Хэйлоу Саммер
Принцесса пепла и золы

1

Я вовсе не добра. Быть может, мне следовало бы держаться скромнее и смиреннее, дабы судьба наградила меня феей, которая окажется благословением всей моей жизни, но нет, мне не удалось вытянуть этот счастливый билет, да и я, наверное, не заслуживаю ничего лучше. Вот она, моя фея, стоит и плачет, потому что я отвергла ее подарок – приглашение на бал от самого наследного принца.

Разве я не говорила ей, что мне нет никакого дела до этого нелепого кронпринца? Что, когда еще был жив мой отец и мы принадлежали к самым богатым и уважаемым семьям этой страны, я была приглашена на его восьмой день рождения? И что принц плакал, размазывая по лицу сопли, потому что глазурь на его праздничном торте была не голубой, а желтой?

С того самого дня я не перевариваю этого нытика. И не пойду на бал, на котором он собирается выбирать себе невесту. С тем же успехом я могла бы отправиться в Запретный Лес, надеясь, что какой-нибудь вампир найдет меня там и высосет всю мою кровь. Нет, спасибо. Как-то не хочется. Прости, добрая фея.

– Но я вижу это в твоем будущем! – кричит она сквозь слезы. – Ты будешь носить корону!

– Давай вот без этих предсказаний! С чего бы мне надевать себе на голову такую тяжелую, неудобную штуковину? Она мешает ездить верхом, летать и даже ходить, если на то пошло. По-моему, с короной на голове ничего невозможно делать нормально!

– Ну, ходить ты, скажем, можешь и без короны, – говорит моя фея. – Но как ты собираешься ездить верхом, а тем более летать? Лошади твоего отца, если мне не изменяет память, были проданы, а твой дракон – конфискован по причине повышенной злобности.

– Моя мачеха оклеветала его!

– Он ее укусил.

– За дело.

– Что вряд ли заинтересует королевских служащих, которые расследуют это дело, – парирует моя добрая фея. – Драконам нельзя кусаться, иначе они представляют опасность для общества.

– Мы как-то слишком часто говорим на эту тему, – устало отмахиваюсь я.

Меня всегда раздражает, когда кто-то принимается обсуждать моего дракончика. Он – прекрасный представитель рода линдвормов с маленькими золотыми крылышками. Папа привез его из путешествия, когда мне исполнилось всего пять лет. Я назвала его Львиное Сердце. Не потому, что он обладал храбрым сердцем настоящего льва: вообще-то мой линдворм был застенчивым и боязливым (скорее уж Заячье Сердце). Зато у него восхитительная золотистая грива, развевающаяся вокруг головы. Мне было шесть, когда впервые полетела на нем. Я выросла на этом животном, а теперь даже не знаю, где он и как у него дела. А все благодаря мачехе!

– Будь ты невестой наследного принца, могла бы вернуть своего дракона, – говорит моя фея. Никогда бы не подумала, что она может быть такой хитрой и коварной. – Королевские служащие наверняка закроют глаза на подобные мелочи, если дело будет касаться того, чего желает сердце будущей королевы!

– С такой стороны я на это еще не смотрела, – размышляю вслух. – Я могла бы притвориться, что действительно хочу выйти замуж за этого бедолагу, вернуть себе моего дракона, получить множество щедрых даров, а потом, незадолго до свадьбы, махнуть через границу в Кинипетскую Империю, где навсегда останусь свободной и независимой. Хорошая идея!

– Нет, я вообще не это имела в виду! – возмущается моя добрая фея. – Вот увидишь: он очаровательный мальчик, красивый, как с картинки. Кроме того, приглашение на бал – не гарантия брака. Ты будешь не единственной, кто захочет его завоевать.

– А еда там будет?

– Нет.

– Что? А как насчет буфета с дорогими деликатесами? Или шампанского в хрустальных кубках, которое льется рекой?

– Ну, игристое вино, может, и будет. Не факт, что самое дешевое, но тебе стоит иметь в виду, что на бал прибудут все незамужние молодые женщины страны, а дела в королевстве идут неважно. Император требует от короля слишком много пошлин, и наша страна фактически борется за выживание. Поэтому наш король никак не может оплатить реки шампанского для нескольких сотен гостей!

– Минуточку… ты только что сказала, что на бал прибудут все незамужние девушки королевства?

– Да. Он хочет познакомиться с каждой из них и совсем не против сочетаться браком с девушкой из простой семьи. Разве это не романтично?

– И у тебя хватает смелости преподнести мне этот дрянной, безвкусный пригласительный билет как огромное достижение? Несмотря на то, что эту штуковину получает каждый?

– Не каждый. Каждая. Хотя Королевский Совет достаточно непредвзят, лишен предубеждений и внес предложение, чтобы из соображений равноправия и в знак терпимости были приглашены и все неженатые юноши королевства. Но в итоге приняли решение ограничиться девушками. Из соображений затрат, ну и чтобы не выставлять наследного принца в ложном свете.

– Почему это в ложном? Я даже зауважала бы кронпринца, выбери он себе в невесты юношу! Это было бы смело. Но этот хлюпик никогда не отважится сделать нечто подобное, потому что в противном случае придется пойти против ветра, а это существенно испортит ему прическу.

– И кроме того, ему нужен наследник престола. Во времена, когда ежедневно приходится опасаться, что Кинипетская Империя аннексирует нас и объявит одной из своих провинций, должна быть обеспечена преемственность, иначе никакого толку.

– Чем дальше в лес – тем больше дров! То есть я должна не только выйти замуж, но и сразу же забеременеть?

– Дитя!

– Я уже не дитя! Мне семнадцать, а значит, достигла магического совершеннолетия!

– По старым правилам.

– Которые – абсолютно безоговорочно – относятся ко мне. За новые законы я не голосовала.

– Потому что ты еще не достигла совершеннолетия.

– А по старым правилам уже.

– Но они упразднили их еще год назад, – нетерпеливо возражает моя добрая фея. – Кроме того, ты отвлекаешься от темы. Так вот, моя дорогая: я перехватила это приглашение у почтальона еще до того, как оно попало в руки твоей мачехи. Затем, с мудрой предусмотрительностью пропитав его огнестойким заклинанием, тайно опустила письмо обратно в почтовый ящик с другими приглашениями, где его и нашла твоя мачеха!

Она смотрит на меня с ужасно торжествующим выражением лица. Как будто совершила подвиг!

– Понимаю, – говорю я. – Она сожгла письмо, а ты выудила его из пепла – естественно, невредимым – чтобы сейчас передать мне.

– Это было совсем не просто! Ведь надо же было создать иллюзию, что оно действительно горит!

– И ты думаешь, что я могу вот так просто улизнуть отсюда в день бала? В бальном платье, которого у меня нет, на карете, которой у меня тоже нет, чтобы предъявить у входа в замок мое с таким трудом завоеванное приглашение и забрать своего принца?

– Да.

– Да? – недоверчиво переспрашиваю я.

– Мы как-нибудь справимся. Доверься мне!

– Если бы там хотя бы была еда…

– Взгляни на это с другой стороны. Хотела бы ты, чтобы одна из твоих сводных сестер однажды стала королевой?

– Каждая из этих двоих стоит принца.

– Но заслуживает ли стать королевой?

Моя фея говорит это осипшим голосом, и последнее слово звучит на самой высокой ноте. Конечно, она права: это было бы катастрофой. Вы только представьте себе их детей: воющих злобных существ с огромными прыщавыми носами и круто завитыми кудряшками цвета моркови. Такого не захочет ни один подданный.

– Так мы согласны? – с надеждой спрашивает она.

Где-то же у меня должно быть сердце. Что-то ведь колотится в груди, когда я злюсь, и что-то болит, когда моя фея несчастна. Наверное, иногда она ругается, совершенно тайно, про себя, что должна заботиться именно обо мне. «По крайней мере, ты хорошенькая!» – заявила она в первый же день нашего сотрудничества, после того как мы ужасно сильно накричали друг на друга, а я пришла к выводу, что могу обойтись без такой феи, как она. Из-за чего мы тогда поссорились? Ах да, она хотела, чтобы я вымыла руки перед едой. Потому что они были черными.

Ясное дело, они были черными: в конце концов, моя мачеха просто обожает заставлять меня часами чистить камины по всему дому. А когда, уставшая и разбитая, я поднимаюсь в свою комнатку в башне, где жутко сквозит и протекает крыша и которую мне приходится делить с крысами, пауками, голубями и летучими мышами, мне только и хватает сил, чтобы дотянуться своими грязными руками до черствого куска хлеба с заветренным жестким сыром, который представляет из себя всю мою вечернюю трапезу.

В тот раз я одержала победу, а она в слезах выбежала из комнаты, так и не достигнув успеха. Но перед этим она произнесла ту памятную фразу: «По крайней мере, ты хорошенькая!». И тогда я впервые поняла, что в этом что-то есть. Раньше я никогда не думала о том, как выгляжу. Я просто была собой. Но с того дня действительно начала надеяться, что и в самом деле весьма недурна. Потому что больше мне похвастаться нечем.

Это случилось четыре года назад, вскоре после моего тринадцатого дня рождения. Ведь на тринадцатый день рождения девочкам в нашей стране присваивается добрая фея – не всамделишная, настоящая фея, а магически одаренная женщина, которая получила звание «Фея» в Академии. В своей я была безмерно разочарована. Я подозревала, что этот унылый, ограниченный экземпляр для меня выбрала мачеха, но моя фея клялась и божилась, что моей благодетельницей ее назначила независимая комиссия.

А еще мне известно, что моя фея получила собачье свидетельство в Академии Фей, и отборочная комиссия ей совсем не доверяла. Она уже почти ушла с пустыми руками, оставшись совсем без подопечной, но потом они откопали меня: Клэри Фарнфли, неудачницу, чья мачеха не заполнила и не подала формуляра, потому что вообще не приемлет магического обычая и категорически отказывалась от любой опеки фей, даже для собственных дочерей.

Служащий королевской администрации заметил ошибку, заполнил формуляр и отправил его в отборочную комиссию. Вот так мы и нашли друг друга: фея-крестная и я. Какое счастливое стечение обстоятельств!

– Ты позаботишься о платье, экипаже и обо всем остальном, что нужно для бала? – спрашиваю я. – Справишься?

– Сделаю что смогу.

– Ладно, – великодушно говорю я. – Тогда я согласна.

Фея поправляет остроконечную шляпу, которую всегда носит на голове и которую с помощью магии наделила голубоватым мерцанием, чтобы выглядеть как настоящая фея (чего, однако, так и не добилась).

– Ты странная подопечная, – не может удержаться она от комментария. – Любая другая девушка в твоей ситуации была бы вне себя от радости, что может отправиться на бал. Тем более – туда, где она может влюбиться и тем самым избежать своих страданий.

– Зачем избегать? Мне и так хорошо!

Моя фея приподнимает брови, критически оглядывает мою обшарпанную башенную комнатку и направляется к двери.

– Пересмотри это убеждение, – советует мне она. – Потому что оно неверное.

– Спасибо за совет.

Она открывает дверь, что требует некоторых усилий, потому что петли заржавели и погнулись, и из-за этого дверь скрежещет по полу и издает жуткий лязг.

– Тогда я приду в день бала – ближе к вечеру. Или я могу понадобиться тебе раньше?

– Нет. В день бала – то, что надо.

– Хорошо.

Она трижды кивает, словно чтобы движением головы выгравировать дату нашей следующей встречи на невидимой гранитной табличке в своей памяти, и приступает к той кропотливой работе, что представляет из себя закрывание моей двери.

– Призрачных желаний, дитя мое! – по традиции восклицает она на прощание.

– Возблагодарим призраков, добрая фея, – послушно, следуя той же традиции, отвечаю я, дабы не причинять ей больших огорчений.

Дверь наконец захлопывается. Для того, чтобы ее закрыть, приходится приложить немало усилий, но в последний момент все происходит слишком быстро, так, словно капризные петли решают сыграть с тобой злую шутку. Тогда дверь всем своим адским весом летит прямо в лицо, чуть не опрокидывая тебя навзничь. Сколько синяков я уже от нее заработала! Но крика боли я не слышу – только мягкое, торопливое постукивание ног феи по лестнице. Она рада, что сбежала от меня!

2

Это почти невыносимо. С тех пор как мы получили эти дурацкие приглашения, моя мачеха и сводные сестры просто посходили с ума. Они в предвкушении славы, почета и богатства – то есть всех тех удобств и привилегий, коих им так не хватало после смерти моего отца. Мачехе было невдомек, что богатый уважаемый торговец, за которым она приехала сюда в Амберлинг из далекой страны, играл в рискованные игры. Каждый раз, возвратившись из путешествия, тяжело нагруженный экзотическими товарами, он расплачивался с долгами, жил несколько месяцев в свое удовольствие, а потом снова отправлялся в путь. Когда его корабли покидали гавань, он снова был по уши в долгах, но его совершенно это не заботило, потому что верил, что вернется не с пустыми руками.

К сожалению, он ошибся. Вскоре после моего двенадцатого дня рождения в наш дом пришло короткое сообщение, информирующее о том, что флот моего отца был атакован пиратами и уничтожен. Те немногие из его людей, что выжили и спустя несколько месяцев вернулись в Амберлинг, заверили мачеху, что мой отец героически сражался, но был убит лысым одноглазым пиратом двухметрового роста, сабля которого проткнула отцу грудь.

Особого интереса у мачехи это не вызвало. Она выходила замуж за богатого человека, – вот что для нее было важно. Но теперь, чтобы выплатить накопившиеся у различных ростовщиков долги, ей пришлось продать все земли, торговые дома, магазины, экипажи, лошадей и лодки. Остались только роскошная усадьба за городом и ежемесячный доход от доли в руднике где-то в Фишлаппе, где добывали волшебный магнезит.

Слуги, горничные, повара, кухарки, садовники, кучера и конюхи были уволены, а мою одежду, драгоценности и ценную мебель, лампы и ковры со всего мира, превращавшие мою комнату в царство грез, мачеха выставила на аукцион у самого эксклюзивного торговца антиквариатом в городе. Все заработанное она вложила в обучение двух своих дочерей – Этци и Каниклы. А мне пришлось бросить школу.

– Ты можешь учиться и дома, а твои сестры всегда поддержат и помогут, если их, конечно, вежливо попросить.

Это утверждение содержало сразу три неразрешимых противоречия. Во-первых, мачехе следовало знать, что я никогда и ни за что не захочу ни о чем упрашивать кого-то другого, в особенности – ее противных дочерей. Во-вторых, уже тогда я была намного образованнее моих несказанно ленивых сводных сестер, деньги за обучение которых тратились в самой дорогой школе Амберлинга. И в-третьих, к тому времени меня уже давно препроводили в мрачную башенную комнату и назначили горничной, что должна с раннего утра до позднего вечера горбатиться в доме и саду, чтобы сделать все то, что от меня требовали. И как прикажете в таких условиях учиться?

Да, со смертью отца моя судьба приняла совершенно несправедливый поворот, но кроме меня, это никого не интересовало. Это было связано еще и с тем, что за свою такую короткую, такую праздную жизнь, отец не только не приобрел друзей, но и нажил множество врагов. Орден Благодетельствующих Добрых Душ, Клуб Материнских Сердец, Шкатулка Бедняков и народная организация «Хлеб Вместо Пирогов» – все те люди, что могли позаботиться обо мне, были очень недовольны моим отцом, ибо он никогда ничего не жертвовал и не упускал случая посмеяться над неутомимыми милосердствующими.

Признаюсь, мой отец совершенно не был героем в этом отношении. И когда его вдова стала не такой богатой, как раньше, и, правду сказать, слегка забросила ребенка мужа от первого брака, никто не чувствовал себя обязанным прийти мне на помощь. У меня имелась еда и крыша над головой. В Амберлинге было много детей, которые не могли сказать о себе и этого. Сколько пятнадцати- и шестнадцатилетних подростков выходят в море в качестве лучших галерных рабов, позволяя эксплуатировать себя, чтобы хоть как-то выжить? Видно, у меня еще не все так плохо.

Остается вопрос: почему я до сих пор не взбунтовалась? Почему не сопротивлялась, не вопила от ярости, не размахивала кулаками, не царапалась, не пинала своих сводных сестер и не испортила удовольствие мачехи своим услужением, снабдив ее лучшее вечернее платье восхитительным узором из дыр или подмешав остатки рыбы, что ела на ужин, в утреннюю кашу ее дочерей?

А вот и ответ: я делала все из перечисленного, потеряв тем самым последнюю каплю доброжелательности и милосердия, что могли мне достаться. Моя неродная мать уверилась, что я – мерзкая неблагодарная фурия, а сестры, которые раньше отдавали мне надкусанные улитки с изюмом или дарили те свои заколки и шпильки для волос, что собирались выбросить, с тех пор перестали даже заговаривать со мной.

В наказание я провела в погребе, куда сваливали уголь, целых три дня, и все это время пребывала в паническом страхе за своего дракончика Львиное Сердце, потому что мачеха грозилась отдать его мяснику. До этого она безуспешно пыталась продать его в качестве верхового животного, но, к счастью, благодаря его застенчивости и неприязни к незнакомцам, – неудачно. Однако тот, кто имеет непреодолимое желание сбыть с рук дракона – не важно, по какой цене, живым или мертвым, – рано или поздно найдет покупателя. Где-то ведь в этом мире должны быть места, где салями из линдворма считается национальным блюдом.

Когда я снова вышла на свет божий из угольного погреба, обескураженная и удрученная, утомленная борьбой и черная с ног до головы, Львиное Сердце, довольный и невредимый, стоял на лужайке перед домом, выискивая в мокрой траве насекомых.

– Если желаешь, чтобы так и оставалось, – сказала моя коварная мачеха, – то постараешься в дальнейшем держать себя в руках.

Я взяла себя в руки. Не только ради Львиного Сердца, но и потому, что сознавала всю безнадежность своего сопротивления. Дальнейшими попытками саботажа я только усложнила бы себе жизнь, к тому же – и это служило мне самым большим утешением – конец моим невзгодам был близок. Еще при жизни отец завещал мне небольшой сундучок с золотыми монетами, который, несмотря на все попытки мачехи любыми путями заполучить золото, был сохранен. Надежно запертый в хранилище под замковой горой, сундук ждет, когда наш семейный адвокат передаст его мне в день моего совершеннолетия, то есть, согласно закону, в день, когда мне исполнится восемнадцать.

И вот я встала под знамена своей мачехи, гордо и невозмутимо принимая то, что она и сводные сестры называли меня Золушкой и делала все, что мне поручали. Я воздержалась творить дальнейшие пакости, исходя из мудрого понимания, что моя семья сумеет стать несчастной, даже если я не приложу к этому никаких усилий.

Этци, старшая из моих сводных сестер, на каждом вечере в нашем доме читает такие дурацкие лекции, что после, вероятно, весь город неделями только об этом и судачит, а Каникла за последние пять лет утроила свои размеры, потому что с утра до вечера, а может, и полуночи, занимается тем, что запихивает в себя сладости и пикантную жирную выпечку. Меж тем даже при подъеме по лестнице на второй этаж ей приходится трижды останавливаться, иначе она просто упадет в обморок от перенапряжения прежде, чем заберется наверх.

Я уже довольно давно наблюдаю, как моя мачеха, одинокая и недовольная, поздним вечером, чаще всего за полночь, ходит взад и вперед перед камином в дамском салоне. С моим отцом она была счастлива. Прежде она считалась поразительной красавицей, желанной гостьей на каждом вечере и в каждом салоне, женщиной, наделенной умом и остроумием, с таким же стремлением и умением праздновать и веселиться, что и мой отец. Оба они умели произвести впечатление, с этой парочкой любили общаться.

Но после смерти отца всему этому пришел конец. Горечь потери отразилась в чертах лица моей мачехи, и с каждым годом она, кажется, стареет на добрый десяток лет. Заклинаний против морщин и для цвета кожи и волос уже не хватает, чтобы придать этой женщине свежий и естественный вид. Расцвет ее уже миновал, а денег, поступающих из рудников в Фишлаппе, становится все меньше.

И мне было бы почти жаль ее, по крайней мере, хоть чуточку, если бы два месяца назад мачеха не приказала двум блюстителям порядка увезти моего дракончика. Львиное Сердце укусил ее, когда, размахивая топором, эта женщина попыталась не дать ему съесть ее розы. На самом деле, моего дракона интересовали не розы, а маленькие червячки, которые угнездились в бутонах цветов после затяжного дождя, но, так или иначе, результат был разрушительным.

Львиное Сердце уже разорил половину розовых кустов, когда моя мачеха в ярости набросилась на него с топором, чтобы помешать дракону уничтожить вторую половину. Тот молниеносно развернулся, уклонился от топора и впился зубами ей в ногу. Истошно завопив, она упала, и ее голос сиреной пронзил спокойствие раннего утра. Я тут же послала за доктором, и тот зафиксировал серьезную травму. Зубы Львиного Сердца были не сказать чтобы самыми чистыми, а посему существовал риск опасного для жизни воспаления. Доктор с готовностью засвидетельствовал моей мачехе, что драконы вроде моего опасны для общества, и вскоре после этого Львиное Сердце забрали.

– Я замолвлю за него словечко, если ты не станешь устраивать сцен и будешь и дальше вести себя разумно, – сказала мне в тот день мачеха. – В противном случае… – Тут она провела пальцем по горлу, и я все поняла.

Словечко, которое мачеха собиралась замолвить за моего дракона, я жду по сей день. Мне известно лишь то, что он жив и находится за границей, в лагере для опасных нечеловеческих существ.

Так вот, о чем это я. С тех пор как Этци и Каникла получили приглашения на бал, их словно подменили. Этци заказала себе тонны модных журналов и теперь пристает буквально к каждому с разговорами о способах повязывания поясов, полированных костяных пуговицах, плетеных сверкающих нитях, драпированной и жатой тафте, тканях с узором из цветочных бутонов, ромбов или дубовых листьев, мягком или жестком лифе, вырезе декольте (или лучше – с высоким воротом, он ведь более элегантный?), отделке жемчугом, символическом значении аппликаций, о том, использовать ежевичный цвет или нет, ведь это же, в конце концов, цвет Империи, но больше всего ее занимает пикантный вопрос о том, как быть с разрезами на нижних юбках, которые только что вошли в моду. Будет ли нечто подобное на балу желательно или же окажется под запретом? Этци не знает, и это заставляет ее сильно нервничать.

Каникла же придерживается строгой диеты: до бала она непременно хочет потерять половину своего веса, что, на мой взгляд, совершенно невозможно, однако мать поощряет ее в этой затее и каждый день подает дочери зеленые листья, украшенные коричневыми листьями, в маринаде из черных листьев. Мое жестокое сердце смягчается, и я едва не начинаю рыдать, когда Каникла с выражением смертельного презрения на лице запихивает в себя этот салат, который, как утверждает ее мать, сделает девушку стройнее и обуздает ее аппетит. Я задаюсь вопросом, мучила ли мачеха меня когда-нибудь так, как в эти недели перед балом – Каниклу, и прихожу к выводу: нет, по-моему, ничего настолько ужасного со мной она не делала!

Раздается звон дверного колокольчика, и я со всей своей натренированной скоростью несусь открывать для гостя дверь. Это портной с ворохом бальных платьев, которые, конечно, еще можно переделать и адаптировать к предпочтениям уважаемых дочерей, как он многословно объясняет, входя в салон.

Моей мачехе чрезвычайно трудно держать под контролем своих уважаемых дочерей, потому что они обе тут же бросаются на принесенные платья и вырывают друг у друга из рук невесомые нежные ткани.

– Это мое! – кричит Каникла. – О, этот цвет, этот воздушный душистый тюль!

– Поросячий розовый для моей сладенькой марципаночки! – восклицает Этци с наигранной, фальшивой нежностью. – Безусловно, это как раз для тебя, Ники!

– Ну… – начинает портной, но замолкает, не зная, как повежливее выразиться. Если Каникла попытается натянуть розовое платье с широкой пышной юбкой через голову, оно обязательно туго стянет ее грудь, и если ее не стошнит, то уж наверняка сдавит так, что она не сможет даже вздохнуть. А позднее, когда Каникла попытается снять этот наряд, тонкая ткань непременно порвется.

– Руки прочь! – резко обрывает моя мачеха. – Каникла, Этци, сейчас вы сядете и выслушаете то, что вам посоветует портной. И только если он решит, что платье можно примерить, вам будет позволено до него дотронуться. Все ясно?

Мои сводные сестры подчиняются и плюхаются – одна в кресло, другая на диван. Мне любопытно, и я останавливаюсь, хотя в данный момент мне в этой комнате делать нечего. И тут меня осеняет: я хватаю метелку и принимаюсь обмахивать ею большое напольное зеркало, делая вид, что очень занята тем, чтобы очистить его от пыли, но мачеху не обмануть. Она резко разворачивается ко мне, стоящей без дела:

– Прохлаждаешься? – спрашивает она. – Что сегодня на обед?

– Картофельно-овощное рагу, – отвечаю я. – Оно уже готово, остается только разогреть.

– Овощное рагу? Слишком просто. Нельзя было добавить хотя бы пару сморчков?

– Их больше нет, последние я израсходовала вчера.

Портной переводит взгляд с моих сестер на принесенные платья, и его лицо обретает все более и более отчаянное выражение. Но потом он обращает внимание на меня, и кажется, в глубине его души каким-то непостижимым образом зарождается надежда.

– А как же она? – спрашивает он. – Она ведь тоже не замужем. Для нее я тоже должен подобрать бальное платье?

– Она не приглашена.

– Но были приглашены все одинокие девушки от шестнадцати лет!

– Ей пятнадцать!

– Нет, мне… – начинаю возражать, но мачеха меня перебивает.

– Сморчки! – почти кричит она. – Добудь их, чтобы наше рагу стало хотя бы съедобным! Пресный овощной суп – не то, с чем я сегодня согласна мириться!

Я медлю. Во-первых, потому, что мне семнадцать, а не пятнадцать. Во-вторых, мне очень хочется посмотреть, как мечты Этци и Каниклы о бале разобьются в пух и прах в условиях ограниченной реальности. А в-третьих, потому что чувствую в себе предосудительное и непреодолимое девичье желание примерить одно из этих платьев.

– Вон! – приказывает моя мачеха. – Когда ты станешь достаточно взрослой, то получишь собственное бальное платье, но сегодня единственная цель твоего существования – это наш обед. Я не помню, чтобы в этой гостиной когда-либо росли сумрачные сморчки, так что отправляйся туда, где сможешь их найти!

– Мне, между прочим, семнадцать, – объясняю я удивленному портному и мачехе.

– А мне, – отвечает она, – уже начинает не хватать терпения. И я скажу тебе только одно: Львиное Сердце!

Ну что ж. Я разворачиваюсь и иду мимо большого напольного зеркала в сторону выхода. И не могу удержаться от того, чтобы не взглянуть мельком в это зеркало и представить, как бы выглядела в бальном платье я.

Конечно же, прежде, чем я отправилась бы на бал, мои волосы были бы вымыты и расчесаны до блеска. Они были бы заплетены и уложены в затейливую прическу, совершенно не похожую на ту пухлую войлочную копну, что я ношу на голове сейчас, потому что у меня нет ни времени, ни желания заниматься своими волосами. По утрам я скручиваю их в огромный узел, закалываю шпильками – и все.

Посмотрев на меня при ярком свете, можно увидеть, что волосы у меня каштанового цвета, густые и длинные. Я похожа на свою настоящую мать, с которой никогда не встречалась, потому что она умерла в ночь моего рождения. Мне, видно, никогда не преодолеть печальную катастрофу ее утраты – я постоянно вытесняю это из своей головы. Могила матери находится в нашем саду, в красивом укромном уголке, но я с детства избегаю этого места, как средоточия зла. Оно ужасно пугает меня, но я даже не знаю почему.

Однако я отклоняюсь от темы. Так вот – я похожа на свою мать, отец всегда мне это говорил. С той разницей, что у меня необыкновенные золотисто-карие глаза, цвета жженого сахара, как он всегда утверждал. Это достоинство снискало мне множество комплиментов и похвал, когда мы еще вращались в так называемых высших кругах, а люди разговаривали со мной нормально.

– Ах, какая же ты все-таки милашка! – говаривали знатные дамы, на коленях которых я сидела. – Что за прелесть это круглое личико с карамельными глазками! Так мило и так ужасно печально!

За этим восклицанием обычно следовали литания о смерти моей матери, произносимые плаксивым тоном, но – очевидно – сенсационные. Ведь умерла она не при родах, а оттого, что в ту же ночь по неизвестной причине упала с третьего этажа своей спальни. Она умерла мгновенно, вот и все, что об этом известно.

Я так и не утратила округлости своего лица, несмотря на довольно скудный рацион, и моя фея утверждает, что мне идет. У меня очень светлая кожа, но если я злюсь, расстраиваюсь или напрягаюсь, или меня, несмотря ни на что, охватывает ощущение, что жизнь – прекрасная, волнующая штука, то мои щеки краснеют, глаза сияют, а губы так наливаются цветом, что кажется, будто я накрасила их красной помадой. Думаю, в такие моменты я действительно прехорошенькая!

Кроме того, я, хоть и вынужденно, пребываю в довольно неплохой форме. Необходимость тягать на себе то-се, подниматься и спускаться по лестнице – все это сделало меня сильной. Ведра для мытья полов здесь, лейки там, отнести корзины с бельем, то сухим, а то и мокрым, застелить кровати, вытряхнуть ковры, взвалить на плечи мешок с зерном для цыплят, занести все купленные впрок продукты из кареты в дом, набрать воды из колодца, чтобы наполнить несколько огромных баков – это моя работа.

Я ползаю на коленях, отмывая полы, балансирую на стульях и лестницах, освобождая полки и потолочные люстры от паутины, выполняю многочисленные поручения, бегаю в подвал за свежими продуктами, которые хранятся на леднике, и подаю моим сводным сестрам чай на четвертом этаже.

Сама я, как уже упоминалось, живу в высокой башне. Подняться туда в конце долгого дня – то еще испытание. Иногда я засыпаю прямо на полу перед кухонным камином, потому что не могу заставить себя преодолеть все эти ступеньки.

На первый взгляд не скажешь, но мышцы у меня есть. Я могу держать Гворрокко, – толстого кота моей мачехи, который поблизости от еды становится воинственно-хищным, как дикий зверь, – в трех футах над моей головой всего лишь одной рукой. Тем временем ставлю завтрак на поднос и в то же время останавливаю ногой жадного хорька моих сестер (по имени Наташа), которая норовит вскарабкаться на меня и украсть яйца. Вот так я беру поднос и несу его по лестнице в спальни – Гворрокко над моей головой, Наташа вьется под ногами – и благополучно приношу завтрак к месту назначения.

Сможете так? К сожалению, за это никто не платит, и бальное платье в качестве награды тоже не положено. Мне бы пошло такое платье, точно. С аккуратно причесанными волосами и выгодно скроенным куском ткани, скрывающим все синяки и ссадины, которые постоянно где-то получаю, я могла бы производить впечатление. Наверное. По крайней мере, мечтать не вредно.

Когда я закрываю за собой дверь салона, изгоняю из своих мыслей пустые мечты и все эти тра-ля-ля о бале, потому что мне нужно морально подготовиться. Не то чтобы я до смерти боялась: до сих пор мне всегда удавалось выбраться из Запретного Леса живой, с корзинкой сумрачных сморчков в руках. Но я должна оставаться сосредоточенной и не позволять себе невнимательность. Мне уже довелось повидать слишком много мертвых животных, судьбу которых мне совсем не хотелось бы разделить.

3

Такое ощущение, что сегодня что-то произойдет. Облака настолько насыщенного темно-синего цвета, что кажутся совершенно нереальными, и я буквально чувствую запах приближающейся грозы. В воздухе висит гнетущая влажная тяжесть, заряженная зловещей энергией.

Укрыв голову и плечи накидкой, предварительно надушенная ароматами летних трав, я вхожу в Запретный Лес, ныряю в его тени и выбираю первую узкую тропку, которая сворачивает налево и ведет меня через мерзкие кусты ежевики. Готова поклясться, ветки этих кустов двигаются сами по себе, потому что каждый раз умудряются царапать все мои непокрытые участки кожи. Чаще всего достается лицу и рукам, потому что все остальное обычно завернуто в пропахшую травами ткань, но и это довольно неприятно.

Травы призваны заглушить мой человеческий запах, и до сих пор это срабатывало достаточно хорошо. За всю свою жизнь вампиры обнаруживали меня только три раза. Двое из них оставили меня в покое после короткой, неохотной погони, но третья – это была маленькая девочка – преследовала меня с такой упертостью, что мне очень повезло, что я сбежала.

Говорят, днем безопаснее, потому что в светлое время суток вампиры неохотно покидают свои жилища в глубине леса, а если все же делают это, то, как правило, отправляются на короткие расстояния. Но на это полагаться нельзя. В прошлом году в лесу среди бела дня пропали три человека, а позже были найдены обескровленные останки двоих.

Пока, сопротивляясь злобному негодованию кустов ежевики, я пробираюсь в дубовый лес, где водятся самые сочные сумрачные сморчки, в голове у меня крутятся воспоминания о встречах с вампирами. Все романтические представления, которые, возможно, у меня имелись раньше о вампирах, испарились, едва я впервые взглянула в лицо такого существа.

Бледное, изможденное, уродливое, отталкивающее – и не потому, что кости были туго обтянуты кожей, зубы были темно-желтыми, а глаза приобрели красноватый оттенок, а потому, что во взгляде этого существа читалось что-то сломленное. Все, что имело для меня хоть какое-то значение, в этих глазах, казалось, не существовало. В глазах чудовища все это потеряло смысл.

Я дрожу, но это может быть связано с холодным воздухом, порывы которого проносятся над лесной почвой, разгоняя знойную духоту и будоража нервы. Это производит странный эффект: я внезапно чувствую неприятный холод, в то время как на коже выступают капли пота.

Высоко в верхушках деревьев уже бушует ветер. Пройдет совсем немного времени, и начнется сильный дождь. Я оглядываюсь по сторонам и решаюсь, хотя углубляться в лес еще больше – рискованно. Здесь, где нахожусь сейчас, я во время своих предыдущих визитов собрала уже все сумрачные сморчки.

Я пересекаю безвредно бурлящий ручей и высматриваю остатки мертвых деревьев, под которыми сморчки растут особенно хорошо. Когда обнаруживаю симпатичную семейку сумрачных сморчков и опускаю свою корзинку на землю, чтобы встать на колени и сорвать грибы, ржание лошади вырывает меня из умиротворенного сосредоточенного состояния. Откуда этот звук? Он реален или мне просто показалось?

Я сохраняю спокойствие, но не опускаюсь на колени, а просто стою и слушаю. Ветер усиливается, и мне начинает казаться, что я приняла его свист за ржание, но потом тот звук повторяется. Нетерпеливый, почти разъяренный конь где-то совсем рядом громко выражает свое недовольство!

Вампиры не ездят на лошадях. К тому же я не знаю никакого другого ржущего существа, которое могло бы жить в Запретном Лесу, а это значит, что либо лошадь убежала и заблудилась (и это будет ее смертным приговором, если только я ей не помогу), либо в Запретном Лесу бродит еще один человек, которому так же, как и мне, надоело жить. Я осторожно иду в том направлении, откуда услышала ржание, очень тихо, переходя с одной моховой подушки на другую: они поглощают звуки моих шагов.

Запретный Лес образует что-то вроде естественной границы нашего королевства. С одной стороны, на западе, Амберлинг упирается в море. Наша страна врезается в Западный Океан, как полуостров. А на востоке от нападений Кинипетской Империи нас защищает Запретный Лес. По крайней мере, так думал Блаумунд Беззаботный, когда позволил вампирам поселиться в этом лесу.

Тогда, около восьмисот лет назад, был заключен договор. Мы, люди, оставляем в покое вампиров, а вампиры оставляют в покое нас – по эту сторону Леса, по крайней мере. Договор был нарушен лишь однажды со стороны людей, мятежником Фрицем-Хеннингом фон Нюссельгартом, который отправился в Лес с целой ордой крестьян, чтобы изгнать оттуда вампиров. План его состоял в том, чтобы вырубить лес и превратить его в пашню, но из этого ничего не вышло.

Череп Фрица-Хеннинга до сих пор украшает вход в исторический подвал Совета. Вампиры передали эти печальные останки мятежника королю вместе с любезным посланием, которое содержало примечание о том, что договор был нарушен, и в результате чего – аннулирован. Короля охватил страх, и он выстроил между обитаемой землей и Запретным Лесом целый бастион из деревянных бревен, со сторожевыми башнями и бойницами.

Но вампиры никогда не нападали, возможно, они и не собирались этого делать. Наверняка наблюдали за этим зрелищем с самых высоких елей, похлопывая себя по костлявым бедрам, и улыбались, сверкая желтыми зубами, радуясь глупости своих врагов. За несколько долгих веков бесполезный бастион сгнил и рассыпался в прах. Кое-где еще можно найти его следы, но большая часть этого прошлого оказалась погребена под корнями Запретного Леса.

Если сравнивать с другими вампирами и их набегами, наш вампирский народ еще куда ни шло. Лишь раз в сто лет какая-нибудь смелая, дерзая особь отважится проникнуть в обитаемые районы, чтобы высосать кровь беззащитных дев. Такие вампиры в большинстве своем повторяют собственные преступления и в конечном итоге попадаются во время одной из своих греховных вылазок.

В наказание их вытаскивают на яркий солнечный свет, втыкают в грудь острый кол и обливают святой водой. Злодей погибает, и мир воцаряется снова. Иногда я даже не знаю, кого мне больше жаль: девственниц или казненных вампиров. Говорят, в святой воде нежить сморщивается и тает. Вряд ли это приятное ощущение.

Наконец я вижу животное, ржание которого привело меня на поляну, где я никогда прежде не бывала. Это великолепная белая кобыла, оседланная и привязанная к дереву. Я очень удивлена. Кто бы ни привязал здесь эту лошадь, он, видимо, либо глуп, либо безумен, а может, и то, и другое одновременно. Нетерпеливая кобыла, которая все время вскидывает голову и громко ржет, привлечет вампиров так же, как и меня!

Я хочу обернуться и поискать всадника, который должен быть где-то поблизости (иначе он еще глупее, чем я предполагала ранее), но тут мой взгляд падает на попону: герб нашей страны сияет перед моими глазами ярко-желтым и голубым цветами, украшенный маленькой декоративной короной. Я подхожу ближе, кладу руку кобыле на шею и начинаю приговаривать успокаивающим голосом:

– Не волнуйся, моя дорогая. Твой глупый всадник наверняка скоро здесь появится и отвезет тебя домой. А если он этого не сделает, то будет иметь дело со мной!

Лошадей я люблю. Пока стою, положив руку на кобылу, маленькая корона на попоне внезапно перестает меня интересовать, и страх перед вампирами отходит на второй план. Я хочу только одного: вдыхать аромат, которого мне так не хватает с тех пор, как все наши лошади были проданы. Я прижимаюсь щекой к шее кобылы, и она позволяет мне это сделать, а затем с закрытыми глазами впитываю тепло и запах лошади.

Это ошибка, знаю. Серьезная ошибка.

Удар, который обрушивается на меня, внезапный и резкий. Я падаю на землю, на меня наваливается тяжелый груз – тело, вдавливающее меня глубоко в землю так сильно, что я не могу пошевелиться. Все происходит очень быстро. Одна рука хватает меня за платье и разворачивает, так что теперь я лежу не на животе, а на спине, а вторая – сжимает мое горло. В глазах темнеет, я хватаю воздух, задыхаюсь, борюсь за свою жизнь.

Наконец хватка ослабевает. Воздух врывается в легкие, и теперь, когда мои глаза снова могут что-то разглядеть, вижу прямо над собой лицо. Я не могу закричать: дыхания не хватает. Я смотрю в два черных глаза, которые выглядят очень живыми. Это не вампир. Человек. И очень привлекательный.

4

Мне пока так и не удается ничего произнести, я до сих пор хватаю ртом воздух. Кроме того, я в шоке. Этот парень все еще сидит на мне, его рука впивается в ткань моего платья или, скорее, в мою кожу, потому что пальцы проникли в грязную, дряхлую ткань. Другой рукой он держит над моим лицом длинный нож, словно еще не решил, оставлять ли меня в живых. В конечном итоге именно это обстоятельство побуждает меня отказаться от воздуха в пользу безумной вспышки праведного гнева.

– У тебя что, крыша поехала? – кричу я так громко, насколько позволяет мой голос. На самом деле это больше похоже на хриплое карканье, потому что мои голосовые связки еще не до конца справились с удушьем. – Совсем чокнутый, да? Сейчас же отпусти меня или…

– Или что? – спрашивает он. – Я, как видишь, сильнее тебя, и здесь нет никого, кроме нас двоих, ну, еще, может, моей лошади и нескольких вампиров. Но они вряд ли придут тебе на помощь.

– Слезь с меня! Сейчас же!

Теперь мой голос напоминает шипение. А он только смеется и неторопливо, почти вызывающе медленно, высвобождает пальцы из моего платья, засовывает нож за пояс и встает.

Почувствовав свободу, я поднимаюсь с земли, что дается мне совсем не так просто. Я все еще в шоке от падения и предыдущего удара, и вообще – дрожу, если не ошибаюсь. Выглядит он вполне нормальным и вменяемым, но ведь он, должно быть, совершенно не в себе! Кем бы он ни был.

Он убирает волосы с лица, и только тогда я замечаю, что начался дождь. За пределами Леса – настоящий шторм, но здесь куда спокойнее. И все равно – деревья скрипят, ветер свистит, и время от времени мне в лицо летят дождевые капли.

Безумный, жестокий человек, что стоит напротив, кажется на несколько лет старше меня. Понятия не имею, на сколько. У него чуть длинноватые волосы, темно-русые, но, поскольку они влажные, а свет здесь довольно тусклый, я не могу определить точно. Его глаза черны, и это кажется мне странным, потому что глаз такого цвета просто не бывает, и темные веснушки покрывают его лицо, шею и руки. Обычно веснушки выглядят мило или забавно, но у него они смотрятся дико, словно узор на шерсти животного. От правой щеки незнакомца ко лбу тянется первый шрам, второй, более короткий, – от левого угла рта к подбородку. Мой взгляд застревает на нем, и я невольно задаюсь вопросом, что произошло.

– Ты в порядке? – сдержанно спрашивает он. Похоже, мой взгляд совсем ему не нравится. – Или я тебе что-то сломал?

– Спасибо за вопрос, идиот! – отвечаю я, и мой гнев вспыхивает с новой силой. – Я жду объяснений!

– Я думал, ты вампир.

Недоверчиво смотрю на него. Я – вампир?

– Да, Лунолицая, – говорит он. – Ты бледная, оборванная и косматая и прижималась к моей лошади! Я решил, что ты хочешь ее укусить, вот и пришлось действовать быстро.

Нет слов. Лунолицая! Бледная, оборванная и косматая! Не знаю, что шокирует меня больше. Само нападение, при котором совершенно незнакомый человек изорвал мою одежду, или это суждение о моем внешнем виде.

Кстати, о разорванной одежде. Оглядев себя, я обнаруживаю, что мое платье настолько ветхое и драное, что из-под лохмотьев выглядывает пупок. И этот тип смотрит прямо туда!

– Эй! – угрожающе говорю я, сгребая то, что осталось от платья, чтобы прикрыть свою наготу. И в то же время рыскаю глазами по земле в поисках своей накидки. Куда она подевалась?

– У тебя и пупок бледный, – отмечает он. – Почти бесцветный.

– Ты спятил?! – ошеломленно восклицаю я. – Какое тебе дело до моего пупка? Тебя это, вообще, касается? Да как ты смеешь! Ты уничтожил мое платье! Тебе придется возместить это. У меня всего два летних платья, я не могу позволить себе остаться без одного из них.

– Да-да, нет проблем.

– Нет проблем? Я хочу четыре золотых!

– Четыре золотых? – недоуменно спрашивает он. – В качестве компенсации за эту тряпку?

– Это как со старыми каретами, – объясняю я. – За древнюю карету торговец, возможно, дал бы только миску крупы, но если кто-то разобьет эту карету, то придется раздобыть новую, а это стоит гораздо больше, чем можно было бы получить за старую!

– Вот как.

– То же и с моим платьем. Ясно тебе?

– Ты не умеешь шить?

– Не зли меня! Ты испортил платье! Набросился на меня, напугал и чуть не задушил! За это ты дашь мне четыре золотых!

– Две.

Ступор. Две золотые монеты были для меня целым состоянием. Я и не рассчитывала, что он согласится.

– Три, – робко отвечаю я.

Гремит гром, гремит оглушительно громко. Мы оба поднимаем глаза к небу. Дождь, как ни странно, перестал, но та его часть, что видна за верхушками деревьев, черным-черна.

– Мне лучше вернуться домой, – говорю я. – Давай сюда монеты!

– Что ты вообще здесь делаешь? – спрашивает он. – Так глубоко в чаще Запретного Леса?

– Я могла бы спросить тебя о том же, но мне все равно.

– В самом деле?

– Скажем так: я вижу на тебе арбалет, колчан со стрелами и могу предположить, что ты собираешься лишить жизни какое-нибудь животное, чтобы прицепить к своей шляпе его великолепный хвост или поджарить его печень в тыквенном масле и голубой куркуме. Обычное дело.

– В голубой куркуме? – удивленно спрашивает он. – Откуда ты знаешь про голубую куркуму?

– Прибавим к этому изрядную долю невежества, – продолжаю я. – Из чистой вежливости я не называю это глупостью, ведь ехать на лошади в этот лес – абсолютное слабоумие. Вампирам запрещено нападать на нас, людей, потому что они опасаются, что у них будут неприятности, если кто-то вдруг убьет не того человека. Но что касается лошадей, кошек и собак – тут у них нет никаких ограничений, и они набрасываются на животных, не думая о потерях. Это безобидные жертвы, из-за которых никто не развяжет войну.

Он хмурится и молчит. Громыхает снова, и земля гудит, будто тролли, швыряя громадные камни, играют в кегли в своих подземных пещерах.

– Что это за шрамы? – спрашиваю я, пока он упорно молчит, а мне очень хочется знать.

Боюсь, это был неправильный вопрос, потому что он тут же отворачивается и отвязывает свою лошадь.

– Эй, мои золотые монеты! – кричу я. – Не смей уезжать отсюда, не отдав мне моих денег!

Он садится на свою лошадь, берет в руки поводья, и я вижу, как моя компенсация ускользает.

– Давай, – говорит он, протягивая руку. – Я возьму тебя с собой. Иначе вампиры достанут тебя по дороге домой, а мне придется испытывать угрызения совести.

– Они меня еще ни разу не достали!

И тут я вспоминаю, что моей накидки больше нет. Нет этого куска ткани, пахнущего летними травами и скрывающего мой человеческий запах. Где же она? Без нее я чувствую себя беззащитной. Яркая вспышка молнии и оглушительный раскат грома заставляют моего недавнего знакомого просто подхватить меня руками за подмышки и утащить вверх. Раз – и я сижу перед ним на кобыле, и вот уже она пускается в галоп.

Без сомнения, он умеет ездить верхом, а лошадь его – невероятно ловкая и бесстрашная. Она не боится ни грозы, ни теней между деревьями, которые движутся подозрительно проворно. Неустрашимая, она перепрыгивает через упавшие деревья, пробирается сквозь кусты и за очень короткое время достигает лесной окраины, хотя и не там, где я обычно выхожу из леса. Чтобы добраться домой – без сумрачных сморчков, – мне придется целый час идти пешком.

Столь же быстро, как взлетела на лошадь незнакомца, меня перенесли обратно на землю. И вот я стою в своем изодранном платье, придерживая его у груди, и смотрю вдаль, где в разрыве облачного покрова снова появляется солнце. Еще немного, и шторм уйдет на восток.

– Протяни руку! – приказывает он мне, держа в руке кожаный мешочек, и, почуяв золото, я подчиняюсь.

Я протягиваю ему открытую ладонь, и туда льются монеты: две золотые, три серебряные и десять медных. Все, что было в его кошельке.

– Этого достаточно? – спрашивает он.

– Ну, думаю, да.

– Хорошо, Лунолицая. Значит, мы в расчете.

– Нет! – возражаю я хотя бы потому, что он снова назвал меня Лунолицей. – Ты еще не извинился передо мной.

– Ну ладно, – не особо раскаиваясь, монотонно говорит он. – Тогда извини, что я принял тебя за вампира и хотел защитить свою лошадь от твоего кровожадного укуса. Что-нибудь еще?

– Это, – отвечаю я, указывая на попону под его седлом.

– А что там?

– Герб нашей страны и над ним – корона!

Он смотрит в том направлении, куда я указываю, и, кажется, сам несколько озадачен, что видит на попоне корону.

– Ах, это, – говорит он. – Эту попону я… позаимствовал.

– Позаимствовал!

– Именно так.

– Потому что ты – вор? Кто ты вообще такой?

– Я не вор! – отвечает он. – Мне разрешили позаимствовать эту попону. Принц разрешил.

– О, Его Высочество разрешил, сам наследный принц?

– Точно.

– А почему? Что у тебя с этим парнем?

Мой незнакомец смеется и внезапно уже не кажется мне таким противным. И мне любопытно, какого цвета на самом деле его глаза, которые даже при ярком свете выглядят почти черными. Они синие или карие?

– Скажем так – мы живем в одном замке.

Да уж, загадка. Насколько мне известно, наследный принц – единственный сын короля. Никогда не слышала, чтобы у него был брат или кузен-одногодка. Но вдруг до меня доходит. Конечно же, он не относится к королевской семье!

– Ты – его слуга? – спрашиваю я.

Он, кажется, ненадолго задумывается над моим вопросом, а потом медленно кивает:

– Да, так оно и есть. Я его камердинер.

Я не верю ему. Он все это выдумал и солгал, иначе бы не медлил с ответом.

– Долг зовет, – говорит он, поворачивая лошадь в сторону города. – Ну как, доберешься до дома так, чтобы на тебя никто не напал?

– На меня сегодня уже напали. Вероятность того, что это случится снова, невелика.

– Ну знаешь… По-моему, ты заблуждаешься. Вероятность всегда одна и та же, сколько бы нападений тебе ни пришлось пережить.

– В лес я не вернусь.

– Разумно. Ну, прощай, Лунолицая!

– Клэри!

– Что?

– Меня зовут Клэри!

– Ладно, Лунолицая по имени Клэри. Может, однажды наши пути снова пересекутся. Не позднее того дня, когда мне понадобятся новые хвосты для шляпы, а для этого придется поскакать в лес, чтобы убивать беззащитных белок.

Явная насмешка в его голосе не ускользает от меня. Шляпы этот парень, конечно, не носит, так что хвосты – чьи бы они ни были – ему не нужны.

– Я искала сумрачные сморчки, – говорю я ему в этот тонкий момент прощания. – Теперь нам придется есть суп без сморчков, и кое-кому это совсем не понравится!

– Как трагично! Мне следовало бы осыпать тебя золотом, чтобы компенсировать эту прискорбную участь!

На прощание он еще раз улыбается, а потом, как в книжке с картинками, скачет к золотому свету на горизонте. Белый конь, загадочный незнакомец с веснушками и шрамами на красивом лице. Не сочти он меня бледной, оборванной и косматой, я, может, и влюбилась бы в него. А так я сохраняю свое достоинство и просто иду домой.

5

Я подшиваю платье и сохраняю деньги. Сначала думала, что ткань слишком ветхая и истлевшая, чтобы ее штопать, но потом залатала ее с изнанки другим куском материи, и вот мою тряпку снова можно носить!

Короче, признаюсь: сперва, на какой-то короткий миг, у меня возникло искушение купить себе у портного за две золотые монеты бальное платье, но это, конечно же, было бы ужасным транжирством. Моя фея-крестная пообещала раздобыть платье, и каким бы оно ни было, этого платья будет достаточно. В конце концов, я не собираюсь покорять принца, мне всего-то нужно тщательно осмотреть замок, дабы найти некоего камердинера. А его в том, что касается моего гардероба, не обмануть.

А что насчет сумрачных сморчков, а то из-за них у меня, само собой, были огромные неприятности. Причем я считаю виновниками своих бед вовсе не сморчков – и не их отсутствие в овощном рагу, – а изнурительные часы утренней примерки. Каникла рыдала, не сумев втиснуться ни в одно платье, Этци сводила мать с ума своими особыми пожеланиями, а портной в конце примерки потребовал плату за консультацию, на которую ушли почти все деньги, выделенные мачехой на траты подобного рода.

Горькая правда в том, что Этци и Каникла не могут позволить себе дорогие бальные платья. Подобная одежда превосходит наши возможности. Им придется сшить простое платье, без шикарных деталей, которых она желала, для Этци, а Каникле, которой любой лишний слой ткани только прибавит объемов, использовать самую простую повседневную материю.

Все это, конечно, довольно удручающе, а тут еще я возвращаюсь домой в полдень в скандально испорченном платье и без единого сморчка (а еще без своей накидки и корзины, но кого это волнует?).

– Где ты шлялась? – спросила моя мачеха.

– В лесу. На меня напали.

– И кто же?

– Вампир. Я еле вырвалась!

– Расскажи эту сказочку своим сестрам. Они достаточно простодушны, чтобы поверить в это. А мне не надо! Ты умышленно разорвала свое платье, пока лазила не пойми где и плевать хотела на свои обязанности! К тому же опоздала на целый час, а нам пришлось сидеть тут на пустой желудок. О чем ты только думаешь?

И так – целых десять минут, несмотря на пустой желудок. А затем она позволила мне разогреть и подать суп без сморчков.

С тех пор в лесу я не была, потому что инцидент, который произошел два дня спустя, взбудоражил весь город. Люди толкуют, что на окраине леса бродит зверь, опаснее любого вампира. Что именно за зверь – слухи расходятся. Дело в том, что несколько крестьян, работавших на полях, были найдены с укусами и без сознания, а после того как пришли в себя, не могли ничего вспомнить. И теперь странное животное видели снова и снова, но как только его пытаются догнать и убить, оно исчезает в чаще леса.

В моих ушах это звучит не сказать чтобы очень опасно, хотя, по словам очевидцев, этот зверь должен иметь острые когти, огромную пасть и ядовитое дыхание (или же – можно выбирать – шипы на лапах, жало на спине, две головы вместо одной, несколько глаз, шесть-восемь или даже двенадцать ног, длинный хвост, похожий на бич, рог на лбу, а еще – как утверждал один ребенок – утиные лапки). Тем временем, однако, история приобрела более угрожающий характер, поскольку выяснилось, что животное заразило крестьян загадочной болезнью – гриппом с высокой температурой. Состояние мужчин ухудшается с каждым днем, поэтому становится все более необходимым найти неизвестное животное и разобраться в этой загадке.

Не испытывая ни малейшего желания быть укушенной или зараженной утконогим двенадцатилапым недоразумением с рогом на лбу и бичевидным хвостом, а также угодить прямо в руки поисковых отрядов короля, я благоразумно держусь в стороне от Запретного Леса. И даже моя мачеха не имеет ничего против, потому что боится, что в противном случае я могу заболеть таинственной болезнью или, того хуже, заразить ее саму и моих сводных сестер. По этой причине всем нам пришлось отказаться от аромата сморчков в еде, пусть и вкуса, как приходится признаться, мне не хватает.

Три недели миновало с момента того происшествия, что приключилось со мной в Запретном Лесу, и пока я сегодня днем копаю картошку в огороде, размышляя, чем бы приправить вечернее рагу, чтобы оно без сморчков не казалось столь пресным и безвкусным, между бобов и помидоров выныривает остроконечная шляпа моей феи-крестной. Она пряталась среди кустов, опасаясь мою мачеху, презрения и злобы которой она боится, как огня.

Та не раз чихвостила мою фею-крестную с единственной тщеславной целью – не оставить нетронутым ни одно из ее слабых мест. Она с пристрастием припоминает свидетельство, полученное моей феей в Академии Фей (вообще-то, именно так я о нем и узнала), не слишком тактично говорит о ее невысоком росте, охотно высказывая подозрение, что определенное сходство моей феи с гномами, безусловно, вовсе не случайно. Вдобавок мачеха обвиняет ее в дилетантстве, отсутствии вкуса, магических провалах и умственной икоте (что бы это ни значило, но вряд ли похоже на то, чем мне хотелось бы обладать).

Можно понять, почему моя фея так напугана, что пытается всеми возможными способами избегать моей мачехи, как, например, сегодня, когда она ползает по огороду, не появляясь до тех пор, пока на горизонте не станет чисто. Хотя такое поведение вряд ли выставляет ее, как фею-крестную, в лучшем свете. Как она собирается таким образом поддержать меня против мачехи? Скорее уж мне придется протянуть руку помощи моей фее. Но не важно. Если честно, я никогда не верила, что старания моей феи приведут к чему-то хорошему, хоть иногда и делаю вид, что это так, чтобы она не слишком огорчалась.

Я прислоняю лопату, которой только что выкапывала картофель, к ближайшему дереву и приветствую ее, используя традиционную формулировку:

– Призрачных желаний, фея-крестная! Что случилось?

– Возблагодарим призраков, Клэри! Пойдем со мной!

Она машет листком бумаги и пером перед моим носом и, пританцовывая, устремляется к компостной куче.

Там, где высокие стены скрывают неприглядные кучки от посторонних глаз, она кладет бумагу на камень, опускает перо в чернильницу на поясе и протягивает его мне.

– Вот, дитя мое. Подпиши это!

– Что это такое?

– Твое согласие, что ты будешь присутствовать на балу.

– Зачем мне это подписывать? Я ведь сказала уже, что пойду.

– Такой масштабный праздник требует тщательной организации и планирования! В замок будут допущены только те, кто письменно подтвердит свое согласие, вот так-то. Таким образом, каждый гость будет встречен должным образом.

Я замечаю, что рука феи закрывает заметно большую площадь бумаги.

– И что же там сказано? – спрашиваю я, указывая на ее руку.

– А, формальности. Что можно, что нет, как одеваться и вести себя надлежащим образом, что приглашение не распространяется на третьих лиц и, следовательно, не может быть отдано, продано или выкуплено на аукционе, и тому подобное.

Как-то подозрительно, хотя, с другой стороны, думаю, вряд ли обещание присутствовать на королевском балу может содержать что-то противозаконное или аморальное. После минутного колебания я беру перо и подписываюсь.

– Есть еще кое-что! – говорит моя фея- крестная, вытягивая бумагу из-под моего пера, пока я заканчиваю последний завиток. – Твое воскресное платье вычищено и аккуратно выглажено?

– Э-э… нет. Я понятия не имею, когда в последний раз надевала свое воскресное платье!

– Ты должна привести его в порядок!

– Почему? Когда?

– К завтрашнему дню, потому что ты приглашена на одно мероприятие в замке.

Мне тут же вспоминается мой таинственный незнакомец. Встречусь ли я с ним в замке? Сердце бьется быстрее, едва его образ всплывает перед моим внутренним взором. Разум осуждает эту реакцию, что, однако, никак не отражается на моем пульсе.

– Это своего рода вводное мероприятие, – объясняет моя фея. – Тебе и некоторым другим девушкам объяснят, как будет проходить бал и как вам следует себя вести. Такая себе публичная репетиция, если угодно.

– Значит, Этци и Каникла тоже будут там?

Моя добрая фея выглядит смущенной. Да что здесь происходит?

– Нет, – отвечает она после продолжительной, неловкой паузы. – Считается, что для них в репетиции необходимости нет.

– Я не понимаю…

– Они посещают школу для высокопоставленных дочерей. В замке считают, что учениц этого заведения не нужно дополнительно обучать манерам.

– А меня нужно? – возмущенно спрашиваю я. – Так и скажи, что это курсы придворного этикета для простолюдинок!

– Ну, можно сказать и так.

– Я туда не пойду!

– Но это обязательное условие для посещения бала.

– Плевать я хотела на такие условия.

– Ты только что подписалась, что согласна на это!

– Предательница! – кричу я. – Меня приглашали на восьмой день рождения кронпринца! И никто тогда не проходил со мной курсы придворного этикета! А единственным человеком, который опозорился в тот день, был сам наследный принц!

– Да, ты уже говорила, – недовольно замечает моя фея. – Приведи в порядок свое платье, я заеду за тобой завтра днем в три часа. Иногда, чтобы достичь больших целей, нужно просто пересилить себя. Я знаю, о чем говорю.

Больших целей, как же. Зачем мне вообще идти на этот дурацкий бал? А, ладно. Я просто посмотрю на замок изнутри и научусь говорить «Спасибо», «Пожалуйста» и пользоваться салфеткой. Всегда хотела этому научиться.

Воскресное платье мне удается вынуть из шкафа только вечером. Весна была сырой, и, должно быть, именно из-за этого весь подол моего лучшего платья заплесневел. Пятна плесени разбросаны и по всей ткани. Я тщательно выстирываю одежду и надеюсь, что к завтрашнему дню она высохнет. Ночь тепла, и я вывешиваю платье на ветру – это может сработать.

На следующее утро отглаживаю еще влажное платье раскаленным утюгом и осматриваю свои волосы. После первой робкой попытки распустить их и расчесать отдельные пряди я откладываю эту утомительную работу на потом. У моей мачехи и сестер сегодня в полдень назначена встреча с портным в городе, тогда у меня будет достаточно времени, чтобы привести волосы в порядок.

К сожалению, моя мачеха, кажется, догадывается, что я что-то замышляю. Она все утро наблюдает за мной с особенно недовольным выражением на лице. Но, может, это связано и с тем, что мачеха боится визита к портному. Диета Каниклы ни к чему не привела, а Этци все еще надеется, что портной выскочит из подсобного помещения с великолепным роскошным одеянием в руках и отдаст его за бесценок. Моя мачеха знает, какое испытание предстоит ее нервам. Наверное, поэтому она нагружает меня самыми немыслимыми заданиями, требуя, чтобы все было сделано до ее возвращения от портного.

– Я не хочу, чтобы ты сидела сложа руки, пока нас не будет, – чеканит она в ответ на мои протесты. – Кстати, о сидении – стул Каниклы снова расшатался. Боюсь, придется поручить плотнику немного укрепить его. Займешься этим?

Я киваю. Спасибо за оправдание, дорогая мачеха! Теперь я знаю, что ответить, когда ты сегодня вечером спросишь меня, где я была весь день. Наскоро накрываю ранний обед, стираю белье, возвращаюсь в холл, полирую окна на крыльце, меняю травы в мешочках, что лежат в платяных шкафах, латаю скатерть, в которой Каникла на днях прожгла дыру в тайной попытке зажарить кусок нанизанного на вязальную спицу рыбного филе из миски Гворрокко над настольной лампой.

Когда все, наконец, сделано, смотрю на часы и замираю от ужаса: уже почти три, а я еще даже не переоделась! Я несусь по всем лестницам в свою башенную комнату и обнаруживаю, что мое воскресное платье, мое свежевыстиранное, отглаженное воскресное платье перепачкано голубями. Причем основательно. Вот так раз! Я очень люблю наших диких почтовых голубей и не возражаю против того, чтобы они использовали днем мой скромный дом в качестве места встречи, но это зашло уже слишком далеко. Я выгоняю в окно трех белоснежных птиц, которые, воркуя на моей кровати, передают друг другу последние сплетни, и старательно смываю с платья белое пятно.

К тому моменту, как заканчиваю, уже три часа. Я переодеваюсь, с трудом втискиваясь в слишком тесное платье – вероятно, за последние полгода я выросла, особенно в районе груди и бедер, – а потом в слишком коротком платье с большим темно-серым мокрым пятном на груди мчусь по ступенькам вниз, в сад, где меня уже нетерпеливо ждет моя фея.

– Что это такое? – в ужасе вскрикивает она.

Интересно, что она имеет в виду? Мои всклокоченные, нечесаные волосы, скрученные в огромный узел на голове? Пятно на груди? Слишком короткое платье или ботинки на шнуровке, которые выглядывают из-под юбки и все еще в засохшей грязи со времени моего последнего визита в город? Раньше у меня были бальные туфли, но прошлым летом они порвались, вероятно потому, что мои ступни выросли и большие пальцы ног сильно прижимались к носкам.

– Ты не можешь идти в таком виде! – возмущается моя фея, вытаскивая из кармана юбки платок.

И вот она делает то, чего я терпеть не могу, но происходит это так быстро, что я не успеваю ее остановить: она плюет в носовой платок и вытирает мне лицо. Фу!

– Прекрати! – воплю, отступая назад и отталкивая от себя ее руку с носовым платком. – Это отвратительно!

– Ты могла бы избавить себя от этого, если бы удосужилась умыться перед тем, как идти на официальную встречу в замке!

Я топаю обратно в дом, хватаю на кухне мокрую тряпку и встаю, держа ее в руках, перед зеркалом в прихожей. Ну права она, права! На брови, кончике носа и щеке красуются хорошо заметные черные пятна от золы. Понятия не имею, как они туда попали. Когда я смотрела в зеркало в последний раз, их еще не было, но чтобы выпачкаться в пепле, мне стоило всего лишь коснуться перил лестницы. И если я потом смахнула пару раз волосы с лица – нечему и удивляться.

Фея-крестная объявилась после того, как уверилась, что моя мачеха действительно покинула дом, и теперь постукивает по своему декольте, в явном стремлении указать мне на что-то. И верно: на этом месте тоже виднеются пятна золы.

– Твое платье слишком тесное, – констатирует она. – Того и гляди, что-нибудь выскочит.

– Там особо нечему выскакивать.

– Ох, – говорит моя фея, – сейчас я бы так не сказала. Я была бы рада, будь у меня твоя фигура!

Только подобные фразы и оправдывали в моих глазах ее существование. То есть, имею в виду, если тебе приходится идти в замок на изысканное мероприятие по обучению этикету в заплатанном, чересчур узком и слишком коротком платье, непричесанной и без макияжа, то что-то подобное услышать приятно. Тем более сказала она это очень убедительно.

Я смахиваю с кожи последние остатки пепла, замечаю, как при мысли о том, что сейчас начнется, кровь приливает к лицу, отчего мои губы и щеки выгодно краснеют, и закалываю шпильками несколько выбившихся из пучка прядей. Вот так. Большего я сделать не могу. Пойдем и навестим в замке Их Высочеств!

6

Моей фее входить нельзя, и я на мгновение ловлю себя на мысли, что мне это не нравится. Я чувствую себя так, словно перенеслась в прошлое: десять лет прошло с тех пор, как мой отец высадил меня у тех же ворот, чтобы я смогла присутствовать на восьмом дне рождения наследного принца. Мне было семь, и вместе со мной были приглашены еще двадцать детей.

Одно обстоятельство придает сегодня решающее отличие от тогдашнего события: в семь лет я была уверена в себе больше, чем сейчас. Не то чтобы у меня беда с самооценкой, но я отлично понимала, что королевские служащие станут смотреть на меня свысока. Раньше такого не наблюдалось. Я принадлежала этому месту, была дочерью торговца, который поставлял специи для королевской кухни, табак для Его Величества, экзотические драгоценные камни для придворного ювелира, красное дерево для поставщиков замковой мебели, и даже – однажды – ручную обезьянку для королевы. Считалось, что я умею пользоваться ножом и вилкой и правильно делать реверансы.

Сегодня я здесь, потому что принадлежу к числу беднейших из беднейших, которые, предположительно, никогда не учились ничему подобному. И вот, пока лакей, одетый в белоснежную рубашку и темно-синий пиджак с позолоченным воротником, на котором нет ни единой пылинки, ведет меня и двух запуганных фермерских горничных по бесконечным коридорам дворца: я чувствую себя такой убогой, что начинаю жалеть об этой поездке. Зачем я только все это делаю?

Когда оставляю на кухне несколько крошек хлеба для мышей и вижу, как они принимаются с благодарностью уплетать угощение, или наблюдаю, как голуби, хвастливо воркуя, рассказывают о том, что пережили во время своего последнего путешествия в Кинипетскую Империю, я нахожусь в привычном окружении. Я ни на секунду не сомневаюсь в себе. Но здесь и сейчас чувствую себя ходячим пятном грязи в чистом месте, которому я вовсе не принадлежу и куда совсем не вписываюсь.

Мое сожаление вмиг улетучивается, когда лакей приводит нас в большой зал, в котором, вероятно, находятся до восьми десятков девушек, ожидающих посвящения в обычаи придворной жизни. Все они настолько взволнованы и полны надежд, что мои опасения насчет них просто исчезают. Некоторые девушки накрасились и приоделись по случаю, однако большинство приглашенных довольствуются вымытыми лицами и воскресными платьями, многократно залатанными, в точности, как и мое.

Значит, я все же среди своих и смогу затеряться в этой толпе. Большинство девушек мне симпатичны, и это чувство резко контрастирует с ощущениями, которые вызывает огромная фигура на картине, занимающей всю стену огромного зала. Кто этот молодой человек с выразительным носом на лоснящемся горячем черном скакуне, я знаю, – даже не читая подписи под портретом, – но, раз уж я здесь, так и быть, произнесу полное имя нашего кронпринца:

«Эргон Алабаст Ибус Хаттила Випольд Верный, принц Нетленной Твердыни, Хранитель Мира и Справедливости по ту и эту сторону Большой воды, засвидетельствованный и благословленный Великими и Мудрыми, помазанниками и посланниками рыцарей Круглого стола Кинипетской Империи, согласно договору и честному слову, данному в заверение оного, до и после смерти, и стало быть, навсегда и навеки Хранитель нашего Королевства» – или пока императору Кинипетской Империи не придет в голову выслать войско, чтобы прибрать этот клочок земли на крайнем западе континента к своим рукам.

Того, что касается императора, в надписи под картиной, конечно же, нет, однако всем известно, что наша монархия вот уже несколько десятилетий висит на волоске и куда менее нетленна, чем это хочет представить напыщенный титул наследного принца.

Несмотря на крупный нос королевского сына, картина кронпринцу льстит. Его рыжеватые волосы мягкими локонами спускаются на плечи, взгляд смел и бесстрашен, осанка гордая и прямая. Ну да, холст все стерпит.

В последний раз мне случилось видеть принца на расстоянии нескольких метров, потому что он медленно ехал верхом по главной улице в компании своих друзей-охотников. Собравшаяся толпа зевак заблокировала все улицы, по которым спешила я, стараясь успеть выполнить все мачехины поручения до обеда. Так вот, тогда кронпринцу еще приходилось бороться с высыпаниями на коже, и держался он и вполовину не так прямо, как эта его приукрашенная версия, выписанная маслом на холсте, а голос его был, на мой вкус, чересчур высоким и пронзительным.

Что ж, прошло три года. В течение этого времени принц посещал превосходную военную академию в Кинипетской Империи и там, якобы, многому научился. Кроме того, он должен перерасти свой ломкий голос и повзрослеть – духовно и физически. Надеюсь. В конце концов, однажды этому рыжему малышу придется возглавить и править нашим королевством. Не хочу повторяться, но после фиаско с тортом на его дне рождения я смотрю на это довольно пессимистично.

Тогда как две другие стороны зала состоят из одних лишь гигантских окон с остроконечными арками, всю четвертую стену занимает расписная карта мира. Вряд ли это решение можно назвать мудрым, если предполагалось, что картина произведет впечатление на гостей, которые ступают в этот зал. Потому что карта изображает в основном Кинипетскую Империю, которая охватывает почти всю территорию нашего мира: три континента и группу островов, тогда как все другие государства – с прошлого года их всего восемнадцать – выделяются из гнетущей массы Империи, подобно маленьким цветным всплескам. Приличную часть карты мира занимает только страна Фортинбрак, которая охватывает четвертый континент на Северном полюсе и большую часть года скрыта под снегом и льдом.

Наше маленькое скромное королевство Амберлинг образует на этой карте крошечную зеленую точку на западном побережье, рядом с Центральной областью Кинипетской Империи. Держу пари, они смухлевали с пропорциями. Очертания нашей империи примерно размером с кулак, но при правильном соотношении к карте целого мира она, вероятно, была бы величиной всего лишь с большой палец. Но ничто не меняет того факта, что это зеленое пятно – моя родина, и я люблю ее, страну, которая для меня достаточно велика.

– Клэри! – раздаются почти в унисон два звонких голоса. Я оборачиваюсь и вижу лица Хелены и Помпи.

Хелена – сирота, которая, сколько я себя помню, работает на рынке. А Помпи – дочь известного в городе трактирщика. Его кабак называется «Хвост Аллигатора», и об этом месте ходят плохие, очень плохие слухи. Но Помпи все равно разрешено ходить в школу, несмотря на то, что в этом учебном году она осталась на второй год.

Помпи сделала это специально, потому что после следующего успешно завершенного учебного года ей придется бросить школу, а она не хочет. Отец девушки настаивает, чтобы она научилась обращаться с цифрами и вела его книги или мастерски укладывала волосы. Все это Помпи рассказала мне в один ненастный день, когда половина города была залита водой, а мы застряли на крыше небольшого рыночного зала.

Свадьба с принцем, спору нет, стала бы долгожданным выходом из этой дилеммы, и когда я рассматриваю Помпи – ее цветущее лицо, пухлые губы, темно-каштановые кудри и женственные изгибы, – думаю, что принц определенно должен быть повержен. Меня бы вполне устроило, если бы правление возглавляла такая разумная душа, как Помпи (пусть даже в качестве жены правителя), но, боюсь, королевская семья, при всей своей терпимости, не захочет пригласить во дворец отца невесты, которого во всей стране называют не иначе как «Пивной отросток».

Встретив Хелену и Помпи, я чувствую себя свободнее. Мы вместе принимаемся сплетничать, пересказывая последние новости о таинственном лесном чудище и его жертвах (одному из крестьян становится лучше, но, говорят, время от времени его якобы посещают странные пятиминутные видения, когда он считает себя порабощенным погонщиком верблюдов из Горгинстера, что, по мнению доктора, является последствием лихорадки), и обсуждаем художественную ценность полотна, на котором изображен кронпринц (а именно: насколько художник поспособствовал тому, чтобы принц выглядел достаточно презентабельно).

– Он хорошо поработал над собой! – утверждает Хелена. – Все так говорят. А еще он, должно быть, очень дружелюбный. И совсем не высокомерный!

– Хотелось бы знать, подрос он или нет, – говорит Помпи. – Когда мне было тринадцать, я была на голову выше его.

– Конечно, он вырос! – отзывается Хелена. – С парнями так и бывает: им просто требуется чуть больше времени, а потом они просто выстреливают в высоту!

– Помпи тоже стала выше, – говорю я. – Ты выросла с тех пор, как мы встречались в последний раз?

– Это все туфли, – объясняет та, приподнимая юбку.

Мы с Хеленой дружно ахаем. Вот это каблуки!

– Как ты только на них ходишь?

– Легко, – уверяет нас Помпи. – Никаких проблем: главное – не попасть в зазор между булыжниками на мостовой.

Внезапный громкий стук прерывает наш разговор. Старик с длинной развевающейся бородой, одетый в элегантную униформу, стоит у входа в зал, снова и снова ударяя церемониальным посохом о мраморный пол, пока в зале не становится тихо.

– Не соблаговолят ли дамы последовать за мной?

Мы следуем. Начинается она – суровая проза жизни, и вскоре все это бесконечно надоедает. После получаса упражнений в реверансах, танцах и словесных оборотах я незаметно ускользаю, неуклюже заворачивая во время танца за угол и одним прыжком спасаюсь в маленьком, пустом зале, где стоит удивительная тишина. Одной простой девушкой из народа больше, одной меньше – никто и не заметит. Побуду здесь, пока весь этот кошмар не закончится.

Итак, я сажусь на лаймово-зеленое канапе[1], что возвышается на трех ножках посреди комнаты, и жду, пока музыка в соседней комнате стихнет и усердные королевские наставники двинутся со своими ягнятами дальше. Но музыка все играет и играет: кажется, это продолжается бесконечно, как вдруг, буквально рядом с собой я слышу голос девяностолетнего танцора, который был приставлен ко мне:

– А где моя маленькая Клэри? Разве она не была здесь еще минуту назад?

После чего я спонтанно решаю затеряться в замке. Я выбегаю из зала через соседнюю дверь, пересекаю еще четыре комнаты подобного рода (интересно, для чего они все нужны?) и наконец попадаю на лестницу, по которой поднимаюсь на два этажа вверх, пока не оказываюсь в тихом солнечном коридоре, который, как мне кажется, идеально подходит для моих целей.

Я была бы не я, если бы довольствовалась тем, что села на подоконник и принялась смотреть вниз, на город. Меня хватает минут на пять, но потом любопытство пересиливает. Комнаты, выходящие в коридор, более уединенные, чем залы внизу. Предположительно – комнаты для гостей королевы, где останавливаются, когда приезжают в гости, ее родственники.

Я провожу пальцами по полированной благородной древесине маленьких секретеров и комодов, пробую на мягкость каждое кресло, открываю ящики, изучаю их содержимое и яростно сопротивляюсь искушению опустить пресс-папье в виде двух играющих медвежат в карман своего платья.

Рыская по третьей комнате, обнаруживаю книжный шкаф, заставленный огромными фолиантами с цветными картинками, на которых изображены джунгли Хорнфолла. Отец часто рассказывал мне о тропических лесах, о диковинных, разноцветных птицах и рептилиях, которые там обитают. Я достаю с полки один из огромных томов, кладу его на пол и начинаю листать. И настолько погружаюсь в красочные, а порой и очень причудливые изображения, что даже не замечаю, что за мной наблюдают.

– Вау, новое платье!

Я до смерти пугаюсь, когда слышу этот голос, и резко оборачиваюсь. Вот он, этот якобы камердинер, стоит в дверном проеме и смотрит на меня сверху вниз, со смесью снисходительности и веселья во взгляде.

– Это не… новое платье.

Зачем я вообще это говорю? Он и сам это видит. Я снова гадаю, какого цвета его черные глаза – карие или синие. Сегодня, в свете солнечного дня, его бесконечные веснушки, покрывающие лицо и руки, кажутся более невинными. Даже шрамы почти не выделяются. Волосы тоже выглядят более светлыми и заплетены в короткую косичку. Он улыбается, благожелательно, если не сказать покровительственно.

– Денег не хватило?

– Тебе нечем заняться? – отвечаю вопросом на вопрос. – Вы, камердинеры, небось, можете бездельничать целыми днями? Хотела бы я такую работу.

– В смысле? Я заметил незваного злоумышленника и как раз собираюсь разобраться с этим. Прежде чем вызывать стражу, я решил еще немного понаблюдать, как ты тут шныряешь, а заодно выяснить, сколько в тебе кроется преступной энергии. Нелегко было вернуть на место пресс-папье с медвежатами, не так ли?

Я краснею. Конечно, краснею! Неужели он так долго тайком наблюдал за мной? Все это время? Как ему это удалось! Я должна была заметить!

– Я просто рассматривала его и все!

– Ты ведь понимаешь, что натворила? – спрашивает он. – Если это раскроется, тебя не пустят на бал.

– О боже, тогда моя жизнь потеряет всякий смысл, – бесстрастно произношу я и переворачиваю следующую страницу своего фолианта. – Черный пятнистый тавиан, – вслух читаю я. – Выглядит впечатляюще. Какая грудь! А что за холка…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Канапе́ (фр. canapé) – диван для трех и более человек с обитыми сиденьем, спинкой и подлокотниками, с открытым деревянным каркасом, на четырех, шести или восьми ножках.

Вернуться