Юлия Андреева
Тюремная песнь королевы

Подлинная история всегда страшнее того, что можно о ней выдумать.

Вадим Делоне[1]

Часть первая

Я знаю, ты меня не подождешь,

скользя меж острых граней бытия

в святую ночь.

И даже на полслова,

на миг, на взгляд не остановишь бег.

Стрела во мгле.

Но я ее готова

схватить в полете, сжать,

биенье ощутив.

Ловушка для стрелы —

распахнутое сердце.

Достигнутая цель.

Так остановлен лёт,

И мир застыл на миг.

Глава 1
О том, как принцесса Энгебурга[2] спасла рыцаря и предотвратила войну, а также о герцогине Агнесс фон Меран

Когда-то давным-давно, в двенадцатом веке, жили две непохожие девочки, которые до поры до времени ничего не знали о существовании друг друга. Тем не менее их судьбы, как выяснилось впоследствии, оказались роковым образом переплетены.

Одну из них звали Энгебурга, и она была принцессой и сестрой датского короля Канута VI. Другая же жила в Мерании[3] и была дочерью местного герцога. Звали ее Агнесс.

Энгебурга обладала нежной, как самый изысканный шелк, кожей. Снежная белизна ее кожи подчеркивалась черными, точно смоль, совершенно прямыми волосами, которые ей очень шли. По праздникам Энгебурга украшала себя специально сделанным мастерами венцом из драгоценных камней, те светились в ее черных волосах, точно звезды в ночном небе. Ее глаза были синими и огромными, а ресницы такими длинными, как ни у одной из придворных дам. Кроме того, она отличалась здоровьем и силой, так что на ее благородном лице во все времена года дивными розами цвел яркий румянец. На девочку, грациозную и нежную, с самого раннего возраста засматривались придворные ее отца и трубадуры, находящиеся в услужении у матери.

Энгебурга была умна и прекрасно образованна. Шутка ли, ведь она готовилась выйти замуж за какого-нибудь короля, принца или герцога, а выйдя замуж, девушка уже не могла предаваться одним только радостям и веселью – она должна была вести все дела мужа и быть во всем ему подмогой.

С десяти лет Энгебурга помогала отцу подсчитывать доходы казны, давая советы, с правильностью которых не могли не согласиться даже придворный казначей и министр финансов. Кроме того, она была прекрасным слушателем, что очень располагало к ней как придворных, так и простой люд. Многие рыцари и дамы приходили ко двору любви ее матери жаловаться на свою жизнь, и, излив душу маленькой принцессе, чувствовали себя счастливыми. Конфликты прекращались, не успев начаться.

Энгебурга была очень внимательной и рассудительной. Она никогда не давала своим чувствам властвовать над ней, меньше болтая, а больше примечая происходящее и делая правильные и разумные выводы.

Надо сказать, что при дворе Канута VI жил некий родственник по прозвищу Недотепа. Глупый с рождения, он был постоянным предметом насмешек.

То вдруг во время псовой охоты кто-то из шутников подпоит его собак крепким вином, и в самый ответственный момент они вдруг начнут прыгать, скакать и выделывать разнообразные фортели. А то вдруг накинутся на своего хозяина, да чуть не загрызут его. Так что Недотепа надолго еще после охоты становился всеобщим посмешищем.

Другой раз на соколиной охоте двое придворных заняли Недотепу разговорами, в то время как третий посадил ему на руку ворону вместо сокола. После этого случая Недотепа чуть в колодец не сиганул с горя. Король пожурил шутников, запретив им издеваться «над убогим», но и сам не мог сдержать приступа смеха, вспоминая, как каркал самозваный сокол.

Совсем по-другому вела себя Энгебурга, она не смеялась вместе со всеми, а наоборот, становилась все мрачнее и задумчивее. Ей не нравились грубые шутки придворных, девочке хотелось упросить отца отправить Недотепу домой. Однако это было невозможно, ведь Кануту VI меньше всего на свете хотелось ссориться с семьей своего двоюродного брата, который вполне мог взбунтоваться и послать свои войска на Копенгаген.

Однажды, Энгебурге тогда только-только исполнилось одиннадцать лет, в Данию пришел голод. В тот год лили безостановочные дожди и весь урожай погнил. Поэтому ко дню рождения принцессы, который, как обычно, отмечался со всей приличествующей случаю пышностью, народ вдруг поднял голос, начав требовать у короля хлеба.

Из опасения за жизнь своих близких король повелел проводить празднования во дворце, а турниры – в большом замковом дворе, служившем обычно для тренировки воинского мастерства, не устраивая грандиозного шествия с танцами и факелами. Но тут стражники сообщили, что на рыночной площади произошло столкновение между горожанами и студентами, требуется помощь. Тут же все находящиеся на празднике придворные и гости поднялись со своих мест, желая собственноручно навести порядок в городе.

Среди смельчаков оказался и Недотепа. Но, когда увалень проходил мимо Энгебурги и ее отца, девочка вдруг бросилась к нему, требуя, чтобы тот остался в замке. Удивленный таким поведением, Канут VI попросил ничего не понимающего Недотепу подчиниться желанию принцессы.

Когда замок опустел и все гости, оседлав своих коней, вылетели на площадь, король призвал сестру к ответу. Немало не смущаясь, Энгебурга подошла к Недотепе и попросила его отдать ей меч. Рыцарь попытался было извлечь его из ножен, но, к удивлению короля, это у него не получилось. Тогда Энгебурга попросила сделать то же самое с этим мечом брата, сильного и известнейшего своими подвигами рыцаря. Тот же результат.

Оказалось, меч забили кузнечным молотком в ножны два королевских шута, пожелавшие опозорить Недотепу на турнире, который должен был проходить по случаю дня рождения Энгебурги. Новая шутка могла бы иметь успех, если бы не последующие события, так как ворвавшийся на коне в толпу дерущихся людей безоружный рыцарь не сумел бы не только помочь устранению конфликта, но даже защищать свою собственную жизнь. Иными словами, злая шутка чуть было не обернулась смертоубийством. А убийство представителя благороднейшей династии Дании чуть было не повлекло за собой войну.

Так Энгебурга спасла рыцаря и предотвратила ненужное кровопролитие. Ведь Энгебурга родилась в самое Рождество, отчего ее характер был сильным, точно зимние холода, и надежным, как крещенские морозы.

Другое дело Агнесс Меранская. Та родилась в разгар летней жары, когда июльское солнце так сладко припекает, когда птицы весело щебечут на деревьях, а в садах зреют яблоки.

Агнесс была рыжеволосой, с зелеными озорными глазами и изящной грациозной фигуркой. Обладая прекрасным голосом, она рано научилась петь, нередко аккомпанируя себе на лютне. В голове ее было множество любовных интереснейших историй, стихов и песен, некоторые из которых она переделывала на свой лад, так что старые легенды вдруг оживали, становясь близкими и понятными каждому.

Рано утратив родителей, она жила, ни в чем не зная отказа от занявшего герцогский трон брата. Впрочем, много ли ей было нужно? Целыми днями она скакала на коне, охотясь вместе с королем и его свитой, разучивала новые танцы или дрессировала сорок своих комнатных собачек, с которыми предпочитала гулять лично, ведя свору на розовом многохвостном поводке. Придворные Меранского герцога, кому посчастливилось лицезреть эту милую сцену, утверждали, что это воистину очаровательное зрелище: рыжеволосая хорошенькая девочка, ведущая на поводке сорок пушистых разноцветных собачек, семенящих перед ней подобные живому пушистому коврику.

Когда Агнесс начала подрастать, ее красота сделалась легендой. Со всех земель приезжали благородные рыцари только за тем, чтобы увидеть прекрасную девочку, услышать ее ангельский голосок, посмеяться вместе с ней над ее шутками. Агнесс обожала быть центром веселой компании, прекрасно управляя собственным двором любви, с опытностью светской дамы разбирая размолвки влюбленных и жалобы трубадуров на бессердечие их дам.

В присутствии Агнесс нередко гости за столом настолько забывались, что проливали суп мимо рта, или забывали подтирать рукавом губы, отчего соус лился прямо по их бородам и усам. Кто-то забывал облизать жирные пальцы и вытереть их хлебным мякишем, засмотревшись на прекрасную девочку, и обтирал руки прямо о свою парадную одежду. Агнесс смеялась над такими простофилями, но позже утешала, проявляя знаки внимания, так что сконфуженный было гость уже не пытался сбежать из замка, затаив в душе горькую обиду, а становился ее страстным поклонником, разнося весть о благородстве, красоте и любезности прекрасной Агнесс фон Меран.

Глава 2
Суженый

Принцесса Энгебурга тоже умела и любила петь, но только светским песням она предпочитала церковные гимны, а стихам – строки из дорогого ее сердцу Священного Писания. Впрочем, Энгебурга отнюдь не готовила себя в Христовы невесты. И прикажи ей король постричься в монахини, она, скорее всего, опечалилась бы и начала протестовать. Потому как сердце прекрасной Энгебурги было точно бутон розы, в котором жила любовь.

Да, Энгебурга жила в предвкушении любви, которая должна была в один из дней прийти к ней, преобразив все вокруг. Долгими ночами в своей светелке Энгебурга мечтала о любви. О том, как однажды великое чувство постучится в ее двери и она впервые в жизни увидит ЕГО, рыцаря, прекраснее которого нет на всем белом свете! Увидит, чтобы ослепнуть от любви, умереть или жить с ним долго и счастливо. Временами Энгебурге казалось, что она и не живет на самом деле, а спит в зачарованном замке, ожидая поцелуя своего суженого.

Тем не менее Энгебурга оставалась не просватанной до восемнадцати лет, так как брат никак не мог подобрать для нее достойного мужа. Мужа, которому прекрасная Энгебурга должна была отдать свое сердце. Мужа, ради которого она жила все эти долгие восемнадцать лет.

И вот однажды этот день настал. В 1193 году из далекой Франции к королю Кануту VI приехали послы с просьбой выдать прекрасную Энгебургу за двадцативосьмилетнего короля Филиппа Августа[4].

Это предложение очень обрадовало датского короля, но, не желая идти против воли любимой сестры, он послал за ней, спрашивая ее согласия.

«Филипп Август – Филипп II король Франции!» – пронеслось в голове юной Энгебурги, и тут же великая сила любви в первый раз по-настоящему забилась в ее сердце. Задыхаясь от охвативших ее чувств, она силилась не потерять сознания, выставив, таким образом, себя в наихудшем виде. «Филипп Август – любимый! Драгоценный суженый, прекрасный рыцарь, величественный король!» – эти слова ласкали слух влюбленной девушки, заставляя ее глаза полыхать, а сердце учащенно биться. Ей хотелось прыгать на месте, петь, плакать и танцевать! Хотелось забраться на самую высокую башню и полететь оттуда, разбросав в стороны широкие рукава-крылья. Или же, накинув меха, выскочить со служанками в город и рассказывать о своем счастье первым встречным. Но Энгебурга быстро взяла себя в руки и, скромно потупившись, как это и следовало юной принцессе, качнула головой в знак согласия.

Послам Филиппа Августа понравилась редкая красота и благонравие принцессы Энгебурги, и они тотчас же приступили к переговорам по поводу приданого, дабы как можно скорее закончить все дела и привезти во Францию столь прекрасную и благородную королеву.

В тот же день служанки принцессы не покладая рук начали складывать драгоценные наряды, серебряную и золотую посуду, шкатулки с украшениями госпожи. Было решено, что во Францию с Энгебургой поедут пятьдесят ее самых преданных фрейлин, чтобы служить ей в Лувре.

Энгебурга была на седьмом небе от счастья!

Глава 3
История предшественницы

По улицам Санлиса[5] шла простоволосая, босоногая девушка в длинной белой рубахе и со свечой в руках. Ее глаза были красны от слез, а нос распух. Девушка громко рыдала, то и дело поднимая заплаканное лицо к небу, точно вопрошая его о произошедшем с ней несчастье. Неуверенно ступая босыми ногами по грязной мостовой и то и дело натыкаясь на булыжник или перешагивая через ручеек свежих помоев, девушка шла в сторону королевского дворца. Свеча ее горела на ветру.

А за девушкой так же медленно и обреченно двигалась толпа нищих, которых с каждым пройденным домом становилось все больше и больше. Калеки на костылях и тележках, с обрубками вместо рук, с разорванными или вовсе отрезанными носами, прокаженные в балахонах с колокольчиками, нищие всех мастей и рангов, безумные шлюхи, слепые, бабы с грязными орущими младенцами. С каждым шагом толпа нищих, сирых и убогих множилась, превращаясь в единое орущее и стонущее море горя и тоски. Нищие вылезали из подвалов и канав, пьяницы покидали трактиры и тащились вслед за ведущей их девушкой. Свеча горела на ветру.

Все они рыдали, разрывая на себе лохмотья, все били о мостовую палками и клюками. Падали и валялись в лужах помоев и навоза, выставляя на всеобщее обозрение язвы, раны и культи. И все плача молили об одном. О том, чтобы всемилостивейший король сжалился над своей несчастной королевой! Все они шли просить короля не о благах лично для себя, а единственно ради одной женщины, с которой Филипп Август обвенчался несколько лет назад и которая так и не подарила ему долгожданное дитя.

Удивленные горожане выглядывали из своих домов, показывая пальцами на невиданное до этого шествие. Матери прижимали к себе детей, опасаясь, как бы невероятная процессия не поглотила их подобно разлившейся весной реке. Молодые девицы с ужасом убегали, сраженные невероятным амбре, исходящим от этих голодранцев. Отцы семейств вставали у дверей своих домов, вооружаясь топорами и дубинами. Свеча горела на ветру, близился конец света!

Вдруг на одной из боковых улиц послышался стук копыт и наперерез нищим вылетел отряд замковой охраны. По команде сто прославленных лучников вынули из колчанов по стреле и натянули тетиву. Толпа застыла, ожидая кровавой развязки.

Пятьдесят копейщиков за спинами у лучников готовились сразить смутьянов копьями. Офицер занес над головой меч, намереваясь дать сигнал своим людям, как вдруг в рядах военных послышался ропот, и тут же лучники начали опускать свои луки, а копейщики в ужасе бросать на землю копья и мечи.

– Королева! Это же сама королева! – раздалось сразу же несколько голосов.

Офицер поспешно убрал меч, сделавшийся вдруг преступным, и, спешившись, опустился на колени перед Ее Величеством королевой Франции Изабеллой де Эно. Его примеру последовало полтораста воинов стражи.

Слабо улыбнувшись военным, королева сняла со свечи нагар и, всхлипнув, простерла перед собой руки, умоляя пропустить ее во дворец к мужу.

Ошарашенный офицер тотчас дал своим людям команду расступиться, после чего нищие прошли за королевой ко дворцу, где посреди двора поджидал ее плохо скрывающий негодование Филипп Август.

Признаться, королева Франции Изабелла де Эно давным-давно уже надоела своему августейшему супругу, и не далее как вчера он самым вежливым образом попросил Ее Величество пойти вон, после чего интриганка немедленно удалилась в неизвестном направлении, не взяв с собой ни одного платья. Теперь король ожидал вполне закономерный визит святош или родни Изабеллы, которая была вправе требовать возврата ее приданого. Но Ее Величество поступила умнее. Она взбаламутила самых бедных людей Санлиса, подняв их на свою защиту. Отказав им, король рисковал вызвать невиданное до этого народное возмущение.

Чувствуя унижение и гадливость, Филипп Август глядел на нанесшую ему столь подлый и жестокий удар женщину, проклиная ее на чем свет стоит. Крики в толпе сделались громче, в то время как стража, посланная утихомиривать народ, теперь жалась по углам, точно побитые собаки. Филипп Август чувствовал себя так, словно его только что принародно высекли на площади.

Еще бы – ведь не далее как в полдень, то есть через несколько часов, собранная по его приказу ассамблея прелатов и сеньоров должна была утвердить развод между королем и его супругой. Поводом для такого решения должен был стать свежесфабрикованный факт кровного родства, в котором якобы состояли супруги. На самом деле никакого родства между ними не было, но король не любил пятнадцатилетнюю королеву и, кроме того, устал от ее интриг, так как Изабелла поддерживала коалицию баронов, идущую против воли Филиппа. Активными ее членами были отец и дядя Изабеллы.

Сегодня король убедился в справедливости своего решения устранить коварную и умную интриганку. Но руки его оказались связаны. Поэтому, превозмогая себя, Филипп Август подошел к Изабелле и, взяв ее ладони в свои, одарил заплаканную королеву нежнейшим взглядом любящего и всепрощающего мужа-христианина. Таким взглядам король был обучен с детства, и это должно было наилучшим образом подействовать на толпу.

От Изабеллы не укрылось его притворство. Тем не менее она была счастлива. «Теперь король не посмеет отвергнуть меня! Теперь он полностью принадлежит мне! Я снова королева!» – восторгалась про себя она, не забывая при этом держать маску на лице.

Под радостные возгласы толпы Филипп поцеловал Изабеллу в губы и, накрыв ее плечи мантией, помахал рукой народу, увлекая интриганку во дворец.

Глава 4
О том, как Энгебурга была просватана

Собирая свои платья и драгоценности, юная Энгебурга вдруг вспомнила эту историю и мысленно поздравила себя с тем, что прекрасно помнила не только имя первой и ныне почившей жены Филиппа Августа, но даже не забыла даты произошедшего события – март 1184 года. Тогда ее жениху было всего девятнадцать лет.

Как странно устроена человеческая память! Отец, а позже брат всегда рассказывали ей о том, что творилось в соседних с ними державах, не упуская самые скабрезные детали и подробности, пусть, мол, юная принцесса узнает жизнь такой, какова она есть. Но сколько этих самых историй Энгебурга помнила постольку-поскольку, а тут вдруг… То ли история юной королевы, идущей в одной рубашке со свечой в руках по улицам города, так запала в душу принцессе, то ли уже тогда что-то подсказывало ей, что Филипп Август рано или поздно сделается ее мужем, потому что они предназначены судьбой друг другу.

При этой мысли сердце принцессы забилось, точно пойманная пташка. «А ведь у него есть сын – маленький Людовик[6], который родился в неудачный для всех христиан год, когда Саладин взял Иерусалим, и которому сейчас шесть лет. Трудный возраст. Сумеет ли мальчуган полюбить новую маму или начнет ревновать отца? Придется ли отдавать наследника престола на попечение нянек и наставников, или удастся жить дружной семьей?.. Ведь иноземные послы говорят, что у всех детей, родившихся в 1187 году, во рту не тридцать два, а только двадцать два зуба, а это ведь кому угодно характер испортит».

Все это было крайне важным и волновало Энгебургу, не привыкшую возиться с детьми. К тому же она, Энгебурга, собиралась родить Филиппу Августу множество прекрасных здоровых детей, с нормальным количеством зубов и всего прочего.

Энгебурга подошла к окну и посмотрела вниз на открывающуюся за окном пропасть, в которую она столько раз падала во сне. Страшное это было окно, и сама комната не особенно веселая. Сюда никогда бы не долетела серенада трубадура, не влез по веревочной лестнице ловкий любовник. Так говорила толстая нянька-германка, имея любовный опыт, которым она нет-нет да и хвасталась на кухне в окружении слуг.

Однажды Энгебурга подслушала, что говорят в людской, после чего взяла за благо никогда без особой надобности не приближаться к этим грубым и невоспитанным людям, не понимающим даже того, что она – принцесса. Энгебурга не станет искать встречи с первым встречным красавцем. Потому что ее судьба прописана на Небесах, и Господь в своей милости давным-давно избрал для нее лучшую из возможных долей и лучшего из живущих на земле мужчин. А раз так – какой смысл идти против своей доли? Терять любовь вечную ради сомнительных наслаждений и недолгих радостей?

– Какая же странная эта датская принцесса, – спорили между собой послы, одеваясь на торжественный ужин у короля Канута.

– Вы уверены, благородный Рассиньяк, что она действительно понравится нашему королю? Не делаем ли мы ошибки? – говоря это, барон Хьюго Терси покорно сидел, склонив голову, ожидая, пока слуга правильно уложит его завитые при помощи яичного белка волосы.

– О чем вы говорите, – посол Гастон Рассиньяк придирчиво разглядывал привезенный с собой плащ, который слуга только что извлек из сундука и в котором он надеялся блистнуть перед придворными дамами. – Принцесса хороша, точно ангел. Ее кожа очень нежна и совершенно бела, как ни у одной из девиц благородных семейств Франции. А глаза, матерь божья! Видели ли вы когда-нибудь такие глаза?! Она само совершенство, не похожа ни на одну из наших дам! Ни на одну из королев Франции до нее! Это редкая драгоценность, за обладание которой должны бы биться рыцари. А мы забираем ее без боя, плюс привозим нашему королю несколько сундуков серебра и гарантии помощи Дании в случае войны на море!

– В тот-то и дело, что прекрасная Энгебурга не похожа на французских девушек, она точно статуя Девы Марии в Амьене, к которой и прикоснуться-то страшно.

– Ну и что? – Гастон Рассиньяк надел наконец-то плащ. – Хотите сказать, что вы не согласились бы переспать с девушкой, которая бы выглядела как Дева Мария? Тысячи чертей!

Это был опасный вопрос, и господин Терси невольно покосился на дверь.

– Принцесса – не для меня и не для кого бы то ни было из смертных, кроме своего суженого, – на всякий случай громко и четко произнес он. – Я не хочу даже думать о подобных перспективах, и вам не советую, любезнейший граф. – Он прошелся по комнате и, подойдя вплотную к Гастону Рассиньяку, прошипел ему в самое ухо: – Еще раз допустите подобную мысль, и случись что с принцессой по дороге, я сразу же укажу королю на вас. Знаете, что бывает за приставание к невесте короля Франции?!

– Боже сохрани от таких мыслей! – замахал на него руками господин Рассиньяк, которому разговор вдруг совершенно перестал нравиться. – Мы с вами всего лишь говорили о том, что датская принцесса в точности, как статуя Девы Марии в Амьене. Клянусь богом, когда Энгебурга родит королю первенца, я лично устрою так, что весь двор отправится на моления в Амьен, и тогда народ падет на колени перед королевой, превознося ее красоту и радуясь тому, что король женат на ангеле небесном! Наш народ любит копаться в приметах, а тут и копаться нечего. Скульптура в Амьене всем известна. Королеву назовут благословением Небес, и мы с вами сделаемся самыми известными людьми в королевстве, потому что именно мы привезем Филиппу II это чудо! Впрочем, к чему ждать, я уже выслал к королю гонца, который сообщит, что датский король принял предложение и мы везем невесту. Стало быть, король пожелает лично встречать нас, а где, скажите на милость, ему проще всего встретить нас, если не в Амьене? Даю сто против одного, что Его Величество пожелает избрать для торжественной встречи именно этот город, так что у него будет возможность сравнить статую совершеннейшей из дев и ее живую копию!

– Хорошо, конечно, если бы так. Но только думается мне, что святыня, это святыня, а жена, это жена. На жену не молятся. – Барон Хьюго Терси вздохнул, но уверенный вид и веселое расположение Гастона Рассиньяка быстро рассеяли последние тучки его сомнения.

Послы направились на праздничный пир, устроенный королем Дании по случаю заключения брачного договора и замужества любимой сестры.

Глава 5
В пути

Через пару дней кортеж принцессы двинулся в сторону Франции. Проезжая через родной ей Копенгаген, принцесса лицезрела стоящих по обочинам дороги на коленях горожан, те благословляли юную принцессу и кричали ей в след слова напутствия.

Одетая в серую с серебром тунику, синее сюрко и укутанная по самый нос в меха, Энгебурга без конца болтала со своими придворными дамами. Две из них во время всего пути делили с нею карету. Всего вместе с Энгебургой из Дании уезжали пятьдесят ее любимых фрейлин – по масштабам того времени более чем скромная свита, но зато каждую из этих девушек можно было с честью назвать красой и гордостью королевства Канута VI. Он отпустил их единственно из любви к сестре, желающей украсить французский двор самыми изысканным датскими цветами. Кроме того, Энгебурга не говорила по-французски, а значит, все равно не смогла бы общаться с французскими фрейлинами, которых должен был предоставить в распоряжение будущей королевы король Франции.

Энгебурга погрузилась в мечты о прекрасной Франции, в которой ей теперь следовало жить, о короле, которого она уже любила всем сердцем, и крошечном здоровом младенце, которого она очень скоро подарит любящему мужу и всей Франции.

Идея родить Филиппу Августу прекрасного дофина так понравилась Энгебурге, что она на радостях придумала сыну имя Раймон и уже спустя несколько часов пути могла без умолку рассказывать своим фрейлинам, каким красавчиком явится на свет ее пухленький, точно ангелочек, Раймончик. В предвкушении веселой свадьбы и рождения наследника девушки придумывали, какими бантами украсят колыбельку дофина и какие узоры будет уместнее вышить на его первой рубашечке.

Через несколько дней навстречу веренице неспешно шествующих карет выехал небольшой отряд, во главе которого гарцевал на прекрасном вороном коне изящный молодой человек в голубом плаще со звездами. Он подлетел к карете посла Гастона Рассиньяка и, поклонившись, передал приказ короля ехать через Амьен, где Его Величество будет с нетерпением ожидать свою невесту. Тут же принцессе было доложено через переводчика о королевской воле, и галантный придворный, привезший письмо, проворковал несколько комплиментов относительно редкой красоты и очарования будущей королевы Франции.

Одетые в начищенные до блеска доспехи и дорогую одежду французы всячески пытались заглянуть в карету невесты короля в надежде увидеть Энгебургу первыми.

И увидев, восторженно цокали языками, сообщая друг дружке, что, создавая датскую принцессу, Господь превзошел сам себя – такой прекрасной казалась темноволосая и синеглазая северная нимфа. Любопытство военных дошло до того, что один не в меру любознательный паж чуть было не рухнул с коня, пытаясь заглянуть в крохотное окошечко кареты принцессы. Два рыцаря поссорились из-за того, что один был убежден, что Энгебурга миниатюрна, как кузена короля, а второй стоял на том, что она точно такого же роста, как покойная королева. Конфликт чуть было не перерос в сражение, так как на сторону своих господ встали их слуги и оруженосцы, вооруженные боевыми топорами и короткими мечами. Так что послам Его Королевского Величества не осталось ничего иного, как во избежание ненужного кровопролития попросить королеву выйти из кареты и показаться воинам. В противном случае все они переколошматили бы друг дружку, а кортеж принцессы остался без французской охраны.

Когда до Амьена остался день пути, Энгебурга велела остановиться в небольшой гостинице, где служанки приготовили ей бочку для мытья. После чего принцессу умастили изысканными маслами и духами, надели на нее одно из лучших платьев и драгоценности и повезли дальше.

Последние шесть часов перед встречей с суженым Энгебурга металась по карете в любовной лихорадке, то браня неповоротливых лошадей, которые словно специально еле тащились, заставляя французского монарха ждать, то вдруг застывала, погружаясь в мир грез. Она ничего не ела и отказывалась от питья. Речь принцессы была бессвязной, так что ехавшие с ней в карете придворные дамы решили было, что она заболела. Однако это была любовь – великая любовь, которую Энгебурга несла в своем сердце и которая теперь пыталась вырваться на волю, умчав девушку в недоступные ей прежде дали. Это была любовь, которую та пестовала в себе всю жизнь и которая теперь должна была, наконец, найти свой выход, своего возлюбленного, свое место в жизни – место подле него. Она заочно обожала своего мужа, и знала, что так будет вечно.

Глава 6
О том, как Филипп и Энгебурга в первый раз увидели друг друга

Амьен встречал свою будущую королеву развешенными знаменами и цветами. Желая, чтобы этот день сделался незабываемым для принцессы, король велел украсить дома ярким сукном и развесить вдоль улицы гирлянды с живыми цветами. Все рыцари и вельможи были одеты в свои лучшие одежды. Сам король в развевающемся на легком ветру алом плаще и серебреной кольчуге встречал свою невесту сидя на белом коне, сбруя которого светилась драгоценными камнями. Рядом с королем двигались две шеренги знаменосцев, так что казалось, что над головой короля полыхает разноцветное пламя. За королем в каретах и на конях весело двигался великолепнейший эскорт, состоящий из самых знатных людей королевства и их жен. Дамы несли в руках прекрасные веера, изукрашенные перьями птиц и кружевами. Многие прижимали к груди внушительных размеров букеты с лентами и флажками с переплетенными буквами «Ф» и «Э» – Филипп и Энгебурга. Бароны королевства выставляли блестящие на солнце кольчуги и металлические нашивки. Блистали трехрядные цепи, браслеты и серьги. Легкие вуали перемешивались с хорошенькими шапочками, разноцветными перьями и диадемами с драгоценными камнями. Начищенные до блеска шлемы светились золотом и серебром. Солнце играло на осыпанных камнями ножнах мечей, на рукоятках кинжалов и драгоценных сбруях коней.

Вся эта разряженная толпа вытекала из ворот Амьена, точно вышедшее из берегов разноцветное море. Наверное, не прозвучи приказ остановиться, они так и двигались бы дальше, пока не достигли главы торжественного кортежа, и не поглотили бы своей яркой массой убранную мехами карету принцессы-невесты.

Впереди карет послов и свиты Энгебурги двигался целый отряд французских всадников, которые наконец приблизились к толпе придворных, чтобы упасть в ноги своему королю. Взволнованный предстоящим радостным событием офицер охраны впервые в жизни лично рапортовал королю о прибытии в его владения датской принцессы, сестры короля Канута VI Энгебурга. При этом щеки юноши горели, а сердце так часто билось, что на это не возможно было не обратить внимания. Когда же король спросил о его здоровье, тот, к вящему восторгу толпы, звонко произнес, что красота будущей королевы способна сразить всех от мала до велика. Сделать самых суровых и испытанных в боях рыцарей пленниками любви! Все воины его отряда пали сраженные поразившей их любовью. А раз не устояли более опытные, что же говорить о нем, только начинающим жить?

Король поблагодарил юношу за проявленную куртуазность и столь лестное мнение о невесте, предвкушая ожидавшее наслаждение с прекрасной девушкой, предназначенной ему в жены. Придворные рукоплескали смелости молодого рыцаря. Первый министр короля спешно заносил в наградной лист имена послов, заключивших брачный контракт, а также рыцарей, охраняющих Энгебургу в пути, рассуждая так, что после венчания и коронации король без сомнения пожелает одарить этих придворных.

Когда карета принцессы достигла врат Амьена, прозвучали трубы, серебряные голоса их заглушили праздничные речи, поздравления и доклады.

Властно отстранив от себя привезших Энгебургу офицеров, Филипп Август как завороженный проследовал до кареты, из которой навстречу ему вышла принцесса. Несколько секунд жених и невеста завороженно молча смотрели друг на друга. Король нашел в себе силы первым подойти к девушке, взять ее похолодевшие от волнения руки в свои и бережно приблизить их к своим губам.

– Надеюсь, дорога показалась вам не очень утомительной, пленительная фея? – смотря в глаза Энгебурги, прошептал король.

За его спиной то же самое повторил переводчик, но принцесса и так все поняла, щечки ее залил яркий румянец, отчего она вдруг сделалась еще более прекрасной, нежели это показалось королю в первое мгновение. Не выдержав, Филипп Август приблизил лицо к своей невесте и нежно и страстно припал к ее губам. В толпе придворных раздались восторженные возгласы.

Сердце Энгебурги стучало так, словно вот-вот было готово вырваться из груди и улететь подобно золотой птахе в синее небо. Поцелуй нареченного и вымоленного у Бога жениха словно пробудил ее дремавшее сердце, заставив юную принцессу увидеть мир совершенно в других красках. Восторженная, она смотрела влюбленными глазами на свою мечту, умоляя Бога позволить ей прожить еще немного, для того чтобы познать с этим прекрасным мужчиной всю нежность, которую он пожелает подарить ей.

После такой пылкой встречи, никто не удивился тому обстоятельству, что влюбленный король потребовал немедленного венчания, приказав поторопить попов. Теперь Филипп Август мог желать только одного, как можно скорее сделаться законным супругом прекрасной Энгебурги, чтобы с чистой совестью лечь с ней в постель.

Точно в бреду, он дождался, когда ему доложили, что главный храм Амьена ждет его для венчания. За время ожидания Энгебурга успела только выпить немного лимонада и надеть свадебный наряд, привезенный с собой.

На самом деле, обычай требовал, чтобы претерпевшая долгое и утомительное путешествие невеста, во всяком случае, получила время немного отдохнуть и привести себя в порядок, но Энгебурга и сама не желала этой отсрочки, подозревая, что умрет от страсти, если уже в эту ночь Филипп Август не станет ее супругом.

Глава 7
Амьенская Дева Мария

По странной прихоти судьбы свадебное платье датской принцессы оказалось синим с серебряными нитями. Синим же расшитым звездами был и покров на ее голове, точь-в-точь такой же, как на знаменитой статуе Девы Марии в главном храме Амьена. Но откуда несчастная датская принцесса могла знать о своем сходстве со статуей, которую никогда прежде не видела? Энгебурга и понятия не имела о том, о чем вскоре заговорил весь город.

Когда юная невеста короля подходила к церкви, толпа вдруг замолчала, пораженная явленным знаменьем. Кто-то упал на колени, запричитала сумасшедшая нищенка. Простой народ лицезрел необыкновенное зрелище, тихо перешептываясь и толкая друг друга локтями.

Постепенно волна шепота достигла толпы празднично одетых придворных, которые с вытаращенными взглядами встречали ничего не понимающую принцессу. Недоумевали от странной реакции народа и фрейлины Энгебурги, которые, так же как и их повелительница, не знали французского, но, тем не менее, понимали, что происходит все не так, как это было запланировано.

Ропот достиг апогея, когда король и его невеста встали напротив алтаря, из-за которого на них смотрела темноволосая и одетая в синее со звездами одеяние Дева Мария. Прекрасные синие глаза святой светились тихой грустью, а лицо было нежным и румяным, точно юная, она вдруг зарделась при встрече со своей родной сестрой. Пораженный необыкновенным сходством двух женщин Филипп Август смотрел то на святую, то на свою невесту, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Не помня себя от смущения и вдруг неведомо откуда взявшейся неловкости, король едва дождался окончания церемонии, после чего вывел Энгебургу под руку на залитую солнцем площадь. Толпа встречала королевскую чету нависающим молчанием. Желая скрыть неловкость, Филипп Август лучезарно улыбнулся, увлекая супругу в приготовленную для них карету. Но даже там он не смог забыть пережитого в храме.

Не зная, как следует вести себя со своим супругом, Энгебурга сидела, скромно опустив голову и положив руки на колени. Глаза ее, тем не менее, неустанно следили за королем, ожидая малейшей подсказки. Ах, если бы он обнял ее и снова поцеловал! Она прильнула бы к нему, ощущая себя самой счастливой. Если бы он просто взял ее за руку или говорил что-нибудь нежное! Энгебурга не поняла бы ни единого слова, но догадалась бы по голосу о его любви. Однако Филипп Август не спешил как-нибудь ободрить свою юную супругу, стараясь вообще не смотреть на нее и сохраняя на лице заученную улыбку, в то время как его глаза светились безумием.

Во дворце они сразу же сели за свадебный пир, но кусок не шел в горло короля. Прекрасная, точно изысканная лилия, королева сидела рядом с ним, слушая песни трубадуров и наблюдая чудачества шутов.

После того как была пропета третья песня, Филипп Август неожиданно поднялся и, взяв за руку свою невесту, увлек ее в один из темных коридоров дворца, где за пыльными занавесями, в полумраке, они какое-то время целовались, забыв про всех. Королю уже было подумалось, что его страхи излишни и ничто теперь не сможет помешать его любви к королеве, как вдруг прорвавшийся за тяжелые занавеси луч солнца осветил страннопрекрасное лицо Энгебурги, сделав его вновь похожим на лицо статуи.

Король тяжело задышал, стирая со лба вдруг появившуюся испарину. Нежная Энгебурга тянулась к нему руками и губами, льнула всем телом, но он видел другое – ожившую силой колдовства или любви статую Девы Марии, перед которой он должен был бы встать на колени и которой он должен был воссылать пламенные молитвы. А если и целовать, то только край платья. «Кощунство! Ужасное кощунство!» – прошептал король, отгоняя видение.

В одну секунду он вдруг снова оказался в храме, где перед алтарем и застывшими от страха и омерзения придворными и святыми отцами, забыв обо всем, целовал снятую с постамента статую. Дева Мария улыбалась королю, сладострастно раскрывая деревянные, покрытые алым лаком губы. Все вокруг показывали на него пальцами, говоря, что король сошел с ума, измыслив сорвать платье с Девы Марии и надругаться над ней в храме!

– Опомнитесь, Ваше Величество! – кривился злобой рот его матери, вдовствующей королевы Аделаиды Шампанской.

– Что вы себе позволяете?! – вторил ей ныне покойный король Людовик Седьмой, тряся позеленевшим лицом и хилой бороденкой. – Не сходите с ума! Возьмите себя в руки! Король вы, в конце концов, или тряпка?

Филипп Август тряхнул головой и очнулся… Перед ним с перепуганным личиком стояла Дева Мария. Король еще раз тряхнул головой, заставляя себя прогнать бред, признав, что женился не на Деве Марии, а на датской принцессе Энгебурге. Посланная ему во искушение Дева Мария обтирала надушенным платком его лоб, бормоча что-то на незнакомом королю и оттого таинственном зловещем языке.

– Это за грехи, за грехи ты мне дана такой! Кажешься мне такой! Это за мою гордыню! За то, что еще в детстве, молясь в этом самом храме, я возжелал Царицу Небесную, попросив ее, Матерь Бога нашего, стать моей дамой сердца. И вот теперь… – едва ворочая губами, прошептал король, гладя по голове напуганную его неожиданным обмороком и странным поведением королеву. – Все пройдет, прости меня, девочка. Почему ты должна отвечать за мои грехи? За мои мечты?..

Король нашел в себе силы улыбнуться Энгебурге, и та ответила ему лучезарной улыбкой. Конечно же она не понимала ни слова из того, что говорил ей ее муж. Но улыбка короля и голос немного успокоили ее. Опираясь на плечо супруги, Филипп Август вошел в зал, где продолжался пир, и сел за стол. Кто-то поспешно налил в его кубок вина и придвинул блюдо с мясом. Украдкой следя за Энгебургой, король рассеянно поддерживал разговор с придворными, отвечал на комплименты.

К счастью, как будто бы никто не обратил внимания на странное поведение короля, его обморок видела только королева. То, что он вдруг ни с того ни с сего увел ее ото всех, никого по большому счету и не касалось. Для чего же, в конце концов, люди и женятся? Да и отсутствовали они совсем не долго, баллада не была пропета до конца.

Филипп Август снова кинул взгляд на свою юную жену и натолкнулся на ее пристальный взгляд. Должно быть, красавица давно уже наблюдала за ним, таинственная, прекрасная… Он вдруг явственно вспомнил тот день восемнадцать лет назад, когда ему было всего-то десять лет. Тогда отец решил произвести его в рыцари и подарил меч. Тогда и было решено, что юный принц должен в полном одиночестве молиться в храме о ниспослании ему божьей милости. А Филипп… он молился о другой милости. И просил ее не у Бога-Отца и не у Его Сына, а единственно у дамы своего сердца черноволосой Девы Марии, которой поклялся в любви и от которой ждал взаимности.

С пугающей достоверностью Филипп Август вспомнил, как стоял на коленях перед одетой в синие одежды статуей, изливая потоки слез. Как клялся ей и как стучало его сердце при одной мысли, что в храм может кто-нибудь войти и доложить об услышанном и увиденном королю. Черноволосая и синеглазая Дева Мария была страстной мечтой маленького Филиппа, его единственным желанием. Ведь тогда, готовясь стать по приказу отца рыцарем, он прекрасно понимал, что нет рыцаря без дамы сердца. А единственная женщина, которую он любил, была амьенская статуя святой!

И вот же – домечтался…

Филипп Август снова посмотрел на жену и, подозвав к себе мессена Рассиньяка, который ездил в Данию, спросил, сколько ей лет.

– Восемнадцать, Ваше Величество, – поклонился тот.

«Вот именно – восемнадцать! Ровно столько, сколько прошло со дня той роковой клятвы!» – Король почувствовал, что ему не хватает воздуха, и рванул ворот сюрко, так что крупные жемчужины полетели на пол. Тяжелая серебряная кольчуга давила на сердце, Филипп Август испытал жгучее желание сорвать с себя одежду и броситься нагишом в замковый пруд.

Нужно было побыть одному, подумать, посоветоваться и принять единственно правильное решение.

Энгебурга была прекрасна, и король чувствовал, как его плоть рвется, чтобы слиться с ее плотью, ощутить запах ее тела, сжимать ее в своих объятиях – прекрасную девушку и его законную супругу. И в то же время ум Филиппа Августа подсказывал ему, что Энгебурга и не женщина вовсе, а искушение. Дьяволица, посланная в ответ на нечестивую молитву в храме. Колдунья, проникшая в его помыслы и детские мечты и принявшая образ Девы Марии, которой он некогда поклялся в верности. А если так – она опасна! Опасна для души короля, опасна для всей Франции!

Глава 8
Первая брачная ночь Энгебурги

Король был и сам не рад, когда пришло время удалиться в спальню вместе со своей женой – он и любил Энгебургу и ненавидел ее при этом всей душой. Он желал ее, как не желал ни одной женщины до нее, и в то же время хотел только одного, убраться или услать эту посланную на его погибель женщину как можно дальше.

Тем не менее он не посмел нарушить обычного в таких случаях протокола. Вежливо распрощавшись с женой, Филипп велел придворным дамам отвести ее в спальню. Сам же он отправился в дворцовую церковь, где молился, испрашивая прощения у Господа за нечестивую мечту и пытаясь решить, как следует поступить с Энгебургой.

Впрочем, что он мог сделать? Вместе с датской принцессой послы привезли с собой приданое серебряными монетами и договор с Данией о мире и помощи на случай войны. Он сам обвенчался с ней в храме, назвав своей супругой. Вдруг отказаться от нее, отослав ее домой? Это могло бы повлечь за собой начало войны с таким сильным королем, как Канут VI.

С другой стороны, у Филиппа не было причин отказываться от Энгебурги. Они не состояли в родстве, перед подписанием брачного договора девушку осмотрели, она оказалась девственницей. Кроме того, датчанка была изумительно красивой. Собрав все «за» и «против», король, наконец, решился войти в спальню жены и постарался забыть о ее сходстве с Девой Марией.

В сущности, как долго будет длиться это пугающее сходство? Несколько лет. К тому же она может изменить прическу, носить другие платья, вдали от Амьена его подданные могут и не знать о знаменитой Амьенской Деве Марии, а значит, никто не станет напоминать ему об этом.

Совсем успокоившись, король вошел в спальню королевы. За его спиной офицеры стражи тихо прикрыли двери. Прекрасная Энгебурга лежала в розовой расшитой кружевами рубашке на постели под балдахином, украшенным королевскими лилиями и цветами. Ее черные гладкие, словно шелк, волосы были расчесаны и аккуратненько обрамляли точеное личико.

Увидев ее, король застонал от невыразимой муки и погасил свечу. Воцарился мрак. Филипп Август снял с себя одежду и, перекрестившись, лег рядом с супругой, обняв ее. Какое-то время они целовались, лаская друг друга. Сорвав с королевы рубашку, Филипп Август гладил ее хрупкое нежное тело, набухшие соски небольшой грудки, тихо шепча ей что-то о любви. Энгебурга тяжело дышала, обнимая статную фигуру своего супруга. Околдованная новыми ощущениями, она тонула в них, вся без остатка отдаваясь новому чувству.

Вдруг Филипп Август оттолкнул ее и, поднявшись, подошел к окну. Ничего не понимающая Энгебурга приподнялась на локте, не смея подняться вслед за супругом и не понимая, что ей теперь следует делать.

За дверьми поменялась стража. Привыкшими к темноте глазами девушка следила за королем, который вдруг начал расхаживать по комнате, тихо бормоча что-то себе под нос.

«Что будет дальше? – Энгебурга подумала, что, быть может, ее супруг сошел с ума и желает убить ее. – Что делать? Позвать на помощь, убежать?» Нет, она останется и стерпит все, что будет исходить от этого человека.

Неожиданно Филипп вернулся на брачное ложе, вновь обняв Энгебургу. Снова повторилось все, как и в первый раз. Поцелуи, объятия… Королева почувствовала тяжесть мужского тела на себе, понимая, что вот-вот произойдет самое главное. Его тугая плоть упиралась в ее живот. Энгебурга застонала в предвкушении неземного блаженства, о котором говорили ей придворные дамы, и…

Филипп Август снова вскочил с постели, ругаясь и колотя себя по бедрам. Он снова ходил взад и вперед по комнате, как зверь по клетке. Потом вдруг приоткрыл дверь, отдав быстрый приказ, после чего, закрыв жену по самый подбородок одеялом, опустил шторы на кровати. Сам он накинул на себя сюрко, принявшись чего-то ждать.

Вскоре в дверь действительно постучали, и сквозь щелочку в занавеске Энгебурга увидела, как вошедший слуга поставил перед Филиппом Августом кувшин с вином. Быстро осушив кубок, король велел наполнить его еще и еще раз. Когда слуга удалился, он продолжал свое одинокое застолье, бормоча что-то себе под нос.

«Не бывает нежеланных женщин, бывает мало крепкого вина», – припомнила Энгебурга выражение брата. Неужели все так и она не угодила своему мужу? Тогда проклятие ей. Проклятие всему ее роду, если они породили женщину, которая не может стать желанной для возлюбленного!

Энгебурга лежала в одиночестве, не смея плакать и не считая возможным отвернуться и заснуть. Она не знала мужчин, а придворные дамы, разъясняющие ей, что должно происходить в спальне, не говорили, как поступать, если произойдет что-нибудь подобное. Отчего бы? Филиппу Августу было всего двадцать восемь лет, он был молод и красив, кроме того, от первой жены Изабеллы де Эно у него появилось на свет трое детей, двое из которых, правда, умерли. Но не о том речь. Филипп Август любил женщин и был способен иметь детей. Что же касается Энгебурги, никто даже в мыслях не мог вообразить себе, что девушка такой внешности и такого воспитания, как датская принцесса, может оказаться настолько неприятной для своего супруга, что он откажется разделить с ней ложе.

Когда забрезжил рассвет, оба супруга были смущенными и уставшими. Оба с красными от бессонной ночи глазами они пребывали в своих сомнениях. Пришедшие одевать молодых служанки подозрительно косились на недовольные лица молодоженов и отсутствие крови на простыне.

Перехватив взгляд одной из девушек, Энгебурга мертвенно побледнела, понимая, о чем та могла подумать. Нет крови на простынях – значит нет чести! Нет чести – зачем жить?

Филипп Август поднялся, разрешая одеть себя. Когда две придворные дамы надели на него сюрко, Энгебурга заметила, как его крайняя плоть вздрогнула и набрякла. Улыбнувшись служанке, Филипп Август потрогал прелестницу за подбородок, отчего та вспыхнула.

Нет, король не выглядел больным или апатичным. Филипп II был сильным и любвеобильным мужчиной. Отчего же тогда он не смог? Не из-за того ли, что сама Энгебурга сделала что-то не так? Не из-за того ли, что она не потрудилась расспросить побольше о первой брачной ночи и получить какие-то советы и указания. Вот где пригодились бы истории толстой няньки. Энгебурга почти жалела, что не взяла старую развратницу с собой во Францию.

Делая вид, что не замечает ее состояния, Филипп Август быстро оделся и, кивнув супруге, которой как раз в этот момент расчесывали волосы, вышел вон. Это еще сильнее ранило королеву, которая теперь приписывала постигшие ее несчастья единственно своему безобразию и незнанию дела. Она с трудом сдержала себя, чтобы не заплакать в присутствии чужих людей.

Когда же поздравить ее явились датские придворные дамы, Энгебурга не могла наговориться с ними. Теперь-то она понимала, что главным ее недостатком является конечно же незнание французского языка, потому как ни она не могла поговорить с мужем, ни он не мог объяснить Энгебурге, что от нее требовалось. Поэтому первое, что сделала Энгебурга, это выучила по-французски фразы: «Я люблю тебя, мой Филипп», «Я хочу только доставлять тебе наслаждения и родить тебе множество прекрасных детей», а также «Я молодая и сильная, я сумею родить детей, не умерев при этом». Говоря о детях, Энгебурга представляла своего очаровательного Раймончика, которого однажды преподнесет Филиппу Августу как самый прекрасный на свете и желанный подарок. Этими фразами она рассчитывала обрадовать своего мужа, вселив в него уверенность, что они еще сумеют поладить.

Да и почему бы им и не полюбить друг друга? Она сама уже сильно влюблена в короля. Французский? Но ведь даже ее мать Софи Рюрик, прибывшая из Хольмгарда, или, как называли его местные жители, – «Новгорода», поначалу не знала ни одного слова по-датски. И ничего, выучила. Да так, что не отличить от природной датчанки. Отчего же ей, принцессе Энгебурге, не освоить французский? Когда она знает немецкий и латынь и может прочесть наизусть любое место из Священного Писания, какое только у нее не попросишь.

Все эти свои доводы и размышления Энгебурга собиралась доверить придворному переводчику, при помощи которого намеревалась поговорить с королем во время завтрака. Но, к сожалению, король не пожелал явиться к назначенному времени, так что Энгебурге пришлось кушать в компании своих датских подруг и приставленных к ней придворных дам.

Глава 9
Королева Энгебурга

После завтрака на Энгебургу надели платье и украшения, приготовленные для коронации, усадили в карету и повезли все в тот же храм, где ее уже ждал разодетый по такому случаю в самые свои яркие и красивые одежды король.

Город снова приятно поразил датскую принцессу своей красотой и праздничностью. На улице было еще больше народа, чем вчера, когда она только приехала в Амьен.

В храме торжественно горели свечи. Приклонив колени перед распятым Иисусом, Энгебурга и ее муж вознесли молитвы. После чего их благословили и король помог ей подняться с колен.

Когда Энгебурга заглянула в серые глаза короля, она чуть не задохнулась от любви и нежности к этому такому красивому и такому непостижимому мужчине.

– Они точно солнце и луна, – шептались в толпе придворных. – Король – солнечный день, королева – звездная ночь!

Комплимент показался всем настолько изящным, что его немедленно перевели на датский и передали Энгебурге.

Коронация должна была проходить в дворцовой церкви, но перед этим по традиции король собирался проехать по центральной улице города, чтобы народ мог лично поприветствовать свою новую королеву.

Несмотря на выдавшийся жаркий денек, Филипп Август ощущал легкий озноб рядом с прекрасной Энгебургой. Он еще не забыл постигшую его неудачу, искоса поглядывая на сидящую рядом с ним в карете красавицу и пытаясь догадаться, осуждает ли она его за проявленную слабость или нет.

В левой ручке Энгебурги был зажат листок с фразами, которые она заучивала с утра. Несмотря на то что вызубрила она их без особого труда, девушка боялась, что позабудет все на свете, едва только Филипп снова поцелует ее. Улучив момент, она приблизила свое лицо к уху мужа и, мило коверкая французские слова, произнесла: «Я есть любить тебя, мой Филипп!»

Король рассеянно погладил Энгебургу по руке, отвернувшись от нее и думая о своем. «Возможно, вчера я просто перегрелся на солнце, пока поджидал эскорт принцессы. Проявил излишнюю поспешность и нетерпение, – думал он, пытаясь успокоиться и прийти в себя. – В конце концов, Энгебурга очень красивая женщина и не может быть, чтобы и дальше…»

Он снова посмотрел на сидящую рядом с ним девушку. И та воспользовалась этим, чтобы закончить заученный с утра урок:

– Я есть хотеть доставлять тебе наслаждений и родить тебе много прекрасный детей, – выпалила она, глядя в глаза мужа и сжимая его руку. Перед глазами маячил ангельский лик обещанного ей силами света ребенка. – Я есть вас любить!

– Я тоже люблю вас. – Филипп Август почувствовал, как его пробил озноб, мурашки поползли по коже. Он был вынужден освободить свою руку из цепких пальчиков юной красавицы. – Конечно, конечно… Когда-нибудь у нас будут дети и… – Он запнулся и покраснел.

Никогда прежде с ним не происходило ничего подобного. Никогда еще молодая и привлекательная женщина не действовала на него подобно тому, как действовала его жена. Прикасаясь к ней, он чувствовал холод, словно обнимал сугроб или ледяной столб. А его молодецкая сила и удаль куда-то пропадали, уступая место страху, что опять ничего не получится и он будет навечно опозорен в этих прекрасных глазах. Потому что он никогда не сможет возбудиться рядом с этой такой желанной и любящей его женщиной. А если и возбудится, не сумеет удовлетворить ее.

– Я есть молодая и сильная, я сумею родить детей! – выпалила словно в ответ на его мысли Энгебурга, чуть выпятив небольшую грудь и глядя на короля колдовскими с поволокой глазами. Ее губки при этом налились вишневым соком, на белой, точно мрамор, коже алым маком цвел румянец.

– Нет! Это невыносимо! – Король вскочил, и на ходу выпрыгнув из кареты, велел своему оруженосцу спешиться, после чего забрал его лошадь.

«Эта ведьма еще и издевается надо мной! Она сильная, она может подарить мне наследников, а вот я старый и давно уже ни на что не способный дурак, возомнивший себя юношей и женившийся на юной красавице. Ничего, как говорится, умная женщина без детей не останется!» – Филипп Август дал коню шпор и помчался вперед, разгоняя плеткой толпу. Вслед за ним устремилось несколько королевских любимцев.

Ничего не понимающая Энгебурга с каменным лицом продолжила путь до замка. Из всей речи мужа она поняла одно только слово «нет», и оно ранило ее. Не имея возможности с кем-нибудь посоветоваться, принцесса искала в толпе придворных переводчика, и не найдя, пришла к выводу, что все, что она сейчас может, это не удивляться и делать все то, что от нее потребуется. Уподобившись, таким образом, живой кукле, Энгебурга позволила, чтобы ее вели в тронный зал, где на большом троне уже восседал ее непредсказуемый супруг, а рядом с ним красовался трон поменьше для нее.

Весь зал был убран материей с вышитыми на ней геральдическими лилиями, горели свечи. Энгебурга улыбалась толпе придворных, отыскивая знакомые лица. В огромных вазах прямо на полу и на специальных постаментах стояли живые цветы, другие цветы были сплетены в гирлянды и украшали стены и лестницы.

Когда священник начал чтение молитвы, Энгебурге показалось, что она достигает врат рая. Торжественно в зал была внесена корона, точно такая же, как у Филиппа Августа, только поменьше. Энгебурга поднялась, и под громкие звуки труб на ее голову был возложен венец власти.

С восторгом присутствующие на коронации придворные обсуждали красоту и грациозность юной королевы. Со всех сторон слышались приветственные крики. В дверях зала уже толпились знаменитые трубадуры, ожидающие, когда можно будет показать перед новой королевой свое веселое искусство. Дамы обсуждали платье и драгоценности Энгебурги, требуя от мужей достать им точно такие же, так как во все времена придворные дамы старались хоть сколько-нибудь походить на свою королеву.

Король подал руку Энгебурге, и вместе они поднялись, приветствуя придворных. В этот момент к трону подошел одетый в белые одежды и золотой венец на голове молодой человек, в руках которого была украшенная цветами лютня. Опустившись на колени перед четой, трубадур запел нежную песню.

После этого король и королева снова заняли свои места, а перед ними предстал первый министр Франции. Энгебурга не поняла ни одного слова из того, что говорил этот вельможа. Но в конце речи он вдруг с проворством факира извлек из-под плаща футляр с дорогим браслетом, который был тут же положен на подушечку рядом с королевой. Преподнеся подарок, он склонился перед королевой в церемонном поклоне.

Следующим к трону подошел командующий войсками Франции, он тоже произнес несколько слов и оставил свой дар – ореховую шкатулку, где лежали изумительной красоты серьги. Поблагодарив командующего, Энгебурга отметила про себя, что у этого рыцаря необыкновенно доброе, располагающее лицо.

Вслед за командующим поплыла очередь из других придворных. Энгебурга улыбалась всем, чуть наклоняя голову и делая вид, будто понимает каждое сказанное ей слово, и радуясь вместе с другими.

Лютниста сменил невысокий смуглый человек с гитарой. Песня его летела легким аллюром, так что королева невольно улыбнулась происходящей перемене. Гитарист пел о любви, которая преодолевает все на свете испытания. О радости и счастье найти свое счастье и удержать его, точно птицу в руках, до конца своих дней, чтобы когда-нибудь вместе с любимой лечь в могилу.

Слушая песню и то и дело косясь на царственную Энгебургу, король мрачнел. Лицо его из мертвенно белого вдруг стало красным, а кисти рук непроизвольно начинали сжиматься в кулаки. Король видел, что его королева сумела очаровать и влюбить в себя всех его подданных, так что о нем, о короле, они уже давно позабыли, греясь в лучах ее молодости и очарования.

И так будет вечно! Вечно он будет рядом с ней, бессильный и злой. В то время как она будет парить в ореоле своей магии, сделавшей из него бессильного старца. Она будет вечно юной и прекрасной, самой желанной из женщин, но он никогда не сможет ею овладеть. Скоро об этом узнают все, от постельных служанок до последнего мальчишки – разносчика фруктов. Узнают все соседние державы и будут смеяться над королем, которому в постели требуется помощь наместника.

– Не хочу! Хватит! – Король вскочил, стуча зубами и сжимая кулаки. – Прекратите немедленно! – Он встал и хотел было уже наброситься на ничего не понимающую королеву, но командующий успел встрять между супругами, схватив обезумившего Филиппа за руки.

– Неужели вы все не видите, что королева – ведьма!!! Что я околдован! – орал Филипп, вырвавшись из рук командующего и теперь валяясь по полу и разрывая на себе одежды. – Я околдован! Господи, на все Твоя воля! Эта тварь, эта иноземная сука околдовала меня! Убила меня!..

Филиппа Августа подняли, но он тотчас же вырвал меч из ножен стоящего рядом с ним рыцаря и, подняв его, попытался зарубить королеву, но придворные не позволили ему сделать это.

Бледная и перепуганная Энгебурга смотрела на короля из-за спины вставшего на ее защиту командующего. После того как придворные сумели как-то успокоить своего монарха, датские придворные дамы все как одна бросились к своей королеве, стараясь хоть как-то ободрить ее. Происходящее было понятно им не более, нежели их покровительнице. Они не успели разобрать ни одного слова из сказанного в запальчивости королем, но язык оружия им прекрасно все объяснил. Так же как то, что Энгебурга теперь будет либо с позором возвращена Дании, либо король все-таки изыщет способ, чтобы покончить с ней, а заодно и со всеми приехавшими вместе с ней дамами.

Глава 10
О том, как прошла вторая ночь королевы Энгебурги во Франции

Церемония была прервана и смята. Энгебургу все еще с короной на голове спешно отправили в ее комнаты, где она томилась некоторое время в полной безвестности, окруженная рыдающими дамами.

Через некоторое время слуги принесли королеве и ее фрейлинам обед. Приказав дамам вытереть слезы и вести себя как это и подобает при дворе одного из самых сильных и почитаемых в Европе монархов, Энгебурга приняла величественную позу, позволив слугам ухаживать за собой. Взяв себя в руки и следя за дамами, она первой начала трапезу, изящно доставая кусочки мяса тремя пальцами и запивая жаркое вином. Ее лицо оставалось спокойно и прекрасно, точно этот день был одним из самых обыкновенных в ее жизни и над головой королевы не нависал дамоклов меч.

Невольно перенимая ее спокойствие и уверенность в себе, придворные дамы также нашли силы взять себя в руки и проглотить несколько кусочков.

Королева была несколько удивлена тем обстоятельством, что после коронации к ней не пришел никто из придворных, кроме некоторых горничных и лакеев. Тем не менее, поборов в себе смущение, она была вынуждена просить свою фрейлину и подругу Марию Кулер, немного знавшую французский, выяснить, где сейчас находится король Франции и как он себя чувствует. Но придворные ничего не знали или не хотели говорить.

Когда посуда была убрана, дамы принесли пяльцы и разноцветные нитки, с тем чтобы как-то скрасить свое временное заточение и хоть немножко отвлечься от снедающих их дурных мыслей. Как это частенько бывало при датском дворе, они создали уютный кружок, центр которого заняла юная королева. После чего кто-то запел, и все принялись за работу.

Вышивание немного разредило обстановку, хотя та или иная дама нет-нет да и стирала с лица слезинку. Прекрасная Генриетта вдруг ни с того ни с сего завела разговор о привидевшемся Энгебурге ребенке и о необходимости готовить детское приданое, но на нее быстро цыкнули, и девушка была вынуждена склониться над работой, не поднимая больше глаз на свою королеву. Все вели себя вполне благоразумно и спокойно, так что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что это самый обыкновенный и заурядный вечерок, который королева и ее подруги проводят в своих обычных занятиях.

Как это и было принято при французском дворе – спать ложились в шесть часов вечера. Перед сном Энгебурга помылась, после чего ее умастили и вновь одели в расшитую кружевами свадебную рубашку. Она легла в постель и пролежала до самого утра в ожидании Филиппа Августа, глотая слезы обиды и понимая, что ничего уже нельзя исправить.

На утро королева Франции Энгебурга и ее придворные дамы были в спешном порядке посажены в те же кареты, в которых они прибыли из Дании. Из-за невиданной в королевстве скорости смены событий почти все вещи и приданое Энгебурги и вещи ее служанок так и остались не распакованными и отправились назад вместе с хозяйками. Единственная новая вещь, которую от Энгебурги не отобрал сам король и не решились сделать его слуги, была корона Франции!

Глава 11
Ссылка

Не зная, куда они едут и что их ждет, дамы смотрели на дорогу, пытаясь предсказать свою судьбу. Энгебурга сидела молча, теребя массивный перстень, который надел ей на палец во время венчания Филипп Август.

Никто не догадался вызвать во дворец переводчика, который мог бы растолковать монаршую волю несчастной королеве и передать ее оправдания королю. Что же касается послов, привезших Энгебургу во Францию, то сразу же после коронации они были взяты под стражу и теперь ожидали суда и казни.

Половина ехавших с королевой фрейлин была уверена, что король отсылает Энгебургу в Данию к брату, в то время как вторая половина возражала, считая, что их отправляют в какой-нибудь отдаленный замок, где они будут жить под строгим надзором, точно пойманные на злых делах преступницы.

И те и другие вздохнули с облегчением, когда дорога повернула к богатому монастырю, чьи серебряные кресты светились на безоблачном небе подобно звездам. Одни были рады этому уже потому, что скорый на расправу король Канут мог бы обвинить их в том, что они никак не помогли своей госпоже. Остальные были довольны тем, что в монастыре они смогут спокойно жить, моля Бога за свою несчастную королеву. В сущности, монастырь, он же все одно во Франции, а не где-нибудь, а значит, король волен в любой момент послать сюда отряд за своей супругой или даже явиться сам. А значит – еще не все потеряно.

– Монастырь! О, я люблю монастыри! Я сама жила в монастыре с девяти лет! – весело шепнула королеве на ухо придворная дама Гертруда Миллер, нежная и впечатлительная блондинка шестнадцати лет, которая никогда не теряла присутствия духа и имела необыкновенный талант находить во всем что-нибудь хорошее и светлое.

– Монастырь, это не так уж и плохо, – согласилась с Гертрудой дама Элеонора Бонн, состоящая при датской принцессе с пяти лет. – Здесь, во всяком случае, можно жить… Можно даже со временем постричься в монахини…

– Я не собираюсь здесь жить! И не собираюсь постригаться! – Энгебурга окинула своих дам повелительным взглядом. – Запомните, я королева Франции! Я жена Филиппа II, и не собираюсь здесь обживаться. Это чудовищное недоразумение, что мы здесь! Возможно, меня оговорили, оклеветали! Кто-то очернил меня перед нашим повелителем! Но, – ее щеки запылали, глаза метали молнии, – я не собираюсь здесь оставаться! Клянусь, что очень скоро король даст о себе знать и заберет нас обратно во дворец.

Ему нужно самому во всем разобраться, вникнуть во все детали обвинения. А нам набраться мужества и ждать. И так вместе со мной поступят все те, кто желает служить своей королеве и Стране белых лилий. Кто же против, могут катиться на все четыре стороны! Еще не хватало, чтобы я уговаривала кого-нибудь занять место при дворе! – с этими словами она первая подошла к вышедшим встречать ее матери-настоятельнице и сестрам.

Королеве Франции Энгебурге и ее свите для их удобства был отведен целый флигель в монастыре. Тем не менее никто из королевских слуг не удосужился помочь несчастным датчанкам отнести в их комнаты узлы. Любопытные монахини наблюдали за тем, как темноволосая девушка с золотой короной на голове проследовала в свою комнату, а за ней, пригибаясь под тяжестью тюков и сундуков, тащились, еле переставляя ноги, разодетые в дорогие платья дамы.

Все вещи и приданое Энгебурги было как попало сложено в общую кучу во дворе монастыря, так что фрейлинам в конечном итоге пришлось, подоткнув подолы, вновь и вновь спускаться и подниматься по каменным лестницам монастыря, перетаскивая скарб. Оставить что-либо во дворе, сославшись на усталость или внезапное недомогание, никто не посмел. Ведь кто их знает, этих монахинь, внешне-то они святее ангелов небесных, а оставишь узел без присмотра, скорее всего, сопрут. В этом случае Энгебурга могла затребовать недостачу со своих бездельниц.

Огромный сундук с серебром девушки никак не могли передвинуть хотя бы на дюйм, он словно врос в землю у крыльца. Наконец было решено перетаскивать серебро в подолах, что особенно заинтересовало монахинь.

Уставшие и обессиленные фрейлины только к обедне справились с непривычной работой, после чего все как по команде надели темные платки и отправились молиться в храм, ведомые юной королевой Франции.

– Видала? – шептала настоятельница монастырской ключнице, которая приходилась ей родной сестрой. – Королева Изабелла ходила босой со свечой в руках, а эта сразу же после венчания будет пострижена в монахини! Не король у нас, а сущий аспид! Прости господи! Разве ж с королевами так можно?

– Ваше Величество! Здесь невыносимый холод! Прямо не знаю, как мы будем спать ночью! – плакала самая юная фрейлина Анна Золлер.

– Помолимся перед сном, а затем те, кому не удастся согреться, смогут лечь вместе, – мрачнея все больше и больше, отвечала королева. Она уже свыклась с мыслью, что именно ей придется исполнять роль самой сильной и выносливой среди дам. А значит, она просто не имела права раскисать или как-либо демонстрировать окружающим отчаяние, охватывающее ее с каждым мигом пребывания здесь.

– А отхожие места? Ваше Величество не видело еще отхожих мест! Авгиевы конюшни – ничто в сравнение с этими зловонными дырами! – надрывалась Милена Кроттербатер.

– И не собираюсь видеть. – Энгебурга пожала плечами. – У меня в келье удобный горшок.

– Но как мы сможем отослать письма нашим родным и близким? Как они узнают о нашем бедственном положении и придут на помощь?!

– Мой дом – Франция. И ваш, мне кажется, тоже. Впрочем, я никого не держу…

Усердно помолившись Богу, Энгебурга и ее девушки, наконец, поднялись с колен и, скромно опустив головки, вернулись в свои кельи. Шло время, но никто не нес им еды. Не зная, как следует поступать в подобном случае, Энгебурга утешала себя и своих дам тем, что, должно быть, в монастыре принято есть в более позднее время, нежели во дворце.

Наконец, немного знавшая по-французски Мария Кулер отправилась к матери-настоятельнице, чтобы выяснить у нее, отчего не несут трапезу. Должны ли придворные дамы сами спускаться в столовую, чтобы забирать еду для королевы, или это сделают добрые монахини? Ответ матери-настоятельницы поверг несчастную фрейлину в замешательство, так что она была вынуждена самым вежливым образом повторить свой вопрос и попросить дополнительных разъяснений. Но и дополнительные разъяснения оказались не многим лучше, нежели первоначальный ответ. Мать-настоятельница сообщила фрейлине, что она получала только приказ предоставить в распоряжения королевы и ее дам несколько келий. Что же касается еды, то ее придется покупать – в деревне или в самом монастыре.

Смущенная и униженная полученным ответом Мария Кулер пала к ногам своей повелительницы, умоляя убить ее на месте, так как ее уста отказывались передать слова, услышанные от матери-настоятельницы. Когда же после долгих уговоров и даже угроз Мария рассказала дамам об их новом затруднении, Энгебурга не смогла произнести ни единого слова, а как стояла, так и рухнула в обморок.

Ее тут же уложили на узкое ложе в келье, после чего первая фрейлина королевы Анна Венсенн отправилась к матери-настоятельнице и, спустившись вместе с ней на кухню, выкупила на свои деньги необходимую еду для своей королевы и ее свиты. Она велела принести наверх бочку и согреть воды для купания. Все это Анна Венсенн проделала с таким непринужденным и достойным видом, словно всю свою жизнь только и торговалась с монашками.

Утолив голод и приведя себя в порядок, дамы начали думать, как им следует поступать в сложившейся ситуации. Элеонора Бонн требовала, чтобы на их содержание было пущено серебро из приданого Энгебурги, так как жалование фрейлинам поступало из королевской казны, а приданое жены являлось собственностью мужа. Следовательно, выплачивая им установленное жалование из своего приданого, Энгебурга не нарушала никаких правил.

Но королева яростно защищала деньги, которые после бракосочетания должны были сделаться собственностью короля Франции, а тот был волен распоряжаться ими по своему усмотрению. Следовательно, обнаружь придворные короля хотя бы малейший урон, датчанок могли бы обвинить в краже. На это Энгебурга, при всей любви к своим фрейлинам, не могла пойти. Поэтому было решено, что Элеонора Бонн расстелет на середине кельи свою расшитую серебром накидку, куда все дамы до одной выложат все свои наличные деньги. После чего эти средства будут распределяться с тем, чтобы их хватило на как можно большее время.

У этого плана сразу же оказались слабые стороны – увидев серебро, монахини завысили в несколько десятков раз цену на продукты из своих кладовых. Можно было, конечно, отправиться в ближайшую деревню и купить все во много раз дешевле, но для этого следовало как минимум иметь лошадь и телегу. На покупку же лошади у несчастных датчанок денег не имелось. Так что в первую же неделю пребывания в монастыре девушки истратили все собранные деньги, и для того чтобы утолить голод и минимальные потребности, уже на второй неделе заточения им пришлось начать распродавать свои вещи.

Правда, гордая Энгебурга поначалу хотела продать только свои платья, понимая, что долг государыни – содержать своих придворных дам. Но расставшись с пятью тончайшими туниками и тремя расшитыми золотом и серебром сюрко, она поняла, что, если так пойдет и дальше, с королем ей придется встречаться, прикрывая тело нищенскими лохмотьями. Поэтому о гордости пришлось позабыть.

На третью неделю пребывания в монастыре Мария Кулер явилась к своей королеве с четким планом бегства.

– Продавая здесь свои платья за гроши, мы добьемся только того, что в один из дней вещи кончатся, и мы будем вынуждены умереть с голоду, – упав на колени перед королевой, сообщила она. – Я говорила с охраняющими нас стражниками. Они согласны помочь нам бежать и даже доставить нас в порт, где мы на серебро вашего брата сумеем нанять судно и уплыть в Данию. Решайтесь, Ваше Величество, или все мы погибнем!

Энгебурга была озадачена. Она и сама прекрасно умела считать, а потому понимала, что после продажи всех вещей ей останется одно – начать тратить свое приданое. А что потом?.. Королева попросила верную Марию дать ей время подумать, а сама спустилась в церковь, где простояла на коленях несколько часов.

Когда Энгебурга вернулась к своим дамам, она потребовала от госпожи Кулер отчета в том, сколько требуется денег на подкуп стражи и на дорогу до Дании. Потом поинтересовалась, кто из ее фрейлин желал бы отбыть в Данию. И только после этого отсчитала им необходимые суммы, добавив на непредвиденные расходы от себя. Сама же Энгебурга собиралась ждать короля, полагаясь на свою судьбу и ангела-хранителя.

Услышав решение своей королевы, пристыженные дамы пали к ногам Энгебурги, прося ее простить их малодушие. Еще три дня они жили более-менее мирно, не ропща на злую судьбу, после чего шестеро из них все же попросили королеву позволить им отправиться на родину.

Глава 12
Первые ласточки

– Ваше Величество! Вы должны, вы просто обязаны спасти себя! – умоляла ее Берта Краус, пакуя свои вещи.

Было решено брать только самое ценное, потому как стражники, взявшиеся освободить пленниц, боялись связываться с тяжелыми и оттого медленно передвигающимися каретами, предпочитая посадить дам к себе в седла и пришпорить коней.

– Умоляю вас, Энгебурга! Позвольте этим смелым военным доставить нас всех во дворец к добрейшему королю Кануту. Этим вы избавите сразу две страны от неизбежной войны, – вторила подруге Марта фон Верлен. – Ведь если король Франции не согласится вернуть вам ваши права, ваш брат, король Дании, несомненно, поднимет армию и флот. Прольется много крови, Ваше Величество. Матери и жены будут благодарны вам, если вы помешаете началу этой войны.

Энгебурга молчала. Последний довод подействовал на нее как внезапный удар грома. Ну конечно же весть о ее заточении давным-давно уже достигла Дании, и может быть именно сейчас брат пишет письмо в Рим или посылает ноту протеста ее мужу – французскому королю. Будет война. Непременно случится страшная война. Случится из-за нее – Энгебурги Датской, королевы Франции.

– Будет война. – Энгебурга подошла к окну, слушая вой ветра. – Будет, значит, будет. Что я могу поделать? Всегда идет какая-нибудь война. Если бы Господь не благословлял войны – их бы не было… – Она повернулась и нежно посмотрела на притихших подруг. На лице Энгебурги сияла тихая радость. – Мой любимый уже в пути! Оставайтесь, и вы встретитесь с ним. – Сказав это, королева весело подскочила к одетым в дорожные платья фрейлинам и, расцеловав всех шестерых, удалилась к себе.

Удивленные и взволнованные фрейлины провожали Энгебургу долгими взглядами.

– С ума сошла? – наконец выдохнула Изабелла Гюслен.

Ее сестра Летиция от страха слово вымолвить не могла, таращась на дверь, за которой только что скрылась королева.

– От горя и потрясений тронулась, – заохала, упав на узел с бельем, Берта Краус.

– Говорит «мой любимый в пути» так, словно весточку от него только что получила. Кто-нибудь видел посланника, или, может быть, голубь влетел в окно? Что и говорить, ее мать тоже чудила спасу нет. А отец и брат, точно трубадуры, каждый день песни сочиняли. Говорят, это у них в крови.

Собрав кое-как вещи, шесть девушек, сестры Изабелла и Летиция Гюслен, Анна Тиллер, Анна Кельвин, Катарина Шварцкоф и Маргарита Медисон, обнявшись и поцеловав провожающих их подруг, первыми покинули монастырь.

Следом за ними должны были бежать еще три фрейлины. Эту очередность специально придумала Грета фон Баден, которая считала более простым выбираться из монастыря маленькими группками: шесть девушек, шесть стражников и столько же коней. Через некоторое время, когда первая группка скроется в темноте и возможные свидетели побега либо поднимут тревогу, либо смирятся со случившимся, тогда побежит вторая группа – три девушки, три или четыре стражника, кони.

По словам сообразительной Греты, таким образом в свое время была одержана блистательная победа одним из полководцев прошлого. Он, прорыв подкоп под осаждаемым им городом, запускал туда по несколько прекрасно подготовленных воинов. Те тишком прирезали стражу и открыли ворота в город остальным.

На первый взгляд казалось, что страшнее всего покидать монастырь первыми. Но на самом деле сложнее было второй группе, так как первые беглецы могли наделать много шума, после которого начальник стражи был бы вынужден усилить посты, и уже ни одна птичка не смогла бы вырваться из клетки. Получалось, что в одинаковой степени рисковали и те и другие.

Глава 13
Похищение королевы

– Не хотела бы я иметь любимого, который заключил бы меня в монастырь, – пожала плечами Берта Краус.

Марта и Грета кивали головами в знак согласия.

– Да уж, в гробу я видела эту Францию! Дурой была, что поехала! – плюнула несущая узел белья Грета, ей помогала вечно ишачащая за всех Марта.

Когда все оставшиеся с королевой девушки, пожелав беглянкам доброго пути, разошлись по своим кельям, Грета фон Баден сняла туфли и, подойдя к двери, выглянула в коридор, проверяя, не подслушивают ли их.

– Вот что я думаю, дамы, – зашептала она, когда к ней приблизились участницы второй группки беглецов Марта и Берта. – Как хотите, конечно, воля ваша, но только моя семья ведь не из богатых. Даром что герб и семь поколений рыцарей. Совсем даже нищенская семья. Что же до меня, то я, Грета фон Баден, так и вовсе, можно сказать, незаконнорожденная. Должно быть, сами знаете?

Услышав такое признание, девушки смущенно потупились. Они-то, конечно, слышали, что покойный Вальдемар I, отец Энгебурги, прижил Грету фон Баден с супругой барона Густава фон Баден, услав ревнивого муженька на войну, где тот геройски погиб. Как говорили тогда, не без участия своего короля. Когда же родилась Грета, король поначалу даже хотел признать девочку своей дочерью, но мать малышки вдруг ни с того ни с сего начала толстеть, и Вальдемар I утратил к ней всяческий интерес. Что же до дочери, то он не интересовался ею до шестнадцати лет, но велел семье Греты подготовить девочку, чтобы она служила фрейлиной в свите юной Энгебурги. Вот и вся история.

Бастардов в Дании не любили, но при этом всегда уточняли, чей именно незаконнорожденный ребенок имеется в виду. И когда оказывалось, что один из родителей высокородный, богатый или член королевской фамилии, то на незаконное происхождение вообще не обращали внимания. Тем не менее откровенность баронессы Греты фон Баден удивила ее подруг, заставив умолкнуть и прислушаться к тому, что хотела поведать им внебрачная дочь покойного короля.

– Я вот что думаю. Если, скажем, мы с вами, дамы, сейчас вдруг из этой вонючей Франции выберемся и в любимую Данию попадем? Будет ли это правильно, что мы сами выберемся на свободу, а Энгебурга останется в плену? – Грета сделала паузу, переводя взгляд с одной фрейлины на другую. – И не думайте, что меня по случаю некоторого родства наш брат-король помилует. Мне-то как раз и хуже! Непременно ведь кто-нибудь да скажет, будто бы я принцессу довезла до Франции и бросила в монастыре, а сама теперь без нее вернулась.

– Так-то оно так, злых людей завсегда больше, чем добрых, – развела руками Марта. – Но только что же мы можем сделать? Королева желает ждать своего супруга, а мыто тут при чем? Наш долг подданных поскорее добраться до Дании и доложить обо всем королю. Ведь, может быть, он еще ничего и не знает! Пусть спасает Энгебургу!

– Поверь моему скромному опыту. Короли слепыми не бывают. Глухими, впрочем, тоже. – Когда Грета волновалась, она сразу же утрачивала все свое воспитание, так что казалось даже странным думать о ней, как о сестре Энгебурги. – И мы, когда явимся без королевы, с пустыми руками, угодим прямехонько в тюрьму. Попомните мое слово!

– Что ж нам, силком ее из монастыря выкрасть да в корабельном трюме запереть?! – не выдержала Берта.

– Вот именно силком! И солдатики в этом деле нам помогут. Им только нужно заплатить побольше, и они не то что спящую принцессу, черта лысого выкрадут. А если к тому же пообещать, что Канут VI за спасение сестры денег, титулов и земель им не пожалеет… – Грета прищелкнула языком. – Короче, план такой. Меня слушать. Я дело говорю! – Она обвела глазами притихших девушек и продолжила: – Ты, Марта, сейчас зайдешь в комнату Энгебурги и дашь ей выпить немного вина, в которое я подсыплю сонного зелья. А потом мы с Бертой вытащим ее из кельи. Нужно только доставить Энгебургу до ворот, где нас уже ждут солдаты. И…

– Хитренькая ты, Греточка, как опаивать, так я! – запротестовала Марта фон Верлен. – Как будто не знаешь, что, если меня за таким делом поймают, голову с плеч! К тому же откуда я знаю, что у тебя за зелье. Может, ты больше, чем нужно, дашь и королева наша после того умрет или рассудком совсем тронется. Сама все делай, если такая умная!

– Ага, а с солдатами ты договариваться будешь?! – Грета даже присвистнула от негодования. – Привыкла ты, Марта фон Верлен, жар чужими руками загребать.

Только не бывать этому! И кто сказал, что у нас с Бертой задачи легче, чем у тебя? Ведь, если нас кто-нибудь застанет, когда мы Энгебургу будем через весь монастырь тащить, нас же без суда и следствия зашьют в мешок и кинут в Сену. К тому же больше некому: первая шестерка уже, должно быть, у ворот. Что же до снотворного, то оно вполне надежное. А Энгебурга нам после еще и спасибо скажет. Потому как это она сейчас фыркает, а потом, когда деньги закончатся и король ее не объявится… – страшно подумать!

Девушки одновременно перекрестились, после чего Грета тихо заглянула в комнату, где было припрятано приданое Энгебурги, и зачерпнула в свой мешок серебра. Как-никак дорога предстояла долгая, а с ними должна была ехать не кто-нибудь, а королева Франции! Мало ли что могло произойти в пути.

В условленное время, трясясь от страха и проклиная постоянно командующую Грету, Марта налила в кубок вина и отправилась в комнату к Энгебурге. На пороге она натолкнулась на первое препятствие – в келье королевы оказалась Гертруда Миллер, спавшая на полу прямо у дверей, точно верная левретка, так что, для того чтобы добраться до Энгебурги, вошедший непременно бы споткнулся о Гертруду.

– Кто тут? Что нужно? – затараторила, спросонья протирая глаза и нащупывая кинжал, который с недавнего времени начала класть с собой под подушку, девушка.

– Не шуми, это я, Марта. – Девушка налегла на дверь, пытаясь протиснуть голову в дверную щель.

– Марта?! Что тебе не спится? Или да, вы же сегодня… – Теперь Гертруда, наконец, разглядела личико фрейлины и впустила ее в комнату.

Марта улыбнулась. Лунный свет слабо освещал келью. На постели спокойно спала Энгебурга.

– Слушай, Гертруда. Может, больше и не увидимся… – Марта лихорадочно соображала, что же придумать. – Страшно мне, дорогая, ох как страшно. Знаешь, и молилась я уже, и плакала, и ангела своего о защите в пути молила. Но все же, сама понимаешь, три беззащитные дамы и эти французы… в дороге все может случиться. Вот и думаю…

– Так не уезжай. Зачем тебе рисковать?! Твои родные с ума сойдут, если что!

– Нет. Ехать нужно. Возможно, наш король понятия не имеет, как здесь обращаются с его сестрой. И не сообщи ему об этом мы, так и будет он пребывать в сладостных мечтах, что породнился с французским королевским домом. Подлость-то какая! Нужно ехать! По-другому нельзя! Здесь они всех нас по одиночке вырежут! – Она вздохнула, смахнув несуществующую слезу.

– Ну, если так, – поезжай, и пусть Бог защитит тебя… – Гертруда смотрела на подругу почти с завистью. – Это же великий подвиг, если так…

– Все равно страшно. – Марта потрепала светлую челку Гертруды. – Остается последнее средство… Знаешь что? Давай-ка выпьем.

– Что?! – не поняла Гертруда.

– Вино! А что же еще. Знаешь, как на войне – перед боем, для смелости… – Она села на пол рядом с Гертрудой, скрестив для удобства ноги. – Только, чур, пьем из одного кубка. Сначала ты, а потом я.

Девочка потянулась за кубком, обхватив его для верности обеими руками. Марта следила за тем, как Гертруда Миллер, сделав маленький глоток, повертела вино на языке и, оценив сладкий вкус, проглотила. В тот же момент ее светленькая головка склонилась на плечо Марты.

Бережно уложив на постель девочку, Марта подошла к постели Энгебурги и поднесла к ее устам кубок. Все оказалось более чем просто.

Спящую Энгебургу наскоро одели, нацепив на голову чепец одной из фрейлин. Под чепец изобретательная Грета впихнула пару светлых локонов Гертруды, которой ради этой маскировки пришлось подпортить прическу. Стараясь не шуметь, Берта и Грета вытащили из кельи несопротивляющуюся королеву и все вместе они двинулись по коридору. Сделавшая свое дело Марта теперь тащила узлы.

Глава 14
Ночное происшествие

Несмотря на то что Энгебурга была достаточно миниатюрной дамой, тащившим ее через монастырь девушкам казалось, что они имеют дело с тяжеленным грузом. Фрейлины взмокли и, дойдя до лестнице, ведущей во двор, уже проклинали идею насильственного спасения своей королевы. Тем не менее они не могли повернуть назад. Как бы они объяснили другим, для чего понадобилось обстригать локоны Гертруды Миллер и кто позволил опоить королеву Франции? Все эти вопросы были опасными, и взявшимся за рискованное предприятие девушкам совсем не хотелось думать о том, что будет, если их поймают.

– Почему твои солдаты не могли прийти прямо в монастырь и помочь нам доволочь королеву? – изнывая под тяжестью Энгебурги, стонала Берта.

– Почему, почему… Монастырь-то женский. Король и так поставил у ворот стражу, так что мать-настоятельница денно и нощно пасет своих чад, чтобы те ненароком не оказались на солдатских койках.

Девушки засмеялись.

– И то верно. Слышала я о монахинях, которые оказались в монастырях не по призванию, а потому, что их родители не желали тратиться на приданое к свадьбе, – лукаво подмигнув Марте, начала свой рассказ Грета. – А эти, с позволения сказать, невесты Христовы, больше всего на свете тяготятся своей девственностью. Ну, словно болезнью какой. Недалеко от города Пуатье было аббатство, святые сестры в котором придумали песенку о блошке, поселившейся у них под юбкой, – Берта сконфуженно прыснула, закрываясь от подруг рукой.

– Фи, какие у вас, баронесса фон Баден, всегда истории, ну просто одна ужаснее другой. Кто же песни-то слагает на столь низменную тему?

– Ага, низменную: блоха-то лобковая. В смысле, что жила она на низком газончике у одной монашки. И так щекотала ее своими лапками, что та ни спать, ни есть не могла. Так вот эта монахиня увидела как-то работника и говорит ему: «Прогони блоху!».

Ну, работник задрал подол монашке, да и погонял немного блошку. Но только на следующий день вошка-блошка опять принялась доводить монашку, так что ей пришлось вновь искать кого-нибудь.

Шла она, шла и нашла солдата.

«Солдат, солдат, помоги изгнать мою вошку-блошку».

Солдат, ясное дело, согласился. Задрал монашке подол и тоже погонял вошку-блошку.

На следующий день думала монашка, что избавилась от противного зуда. Ан нет, опять зачесалось. А пришло время исповеди. Она возьми да и расскажи все святому отцу.

Хотел святой отец поругать монашку, да внял ее мольбе и согласился сам изловить проклятую блошку. Но тоже не изгнал, хотя и трудился до рассвета.

Тогда монашка оделась и, возвращаясь к себе в келью, вдруг уразумела, что у всех ее помощников, с которыми она имела альковные дела, были такие невнушительные орудия, что они не могли напугать блошку-вошку, и пошла она тогда на скотный двор искать…

– Нет, только не это! – Берта поправила выбившейся локон. – Прошу тебя, не продолжай. А то, что среди молодых монашек много греховодниц, это все и так знают и понимают – не обязательно лишний раз поминать.

– Но, если настоятельница следит за монашками, с чего ты взяла, что она не станет следить за нами? Быть может, именно в этот момент… – попыталась вставить словечко нагруженная тюками Марта, как вдруг голос ее прервался, и девушка со стрелой в груди рухнула на пол.

В следующую секунду Берта бросила королеву и попыталась бежать, но и ее догнала бесшумная стрела.

Понимая, что сбежать уже невозможно, Грета прижала к земле спящую Энгебургу, приготовившись к неминуемому…

Какое-то время ничего не происходило. Потом Грета услышала шаги, вскоре появился и сам лучник.

– Доброй ночи! – вежливо поздоровался он с уставившейся на него девушкой. В одной руке незнакомца был лук, в другой он изящно держал подсвечник со свечой. – Вижу, крысы бегут с корабля. К чему бы это? – Он положил на пол лук, точно боялся испугать им и без того оцепеневшую от страха девушку. – Что же это вы такое надумали, милые дамы? Смотрю я и глазам своим не верю. То три недели все сидели тихие, словно мышки, а то вдруг сначала те шестеро, теперь вы… Разрешите представиться, начальник стражи Густав Денье. – С неожиданной скоростью стражник вытащил из ножен короткий меч и, приставив его к горлу Греты, опустился на колени перед Энгебургой, заглядывая той в лицо. – Если не ошибаюсь, это же королева Франции! – Потянув за прикрепленный локон, он оторвал его. – Матерь Божья, что же вы с ней сделали, с сердечной? Никак прикончили?

– Это снотворное. Мессен Денье. Обычное снотворное! Мы… – Грета запнулась и потом кивнула в сторону мертвой Марты. – Вот, она опоила королеву и нас подговорила вытащить ее из монастыря, чтобы отвезти в Данию. Меня заставили, благородный рыцарь. Клянусь богом, меня заставили! – В этот момент фрейлина могла поклясться в чем угодно, лишь бы только ей сохранили жизнь.

Начальник стражи, по всей видимости, был не расположен вести долгие ночные беседы:

– Как долго она еще будет спать?

– До утра хоть песни ори, не проснется. – Грета облизала пересохшие губы, не сводя взгляда с острия меча.

– До утра это удачно. – Рыцарь потянул за волосы Грету, так что та была вынуждена переползти к нему через спящую Энгебургу, едва не касаясь руками мертвой Марты. – До утра времени много. Нам с тобой, красавица, вполне достаточно.

Точно завороженная, Грета позволила военному уложить ее лицом вниз, так что пробитая стрелой грудь Марты стала для нее подушкой. После чего, задрав подол ее платья, ночной убийца раздвинул Грете ноги, придавив девушку сверху своей тяжестью. Баронесса почувствовала боль, страх и отвращение. Какое-то время перед глазами Греты покачивалось белое оперение стрелы, торчащее из груди мертвой Марты. Тело Марты постепенно холодело, голубые полупрозрачные глаза слепо стекленели.

Закончив свое дело, рыцарь оправился, затем поднял одной рукой королеву и уложил ее себе на плечо, а Грете велел показывать дорогу в келью. В другой руке он нес лук, меч его снова вернулся в ножны. Тихо насвистывая песенку, он пронес так Энгебургу в ее покои, где, чуть не споткнувшись о спящую Гертруду, велел Грете раздеть королеву и привести ее в порядок.

Уже светало, когда рыцарь и Грета покинули келью. Молча они добрались до того места, где все еще лежали трупы датчанок. Забрав узлы девушек, очень довольный проведенной операцией рыцарь предложил Грете совершить молитву. После чего вытащил из ножен меч и отсек несчастной голову. Обтерев меч о платье одной из убитых, рыцарь поспешил покинуть монастырь.

Глава 15
О том, как Энгебурга получила от короля второй шанс

Наутро трупы из коридора были убраны, а пол тщательно вымыт воинами стражи. Платой за уборку в монастыре послужили платья убитых девушек и их украшения, которые не удосужился прихватить с собой их командир. Так что никто в монастыре и не узнал о трагической гибели трех особ, приближенных к королеве Франции, и единственным мрачным событием утра было известие о том, что ночью кто-то остриг прекрасные белые локоны любимой фрейлины Энгебурги Гертруды.

Девушка горько оплакивала утрату волос, в чем видела свой позор. Впрочем, как это часто случается, подозрение пало на одну из уехавших ночью фрейлин, которая якобы всегда восторгалась волосами несчастной госпожи Миллер. За глаза дамы, недолюбливающие Гертруду – фаворитку королевы, шептались о том, что теперь госпоже Миллер самое время сменить светское платье на наряд монахини, так как ее уже все равно остригли. На этом дознание и закончилось. Впрочем, это происшествие действительно было из разряда тех, о которых можно говорить дни напролет. Тем не менее и оно было вытеснено другим событием, на чьем фоне все позабыли об остриженной фрейлине.

После обеда в монастырь прискакал гонец с геральдическими лилиями на плаще. Вскоре Энгебурга узнала, что к ней едет король! Вне себя от счастья, королева тут же велела натереть ее тело изысканными духами и выбрала самое лучшее из своих платьев и драгоценностей.

На этот раз она красовалась в золотом сюрко и конусообразной шляпе с легкой серебряной вуалью. В ожидании супруга Энгебурга то и дело подходила к металлическому зеркалу, поправляя волосы или меняя одно ожерелье на другое. Королева буквально извела девушек вопросами о своей внешности и о том, понравится ли она королю.

После вечерни двери монастыря не закрылись, как это требовалось по уставу, а мать-настоятельница велела хору петь до первых петухов, лишь бы это понравилось Его Величеству. Она рассчитывала на то, что после примирения королевская чета захочет посетить церковь. Желая хоть как-то загладить дурное впечатление, которое, без сомнения, приобрела королева за месяц нахождения в монастыре, мать-настоятельница велела принести затворницам свежих фруктов и вина. Она также заверила Энгебургу в том, что для Его Величества и его свиты будут приготовлены уютные кельи в монастырской гостинице и устроена достойная трапеза. После чего мать-настоятельница церемонно благословила Энгебургу и ее придворных дам и удалилась молиться о скорейшем воссоединении королевской семьи. (Все это перевела для королевы жутко довольная своими познаниями во французском Мария Кулер, статус которой благодаря знанию языка заметно возрос с момента пересечения границы Франции.)

Солнце еще не скрылось за лесом, когда к воротам монастыря подъехал небольшой отряд, на знамени которого красовались лилии.

Входя в священную обитель, Филипп Август снял с головы шляпу и, шумно поздоровавшись с матерью-настоятельницей, прямиком направился во флигель, занимаемый королевой и ее фрейлинами. Настроение его при этом было, мягко говоря, ни к черту. Еще бы! Ведь идею помириться с королевой подсказал ему, а затем настаивал на ней, день за днем приходя во дворец и раздражая своими нравоучениями, папский легат. От всей этой истории Филиппа Августа уже тошнило, так что он, наконец, решился еще раз встретиться с Энгебургой. Будь что будет!

Впрочем, едва ли король мог надеяться на благоприятный исход, потому что с самого венчания сам вид темноволосой дамы вызывал в нем приступ ужаса. Кроме того, он еще не забыл о своем позоре, что не способствовало его хорошему настроению.

– Молитесь! – грозно приказал король своим придворным, которые хотели было последовать за ним, и, убедившись, что все они до последнего упали на колени, удалился.

Услышав стук копыт, голоса и конское ржание, Энгебурга вдруг лишилась последних сил и не смогла даже подойти к окну. Так что пришлось просить девушек рассказывать ей все, что происходит внизу. Побледневшая, с затравленным взглядом королева могла только сидеть на своей постели, поддерживаемая дамами.

Тем не менее когда король Франции отворил дверь кельи и предстал во всем блеске перед королевой и ее малочисленной свитой, все фрейлины были вынуждены скромно удалиться, оставив королевскую чету решать свои проблемы самолично. Ушла даже Мария Кулер, хотя Энгебурга рассчитывала использовать ее в качестве переводчицы.

Золотое платье королевы прекрасно гармонировало с ее черными прямыми волосами, которые от этого сочетания сделались еще темнее, так что глаз было не оторвать. Но о горе! Король приехал в монастырь именно в дни празднования недели Амьенской Божьей Матери, которая по случаю торжеств была переодета в золотую тунику. Проезжающий через Амьен король не мог не посетить главного храма и не узреть новый наряд Девы Марии, который теперь точно в насмешку был на королеве.

Увидев свою жену вновь одетую, как проклятая статуя, король издал скорбный стон, но тотчас взял себя в руки. Стараясь уже не смотреть на Энгебургу, Филипп опустился на ложе рядом с ней и без излишних церемоний страстно поцеловал ее в губы. При этом он так сжал хрупкое тело королевы, что она услышала, как затрещали кости. Король целовал ее глаза, губы, шею, стараясь при этом быть к ней настолько близко, чтобы не видеть лица. Налегая на супругу всем телом, Филипп проник руками под юбки, нащупав то, что искал.

Немного обескураженная таким напором, Энгебурга отвечала на поцелуи и объятия, прижимая короля к себе и молясь только об одном, чтобы хоть на этот раз у них все получилось. В какой-то момент ей показалось, что все вот-вот произойдет, но вдруг король вскочил и уставился на нее как безумный. Не зная, что предпринять, королева попыталась взять Филиппа за руку, но он грубо оттолкнул ее обратно на ложе.

Теперь он действовал грубо и напористо. Первым делом он задрал подол и начал разрывать ее одежду. Лопнула нитка, бусинки прекрасного ожерелья со звоном полетели на пол. Энгебурга почувствовала треск материи, а в следующее мгновение Филипп со всей силой схватил ее за грудь и снова привлек к себе. Руки короля дрожали, Энгебурга воспринимала исходивший от мужа жар и запах зверя. Тем не менее она старалась не замечать неприятных вещей, понимая, что король по какой-то причине дает ей еще один шанс.

Вдруг страстные объятия разорвались. Энгебурга осталась лежать на постели в разорванном платье, ощущая на лице и груди следы поцелуев, а запах Филиппа теперь пропитывал ее волосы и остатки одежды. Пытаясь прикрыть обрывками ткани грудь, королева смотрела на то, как, беснуясь, король ходил взад и вперед по келье.

«Теперь он точно откажется от меня!» – думала Энгебурга.

Полуголый взъерошенный мужчина больше не пугал ее, а скорее вызывал чувство жалости. Как хотелось ей теперь просто уложить его на постель рядом с собой, шепча нежные слова и рассказывая истории, которые она слышала в детстве! Как много всего она должна рассказать своему возлюбленному, такому сильному и такому несчастному!

Отчего же ушла эта противная Мария Кулер, которой Энгебурга повелела переводить ее слова королю. Теперь та была бы очень даже кстати.

«Мой язык заперт в волшебном ларце!» – прошептала она на датском, но тут же щеку ее обожгла пощечина.

Ударив ее, Филипп Август разразился потоком бессильной брани.

Для понимания Энгебурге больше не требовалась переводчица. Она закусила губу, стараясь сдержать слезы. В подобной ситуации ей как жене Филиппа Августа следовало поклониться мужу и, поблагодарив его за оплеуху, посоветовать поступать так же всякий раз, когда тому захочется излить свой гнев. Но у нее не было подходящих слов. Еще можно было убежать, заплакать или отвернуться к стене. Однако Энгебурга боялась что, едва она закроет глаза, вымоленный гость исчезнет, будто его и не было. Поэтому она только смотрела на короля, пытаясь догадаться, чего он от нее хочет. Возможно, окажись Энгебурга более опытной в делах любви, увидев ярость, с какой набросился на нее муж, ей следовало подыграть ему, изображая либо такую же дикую страсть, либо страх перед столь сильным напором. Но Энгебурга была от природы правдива и, даже обучившись подобным фокусам, вряд ли стала бы изображать страх или отчаяние при приближении любимого мужчины.

Король вышел из кельи, едва набросив на себя одежду и не глядя в сторону жены. Вскоре Энгебурга услышала стук копыт, голоса во дворе и поняла, что Филипп покидает монастырь и не вернется сюда уже никогда.

Глава 16
О том, как над монастырем собирались черные тучи

В чистом поле среди примятого клевера и вереска белели шесть обнаженных женских тел, прекрасно сложенных и очень красивых. У всех шестерых были отсечены головы. И это не удивительно, ведь совсем недавно эти девушки были сначала фрейлинами датской принцессы, а после приближенными королевы Франции.

А значит, их вполне могли опознать и после дознаться до правды.

Стражники, помогающие девушкам бежать из монастыря не увезли их далеко, а, забрав причитающиеся за побег деньги, раздев беглянок и обесчестив, спешно прикончили несчастных. При этом насильники не имели возможности вволю насладиться своими жертвами, так как выехали из монастыря затемно, а были обязаны вернуться туда до захода солнца следующего дня, до времени проверки. Терять место не хотел никто: охрана безобидного монастыря была делом спокойным и, как выяснилось, вполне прибыльным.

Все вещи погибших девушек были доставлены начальнику стражи господину Густаву Денье, который после недолгих колебаний велел отвезти все к ростовщикам, после чего полученную сумму разделил между личным составом согласно занимаемому в отряде месту и степени участия в деле. Немного смущало присутствие в монастыре короля Франции, но сразу же после спешного отъезда монарха отпала сама необходимость тайно увозить из монастыря девушек, убивая их по дороге, так как стражники получили приказ приходить к королеве раз в неделю и предлагать ей и всем желающим фрейлинам безопасное и совершенно бесплатное возвращение домой.

Сведения о желающих добровольно покинуть Францию следовало доставлять к королевскому двору непосредственно оруженосцу короля господину Фернанду Мишле, который сразу готовил бы охрану и выдавал деньги на дорогу желающим. При этом было оговорено, что за каждую добровольно упорхнувшую из монастыря пташку начальник стражи получает кошелек серебра, которое он волен как положить себе в карман, так и разделить между своими людьми. Если желание вернуться в Данию выскажет сама королева, начальник стражи сразу же получит повышение и поместье.

Услышав о столь радостных перспективах, начальник стражи Густав Денье – красавец и лучший лучник Франции – постарался проявить все свое красноречие для того, чтобы уговорить «северных куколок» поскорее покинуть Францию. С одной стороны, это было несложно потому, что придворные дамы Энгебурги и сами понимали, что Франция не приняла их и лучше уж вернуться домой, где можно будет либо продолжить служить при дворе, либо вернуться к родителям и выйти замуж. С другой стороны, многие девушки много лет знали Энгебургу и теперь не хотели покидать ее в горестях.

В основном все фрейлины были по-своему создания несчастные и не имеющие за душой ничего, кроме своей красоты и обаяния. В Дании их не ждало ничего хорошего, а при особе Энгебурги, ставшей королевой Франции, они могли надеяться, что рано или поздно король все же призовет к себе свою опальную супругу и тогда у них самих появится реальный шанс устроить свои судьбы при французском дворе. В лице таких девушек Густав Денье встретил решительное сопротивление. И это рушило его честолюбивые планы.

Начальник стражи прекрасно понимал, что король согласился отпускать и доставлять на родину всех без исключения фрейлин Энгебурги только потому, что надеялся таким образом сломить ее волю. Мол, увидев, что она рискует остаться одна в чужой стране, без языка и связи с миром, королева сломится и сама пожелает разорвать несостоявшийся брак. Месяц после полученного приказа Густав Денье обивал пороги королевы и ее приближенных, уговаривая, очаровывая и, наконец, запугивая их. К концу октября из пятидесяти человек в свите королевы осталось всего двадцать, а состояние финансов начальника стражи заметно улучшилось.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вадим Николаевич Делоне (1947–1983) – русский поэт, писатель, диссидент.

Вернуться

2

Энгебурга, или Ингеборга, Датская (ок. 1175–1236) – королева Франции. Дочь короля Канута IV Датского, с 1196 г. жена Филиппа II Августа Французского.

Вернуться

3

Герцог Меранский, или герцог Мерании, – существовавший в Священной Римской империи с 1153 по 1248 год титул, который восходит к немецкому слову Меег (нем. море) и относится к приморским областям Риеки и Истрии, которые составляли ядро владений этих герцогов.

Вернуться

4

Филипп Второй Август (1165–1223) – король Франции с 1179 по 1223 г. Отец – Людовик Седьмой, мать – Аделаида Адель Шампанская.

Вернуться

5

Санлис – город во французском департаменте Уазы, в 43 км от Парижа, на реке Нонет.

Вернуться

6

Людовик VIII (1187–1226) – король Франции из рода Капстингов, правивший в 1223–1226 гг.

Вернуться