представляю, где я… Ну, да – конечно, сделал бы, Джойвинд.

Пока они говорили, наступил самый разгар дня. Клочья тумана рассеялись и сохранялись лишь высоко в воздухе. Пустыня алого песка тянулась во всех направлениях, кроме одного, где виднелось нечто вроде маленького оазиса – несколько невысоких холмов, редко покрытых от подножия до вершины низкими лиловыми деревьями. Он находился на расстоянии примерно в четверть мили.

У Джойвинд с собой был маленький кремневый нож. Без малейших признаков робости она сделала аккуратный глубокий разрез выше своего локтя. Маскалл запротестовал.

– На самом деле, это как раз ничто, – сказала она смеясь. – А даже если бы не так – если жертва не является жертвой, какая в ней заслуга?.. Давай свою руку!

Кровь струилась по ее руке. Это не была красная кровь, а молочная, светящаяся жидкость.

– Не эту! – сжался Маскалл. – Там мне уже резали. – Он подставил другую руку, и потекла кровь.

Джойвинд точно и умело совместила отверстия ран, и долгое время держала свою руку плотно прижатой к руке Маскалла. Он почувствовал, как сквозь разрез в его тело устремляется поток наслаждения. Прежняя легкость и энергия начали возвращаться к нему. Примерно через пять минут между ними началось состязание в доброте; он хотел убрать свою руку, а она – продолжить. Наконец, он настоял на своем, но не очень скоро – она стояла бледная и вялая.

Она посмотрела на него с более серьезным выражением, чем раньше, будто перед глазами ее открылись странные глубины.

– Как тебя зовут?

– Маскалл.

– Откуда ты, с такой ужасной кровью?

– Из мира с названием Земля… Эта кровь явно не подходит для твоего мира, Джойвинд, но, в конце концов, этого следовало ожидать. Извини, что позволил тебе настоять на своем.

– О, не говори так! Ничего другого не оставалось. Мы все должны помогать друг другу. И все же, извини, я чувствую себя каким-то образом оскверненной.

– Так вполне может быть, это ужасно для девушки, принять в свои вены кровь чужого человека с чужой планеты. Если бы я не был таким ошеломленным и слабым, я никогда бы этого не допустил.

– Но я настояла бы. Разве все мы не братья и сестры? Зачем ты пришел сюда, Маскалл?

Он уловил легкое беспокойство.

– Тебе покажется глупым, если я скажу, что не знаю? Я прибыл с двумя другими. Возможно, меня влекло любопытство, возможно, любовь к приключениям.

– Возможно, – сказала Джойвинд. – Интересно… Твои друзья, должно быть, ужасные люди. А зачем пришли они?

– Это я могу тебе сказать. Они пришли, чтобы следовать за Суртуром.

Лицо ее стало озабоченным.

– Этого я не понимаю. По меньшей мере, один из них должен быть плохим человеком, но раз он следует за Суртуром – или Создателем, как зовут его здесь, он не может быть по-настоящему плохим.

– Что ты знаешь о Суртуре? – изумленно спросил Маскалл. Некоторое время Джойвинд молчала, изучая его лицо, в его мозгу все беспрерывно крутилось, будто его зондировали извне.

– Понимаю… и все же не понимаю, – сказала она наконец.

– Это очень трудно… Твой Бог – ужасное существо – бестелесное, недружелюбное, невидимое. Мы здесь поклоняемся не такому Богу. Скажи, хоть один человек видел твоего Бога?

– Что все это значит, Джойвинд? К чему этот разговор о Боге?

– Я хочу знать.

– В стародавние времена, когда Земля была молодой и возвышенной, кое-кто из святых людей, говорят, прогуливался и беседовал с Богом, но те дни в прошлом.

– Наш мир еще молод, – сказала Джойвинд. – Создатель ходит среди нас и общается с нами. Он реален и деятелен – друг и возлюбленный. Создатель сделал нас, и он любит свою работу.

– А ТЫ встречала его? – спросил Маскалл, не веря своим ушам.

– Нет. Я еще ничего не сделала, чтобы заслужить это. Когда-нибудь мне может представиться возможность принести себя в жертву, и тогда, возможно, наградой мне станет встреча и беседа с Создателем.

– Несомненно, я попал в иной мир. Но почему ты говоришь, что он то же, что Суртур?

– Да, это одно и то же. Мы, женщины, зовем его Создателем, и большинство мужчин тоже, но некоторые зовут его Суртуром.

Маскалл задумался.

– Ты когда-нибудь слышала о Кристалмене?

– Это опять же Создатель. Понимаешь, у него много имен – это показывает, как много места занимает он в наших мыслях. Кристалмен – это имя любви.

– Странно, – сказал Маскалл. – Я прибыл сюда совсем с другими представлениями о Кристалмене.

Джойвинд встряхнула волосами.

– Вон там, в той рощице, находится его пустынный алтарь. Пойдем и помолимся там, а потом тронемся в путь, в Пулинд. Это мой дом. Он далеко отсюда, и мы должны попасть туда по блодсомбра.

– А что такое блодсомбр?

– В течение примерно четырех часов в середине дня лучи Бранчспелла так горячи, что никто не может их вынести. Мы называем это блодсомбром.

– А Бранчспелл – это другое название Арктура?

Джойвинд отбросила серьезность и рассмеялась.

– Естественно, мы не заимствовали свои названия у тебя, Маскалл. Я не считаю наши названия очень поэтичными, но они вытекают из природы.

Она нежно взяла его за руку и повела к поросшим деревьями холмам. Пока они шли, солнце пробилось сквозь верхний слой дымки и ужасный шквал обжигающего жара, как порыв печи, обрушился на голову Маскалла. Он непроизвольно взглянул вверх и вновь молниеносно опустил глаза. Все, что он увидел в это мгновение, это сияющий шар электрической белизны, втрое превосходящий видимый диаметр Солнца. В течение нескольких минут он был практически слеп.

– Боже мой! – воскликнул он. – Если так ранним утром, ты, должно быть, абсолютно права насчет блодсомбра. – Не многопридя в себя, он спросил: – Как долги здесь дни, Джойвинд?

И вновь почувствовал, что его мозг зондируют.

– В это время года на каждый час дня вашего лета приходится два наших.

– Страшная жара – и все же она не так мучит меня, как можно было бы ожидать.

– Я ощущаю ее больше обычного. Это нетрудно объяснить: в тебе есть какое-то количество моей крови, а во мне – твоей.

– Да, каждый раз, как я об этом вспоминаю, – скажи, Джойвинд, изменится ли моя кровь, если я пробуду здесь достаточно долго? Я имею в виду, потеряет ли она свою красноту и густоту и станет ли чистой, жидкой и светлой, как твоя?

– Почему бы нет? Если ты будешь жить, как живем мы, ты несомненно станешь похожим на нас.

– Ты имеешь в виду пищу и питье?

– Мы не едим пищи, а пьем только воду.

– И этим вам удается поддерживать жизнь?

– Ну, Маскалл, наша вода – хорошая вода, – ответила Джойвинд с улыбкой.

Как только он снова стал видеть, он внимательно оглядел местность. Обширная алая пустыня простиралась во все стороны до линии горизонта, за исключением того места, где эту линию прерывал оазис. Над ними возвышалось безоблачное темно-синее, почти фиолетовое небо. Окружность горизонта была намного больше, чем на Земле. На горизонте, под прямым углом к направлению их пути, появилась цепь гор, удаленных, по-видимому, миль на сорок. Одна из них, бывшая выше остальных, имела форму чаши. Маскалл счел бы, что путешествует в царстве грез, если бы не интенсивность света, делавшая все жизненно реальным.

Джойвинд указала на гору в форме чаши:

– Это Пулиндред.

– Не пришла же ты оттуда! – воскликнул он, потрясенный.

– Да, именно так. И туда мы сейчас должны идти.

– С единственной целью найти меня?

– Ну, да.

Краска бросилась ему в лицо.

– Тогда ты самая смелая и благородная из всех девушек, – тихо сказал он, помолчав. – Без исключения. Да, это путешествие для атлета!

Она сжала его руку, и множество тонких оттенков пробежало по ее щекам, быстро сменяя друг друга.

– Пожалуйста, не упоминай об этом больше, Маскалл. Мне это неприятно.

– Хорошо. Но сможем ли мы попасть туда до полудня?

– О, да. Расстояние не должно тебя пугать. Мы тут не думаем о больших расстояниях – у нас есть так много всего, о чем можно думать и что чувствовать. Время идет слишком быстро.

За разговором они приблизились к подножию холмов, имевших пологие склоны и возвышавшихся не более, чем на пятьдесят футов. Тут Маскалл заметил странные образчики растительной жизни. Нечто, похожее на небольшой клочок лиловой травы, примерно в пять квадратных футов, двигалось по песку в их направлении. Когда оно достаточно приблизилось, он увидел, что это не трава; травинок не было, только лиловые корни. У каждого маленького растения в этой группе корни вращались, как спицы колеса, лишенного обода. Они поочередно погружались в песок и выдергивались из него, и таким образом растение продвигалось вперед. Какой-то сверхъестественный, полуразумный инстинкт удерживал все растения вместе, передвигал с одной скоростью, в одном направлении, наподобие стаи перелетных птиц в полете.

Другое замечательное растение было большим, покрытым перьями шаром, напоминавшим одуванчик, плывшим в воздухе. Джойвинд поймала его очень грациозным движением в руки и показала Маскаллу. У него имелись корни, и, видимо, оно жило в воздухе и питалось химическими элементами атмосферы. Но самым необычным в нем Маскаллу показался цвет. Это был совершенно новый цвет – не новый оттенок или сочетание, а новый первичный цвет, такой же яркий, как синий, красный или желтый, но абсолютно новый. Когда он спросил, она сказала, что этот цвет называется «ульфировый». Вскоре они встретились с еще одним новым цветом. Этот она назвала «джейловым». Впечатление, произведенное на чувства Маскалла этими двумя дополнительными первичными цветами, имело в его прошлом лишь отдаленные аналогии. Так же, как голубой цвет изящен и таинственен, желтый чист и прост, а красный полон жизни и страсти, так он ощущал ульфировый неистовым и причиняющим боль, а джейловый – сказочным, возбуждающим и чувственным.

Холмы состояли из жирной черной почвы. Небольшие деревья причудливых форм, отличавшиеся одно от другого, но все лилового цвета, покрывали склоны и вершины. Маскалл и Джойвинд пробирались между ними наверх. Под деревьями в изобилии валялись какие-то твердые плоды ярко-синего цвета, размером с большое яблоко и напоминавшие по форме яйцо.

– Плоды здесь, наверно, ядовиты, иначе почему вы не едите их?

Она спокойно посмотрела на него.

– Мы не едим живых существ. Сама эта мысль внушает нам ужас.

– Теоретически мне нечего возразить. Но вы действительно поддерживаете свои тела одной водой?

– Предположим, ты не найдешь никакой другой пищи, Маскалл, – станешь ты есть других людей?

– Не стану.

– И мы не едим растений и животных, которые такие же создания, как мы. Так что нам ничего не остается, кроме воды, а поскольку на самом деле жить можно на чем угодно, воды вполне достаточно.

Маскалл подобрал один из плодов и с любопытством повертел его в руках. При этом вдруг включился еще один из его новых органов чувств. Он обнаружил, что мясистые выступы, расположенные ниже ушей, каким-то совсем новым образом знакомят его с внутренними свойствами плода. Он мог не только видеть его, ощущать его и его запах, но мог различать его внутреннюю сущность. Эта сущность была суровой, стойкой и печальной.

Джойвинд ответила на его незаданный вопрос.

– Эти органы называются «пойнами». Их польза в том, что они позволяют нам понимать и разделять чувства всех живых существ.

– Какая вам от этого выгода, Джойвинд?

– Выгода в том, чтобы не быть жестоким и эгоистичным, дорогой Маскалл.

Он отшвырнул плод и снова покраснел. Джойвинд без стеснения заглянула в его смуглое бородатое лицо и медленно улыбнулась.

– Я слишком много сказала? Я слишком фамильярна? Знаешь, почему ты так считаешь? Это потому, что ты еще не чист. Понемногу ты начнешь слушать все без стыда.

И прежде, чем он понял, что она собирается сделать, она, как рукой, обвила его шею своим щупальцем. Он не сопротивлялся его прохладному нажиму. Соприкосновение ее мягкой плоти с его было таким влажным и нежным, что напоминало поцелуй. Он увидел, кто его обнимает – бледная прекрасная девушка. И что странно, он не испытывал ни чувственности, ни сексуальной гордости. Любовь, выраженная этой лаской, была глубокой, пылкой и личной, но в ней не было ни малейшей примеси секса – и он ее принял.

Она убрала щупальце, положила руки ему на плечи и заглянула ему в самую душу.

– Да, я хочу быть чистым, – пробормотал он. – Без этого я вечно был бы слабым, корчащимся от стыда дьяволом.

Джойвинд отпустила его.

– Это мы зовем «магн», – сказала она, указывая на щупальце. – С его помощью то, что мы уже любим, мы любим еще больше, а то, чего мы не любим совсем, мы начинаем любить.

– Божественный орган!

– Его мы бережем особенно ревностно, – сказала Джойвинд.

Тень деревьев на время укрыла их от уже почти непереносимых лучей Бранчспелла, неуклонно взбиравшегося к зениту. Спустившись по другую сторону невысоких холмов, Маскалл в беспокойстве искал признаков пребывания Найтспора и Крэга, но безрезультатно. Несколько минут он внимательно оглядывал все вокруг, затем пожал плечами, но в душу ему уже начали закрадываться подозрения.

У их ног лежал небольшой естественный амфитеатр, со всех сторон окруженный возвышенностями, поросшими деревьями. В самой середине стояло высокое величественное дерево с черным стволом и ветвями и с прозрачными хрустальными листьями. У подножия дерева находился естественный круглый водоем с темно-зеленой водой.

Когда они спустились вниз, Джойвинд направилась прямиком к источнику. Маскалл сосредоточенно посмотрел на него.

– Это и есть храм, о котором ты говорила?

– Да, его называют источником Создателя. Мужчина или женщина, желающие обратиться к Создателю, должны набрать немного воды и выпить ее.

– Помолись за меня, – сказал Маскалл. – Твоя чистая молитва будет более весомой.

– К чему ты стремишься?

– К чистоте, – взволнованным голосом ответил Маскалл. Джойвинд сложила руки чашечкой и выпила немного воды. Она поднесла руки ко рту Маскалла:

– Ты тоже должен выпить.

Он подчинился. Затем она выпрямилась, закрыла глаза и голосом, похожим на тихое весеннее журчание, начала молиться.

– Создатель, отец мой, я надеюсь, ты слышишь меня. К нам явился незнакомец, отягощенный густой кровью. Он стремится стать чистым. Позволь ему познать значение любви, позволь ему жить для других. Не давай ему страданий, милый Создатель, но позволь ему самому искать страдания. Вдохни в него благородную душу.

Маскалл слушал со слезами в сердце.

Когда Джойвинд замолчала, дрожащий туман застлал его глаза, и возник большой круг ослепительно белых колонн, наполовину погруженный в алый песок. Несколько минут они колебались, становясь то четкими, то размытыми, будто фокусируясь. Затем они вновь растаяли из вида.

– Это знак Создателя? – спросил Маскалл тихим благоговейным голосом.

– Может быть. Это мираж.

– Что бы это могло быть, Джойвинд?

– Понимаешь, Маскалл, храма еще не существует, но он будет, потому что должен быть. То, что ты и я делаем сейчас в простоте, мудрые будут впоследствии делать вполне сознательно.

– Человек должен молиться, – сказал Маскалл. – Добро и зло в мире не возникают из ничего. Бог и Дьявол должны существовать. И мы должны молиться одному и бороться с другим.

– Да, мы должны бороться с Крэгом.

– Какое имя ты назвала? – в изумлении переспросил Маскалл.

– Крэг – дух зла и горя, которого ты называешь Дьяволом. Он тут же затаил свои мысли.

Он сделал свое сознание пустым, чтобы Джойвинд не узнала о его отношениях с этим существом.

– Почему ты прячешь от меня свои мысли? – спросила она, странно глядя на него и меняя цвет.

– В таком ярком, чистом, сияющем мире зло кажется таким далеким, что его смысл почти невозможно уловить, – солгал он.

Джойвинд продолжала пристально смотреть на него из глубины своей чистой души.

– Мир хорош и чист, но многие люди нечисты. Пейно, мой муж, путешествовал, и он мне рассказывал о вещах, о которых мне лучше было бы не слышать. Один из людей, с которым он встречался, был уверен, что вся вселенная, сверху донизу, это пещера заклинателя духов.

– Я хотел бы встретиться с твоим мужем.

– Конечно, теперь мы идем домой.

Маскалл чуть было не спросил, есть ли у нее дети, но побоялся ее обидеть и сдержался. Она прочла мысленный вопрос.

– Какая в этом необходимость? Разве весь мир не полон чудесных детей? Почему я должна хотеть владеть чем-то только для себя?

Мимо них пролетело необычное существо, издавая жалобный крик, состоявший из пяти отдельных звуков. Это не была птица, тело имело форму воздушного шара, передвигавшегося с помощью пяти перепончатых лап. Оно исчезло среди деревьев.

Указывая на пролетающее существо, Джойвинд сказала:

– Я люблю это животное, хотя оно и нелепо – может, как раз за его нелепость. Но если бы у меня были собственные дети, разве я любила бы его по-прежнему? Что лучше – любить двоих или троих, или любить всех?

– Все женщины не могут быть такими, как ты, Джойвинд, но замечательно, что такие, как ты, есть. Может быть, нам стоит, – продолжал он, – сделать тюрбаны на голову из этих длинных листьев, раз нам предстоит шагать через прокаленную солнцем пустыню?

Она трогательно улыбнулась.

– Ты сочтешь меня глупой, но оторвать лист, значит нанести рану моему сердцу… Нам придется просто накинуть нашу одежду на голову.

– Результат, без сомнения, будет тот же, но скажи – разве эти самые одежды не были ранее частью живого существа?

– О, нет-нет, это паутина, которую плетут некоторые животные, но сама по себе она никогда живой не была.

– Ты сводишь жизнь к чрезвычайной простоте, – задумчиво заметил Маскалл, – но это так прекрасно.

Вновь перебравшись через холмы, они без дальнейших церемоний начали свой переход через пустыню.

Они шли бок о бок. Джойвинд направлялась в сторону Пулиндреда. По положению солнца Маскалл понял, что путь их лежит прямо на север.

Песок был мягким и рыхлым, голые ноги быстро уставали. Красное солнце било в глаза, и он наполовину ослеп. От жары во рту его пересохло, и его мучила непреодолимая жажда; боль, с самого начала не оставлявшая его, стала невыносимой.

– Я не вижу своих друзей, и это очень странно.

– Да, это странно – если это случайность, – сказала она с необычной интонацией.

– Вот именно! – согласился Маскалл. – Если с ними случилось несчастье, их тела были бы тут. Похоже, со мной сыграли злую шутку. Должно быть, они продолжили путь, а меня бросили… Ладно, я здесь, и должен извлечь из этого все возможное, не буду больше думать о них.

– Я не хочу ни о ком говорить плохо, – сказала Джойвинд, – но моя интуиция подсказывает, что тебе лучше держаться подальше от этих людей. Они пришли сюда не ради тебя, а ради себя.

Они шли еще долгое время. Маскалл чувствовал, что начинает терять сознание. Она нежно обвила свой магн вокруг его талии и тут же сильный поток уверенности и здоровья заструился в венах Маскалла.

– Спасибо, Джойвинд! Но ведь этим я ослабляю ТЕБЯ?

– Да, – ответила она, бросив быстрый трепетный взгляд. – Но не сильно – и потом, это дает мне огромное счастье.

Вскоре они встретили маленькое фантастическое существо, размером с новорожденного ягненка, которое, вальсируя, продвигалось на трех ногах. Каждая нога по очереди выдвигалась вперед, и таким образом маленькое уродливое создание перемещалось, совершая серию полных оборотов. Оно имело такую яркую окраску, будто его опустили в банки с ярко-голубой и желтой краской. Когда они проходили мимо, оно взглянуло на них маленькими блестящими глазками.

Джойвинд кивнула и улыбнулась созданию.

– Это мой личный друг, Маскалл. Когда я иду здесь, я его встречаю. Он всегда вальсирует и всегда спешит, но похоже, никогда никуда не приходит.

– Мне кажется, что жизнь здесь настолько независима, что никому никуда и не надо приходить. Что я не вполне понимаю, это как вам удается проводить свои дни без томления.

– Это странное слово. Оно означает, не так ли, стремление к возбуждению?

– Нечто вроде, – сказал Маскалл.

– Должно быть, это заболевание, вызываемое обильной пищей.

– Но вам никогда не бывает скучно?

– Как нам может быть скучно! Кровь наша быстра, легка и свободна, плоть наша чиста и незасорена и внутри, и снаружи… Я надеюсь, ты вскоре поймешь, что за вопрос ты задал.

Двигаясь дальше, они столкнулись со странным явлением. В сердце пустыни вертикально, на пятьдесят футов, в воздух поднимался фонтан, издававший прохладный и приятный шипящий звук. От обычного фонтана он, однако, отличался одним – вода, из которой он состоял, не возвращалась на землю, а в верхней точке поглощалась атмосферой. На самом деле, это била высокая изящная колонна из темно-зеленой жидкости с капителью из клубящихся и вьющихся паров.

Когда они подошли ближе, Маскалл увидел, что эта водяная колонна была продолжением и завершением бегущего ручья, проходившего со стороны гор. Объяснением этого явления было, очевидно, то, что в этом месте вода находила химическое сродство высоко в воздухе и в результате покидала землю.

– Давай попьем, – сказала Джойвинд.

Она непринужденно улеглась на песке лицом вниз возле ручья, и Маскалл незамедлительно последовал ее примеру. Она отказалась утолить свою жажду, пока не увидела, что он пьет. Вода оказалась густой, но наполненной пузырьками газа. Он жадно пил. Нёбо его ощутило странное чувство – чистота и свежесть воды соединялись с приятным возбуждением игристого вина, поднимавшего его настроение – но почему-то это опьянение выявляло лучшую сторону его натуры, а не худшую.

– Мы называем эту воду нолой, – сказала Джойвинд. – Она не вполне чистая, как видно по цвету. В Пулиндреде она кристально чиста. Но жаловаться с нашей стороны было бы проявлением неблагодарности. После нее, ты увидишь, нам станет намного лучше.

Теперь Маскалл как будто заново осознавал все, что его окружало. Все его органы чувств начали демонстрировать ему красоты и чудеса, о которых он дотоле лишь подозревал. Равномерное алое сияние песков разделилось на ряд отчетливо различимых оттенков красного. Так же и небо разделилось на различные синие цвета. Он обнаружил, что пылающий жаром Бранчспелл с разной силой действует на разные части его тела. Слух его ожил; атмосфера была полна неясными звуками, пески гудели, даже солнечные лучи издавали свой звук – наподобие негромкой эоловой арфы. Приглушенные загадочные запахи внезапно коснулись его ноздрей. Небо хранило воспоминание о нолой воде. Неощутимые до того потоки воздуха легко ласкали все поры его кожи. Его пойны активно исследовали внутреннюю сущность всего, находившегося вблизи. Его магн коснулся Джойвинд и втянул из нее поток любви и радости. И наконец, с помощью брива он в молчании обменялся с ней мыслями, могучая симфония чувств взволновала его до самой глубины души, и в течение всего остального пути этим бесконечным утром он больше не чувствовал усталости.

Когда время начало приближаться к блодсомбру, они подошли к поросшему осокой берегу темно-зеленого озера, лежавшего у подножия Пулиндреда.

Пейно сидел на темном камне, поджидая их.

7. ПЕЙНО

Муж встал, чтобы встретить свою жену и их гостя. Одет он был в белое, лицо без бороды с бривом и пойнами. Кожа его, как на лице, так и на теле, была такой белой, свежей и мягкой, что вообще не походила на кожу – скорее она напоминала какой-то новый вид плоти, чистой, белоснежной, простиравшейся до самых костей. Она не имела ничего общего с искусственно выбеленной кожей сверхцивилизованной женщины. Ее белизна и изящество не вызывали чувственных мыслей; она, вне сомнения, отражала холодную и почти жестокую непорочность натуры. Его спадавшие до основания шеи волосы также были белыми; но опять же от силы, а не от увядания. Черные глаза казались спокойными и бездонными. Будучи еще молодым человеком, он обладал такими суровыми чертами, что, несмотря на их замечательную красоту и гармонию, выглядел как грозный судия.

Его магн и магн Джойвинд на мгновение переплелись, и Маскалл увидел, что лицо Пейно смягчилось любовью, а у Джойвинд выглядело торжествующе. Она мягко подтолкнула Маскалла к мужу и отошла, глядя на них и улыбаясь. Маскалл чувствовал себя довольно неловко в объятиях мужчины, но подчинился; при этом он ощутил приятную прохладную слабость.

– Значит, у незнакомца красная кровь?

Он вздрогнул, услышав, что Пейно говорит по-английски, да и голос тоже звучал необычно. Голос был абсолютно спокойным, но его спокойствие странным образом казалось иллюзией, проистекающей из такой быстроты мыслей и чувств, что движение их невозможно было различить. Как это могло быть, Маскалл не знал.

– Каким образом ты говоришь на языке, которого никогда не слышал раньше? – осведомился Маскалл.

– Мысль – богатая и сложная вещь. Я не могу сказать, на самом ли деле я инстинктивно говорю на твоем языке, или ты сам переводишь на свой язык мысли, которые я выражаю.

– Вот видишь, Пейно мудрее, чем я, – весело сказала Джойвинд.

– Как тебя зовут? – спросил муж.

– Маскалл.

– Это имя должно иметь смысл – но опять же, мысль – странная штука. Для меня это имя с чем-то связано – но с чем?

– Попытайся выяснить, – сказала Джойвинд.

– Не было ли в вашем мире человека, который что-то украл у Творца вселенной, чтобы осчастливить свой народ?

– Есть такой миф. Этого героя звали Прометеем.

– Вот, похоже, ты в моем сознании отождествляешься с этим поступком – но что все это значит, Маскалл, не могу сказать.

– Будем считать это хорошим предзнаменованием, поскольку Пейно никогда не лжет и никогда не говорит бездумно.

– Тут, должно быть, что-то напутано. Такие высоты не для меня, – спокойно, с задумчивым видом сказал Маскалл.

– Откуда ты явился?

– С планеты одного далекого солнца, она называется Земля.

– Зачем?

– Я устал от пошлости жизни, – лаконично ответил Маскалл. Он намеренно избегал упоминаний о своих товарищах по путешествию, чтобы не всплыло имя Крэга.

– Благородное побуждение, – сказал Пейно. – Более того, это может быть правдой, хотя ты сказал это, чтобы уйти от ответа.

– Пока что это правда, – бросил Маскалл, глядя на него с досадным изумлением.

Похожее на болото озеро простиралось примерно на полмили от того места, где они стояли, до нижних отрогов горы. На мелководье то тут, то там торчали лиловые водоросли, похожие на перья. Маскалл не видел, каким образом они собираются пересечь эту темно-зеленую воду.

Джойвинд схватила его за руку.

– Ты, наверно, не знаешь, что озеро нас выдержит?

Пейно ступил на воду; она была такой плотной, что держала его вес. Джойвинд последовала за ним, увлекая Маскалла. Тот сразу же начал скользить – тем не менее передвижение оказалось забавным, и он обучился так быстро, глядя на Пейно и подражая ему, что вскоре мог без посторонней помощи держать равновесие. После чего счел такой спорт изумительным.

По той же причине, по какой женщины превосходно танцуют, движения Джойвинд были гораздо более грациозными и уверенными, чем у мужчин. Ее изящная, закутанная в ткань фигура – опускающаяся, изгибающаяся, поднимающаяся, покачивающаяся, кружащая на поверхности темной воды – от этой картины Маскалл не мог отвести взор.

Озеро становилось глубже. Нолая вода стала черно-зеленой. Можно было разобрать в деталях береговые скалы, овраги и обрывы. Виднелся водопад, спускающийся на несколько сот футов. Поверхность озера стала неспокойной – настолько, что Маскаллу стало трудно сохранять равновесие. Поэтому он лег и поплыл поверх воды. Джойвинд обернулась и так весело рассмеялась, что ее зубы сверкнули на солнце.

Еще через несколько минут они достигли берега у черного каменного мыса. Одежда и тело Маскалла мгновенно высохли. Он поднял голову на возвышающуюся гору, но в этот момент его внимание привлекли странные движения со стороны Пейно. Его лицо конвульсивно дергалось, он зашатался. Затем он приложил руку ко рту и достал оттуда что-то похожее на ярко окрашенную гальку. Несколько секунд он ее внимательно разглядывал. Джойвинд, лицо которой быстро меняло оттенки, тоже взглянула через его плечо. После этого осмотра Пейно бросил предмет – чем бы он ни был – на землю и больше не проявлял к нему интереса.

– Можно мне взглянуть? – спросил Маскалл и, не ожидая разрешения, подобрал камешек. Это был утонченно прекрасный бледно-зеленый кристалл в форме яйца.

– Откуда он взялся? – спросил Маскалл с подозрением. Пейно отвернулся, но за него ответила Джойвинд:

– Он вышел из моего мужа.

– Я так и подумал, но не мог в это поверить. Но что это?

– Я не знаю ему ни названия, ни применения. Это просто избыток красоты.

– Красоты?

Джойвинд улыбнулась:

– Если ты будешь считать природу мужем, а Пейно женой, возможно, все объяснится, Маскалл.

Маскалл размышлял.

– На Земле, – сказал он через минуту, – люди вроде Пейно зовутся художниками, поэтами и музыкантами. Красота также переполняет их и выплескивается наружу. Единственная разница в том, что ИХ произведения более человечны и понятны.

– Из этого проистекает лишь тщеславие, – сказал Пейно и, взяв кристалл из рук Маскалла, забросил его в озеро.

Обрыв, на который им теперь нужно было взобраться, имел высоту несколько сот футов. Маскалл больше беспокоился за Джойвинд, чем за себя. Она явно уставала, но отказывалась от всякой помощи и все же была проворнее его. Она скорчила ему насмешливую гримасу. Пейно, казалось, был погружен в спокойные размышления. Скала была прочной и не осыпалась под их тяжестью. Жар Бранчспелла к этому времени стал почти убийственным, белое сияние было ужасающим, и боль Маскалла постепенно становилась сильнее.

Когда они поднялись наверх, их взгляду предстало черное каменистое плато, лишенное растительности, тянущееся в обоих направлениях насколько мог видеть взор. Оно имело почти одинаковую ширину в пятьсот ярдов от скалистого обрыва до нижних склонов цепи холмов в глубине. Холмы были различной высоты. Над ними примерно на тысячу футов возвышался имеющий форму чаши Пулиндред. Его верхнюю часть покрывала какая-то непонятная пышная растительность.

Джойвинд положила руку на плечо Маскалла и указала наверх:

– Вот самый высокий пик в этих местах – то есть до самого Ифдон-Мареста.

Услышав это странное название, он испытал секундное безотчетное ощущение бурной энергии и беспокойства – но оно прошло.

Не теряя времени, Пейно направился вверх по склону. Нижняя половина представляла собой голую скалу, карабкаться по которой было нетрудно. Однако на полпути она стала круче, стали попадаться кусты и небольшие деревья. По мере восхождения растительность становилась гуще, а когда они приблизились к вершине, появились высокие лесные деревья. У этих кустов и деревьев были бледные стекловидные стволы и ветви, а мелкие веточки и листья были полупрозрачными и хрустальными. Они не отбрасывали тени, но под ними стояла прохлада. И листья и ветви имели причудливые формы. Но больше всего, однако, Маскалла удивило то, что он не видел и двух растений, принадлежащих к одному виду.

– Ты не поможешь Маскаллу в его затруднении? – спросила Джойвинд, дергая мужа за руку.

Он улыбнулся.

– Если он простит меня за то, что я снова вторгаюсь в его мозг. Но это очень просто, Маскалл. Жизнь на новой планете по необходимости активна и необузданна, а не степенна и подражательна. Природа еще текуча – еще не застывшая, и материя пластична. Воля беспрестанно разветвляется и мутирует, и поэтому нет двух похожих созданий.

– Ну, это все я понимаю, – ответил Маскалл, со вниманием выслушав. – Но я не улавливаю вот что – если живые существа тут так активно мутируют, как вышло, что люди здесь обладают почти такими формами, как в моем мире?

– Это я тоже объясню, – сказал Пейно. – Все существа, похожие на Создателя, обязательно должны походить друг на друга.

– Тогда мутации – это слепое стремление стать похожими на Создателя?

– Совершенно верно.

– Это потрясающе, – сказал Маскалл. – Значит, человеческое братство не басня, придуманная идеалистами, а реальный факт.

Джойвинд взглянула на него, и цвет ее изменился. Пейно вновь посуровел.

Маскалла заинтересовало новое явление. Джейловые цветы хрустального куста испускали мысленные волны, которые ясно различал его брив. Они беззвучно выкрикивали: «Ко мне! Ко мне!». И на его глазах летающая гусеница направилась к одному из этих цветов и принялась сосать нектар. Цветочный крик тут же стих.

Теперь они взобрались на гребень горы и взглянули вниз. В ее похожем на кратер углублении лежало озеро. Окаймлявшие его деревья частично закрывали вид, но Маскаллу удалось рассмотреть, что это горное озеро имело форму почти правильного круга около четверти мили в поперечнике. Его берег находился в сотне футов под ними.

Видя, что хозяева не собираются спускаться, он попросил их подождать и спустился вниз. Очутившись там, он увидел, что вода абсолютно недвижна, бесцветна и прозрачна. Он зашел на нее, лег и стал вглядываться вглубь. Вода была фантастически чиста: он мог видеть в глубину на неопределенное расстояние, но взгляд не достигал дна. Почти на пределе видимости двигались какие-то темные тени. Затем раздался звук, очень странный и загадочный, проходивший будто сквозь воду с огромной глубины. Он походил на ритм барабана. Следовали четыре удара с равными интервалами, с ударением на третьем. Звук продолжался довольно долго, затем стих.

Ему казалось, что этот звук принадлежит иному миру, нежели тот, в котором он странствовал. Этот мир был загадочным, сказочным и невероятным, а удары барабана походили на очень неясный оттенок реальности. Они напоминали тиканье часов в полной голосов комнате, лишь временами ухо могло его различить.

Он присоединился к Пейно и Джойвинд, но ничего не сказал им о случившемся. Они двинулись в путь по краю кратера, вглядываясь наружу. Обрывы, вроде того, который выходил к пустыне, образовывали здесь границу обширной полой равнины. Почва тут была твердой, но Маскалл не мог разобрать, какой цвет преобладает. Казалось, она сделана из прозрачного стекла, которое, однако, не блестело на солнце. На ней невозможно было различить ничего, кроме текущей в отдалении реки и еще дальше, на горизонте, линии темных гор странных очертаний. Эти возвышенности не были округлыми, конусообразными или горбатыми, а были как бы вырезанными природой наподобие зубчатых стен замка, но с очень глубокими зубцами.

Небо прямо над горами светилось ярким, интенсивно синим цветом. Оно самым изумительным образом контрастировало с голубизной остального неба, казалось более сияющим и ярким и походило на пламя потрясающего СИНЕГО заката.

Маскалл не отводил взгляд. И чем дольше он смотрел, тем больше ощущал тревогу и величие.

– Что это за свет?

Пейно стал суровее обычного, жена вцепилась в его руку.

– Это Альпейн – наше второе солнце, – ответил он. – Эти горы – Ифдон-Марест… Пойдем теперь в наше пристанище.

– Это лишь воображение или на меня действительно действует – терзает этот свет?

– Нет, это не воображение – это реальность. А как может быть иначе, если тебя одновременно притягивают два солнца, имеющих различную природу? К счастью, ты не смотришь на сам Альпейн. Отсюда его не видно. Тебе придется дойти по меньшей мере до Ифдона, чтобы его увидеть.

– Почему ты сказал «к счастью»?

– Потому что мучительную боль, которую вызывают эти противоположные силы, ты, возможно, не вынесешь… Впрочем, я не знаю.

Оставшийся небольшой отрезок пути Маскалл прошел в задумчивости и смущении. Он ничего не понимал. На какой бы предмет ни упал его взгляд, все тут же обращалось в загадку. Тишина и неподвижность горного пика казалась задумчивой, таинственной и выжидающей. Пейно дружелюбно, озабоченно взглянул на него и, более не задерживаясь, пошел по узкой тропе, пересекавшей горный склон и заканчивавшейся у входа в пещеру.

Эта пещера была домом Пейно и Джойвинд. Внутри стоял мрак. Хозяин взял раковину и, наполнив ее жидкостью из колодца, небрежно обрызгал песчаный пол пещеры. Зеленоватый фосфоресцирующий свет постепенно заполнил всю пещеру и продолжал освещать ее все время, пока они находились там. Мебели не было. Несколько высушенных, похожих на папоротник листьев служили ложем.

Едва они вошли, Джойвинд упала в изнеможении. Ее муж ухаживал за ней со спокойной заботой. Он омыл ее лицо, поднес питье к губам, вливал свою энергию с помощью магна и наконец уложил ее, чтобы она выспалась. При виде благородной женщины, так страдающей из-за него, Маскалл огорчился.

Пейно, однако, попытался его успокоить:

– Это действительно было очень далекое, трудное двойное путешествие, но в будущем оно облегчит ей все другие путешествия… Такова природа жертвы.

– Я не могу понять, как я смог проделать утром такой путь, – сказал Маскалл, – а она прошла его дважды.

– В ее венах течет не кровь, а любовь, поэтому она так сильна.

– Ты знаешь, она поделилась со мной?

– Иначе ты не смог бы даже начать путь.

– Я этого никогда не забуду.

Расслабляющая дневная жара снаружи пещеры, ее светлый вход, прохладное уединение внутри, бледно-зеленое свечение – все приглашало Маскалла ко сну. Но любопытство взяло верх над усталостью.

– Наш разговор не помешает ей?

– Нет.

– А как ты себя чувствуешь?

– Мне нужно немного поспать. Но гораздо важнее, ты услышал кое-что о твоей новой жизни. Она не столь невинна и идиллична. Если ты решил пройти через это, тебя нужно предупредить об опасностях.

– О, я так и думал. Как мы поступим – должен ли я задавать вопросы, или ты расскажешь мне о том, что считаешь самым важным?

Пейно жестом пригласил Маскалла сесть на кучу папоротника, а сам прилег, облокотившись на руку и вытянув ноги.

– Я расскажу тебе о некоторых случаях моей жизни. Из них ты начнешь понимать, в какого рода место попал.

– Я буду признателен, – сказал Маскалл, приготовившись слушать.

Пейно помолчал секунду-другую, а затем спокойным, размеренным, но благожелательным голосом начал свое повествование.

РАССКАЗ ПЕЙНО

«Самые ранние мои воспоминания относятся к тому времени, когда в трехлетнем возрасте (что соответствует вашим пятнадцати годам, но мы тут развиваемся медленнее) мои отец и мать взяли меня, чтобы повидаться с Брудвиолом, мудрейшим человеком на Тормансе. Он жил в огромном Уомфлэшском лесу. Три дня мы шли среди деревьев, ночами спали. По мере продвижения деревья становились все выше, пока верхушки не скрылись из глаз. Стволы были темно-красного цвета, а листья бледно-ульфировыми. Мой отец все время останавливался и думал. Если его не отвлечь, он полдня простоял бы в глубокой задумчивости. Моя мать, родом из Пулиндреда, была человеком иного сорта. Она была красива, великодушна, обаятельна – но и деятельна тоже. Она все время его подгоняла. Это приводило к постоянным спорам, а я от этого страдал. На четвертый день мы прошли через ту часть леса, которая граничит с Топящим морем. В море этом полно участков воды, которая не выдерживает веса человека, а поскольку эти легкие места по виду не отличается от остальных, пересекать его опасно. Отец показал на неясный контур на горизонте и сказал, что это остров Свейлона. Люди иногда отправляются туда, но ни один не вернулся. Вечером того же дня мы нашли Брудвиола, стоявшего в глубокой болотистой яме в лесу, со всех сторон окруженной деревьями высотой триста футов. Это был большой, корявый, шершавый, морщинистый, крепкий старик. Ему в то время было сто двадцать наших лет, или почти шестьсот ваших. Тело его было трехсторонним: три ноги, три руки и шесть глаз, расположенных на равном расстоянии вокруг всей головы. Они придавали ему выражение бдительности и проницательности. Он стоял в каком-то трансе. Позже я слышал такое его высказывание: „Лежать значит спать; сидеть значит мечтать; стоять значит думать“. Мой отец заразился от него и впал в размышление, но мать окончательно разбудила обоих. Брудвиол свирепо нахмурился и зло спросил, что ей нужно. И тут я тоже впервые узнал цель нашего путешествия. Я был чудом – я, так сказать, не имел пола. Это тревожило моих родителей, и они хотели посоветоваться с мудрейшим из людей.

Лицо старого Брудвиола разгладилось, и он сказал:

– Это, пожалуй, будет не очень трудно, я объясняю это чудо. Каждый мужчина и каждая женщина среди нас – ходячий убийца. Если это мужчина, он боролся и убивал женщину, родившуюся в одном с ним теле – если это женщина, она убила мужчину. Но в этом ребенке борьба еще продолжается.

– И как положить ей конец? – спросила моя мать.

– Пусть ребенок направит свою волю на поле битвы и обретет тот пол, который хочет.

– Ты конечно хочешь быть мужчиной, не так ли? – горячо спросила меня мать.

– Тогда мне придется убить твою дочь, а это было бы преступлением.

Что-то в моем тоне привлекло внимание Брудвиола.

– Сказано не себялюбиво, но великодушно. Следовательно, это должен был произнести мужчина, и вам не нужно больше тревожиться. Еще прежде, чем вы вернетесь домой, этот ребенок станет мальчиком.

Отец ушел куда-то в сторону и исчез из вида, а мать низко склонилась перед Брудвиолом и стояла так минут десять, и все это время он доброжелательно смотрел на нее.

Я слышал, что вскоре после этого в той местности на несколько часов в день стал появляться Альпейн. Брудвиола охватила тоска, и он умер.

Его пророчество сбылось – прежде чем мы вернулись домой, я познал стыд. Но потом, в последующие годы, пытаясь понять свою собственную природу, я часто размышлял над его словами; и я пришел к заключению, что хотя он и был мудрейшим из людей, в этом случае он все же был не совсем прав. Между мной и моей сестрой-близнецом, заключенными в одном теле, никогда не было битвы, а инстинктивное благоговение перед жизнью удерживало нас обоих от борьбы за существование. У нее был более сильный характер, и она пожертвовала собой – хоть и бессознательно – ради меня.

Когда я это осознал, я дал зарок никогда не есть и не уничтожать ничего, в чем есть жизнь, и с тех пор я его держу.

Я был еще не вполне взрослым, когда умер мой отец. Вскоре последовала смерть матери, и ассоциации, связанные с теми местами, стали для меня непереносимы. Поэтому я решил отправиться в страну моей матери, где, по ее рассказам, природа была наиболее священной и безлюдной.

Одним жарким утром я пришел к гребню Создателя. Он зовется так то ли потому, что Создатель однажды прошел им, то ли из-за его колоссальных размеров. Это естественная дамба, длиной двадцать миль, соединяющая горы, окружающие мою родину, с Ифдон-Марестом. Внизу, на глубине от восьми до десяти тысяч футов, лежит долина – с каждой стороны ужасный обрыв. Ширина острой верхушки гребня обычно немногим больше фута. Гребень идет точно с севера на юг. Долина по правую руку была погружена в тень. Та, что слева, искрилась солнечным светом и росой. Несколько миль я в страхе шел по этой опасной тропе. Далеко на востоке долина замыкалась возвышенным плоскогорьем, соединяющим две цепи гор, но поднимавшимся выше самых высоких пиков. Оно зовется Сент-Левелс. Я никогда там не был, но слышал пару любопытных фактов относительно тамошних обитателей. Первый, что у них нет женщин; второй, что хотя они склонны к путешествиям в другие места, они никогда не перенимают обычаев людей, с которыми живут.

Вскоре у меня закружилась голова, и я долго лежал, вытянувшись во весь рост, вцепившись обеими руками в края тропы и широко открытыми глазами глядя на землю перед собой. Когда головокружение прошло, я почувствовал себя другим человеком и стал веселым и самодовольным. Примерно на полдороге я издали увидел, что кто-то приближается ко мне. От этого в мое сердце вновь поселился страх, так как я не понимал, как мы сможем разойтись. Однако я медленно шел дальше, и вскоре мы сблизились настолько, что я смог узнать идущего. Это был Слофорк, которого звали колдуном. Я никогда раньше не встречался с ним, но узнал его по некоторым характерным чертам. Он был ярко-желтого цвета и обладал очень длинным, похожим на хобот, носом, который, по-видимому, был полезным органом, но красоты, в моем понимании, ему не прибавлял. Его окрестили „колдуном“ за его дивное умение выращивать конечности и органы. Рассказывают, что как-то вечером он медленно отпилил себе ногу тупым камнем и два дня лежал в страшных муках, пока росла новая нога. Его не считали мудрецом, но на него находили периодические вспышки проницательности и отваги, с которыми никто не мог сравниться.

Мы сели лицом друг к другу примерно в двух ярдах.

– Кто из нас перешагнет через другого? – спросил Слофорк. Он вел себя спокойно, как спокоен был этот день, но для моей юной натуры в нем был скрыт ужас. Я улыбнулся ему, но унижаться не хотел. Так мы продолжали сидеть, совершенно дружелюбно, в течение многих минут.

– Что превыше удовольствия? – вдруг спросил он.

Я был в том возрасте, когда хочется производить впечатление человека, способного справиться с любой критической ситуацией, и поэтому, скрывая удивление, я вступил в эту беседу, как будто это и было целью нашей встречи.

– Боль, – ответил я, – ибо боль гонит удовольствие.

– Что превыше Боли?

Я подумал.

– Любовь. Ибо мы готовы принять на себя боль тех, кого любим.

– А что превыше Любви? – настаивал он.

– Ничто, Слофорк.

– А что такое Ничто?

– Это ты мне должен сказать.

– И я скажу тебе. Это мир Создателя. И он, будучи здесь малым ребенком, знает удовольствие, боль и любовь – и получает воздаяния. Но есть иной мир – не мир Создателя – и все это там неизвестно, и дарит иной порядок вещей. Этот мир мы называем Ничто – но это не Ничто, а Нечто.

Наступила пауза.

– Я слышал, – сказал я, – что ты славишься выращиванием и умертвлением органов.

– Мне этого недостаточно. Каждый орган говорит мне одно и то же. Я хочу услышать что-нибудь иное.

– Правда ли, что говорят люди, будто мудрость твоя приходит и угасает ритмично?

– Сущая правда, – ответил Слофорк. – Но те, от кого ты это слышал, забывали добавить, что они всегда путали прилив с отливом.

– Мой опыт говорит, – напыщенно произнес я, – что мудрость – это несчастье.

– Может быть, юноша, но ты никогда этого не знал и никогда не узнаешь. Для тебя мир всегда будет обладать благородным величественным лицом. Ты никогда не поднимешься над мистицизмом… Но будь счастлив по-своему…

И прежде чем я сообразил, что он делает, он спокойно спрыгнул с тропы в пустоту. Со все увеличивающейся скоростью он падал в лежащую внизу долину. Я хрипло закричал, бросился на землю и закрыл глаза.

Я часто думал, которая из моих необдуманных юношеских фраз стала причиной этого его неожиданного решения убить себя. Какая бы это фраза ни была, с тех пор я сделал неукоснительным правилом не говорить для собственного удовольствия, а только чтобы помочь другим.

В конце концов я добрался до Мареста. Четыре дня я плутал в его лабиринтах. Я боялся смерти, но еще больше боялся потерять свое священное отношение к жизни. Когда я почти уже выбрался и уже поздравлял себя, я столкнулся с третьей необычной личностью в своей жизни – безжалостным Мюрмейкером. Это произошло при ужасных обстоятельствах. Однажды облачным и ветреным днем я увидел живого человека, висевшего в воздухе без всякой видимой опоры. Он висел вертикально перед скалой, – зияющая пропасть глубиной тысячу футов лежала под его ногами. Я вскарабкался как можно ближе и взглянул на него. Он увидел меня и скорчил кривую гримасу, как человек, пытающийся обратить свое унизительное положение в шутку. Это зрелище так потрясло меня, что я даже не мог сообразить, что происходит.

– Я Мюрмейкер, – выкрикнул он скрежещущим голосом, потрясшим мой слух. – Всю жизнь я заставлял страдать других – теперь страдаю сам. Мы с Нуклампом поссорились из-за женщины. И теперь Нукламп держит меня тут. Пока у него хватит сил, я буду висеть; но когда он устанет – а этого ждать уже недолго – я упаду в эту пропасть.

Если бы это был другой человек, я попытался бы спасти его, но это людоедоподобное существо было мне слишком хорошо известно тем, что всю свою жизнь провело мучая, убивая и поглощая других ради своего удовольствия. Я заторопился прочь и весь этот день больше не останавливался.

В Пулиндреде я встретил Джойвинд. Мы вместе гуляли и беседовали целый месяц и к тому времени обнаружили, что слишком любим друг друга, чтобы расставаться».

Пейно замолчал.

– Чудесная история, – заметил Маскалл. – Теперь я лучше ориентируюсь во всем. Но меня озадачивает одно.

– Что именно?

– Каким образом здешние люди, не знающие инструментов и искусств, не имеющие цивилизации, тем не менее умудряются иметь такие социальные обычаи и разум.

– Значит, ты считаешь, что любовь и мудрость проистекают из инструментов? Но я понимаю, откуда это идет. В твоем мире у вас меньше органов чувств, и чтобы восполнить их нехватку, вы вынуждены прибегать к помощи камней и металлов. Но это ни в коей мере не признак превосходства.

– Нет, я полагаю, нет, – сказал Маскалл, – но я вижу, что мне нужно учиться на многое смотреть по-другому.

Они еще немного поговорили, а затем незаметно уснули. Джойвинд открыла глаза, улыбнулась и вновь погрузилась в сон.

8. ЛЮЗИОНСКАЯ РАВНИНА

Маскалл проснулся первым. Он встал, потянулся и вышел наружу, на солнце. Бранчспелл уже садился. Он взобрался на край кратера и посмотрел вдаль, в сторону Ифдона. Отсвет Альпейна уже полностью исчез. Горы возвышались грозно и величественно.

Они потрясли его, как простая музыкальная тема, ноты которой широко разбросаны по гамме; дух безрассудства, дерзаний и приключений, казалось, взывал с них, обращаясь к нему. В этот момент в его сердце вспыхнула решимость идти в Марест и изведать его опасности.

Он вернулся в пещеру, чтобы попрощаться с хозяевами.

Джойвинд смотрела на него смелыми и честными глазами.

– Это себялюбие, Маскалл, – спросила она, – или тебя влечет нечто, что сильнее тебя?

– Нам нужно быть благоразумными, – отвечал он, улыбаясь. – Я не могу поселиться в Пулиндреде, пока не выясню кое-что об этой вашей удивительной новой планете. Помните, какой далекий путь мне пришлось проделать… Но, скорее всего, я вернусь сюда.

– Ты обещаешь мне?

Маскалл заколебался.

– Не проси ни о чем трудном, так как я еще почти не знаю, что в моей власти.

– Это нетрудно, и я этого хочу. Обещай следующее – никогда не поднимать руку на живое создание, ни чтобы ударить, ни чтобы сорвать или съесть, не вспомнив сначала о его матери, страдавшей ради него.

– Возможно, я не дам такого обещания, – медленно произнес Маскалл, – но я возьму более серьезное обязательство. Я никогда не подниму руку на живое создание, не вспомнив сначала тебя, Джойвинд.

Она немного побледнела.

– Если бы Пейно знал о существовании ревности, он мог бы ревновать.

Пейно нежно коснулся ее рукой.

– Ты не говорила бы так в присутствии Создателя, – сказал он.

– Нет. Прости меня! Я немного не в себе. Возможно, это кровь Маскалла в моих венах… А теперь давай попрощаемся с ним. Помолимся, чтобы где бы он ни оказался, он творил лишь благородные дела.

– Я провожу Маскалла, – сказал Пейно.

– Нет необходимости, – ответил Маскалл. – Дорога ясна.

– Но разговор сокращает путь.

Маскалл повернулся, чтобы уйти. Джойвинд мягко повернула его лицом к себе.

– Ты не будешь из-за меня думать плохо о других женщинах?

– Ты – благословенный дух, – ответил он.

Она тихо отошла в глубину пещеры и стояла там, размышляя. Пейно и Маскалл вышли на открытый воздух.

На полпути вниз на склоне скалы им встретился маленький родник с бесцветной, прозрачной и газированной водой. Утолив жажду, Маскалл почувствовал себя иначе. Все окружавшее его стало таким реальным по живости и цвету, и таким нереальным в своей призрачной загадочности, что он спускался по склону, как во сне.

Когда они достигли равнины, перед ними предстал безграничный лес из высоких деревьев, выглядевших совершенно необычно. Листья их были прозрачными, и, подняв взгляд, он увидел над собой как бы стеклянную крышу. Едва они оказались под деревьями, жара пропала, хотя солнечные лучи продолжали проникать – белые, безжалостные, слепящие. Нетрудно было представить, что они бредут по ярким прохладным полянам эльфов.

Через лес, начинаясь у самых ног, шла идеально прямая, не очень широкая дорога, уходившая так далеко, насколько мог видеть глаз.

Маскалл хотел поговорить со своим спутником, но почему-то не мог найти слова. Пейно взглянул на него с загадочной улыбкой – суровой, но обаятельной и немного женственной. Затем он нарушил тишину, но что странно, Маскалл не мог понять, говорит он или поет. С губ его срывался медленный музыкальный речитатив, в точности похожий на пленительное адажио басового струнного квартета – но было одно отличие. Вместо повторения и вариации одной или двух коротких тем, как в музыке, тема Пейно была очень длинной – она не кончалась и скорее напоминала разговор, обладающий и ритмом, и мелодией. И в то же время это был не речитатив, в нем не было напыщенности. Это был долгий тихий поток приятной эмоции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Игра слов: 1) гоблин, 2) крыжовник.

Вернуться

2

Дух, вопли которого предвещают смерть (шотл. фольк.).

Вернуться