Адам РОБЕРТС
СТЕНА

Какая жуть – заглядывать с обрыва

В такую глубь! Величиной с жука,

Под нами вьются галки и вороны.

Посередине кручи человек

Повис и рвет морской укроп, безумец.

Он весь-то с голову, а рыбаки

На берегу – как маленькие мыши.

На якоре стоит большой корабль.

Он сверху шлюпкой кажется, а шлюпка

Не больше поплавка – едва видна.

О камни ударяют с шумом волны,

Но их не слышно с этой высоты.

В. Шекспир. «Король Лир», акт 4, сцена 6; перевод Б. Пастернака.

Душа подобно огню, ненавидит то, что пожирает.

Дерек Уолкотт. «Другая жизнь».

Книга первая
ПРИНЦ

Глава 1

В день рождения Тигхи – ему исполнилось восемь лет – с мира свалилась коза, принадлежавшая его семье. Это уже было дело серьезное.

Новость о потере мигом облетела всю деревню. День рождения Тигхи, увы, был непоправимо испорчен. Происшествие буквально сразило наповал па и ма Тигхи. Па отреагировал в своей типичной манере: уединился в мрачном молчании за домом, там, куда не доставали лучи солнца. Что же до ма, то она тоже отреагировала типичным для нее образом – бешеным криком. В бессильной злобе ма принялась колотить ногами в стену дома так, что ошметки полетели.

Тигхи оставалось только радоваться, глядя на буйство ма, что он пока не дорос до того возраста, когда ему поручат пасти козлов и коз, а то на него свалили бы всю вину и он сам стал бы козлом отпущения. Сейчас зимнее стадо пасла девушка по имени Кара, которую наняли на то время, пока эти заботы не сможет взять на себя Тигхи. За пару месяцев до злополучного происшествия Тигхи поднялся в горы (чтобы своими глазами увидеть, как это делается, потому что сын принца должен знать о таких вещах) и стал наблюдать за тем, как Кара пасет животных, пощипывавших скудную растительность на выступах скал. Да, козы – самые глупые создания из всех, какие когда-либо существовали на стене, подумал мальчик. Оставалось лишь гадать, зачем Богу понадобилось их творить. Козы смотрят на тебя искоса своими сумасшедшими глазами, не переставая жевать, но стоит тебе попытаться подойти к ним, чтобы потрогать их шерсть или приласкать, – и они прыгают в сторону или рассыпаются во всех направлениях, как комары, ускользающие от готовой прихлопнуть их руки. Они скачут, совершенно не думая о том, где край пропасти. Видимо, мозги размером с горошину никак не хотели понимать, что Бог поселил их на стене мира.

– Это потому, что они животные, – сказала ему Уиттерша. – У них нет мозгов.

Однако такое объяснение не имело смысла, потому что на стене обитали и другие животные, которые никогда не шарахались туда-сюда, как будто их глаза не способны видеть дальше собственного носа. Например, обезьяны никогда так не поступали.

Вообще-то Тигхи предпочитал обезьян. Он знал (хотя и со слов других), что козы лучше обезьян, и что семье принца подобает держать коз, и что все жители деревни презирают па Уиттерши за его пристрастие к обезьянам. И все равно обезьяны выглядели куда приятнее, почти по-человечески. Движения их были ловкими и исполненными смысла, и Тигхи это нравилось.

– Я никак не могу взять в толк, почему это козы лучше обезьян, – сказал он за несколько недель до своего дня рождения.

Тигхи выбрал неудачный момент для такого высказывания. Ма сидела в своем кресле, перелистывая от скуки истрепанное издание «Пословиц и поговорок».

– Ма, почему все думают, что козы лучше обезьян?

Вопрос сына привел ма в состояние ярости. Иногда она взрывалась по самому пустячному поводу. Чуть ли не с младенческих лет Тигхи всем своим нутром ощущал, что его мать подобна котлу, в котором вместо воды постоянно кипит злоба, и малейшего разрыва в спутанном клубке ее мыслей, произведенного извне, достаточно, чтобы этот котел накренился, ошпаривая всех шипящей струей. На сей раз она не вскочила с кресла (очень хорошо, значит, она не отвесит ему хлесткую пощечину, от которой искры сыплются из глаз). Ма просто заорала во всю глотку:

– Этот мальчишка загонит всех нас в пропасть, и когда только он перестанет надоедать своими идиотскими вопросами? У меня голова раскалывается от всех его вопросов! И долбит, и долбит, и долбит!

Па, который перед этим ковырялся с дверью в восточной стене дома, рассчитывая починить ее с помощью мата из стеблей травы, обмазанных глиной, услышал крик и сразу же поспешил к месту очередного скандала. Тигхи, сидевший в своей нише, окаменев от страха, увидел его в дверном проеме. Но даже если бы и не увидел, то все равно тотчас же узнал бы по негромкому шлепанью подошв о пол. Все движения отца были мягкими и пластичными. Поза – умиротворяющей. Он покорно наклонил вперед голову и ссутулился. Походка па смахивала на изящный танец, однако Тигхи так часто видел его, что «танец» лишился для мальчика всякой новизны.

Ясное дело, в каждой семье происходят такие сцены. Па попытается успокоить ма. Он будет нести всякую белиберду тихим ровным голосом, начнет поглаживать ма по бокам. Если ее гнев немного уляжется, он погладит жену по голове и, может быть, даже поцелует. А если этого не произойдет, то она вполне может начать бить его или таскать за волосы, и тогда па на глазах Тигхи согнется пополам и закроет локтями голову и сердце у него уйдет в пятки. Однако сегодня ему не потребовалось особого труда, чтобы успокоить ма.

– Ох уж этот мальчишка, – громко произнесла она. – Он доведет меня до сумасшествия. Загонит в могилу. Никакого сомнения.

– По-моему, – сказал па так, что казалось, будто он сначала втягивает слова в себя, а затем медленно выпускает их, – лучше бы парню пойти со мной и помочь доделать рассветную дверь.

Па взял сына за руку, вывел из ниши и повел в прихожую. Конечно же, па совершенно не нуждался в его помощи. Он вполне и сам мог закончить ремонт. Так что Тигхи просто сидел и наблюдал за тем, как работает отец – сплетает стебли растений и затем кладет сверху глину и аккуратно разравнивает ее шпателем. Его па был красивый, ладный мужчина. Тигхи знал это наверняка. У отца гладкая кожа такого же сочного коричневого цвета, как и глина, с которой он работал, и правильные черты лица. В белках глаз ярко, подобно пламени при дневном свете, сияли синие радужки. Прямые черные волосы аккуратно расчесаны. Тигхи восхищался своим па.

– Что же ты такое сказал, – негромко поинтересовался па, – что твоя ма вышла из себя?

Тигхи сейчас ненавидел себя за то, что ему не сиделось на месте, за то, что его все время посещали беспокойные мысли. Почему он не мог просто размышлять, как его ма? Та могла часами сидеть абсолютно неподвижная. А вот мальчик все суетился, извивался, и в голове постоянно рождались вопросы. Однако па задал ему вопрос, на который нужно было отвечать, поэтому Тигхи сказал:

– Я просто спросил, почему все думают, что козы лучше обезьян.

И конечно, его па не рассердился.

– Да, это хороший вопрос, – произнес он в своей обычной спокойной, тягучей манере.

– Просто дело в том, – продолжал Тигхи, – что обезьяны очень похожи на людей, ведь так? Они выглядят совсем как человеческие существа. А дед всегда говорит, что мы люди и что мы ближе к Богу. Он говорит, что у Бога такое же обличье, как и у нас, что он похож на нас.

– Я думаю, – произнес па, делая между каждым словом паузу, в течение которой он старательно разглаживал глину, – он хотел сказать, что мы похожи на Бога.

Тигхи удивился. Разве не то же самое он сказал только что?

– Козы лучше обезьян, – продолжал па после очередной паузы, – потому что нам от них больше пользы. Во-первых, мы получаем от них молоко, которое не можем получать от обезьян. И мясо их гораздо вкуснее. Обезьянья шерсть не годится для пряжи – слишком короткая, и ткань из нее быстро изнашивается. К тому же уход за обезьянами куда труднее. Будешь держать их на привязи, и они зачахнут и похудеют, а на вольном выпасе тут же перескочат через изгородь, и ты потеряешь половину стада.

Па приделывал готовую филенку из мата поверх сломанной при помощи пальмовых гвоздей, которые он резко вгонял в дверь ловкими и сильными ударами. При этом на руке у предплечья равномерно, буграми, вздувались мускулы.

– Козы любят держаться вместе, – сказал он. – Они всегда сбиваются в стадо.

Тигхи почесал голову. В этом месте у него был длинный шрам от раны, полученной еще в младенчестве. Он поранил голову так давно, что даже не помнил, когда это было. Иногда шрам немного чесался.

Слова па пришли на память Тигхи в его восьмой день рождения. Одна из шести коз, принадлежавших их семье, очевидно, решила, что ей не хочется сбиваться в стадо. Она стала плясать, прыгая легко и быстро, едва касаясь верхнего выступа, на котором было много травянистых кочек, а затем вдруг ее не стало. Она исчезла в пустоте бездны.

За несколько месяцев до этого Кара, пастушка, которую они наняли, сидела с Тигхи на кочке, и они вместе жевали стебли травы и смотрели в небо. Дни мальчика были наполнены бездельем потому, что он сын принца. Тигхи скучал и шатался по округе, не зная, чем заняться. Однако он сын принца Деревни, и жители уделяли ему время, разговаривали с ним, потакали его детским причудам. Кара поступала точно так же.

– За этими козами нужен глаз да глаз, – сказала она ему.

Однако, несмотря на осторожность, сама она все же где-то недоглядела. Вообще-то к своим подопечным Кара относилась с невероятным спокойствием. Время от времени она оглядывалась посмотреть, куда забрались козы, однако те спокойно уминали траву, и, похоже, на уме у них не было ничего дурного.

– Нужно смотреть в оба и следить, чтобы они не подходили близко к краю.

Каре исполнилось девять лет. Она была уже не девушкой. Прошел почти год, как она стала женщиной. Тигхи помнил еще те недавние времена, когда грудь Кары была плоской, как доска; теперь же на ее теле образовались выступы и впадины. Груди отделились от ребер, а когда Кара сидела на кочке, ее живот пересекали складки. Тигхи смотрел на ее бедра, туго обтянутые тканью платья, и чувствовал, как в нем возникает и растет какое-то новое, неведомое ощущение. У Кары был дружок, который жил в доме посреди деревни, и все знали об этом. Тигхи не питал никаких иллюзий на сей счет. Он понимал, что Кара смотрит на него как на мальчика, пусть даже и из семьи принца. Однако ему нравилось бывать с ней. Тигхи любил сидеть на верхнем выступе, когда вокруг не было никого, кроме коз с глазами навыкате, и слушать рассказ Кары о том, как нужно ухаживать за животными.

– А почему бы их всех просто-напросто не привязать веревкой? – спросил Тигхи.

Она отрицательно помотала головой и, скусив кусочек травинки, которую держала во рту, выплюнула его.

– Им нужно бродить туда-сюда, выискивать самую лучшую траву. Корм должен быть сочным, иначе они не растолстеют. Да и кроме того, шесть коз на привязь не посадишь. Они будут ссориться, драться и бодаться. В конце концов они выдернут из земли колышек с веревкой или прогрызут кожаные петли.

Тигхи понимающе кивнул и опять принялся наблюдать за козами. Одна усердно щипала траву и при этом все ближе подвигалась к краю мира. Казалось, коза находится в полном и блаженном неведении относительно нависшей над ней опасности. У Тигхи неприятно засосало внизу живота. Ему ужасно не нравилось подходить к краю выступа. Он физически ощущал резкий рывок, за которым последует бесконечное падение, и ненавидел это ощущение, ненавидел потому, что то далекое, что находилось там, внизу, было очень страшным. Казалось, будто что-то осклизлое и неприятное обволакивает сердце и заставляет желать смерти самому себе. Задирать голову и смотреть на стену, которая уходила вверх, все выше и выше, пока не растворялась в бесконечной высоте, также было не совсем приятно, но по крайней мере сердце не так щекотало, как при взгляде вниз.

Вниз, да, штука ужасная.

И все же коза ничуть не встревожилась. Она высунула свою морду за край выступа и, ухватив губами несколько демазерий, росших над пустотой, стала дергать к себе. Затем повернулась и, все так же пощипывая траву, побрела в обратном направлении, к стене.

Настала пора гнать коз домой. Кара резко вскочила, по очереди без всякого труда нанизала веревочные петли на шеи козам. Они не обратили почти никакого внимания даже на это, продолжая жевать траву. Когда Кара повела их вниз по склону, к нижним выступам, на которых расположена деревня, Тигхи тоже встал. Он шел позади, загипнотизированный видом округлых ягодиц, обтянутых платьем. Он ничего не ожидал. Он пока просто мальчик и не более того (ма до сих пор время от времени звала его малышом). Кара – женщина, и у нее есть мужчина, который интересуется ею. Однако поговаривали, что этот мужчина не представляет собой ничего особенного, какой-то человек, любит возиться с техникой и собирает разные железяки. Тигхи знал, что он выше этого, потому что сын принца, потому что его отец – принц.

А совсем недавно к нему вдруг явилась мысль, что положение принца дает не такие уж большие выгоды. У деда и у дожа дома не в пример роскошнее. Однако его дед был священником, а дож присматривал за всей торговлей, и у кого же, как не у них, дома должны ломиться от изобилия. Но па Тигхи все же был принцем, а принц, как ни крути, считался, пусть даже и в некотором смысле номинально, но господином всей деревни – всего княжества. Кроме того, семья Тигхи не бедствовала. Ведь в конце концов, у них много коз – понятное дело, не самое большое стадо в деревне, но все-таки шесть коз, и еще три засоленные козьи туши висели в погребе под домом.

Поэтому Тигхи смотрел на колыхание соблазнительных форм женского тела с определенной надеждой. В следующем году у него будет больше шансов. Это уж наверняка. Вот только бы он побыстрее возмужал и появились бы нужные признаки на теле (а восемь лет – возраст вполне подходящий). Главное, чтобы на лице начали расти волосы, как у обезьян, а вик вырос подлиннее и научился в нужный момент приобретать твердость и упругость, как у настоящего мужчины. Воображение Тигхи уже рисовало сцену, когда он прижмется к телу Кары и запустит руку ей под платье.

И вот пришел восьмой день рождения, но все изменилось к худшему. Пропала коза, свалилась со стены, а это не шутка – шестая часть богатства их семьи. Его па, конечно, принц, однако принц без денег умрет от голода так же, как самый последний бродяга. Тигхи не совсем понимал, но, кажется, его родители являлись частью сложной системы имущественных отношений, установленных в деревне и включавших обещания, обмен, долги, двойные долги. В основе всего были козы. Благополучие всех жителей деревни зависело от молока и мяса, которые давали животные. И еще от урожаев льна. Потеря шестой части состояния семьи могла создать невосполнимую брешь в этой тонкой паутине. Па пытался объяснить сыну в его закутке под звуки рыданий ма, которые то утихали, то снова усиливались, заполняя собой всю главную комнату:

– Мы обещали соленый окорок и молоко за четырнадцать месяцев старому Хаммеру в дожевском конце деревни за погреб, который он нам сделал.

Тигхи изумился. Как же так, ведь его па вырыл этот погреб с ледником своими собственными руками. Тигхи сам видел это и даже помогал выносить землю в плетеных ведрах на нижние подступы к деревне.

– Но в-в-ведь т-т-ты в-выкопал его сам, – произнес он, заикаясь.

Его глаза щипало от слез. Тигхи плакал. Нет, не из-за козы, потому что глупую козу вовсе не жалко. Но потому, что его ма так убивалась по этой проклятой козе, и еще потому, что теперь Кара попала в немилость и он очень долго не увидит ее. И еще потому… ну, просто потому что.

– Я выкопал его, – медленно произнес па тихим голосом, – но нужно было сделать изоляцию, чтобы погреб нигде не протекал. Это значит, что не обойтись без пластика, а стало быть, без старика Хаммера. А пластик стоит недешево, и поэтому пришлось пообещать целую ляжку. И еще мы обещали отдать шкуру твоему деду, Джаффи, вот почему он так подобрел к нам в последнее время. Если хочешь знать… – Тихий голос па стал еще тише, как журчание воды, и Тигхи сглотнул комок в горле и перестал всхлипывать, чтобы не заглушить слова отца. -…Если хочешь знать мое мнение, то мы должны списать этот долг Джаффи – именем семьи. Однако твоя ма не хочет и слышать об этом. Ты же знаешь, что она и твой дед не ладят между собой. Знаешь, какая между ними вражда. Так повелось еще с той поры, когда мама была совсем девчонкой. Однако из-за этого мы попали в затруднительное положение, потому что, если бы она сходила и поговорила с ним, трудности удалось бы устранить. – Па говорил шепотом, очень тихо, наклонив голову к голове сына, так, чтобы слова дошли по адресу. – Не передавай твоей ма то, что я сейчас сказал.

Той ночью Тигхи долго не мог заснуть в своем закутке. Он слушал, как его родители разговаривали приглушенными голосами. Тихий, журчащий поток слов. Он не мог разобрать сами слова, только мягкое, бархатистое шуршание, которое они производили в воздухе. Как музыка. Время от времени голос его ма издавал трели и поднимался до пронзительных ноток, затем к нему присоединялось умиротворяющее бурчание па, и так продолжалось, пока ма не успокаивалась и ее голос не терял пронзительность.

Тигхи никак не мог заставить себя заснуть. Он без конца переворачивался с боку на бок. Снаружи в сумерках бушевала гроза, доносились гулкие раскаты грома. Тигхи заснул, но затем опять проснулся, на сей раз в темноте. Вокруг стояла абсолютная тишина; кровать его родителей, стоявшая по другую сторону стены, не издавала никаких звуков. Даже ветер перестал завывать. Это означало одно – глухую полночь. Тигхи положил руки между бедрами и крепко сжал ноги. Так было приятнее.

Вскоре он опять заснул, и теперь ему приснился сон. Он увидел козу. Однако она была без волос, как новорожденный ребенок. Ее розовая шкура с очень редкими белыми волосинками отсвечивала на солнце. Коза все скакала и скакала, и Тигхи обнял ее руками за шею. Во всем этом было что-то знакомое, словно прикосновение к коже козы напоминало ему о чем-то. Однако коза стояла на самом краю мира, и по неприятному ощущению внизу живота Тигхи понял, что она пошатнулась и уже начала падать. И еще он понял, что не может отпустить козу и уже покинул край мира. Вся стена мира изогнулась дугой, опрокинулась и перевернулась, и он не видит ничего, кроме неба. Его конечности задергались, и внезапно Тигхи оказался один и никакой козы, лишь облака проносились мимо его головы, и вдруг он проснулся весь в поту.

Утренний шторм разгулялся не на шутку. Порывы ветра, налетая, хлопали с громоподобной силой. Руки Тигхи вцепились в плетеный травяной матрац. Лицо холодил пот. Сердце гулко стучало в груди.

Тигхи кое-как встал с постели и подошел к семейной бадье. Сделав несколько глубоких жадных глотков, он оглянулся (потому что его ма просто рассвирепела бы, если бы увидела, что он делает) и окунул голову в воду. Родители еще крепко спали. В доме хозяйничали серые предрассветные тени, и стояла абсолютная тишина, создававшая ощущение какой-то неестественной пустоты и безжизненности. Лишь порывы штормового ветра, ломившиеся в рассветную дверь, нарушали этот мертвый покой.

Пока на дворе буйствует стихия, идти решительно некуда, поэтому Тигхи вернулся в свой закуток и лег в кровать. Некоторое время он пребывал в полудреме-полузабытьи, но очнулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. На пороге его алькова стояла ма.

Тигхи ничего не мог поделать с собой; он задергался на кровати. Его била нервная дрожь. Внезапный страх лишил его возможности управлять своим телом. Однако ма не закричала на него, не ударила, она только сказала:

– Мой любимый малыш, – и, подойдя, обняла его. Внутри Тигхи, в его душе словно что-то прорвало. Его затопила волна чувств. Глаза мальчика увлажнились.

– Ма! – прошептал он и прижался к ней.

– Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя, мой маленький мальчик, – говорила мать, и ее голос был весь соткан из нежности.

Она всхлипнула и прижала его к себе так крепко, что Тигхи стало трудно дышать.

– Я больше не малыш, ма, ты же знаешь, – сказал он страстным, ломающимся голосом. – Я теперь настоящий мальчик.

– О, я знаю, – произнесла она, отстранив его от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы получше рассмотреть. Ее глаза были красными от плача, как рассвет. – Пройдет еще год, и ты будешь уже не мальчиком, ты станешь мужчиной. Но в моем сердце ты навсегда по-прежнему мой маленький мальчик.

Все вдруг встало на свои места. Это было как чудо, как солнце, появляющееся из ниоткуда в холодный пасмурный день. После напряженной атмосферы, царившей в доме вчера, нынешнее утро было золотым. Теперь Тигхи восемь лет, он повзрослел – вот что самое главное в его дне рождения, а не подарки. Втроем они позавтракали, выпив козьего молока, и когда утренний шторм улегся, все вместе вышли на выступ и спустились вниз, в деревню.

Глава 2

Однако это была его ма. Вся в неустойчивом, хрупком равновесии, как качели. Какое-то время она могла быть просто чудесной женщиной и вела себя так, что не нарадуешься, но затем вдруг что-то в ней ломалось, и ма начинала орать и размахивать руками. Могла ударить палкой, и хорошо еще, если палкой. Все зависело от того, что ей попадало под руку. Иногда Тигхи посещала мысль, что его па живет где-то в глубине дома, прочный, как крыша с крестовыми сводами и земляной пол холодного погреба, покрытый циновками, а ма вечно обитает на самом краешке выступа и каждую минуту может свалиться с него.

Правда, у ма были видения. Тигхи знал, что этим объяснялось многое, если не все, хотя об этом говорили крайне редко. Очевидно, видения и являлись причиной резких перемен в ее настроении. Ма могла проснуться среди ночи и разбудить всех диким визгом. Подобное случалось раз в месяц с такой же регулярностью, как восход и закат солнца, все двадцать месяцев в году. Каждый раз вопли из комнаты родителей будили Тигхи, и он моментально вскакивал и садился на постели так прямо, что у него начинал болеть позвоночник, и в ушах шум – «ах! ах!» – крики или рыдания, приглушенные и скомканные стенами, отделявшими его от них. И его па, принц, нежно воркующий и успокаивающий.

После дня рождения Тигхи, когда ему исполнилось восемь лет, жизнь продолжалась в своем ритме, несмотря на потерю козы. Ведь оставшихся животных все равно нужно пасти, даже если Каре эту работу больше не доверят. Козы вечно хотели есть. В их глазах, дико вращавшихся в своих орбитах, нельзя было увидеть ни малейшего признака осознания того, что их сородич сорвался в бездну и погиб. Им все равно. Их разум такой же простой, как трава, которую они жевали; еда, еда, а затем (в сезон) спаривание. В этом тоже была своего рода прочность, полагал Тигхи.

– Мы не можем оставить Кару, – сказал ему па на следующий день после дня рождения, когда они стояли на выступе снаружи. – Лучше даже не упоминать ее имя в присутствии твоей ма, ты и сам понимаешь.

Оба посмотрели на ма, которая невдалеке (в сорока руках от них) выводила пять коз из деревенского загона, куда всех животных загоняли на ночь. На ее лице была все та же печальная улыбка. Ма по-прежнему радовалась тому, что нынешнее утро застало ее в живых, что ей удалось пережить еще одну ночь.

– Как бы то ни было, – сказал па, крепко сжав плечо Тигхи, – ты теперь уже отрок, тебе восемь лет – почти мужчина. Ты и сам можешь пасти коз, но первое время твой па тебе, конечно, поможет.

Тигхи гордо выпятил грудь, его распирало от радости.

– Я присмотрю за ними, – сказал он.

Однако в конце концов вышло так, что Тигхи не пришлось пасти коз. Его ма, чье настроение к тому моменту слегка изменилось, сказала «нет».

Было очевидно, что она не хочет больше рисковать животными, и точно так же очевидно, хотя об этом прямо не сказали ни слова, что ма не доверяла Тигхи заботу о козьем стаде. Вслух же ма сказала совсем другое. Она сказала, что это ниже достоинства сына принца и внука священника, однако Тигхи понимал, что настоящая причина кроется в другом. Мальчик понимал, что не имеет почти никакого опыта ухода за козами, однако легче ему от этого не стало. Сомнение в его способностях больно ударили по самолюбию. Разумеется, спорить бессмысленно. Ма подождала у входа в загон, пока за ее животными не пришла другая хозяйка. Они затеяли довольно оживленный разговор, закончившийся тем, что ма договорилась с этой женщиной об условиях, на которых их козы могли попастись в другом, более крупном стаде день-два, пока не удастся нанять нового пастуха.

После родители отправились в деревню, чтобы уладить проблемы, возникшие в связи с потерей козы, и Тигхи остался совершенно без дела. Он был сыном принца, у него никогда не было никаких дел. Тигхи мог бы пойти поискать своих друзей, но был не в настроении. Вместо этого он стал околачиваться у загона, наблюдая за людьми, которые приходили и уходили. Затем предложил свою помощь лоточникам, натягивающим тент для своего продовольственного киоска. Он надеялся, что за это они бесплатно дадут ему что-нибудь из своих товаров, однако лоточники отмахнулись от него. Тогда Тигхи пришла в голову мысль сходить в деревню и найти Кару. Тигхи хотел объяснить, что лично он не в обиде на нее за пропавшую козу. Однако, подумав как следует, он отверг эту идею по причине ее глупости и решил просто пройтись, погреться на солнышке.

Тигхи пробирался по главной улице, представляющей собой торговый ряд лотков под тентами. Здесь собиралось большинство розничных торговцев. Покупателей становилось все больше и больше, и вскоре Тигхи пришлось протискиваться через довольно-таки плотную толпу. Затем он нырнул в церковь и вышел через задний ход, проскочил через узкие проходы с буфетами и оказался в тенистой аллее. Пройдя немного по ней, Тигхи вскарабкался по бамбуковой лесенке, вделанной в стену (лестница общественная, разумеется – у него не было денег заплатить за пользование частным проходом), и опять оказался на солнечной стороне. Выступы здесь, наверху, были короче и не такие широкие, как внизу, и казалось, что они нависают над самой головой. Соответственно и дома на них стояли более примитивные. Два поросших травой выступа поднимались зигзагами вверх, переходя один в другой, за ними располагалась новая часть деревни, где жили люди, переселившиеся сюда из Мясников, деревни, находящейся несколькими тысячами рук выше и правее.

Тигхи никогда не был в Мясниках, но по рассказам других знал, что это большая деревня, основанная на огромной широкой платформе, которая выступает из мировой стены. Он знал, что это место славится изобилием всех сортов мяса. Часть тамошних жителей победнее перебралась ниже по стене в Уютный Уступ в надежде на лучшую жизнь, однако когда Тигхи шагал по грязным тропинкам мимо их жилищ, его взяло сильное сомнение, что жизнь этих людей стала лучше после переселения. Уступ казался таким жалким. Переход, и затем несколько поросших травой утесов и расщелин. За ними еще один ряд новых домов, вырытых в стене не более года назад. Во многих из них в прихожих до сих пор были голые глиняные стены, а в некоторых, похоже, отсутствовали даже рассветные двери, что немало удивило Тигхи. Как же жители обходятся без них по утрам, когда крепчают рассветные ветры?

Затем Тигхи миновал последние дома и поднялся еще выше. Тут никто не жил, и даже козопасы обычно не приводили в такую даль свои стада. Утесы здесь слишком маленькие, и трава на них скудная и чахлая, ради которой не стоит сюда гнать скотину. Поэтому Тигхи спокойно сел, привалившись спиной к стене, в надежде побыть в одиночестве. Стена простиралась на тысячу лиг над ним и на тысячу лиг под ним. Сейчас он находился в нескольких дюймах от края мира. Вот и все, что ему было известно.

Тигхи уставился в небо. В воздухе крутились птицы. Они то поднимались вверх, то вдруг резко, камнем падали вниз. Несколько птиц сели на выступ и приблизились – нет ли у него еды. Однако, увидев, что человек не собирается их кормить, птицы потеряли к нему интерес и, важно ковыляя на своих кривых ножках, отошли к краю выступа и упали в пространство, взмыв затем вверх на своих волшебных крыльях.

На щеку Тигхи сел какой-то инсект. Ему стало щекотно, и он прихлопнул инсекта ладонью.

Набрав полный кулак травы, начал ее жевать. Трава не давала ощущения сытости, но это лучше, чем ничего. Людей, питавшихся одной травой, легко отличить от остальных, они худели особенным образом. Их лица становились изможденными, неся на себе печать голодания. На одной траве можно протянуть довольно долго, однако результат всегда получался один и тот же: люди чахли и умирали. Однако для Тигхи оставалось загадкой, почему козы, кормившиеся одной травой, не только не умирали, но, наоборот, жирели. И следом за этой мыслью с логической неизбежностью к нему явился образ погибшей козы. Она резвилась у края, и потом вдруг ее не стало. Тигхи прополз на четвереньках четыре-пять рук, отделявших его от края утеса, причем последнюю руку преодолел и вовсе на животе. Наконец, двигаясь предельно осторожно, со скоростью улитки, Тигхи высунул голову над краем мира.

Живот по-прежнему ужасно сводило, а в голове покалывали тысячи иголочек. Однако одновременно с этим рождалось и ощущение чего-то прекрасного. Тигхи лежал на животе и смотрел вниз, туда, откуда пришел. Утесы и скалы расположились узкой цепью, тесно прижавшись друг к другу, и поэтому Тигхи были хорошо видны тропинки в новой части деревни, которая находилась прямо под ним. Края выступов, на которых стояли дома, в перспективе казались сжатыми, что создавало впечатляющее ощущение глубины. Под ним, внизу, кто-то вышел из дома. Очень скоро Тигхи понял, что это женщина. Она постояла немного, раскуривая терновую трубку. Огонь никак не хотел приниматься, и женщина сгорбилась, защищая пламя от ветра, затем выпрямилась. Сверху Тигхи ее голова казалась круглой, как камень-голыш, который, однако, ощетинился коротко стриженными волосами. Женщина сделала несколько шагов, и Тигхи потерял ее из виду.

Струйки дыма от костров, на которых готовили еду, и коптильных камер уходили спиралями вверх и растворялись в высоте. Задержав дыхание и стараясь не обращать внимания на сердце, готовое выскочить из груди, Тигхи еще больше высунул голову из-за выступа. Перспектива немного сдвинулась, и теперь ему стал виден внешний край уступа, по которому проходила главная улица. Ниже ее на протяжении ста рук не было ничего, просто плоская стена, слишком крутая, чтобы на ней что-нибудь строить. План деревни был настолько хорошо знаком Тигхи, что он мог нарисовать его с закрытыми глазами. От уступа, на котором располагался рынок, вправо и вниз отходили другие уступы. Выступов размером поменьше было так много, что они образовывали настоящий лабиринт в форме дуги. Земляные ходы ввинчивались в стену. Солнце поднималось ввысь, и когда Тигхи изогнул шею, чтобы лучше видеть, оно ослепило мальчика, и Тигхи приставил ко лбу ладонь. Откуда каждое утро является солнце? Как оно карабкается наверх от основания стены до ее верхушки?

День становился все теплее, и утренняя облачность начала рассеиваться. Тигхи отполз от края и лег на спину. Стена простиралась над ним, невообразимо высокая, чудовищно высокая, исчезавшая – нет, растворявшаяся в голубом мареве. Какова же ее высота? Должно быть, она не имеет предела.

Вверху небольшие утесы и скалы постепенно переходили в ничто, в гладкую поверхность стены, на которой ничего не росло, за исключением нескольких полосок жесткой травы. Ей все было нипочем, даже морозы. Сразу же над Уютным Утесом располагался очередной участок почти абсолютно ровной стены. Мясо было где-то там, наверху, в нескольких тысячах ярдов, чуть левее. Понятное дело, две деревни сообщались между собой: извивающиеся утесы кое-где связывались лестницами, прокопанными в самой стене. А внизу, правее находился Сердцевидный Уступ. Вообще-то это был не уступ, а россыпь мелких выступов, которые не годились даже для выпаса коз. Жители Сердцевидного Уступа существовали главным образом за счет того, что их деревня выполняла роль связующего звена между Плавильней и Уютным Уступом, Мясниками и остальными деревнями. Через Сердцевидный Уступ пролегал единственный путь, связывавший эти деревни. В Плавильне добывали руду из стены и выплавляли из нее металл. В Уютном Уступе тоже имелись плавильщики, однако руды здесь было мало, и добывали ее труднее. Поэтому торговля металлом процветала, и весь товар проходил через Сердцевидный Уступ, который взимал за этот транзит определенный процент.

Вверху за Мясниками были и другие деревни. Говорили, что стена в том направлении становилась более изрезанной, изобилуя утесами и выступами, на которых условия жизни лучше. Однако, по мнению Тигхи, самым лучшим участком стены был тот, что простирался прямо над ним. Такой ровный, такой чистый. Стена, синея, уходила вдаль, где приобретала расплывчатые очертания, а затем и вовсе растворялась в дымке, сливаясь с небом.

Если бы только зрение у меня было поострее, а день безоблачным, подумал Тигхи, наверное, я увидел бы всю стену до самого верха.

Всю до самого верха. От этих слов у него мурашки пробежали по спине. Однако утро уже переходило в день, и в воздухе стояла дымка, снижая видимость до нескольких тысяч ярдов. Левее большие кучевые облака ласкались к стене, словно какие-то гигантские животные сосали чью-то огромную грудь. Возможно, именно это и случилось с далекой, невидимой верхушкой стены, подумал про себя Тигхи. Возможно, она превратилась в облака. Облака. Превратилась. Эти слова несли в себе глубокий смысл и огромный заряд энергии. Они были такими же высокими, как и сама стена.

У ног Тигхи послышался какой-то шорох. Опустив взгляд, Тигхи увидел обезьяну. Попытался дать ей пинка, но та, взвизгнув, увернулась. Вскочив на ноги, Тигхи погнался за тварью, но она проворно взобралась вверх по стене на пару десятков ярдов, цепляясь за пучки травы, торчавшие здесь и там.

Засмеявшись, Тигхи опять уселся спиной к стене. Сжевал еще несколько стебельков травы и опять принялся смотреть в небо, цвет которого менялся в зависимости от высоты. От розового цвета языка, около солнца, до более насыщенных и плотных голубых оттенков верхней части. Однако Тигхи никак не мог определить место, где одни цвета сменялись другими. Что придавало небу цвет? Только ли солнце? Но ведь воздух невидим (он помахал рукой перед лицом, чтобы еще раз убедиться в этом), значит, никакого цвета не может быть.

Должно быть, солнце отражается от чего-то, что придает воздуху цвет.

Внезапно эта мысль рассыпалась у него в мозгу тысячью искр, словно обладала сильнейшим электрическим зарядом. А что, если есть другая стена – стена настолько далекая, что он не видит на ней никаких деталей, и все же такая огромная, что заполняет все небо от горизонта до горизонта? Эта мысль поразила Тигхи как молния.

Другая стена?

В голове у Тигхи возникло странное ощущение, будто там что-то сместилось. Все кругом поплыло. Казалось, его мозги молниеносно сжались в бесконечно маленький комок, который тут же резко увеличился в размерах. Что-то вдруг хлынуло неудержимым потоком из точки в центре его черепа. Другая стена. Эта идея полностью овладела его умом.

А вдруг на ней живут люди? Люди, похожие на него, или, может быть, совсем не похожие. Тигхи закрыл глаза и попытался представить, как могла бы выглядеть его стена. Какой у нее цвет? Светлый и зеленый от трав; коричневый и черный от обнаженных пород. Возможно, пятна серого цвета от скал и бетона. Тигхи изо всех сил напрягал мозги, пытаясь взлететь на крыльях своей мечты и приблизиться к этой мировой стене. Какова же будет окончательная смесь цветов? Однако в его воображении неизбежно возникал грязный фон с беспорядочно разбросанными на нем пятнами различной формы и размера и все того же цвета грязи, но иных оттенков. Нет, небо выглядит совсем не так. Тигхи снова открыл глаза и попытался мысленно изобразить главные черты того, на что смотрел.

Возможно, это стена совершенно иного типа, возможно, она сделана не из скал, земли и растительности, как стена, на которой он жил. Вместо этого Бог мог создать ее целиком из серого пластика (а почему бы и нет? Бог мог сотворить все, что угодно). Или даже металла. А ведь это мысль! Стена, такая же огромная, как и сама мировая стена, однако гладкая, чистая и безупречная. Вся ее поверхность – блестящий металл, отражающий солнечный свет и придающий ему голубой оттенок. Металл, на котором живут люди; такие же блестящие и гладкие, как хром, они тают и сливаются вместе, когда занимаются любовью. Гладкая, глянцевая кожа, соприкасающаяся с такой же кожей; одно сплошное, глянцевое пятно из секса. Вик мальчика зашевелился, но Тигхи уже клонило в сон, и он не стал с ним забавляться. Вместо этого он задремал.

Тигхи проснулся внезапно потому, что ему стало страшно. Он почувствовал своим нутром, что начинает падать. Тигхи ненавидел это ощущение. В последнее время такое случалось с ним все чаще и чаще. Мир опрокидывался, и конвульсии в животе служили безошибочным признаком того, что он скатился с мира и падает. При этом мальчик всегда просыпался и обнаруживал, что судорожно цепляется за землю. Требовалось немало времени, чтобы прийти в себя.

Тигхи сел и прижался спиной к стене. Ощущение ее незыблемой прочности всегда успокаивало. Когда он опять посмотрел на небо, оказалось, что в сочетании оттенков произошли изменения. Если другая стена существует, то почему не предположить, что за ней существует еще одна? А за ней следующая? Стена за стеной, как страницы в книге, и пространство между ними, достаточное лишь для того, чтобы в него могло проникнуть солнце, освещая сначала одну сторону, а затем другую.

Картина получилась довольно нескладная, но было в ней нечто привлекательное.

Как страницы в книге. У его па есть две книги. У некоторых людей в деревне их более дюжины. Люди считают книги богатством, однако ма Тигхи всегда презирала их. Она обычно говорила:

– Книги есть не будешь.

Тигхи потер затылок, в котором опять начало покалывать. Теперь все носило на себе отпечаток его сна, этого кошмарного ощущения падения в ничто. Мысль о том, что он прожил восемь полных лет, что его детство уже заканчивается и начинается переход к взрослой жизни и все это время, каждую минуту он находился в нескольких ярдах от края мира, пугала мальчика.

Все так зыбко и ненадежно. Жизнь таит в себе постоянный риск. Да, в том-то и дело. Вечная опасность – горькая правда об основе существования на стене. Наверное, даже козе, даже такому тупому существу, как коза, в тот момент, когда она перекувырнулась через край бытия, было дано озарение, проблеск понимания хрупкого равновесия вещей. Жизнь – вечное балансирование, а смерть – нечто вроде падения.

Тигхи думал о козе, ушедшей в небытие, думал о своей ма, которая жила на краешке вещей, на грани эмоционального срыва. Он думал о древней иерархии их княжества, о деревнях, его составляющих. Принц, священник и дож обеспечивали равновесие этой системы, следя, чтобы исправно работали все ее элементы – закон, религия и торговля, и чтобы все люди подчинялись установленному порядку. Так объяснял па. В жизни многие вещи связаны друг с другом: стоит убрать одну, и вся структура начнет рушиться.

Интересно, подумал Тигхи, а вдруг где-нибудь в самом основании стены есть такой кирпич, всего-навсего один маленький кирпичик, на котором она держится? Убрать его – и вся мировая стена рухнет? Обрушится вся структура в тысячу лиг? При этой мысли Тигхи чуть было не запаниковал и попытался выбросить ее из головы. Нужно сосредоточиться на чем-либо еще, приказал он себе.

Смотри на птиц, описывающих круги в воздухе.

Смотри на сияние облаков, бороздящих прохладную синь неба.

Смотри на безжалостно палящее солнце, гнетущее в своей ослепительности, горячее и желтое.

Глава 3

Тому, кто смотрел на деревню из дома Тигхи, она виделась как ряд выступов, расположенных лесенкой. Каждый из них немного сдвигался на запад относительно предыдущего, а верхний сообщался с уступом, по которому проходила главная улица.

Маленькие ребятишки обычно играли на небольших уступах на краю деревни. Игры приходили и уходили. Когда Тигхи был маленьким, дети, и он вместе с ними, плели воздушных змеев из травы и запускали их с края выступа. Иногда эти сооружения просто падали вниз и сразу же терялись из виду. Однако время от времени легкий ветерок подхватывал их и крутил в чистом воздухе, и ребятишки, не помня себя от радости, прыгали на месте и улюлюкали. Теперь Тигхи был отроком, сыном принца, которому очень не хотелось, чтобы его принимали за маленького мальчика. Гипертрофированное самолюбие требовало обрубить все связи с детством, и поэтому Тигхи больше не появлялся на месте прежних детских забав.

На следующий день после того, как ему исполнилось восемь лет, Тигхи случайно забрел туда и увидел, как четверо мальчишек играют в новую игру. Они бегали вверх-вниз по уступу, весело визжа и стараясь поймать друг друга. Их беззаботность шла вразрез с отвратительной реальностью падения. Как могли они быть столь беспечными? Ведь стоит им споткнуться, не там упасть, и они исчезнут за краем мира навсегда.

Тигхи спустился вниз, к дому старика Уиттера. Собственно, это был не дом, а законченная тесная землянка, к которой вела расшатанная частная лестница, спускавшаяся с рыночного уступа. Как-то раз Уиттерша рассказала Тигхи, почему ее па не мог сделать дом пошире. Этому препятствовали скальные породы, встретившиеся во время рытья. Участок стены снаружи, будучи очень неровным и почти вертикальным, не годился ни для устройства жилья, ни для каких-либо других полезных целей. Старик Уиттер держал здесь обезьян.

Ма Уиттерши вышла замуж за Уиттера, когда была совсем молодой девушкой. Она скончалась при родах, дав жизнь их единственной дочери. Когда Тигхи думал об этом, у него появлялось противное ощущение внизу живота – подумать только, потерять ма в первые же минуты появления на свет. Однако Уиттерша относилась к этому совершенно спокойно. У нее не было воспоминаний, она не испытывала чувства потери. В какой-то степени ее положение являлось более прочным и устойчивым, чем у Тигхи. Кроме па, ей уже некого было терять.

А Уиттерша была очень симпатичная. Полные губы толщиной с палец и блестящие глаза. Правда, ее кожа немного бледнее, чем того требовал местный эталон красоты, – светло-коричневая с древесным оттенком; но зато она по меньшей мере гладкая и ровная, без рябинок, которые портили лица некоторых девушек.

Тигхи знал, что его ма не по душе то, что он играет с Уиттершей, но не знал почему. Еще он знал, что его дед сильно недолюбливает старого Уиттера, который придерживается странных убеждений относительно Бога и стены. Если уже идти до конца и называть вещи своими именами, то его взгляды были настоящей ересью. Однако его дочь из всех деревенских девушек являлась единственной ровесницей Тигхи. Ей исполнилось семь лет и четырнадцать месяцев, и она уже перестала быть девушкой. Уиттерша не обладала таким пышным соблазнительным телом, как у Кары, однако ее фигура с плавно очерченными контурами, по которой Тигхи не упускал случая пробежать глазами – от шеи до ягодиц и от груди через живот до бедер, – производила приятное впечатление.

Старый Уиттер сидел на корточках у двери своего дома и курил терновую трубку. Его обезьяны мирно выискивали насекомых в не слишком высокой траве, а некоторые жевали саму траву. Ярко светило солнце, и Уиттер сощурился так, что его глаза совсем потерялись в морщинах.

– Кто же это ко мне пожаловал? – поинтересовался он, приставляя ко лбу ладонь наподобие козырька. – Отрок Тигхи собственной персоной? Я слышал, у вас пропала коза, парень. Да, слышал уже. Очень жаль, но что поделаешь. В жизни всякое бывает. – Он опустил руку. – Вот я, например, вчера потерял обезьяну, но никто не считает это большой трагедией.

– Мне очень жаль, что у вас пропала обезьяна, – автоматически ответил Тигхи. – Уиттерша дома?

Старый Уиттер поковырял мизинцем в люльке. Как и все курильщики трубок, он специально для этой цели отрастил длинные ногти.

– Прошел слух, что из Пресса должны доставить древесину. Вот дочь и отправилась на главную улицу узнать, какую цену запросят за нее. Мне бы не помешало сделать выступ чуть пошире. – Он ткнул вперед трубкой. – Край утеса крошится, и выступ становится все уже и уже. Да и вообще, это дрянной утес. Чтобы дожить жизнь спокойно, мне нужно немного дерева укрепить его, ну и, может быть, соорудить небольшой выступ.

Если у торговцев из Пресса действительно есть лес, вряд ли они согласятся обменять его на несколько обезьяньих туш, подумал Тигхи, но вслух не стал говорить. Вместо этого он отодвинулся подальше от края и ощутил спиной успокаивающее прикосновение скалы. Не дай бог, промелькнуло в мозгу Тигхи, упасть в бездну, стоя на отколовшемся куске утеса. Его даже передернуло от такого предположения.

– Хорошо, я поднимусь и попробую найти ее, – сказал он.

– Сдается мне, пора уже взимать плату за пользование моей лестницей, – пошутил старый Уиттер. – Уж ты ей отдыха не даешь. Ладно, хорошо, что ты навещаешь нас. Тебе полезно подышать свежим воздухом, ты слишком много времени проводишь в доме своих родителей, зарывшись в эту нору, как крот. Но ведь ты не крот, а отпрыск принца. Ты отрок.

Тигхи уже карабкался по лестнице.

Там, наверху, на уступе главной улицы торговцев из Пресса уже окружила толпа. Там же был и дож со своей свитой. В середине этого людского сгустка высилась какая-то фигура. Подойдя поближе, Тигхи узнал одного из торговцев деревом. Ценный груз он надежно привязал ремнями к своей спине. Там же стояла и Уиттерша, но пока не делала каких-либо серьезных попыток вступить в диалог с торговцами деревом. Трудно тягаться с более состоятельными односельчанами, которые могли назначить цену повыше. Тигхи подошел к ней.

– Эй, – позвал он, – Уиттерша.

Она ответила ему лукавой улыбкой. Так улыбаться могла только Уиттерша.

– Ну и ну, да ведь это же сам маленький принц! Какой сюрприз!

– Я только что был у твоего па, – сказал Тигхи, подойдя совсем близко.

Она кокетливо откинула голову, тряхнув короткими черными волосами.

– Мой па послал меня сюда, чтобы я обменяла обезьяну на дерево, – объяснила она, – однако такой товар никому не нужен. Если бы я предложила козу, дело другое.

– Значит, ты свободна? – спросил Тигхи.

– А почему ты спрашиваешь? – хихикнула Уиттерша. – Хочешь, чтобы мы пошли играть? Как маленькие, сопливые мальчик и девочка? – Тигхи покраснел, а Уиттерша опять захихикала. – Теперь мне это ни к чему, маленький принц. Но почему бы тебе не спуститься по нашей лестнице сегодня вечером? До конца дня у меня много дел по дому, но когда солнце скроется за верхушкой стены, мы могли бы кое-чем заняться.

– Да, – тут же поспешил согласиться Тигхи. – Да, я приду.

Девушка наклонилась к нему, чтобы поцеловать в лоб, над самой переносицей, и Тигхи мимолетно обдало ее ароматом, запахом кожи, маринтраса и мыла из дешевой бакалейной лавки, а в следующую секунду Уиттерша уже отодвинулась от него.

Тигхи ощутил в своем сердце какую-то странную радость, однако почти сразу же это приятное ощущение прервали. Его дед сгреб мальчика в охапку, очень напугав при этом, и гаркнул в самое ухо:

– Юный Тигхи! Мой внучок!

– Дед, – пискнул Тигхи, стараясь вырваться из цепких объятий деда.

Старик отпустил его, но по-прежнему стоял очень близко, касаясь своим телом. Древнее лицо деда было настолько изрезано морщинами, что походило на лик самой стены мира.

– Что ты здесь крутишься, малыш? – прокричал дед.

Несколько человек повернули головы в их сторону, привлеченные шумом. С чего бы это вдруг главный священник всего княжества начал кричать на всю округу. Тигхи понуро опустил плечи и переминался на месте, потупив взгляд.

– Ничего, дед.

– Ничего? Ничего! Это не украшает звание принца, – прокричал дед, – если его наследник – и внук священника к тому же – целыми днями шатается неизвестно где и бездельничает.

– Я сейчас же пойду и найду себе занятие, дед.

– Ты должен работать!

– Да, дед, я мигом, я уже иду работать.

Но тут священник схватил Тигхи за волосы и очень больно дернул. Тигхи пошатнулся и чуть было не упал. Старик заговорил снова, но теперь уже гораздо тише.

– И мне совсем не нравится, – почти шептал он, – что ты болтаешь с этой девчонкой, с неряхой и грязнулей, дочкой старого Уиттера. Ты слышишь меня?

– Да, дед!

Тигхи показалось, что дед выдернул с корнем несколько волосинок, из тех, что потоньше. Очевидно, старик обозлился не на шутку.

– Ты понял меня?

– Да, дед!

– Лучше бы тебе, – произнес тот, еще раз дернув мальчика за волосы для пущей убедительности, – держаться подальше от этой непутевой девчонки.

С этими словами он отпустил волосы Тигхи и удалился торжественной поступью. Отойдя на несколько шагов, мальчик обернулся и увидел, как старого священника окружили его помощники и вся процессия двинулась дальше по выступу главной улицы.

Глава 4

Слова деда произвели на Тигхи глубокое впечатление, однако когда день подошел к концу и солнце исчезло за верхушкой стены, первоначальный испуг прошел, и его опять начала снедать мысль об Уиттерше. Он словно наяву видел ее миловидное лицо, очертания фигуры, ощущал ее запах. Бросив взгляд в обе стороны выступа главной улицы, Тигхи с виноватым видом осторожно спустился по лестнице к дому старика Уиттера.

Девушка встретила его перед домом и провела внутрь. Старый Уиттер был дома и усердно потягивал свою трубку из терновника. Он угостил Тигхи травяным хлебом и дал погрызть обезьянью косточку, в которой оказалось много мозга. Они пустили кость по кругу, а Уиттер неторопливо завел разговор. Дочь сидела у него в ногах.

– Ты мальчик, который любит задавать вопросы, – сказал старик.

– Да, это я, – ответил Тигхи.

– Должно быть, ты хочешь знать, какова мировая стена.

Тигхи то и дело украдкой посматривал на юную Уиттершу. Ее волосы. Ее рот, когда он растягивался в улыбке. В этой части дома старого Уиттера было темно и очень тесно. Слабый свет едва горевшего единственного травяного факела отбрасывал на стену распухшие тени.

Дым из трубки оказался очень едким, и у мальчика вскоре начало щипать глаза. Он принялся растирать их ребром ладони, но это не помогло. Глаза покраснели, и щипать стало еще сильнее. Старый Уиттер тем временем поглаживал свою дочь по голове.

– Взять, к примеру, твоего деда, – произнес старик и, закашлявшись, повторил: – Твоего деда.

Старик замолк, в глазах появилось сосредоточенное выражение. Его тело опять затряслось от надсадного кашля. Наконец старый Уиттер откашлялся, и его голос приобрел более-менее нормальное звучание.

– Да, так вот, твой дедушка, – продолжил он на этот раз без запинок. – Он говорит, что стену построил Бог, но если ты спросишь его почему, он просто скажет, что все «почему» предназначены для Бога, а не для человека.

Тигхи тоже попытался откашляться, однако у него не получилось, так как дым сразу же наполнил его легкие. На Уиттершу дым, похоже, совсем не действует, но это нисколько не удивительно. Ведь она с рождения росла в такой атмосфере, подумал мальчик. Он кивнул, соглашаясь со старым Уиттером.

– Так вот, что до меня, то я не могу взять в толк, почему нам нельзя задавать такие вопросы, понимаешь? – сказал старик. – Почему Бог создал стену?

– Как-то на днях мне пришло в голову, – произнес Тигхи, – что, может быть, есть и другая стена. Совсем ровная глухая стена, где-то так далеко, что мы ее не видим. Я подумал, что, наверное, поэтому небо голубого цвета.

Однако Уиттер не обратил на его слова внимания.

– Если я строю стену, значит, для того есть своя причина. Я строю стену, чтобы оградиться от чего-то или чтобы держать что-то внутри и не дать ему выйти наружу. Вот для чего стена, ясно? Поэтому мы должны задать тот же самый вопрос. Что желает Бог удержать внутри или не пустить снаружи?

Он устремил пристальный взгляд в сторону Тигхи, как бы ожидая ответа. Мальчик знал, что Уиттер говорит истинную ересь, и сознание того, что он слушает все это и не уходит прочь, наполняло его страхом особого рода, который приятно щекотал нервы. Конечно, его дед пришел бы в бешенство, услышав такие слова, но Тигхи было все равно. И кроме того, Тигхи не испытывал особого интереса к тому, что говорил Уиттер.

– Бог живет наверху стены, – сказал мальчик. – Ему оттуда все видно. Может быть, именно поэтому он и построил ее, чтобы за всем наблюдать. А может, он построил стену, чтобы сидеть на ней.

Уиттер покашлял немного, а затем презрительно фыркнул:

– Нет, нет, это не то. Позволь мне спросить тебя насчет солнца.

– Солнца?

– Солнце встает. Это напрямую противоречит закону всемирного тяготения. Как это происходит?

Тигхи растерянно пожал плечами.

– Я никогда об этом не думал, – сказал он.

– Конечно, ты не думал об этом, – согласился Уиттер. – Никто не думает о таких вещах, потому что они кажутся простыми и само собой разумеющимися. Однако нам все-таки нужно объясниться. Ты знаешь, что такое солнце?

Тигхи не совсем понял вопрос.

– Солнце – это очень горячий, раскаленный каменный шар. Оно из камня, как и стена, только нагрето так, что нам трудно себе представить. Вот почему мы получаем от него тепло и свет. Итак, я спрашиваю тебя снова: каким образом этот огромный горячий каменный шар поднимается вверх, несмотря на силу притяжения?

– Ты дразнишь его, па, – сказала Уиттерша и улыбнулась Тигхи.

– О нет, о нет, – возразил старик. – Он смышленый парнишка, наш маленький принц. Я пытаюсь разбудить в нем мысль, умение думать. Этим нужно заниматься постоянно, иначе мозги засыхают. Когда он сам станет принцем, немного житейской мудрости ему не помешает. Итак, вернемся к нашему вопросу. Каким образом раскаленный тяжелый камень поднимается вверх вопреки силе тяготения?

– Не знаю, – ответил Тигхи.

– Если бы тебе захотелось, чтобы камень полетел вверх, – сказал Уиттер, – что бы ты сделал? Ты бы подбросил его, ведь так?

– Да, я бросил бы его вверх, – согласился Тигхи.

– А почему ты думаешь, что Бог отличается от нас в этом смысле? Только не говори своему деду, не то он соберет всю свою шатию-братию и объявит меня еретиком. Однако разве не ясно, не логично, что именно так и происходит? Каждую ночь Бог нагревает гигантский каменный шар, скажем, голыш, каких бессчетное множество на Божьем берегу. Он нагревает его, пока тот не начинает светиться от жара, а затем происходит утро, и он швыряет камень вверх. Вот что мы видим поднимающимся в небе – Божий снаряд. И каждый день мы наблюдаем одно и то же и не думаем об этом; оно поднимается и скрывается за верхушкой стены. Вот куда бросает его Бог. Он бросает горящие снаряды через стену.

Уиттер пыхнул трубкой, один раз, другой. Светильник окутался клубами густого коричневого дыма.

– Идет война, вот в чем дело, – с важным видом объявил Уиттер. – Мы цепляемся за эту стену, на которой живем, как обезьяны, а война идет прямо над нашими головами. Вот почему Бог построил эту стену. Он создал ее, чтобы закрыться от чего-то, не дать чему-то проникнуть к нему. Что-то злое, нехорошее обитает по ту сторону стены, и Бог объявил ему войну. Каждый день он бомбардирует эту штуку и будет делать так, пока не уничтожит ее.

Надышавшись дыма, Тигхи впал в дремоту, и объяснение старого Уиттера разожгло его воображение. Он видел черную бездну на другой стороне стены и ощущал некое безымянное зло, бурлившее где-то у ее основания. Значит, каждую ночь, когда он спал в своем алькове и когда думал, что во всей Вселенной царит мир и покой, по другую сторону стены по воле Божьей разыгрывалась катастрофа. Каждую ночь очередной огненный шар обрушивался вниз, разбрасывая искры на тысячу рук вокруг. Дым вился вокруг старого Уиттера, окутывал умное узкое лицо Уиттерши, на котором застыла загадочная улыбка. Какая-то темная, дымящаяся бездна по другую сторону стены. Существа, снующие там и плетущие свое зло. И каждую ночь колоссальный, безумный апокалипсис Божьего гнева.

– И что же это за существа? – спросил Тигхи. Его голос дрожал от благоговейного страха. – Почему Бог так зол на них?

– Ну, – произнес Уиттер, немного потянувшись, – на этот вопрос не так-то просто ответить. Послушай, я знаю одного человека, здесь, в деревне. Он толковый парень, работает с артефактами и старыми машинами. Наверное, мне стоит познакомить тебя с ним. Дело в том, что у него есть теория.

Уиттер сделал передышку, оценивая эффект своего рассказа.

– Вот к какому выводу он пришел, – продолжал старик. – Он думает, что во Вселенной есть Добро и есть Зло. И в некоторых мирах Добро и Зло переплетаются так, что их трудно разделить. Это бывает и у нас на стене, мы не можем этого отрицать. Добро, да. Зло, да. В одной и той же личности они часто соединяются. На нашем уровне, а это достаточно маленький уровень, так уж заведено. Однако в мире, где обитает Бог, наверное, все по-другому. Может быть, Бог и построил стену именно для того, чтобы разделить наши Добро и Зло. Тебе когда-нибудь такое приходило в голову?

Уиттер опять пососал свою трубку. Воздух вновь наполнился приятным ароматом и дымом, который повис кольцами, медленно поднимавшимися и таявшими. Тигхи начал видеть пятна света, темно-синие и пурпурные крошечные пятнышки, мерцавшие по краям зрения. Его грудь бурно вздымалась, однако как бы усердно он ни вдыхал в себя воздух, его все равно не хватало.

– Однако Бог благоволит к нам, потому что мы живем на той поверхности стены, которая обращена к Добру. Мы видим восход солнца. А каково людям, которые живут на скалах на другой стороне стены, а? Какую безотрадную и несчастную жизнь им приходится вести. Жить в смраде зла, жить в темноте и затем бежать в свои норы и дрожать там в страхе, когда Божий гнев обрушивается на них с воем и пламенем.

– Похоже, мне надо выйти подышать свежим воздухом.

Тигхи встал, но ноги плохо слушались его. Ему казалось, что узкие стены дома Уиттера сливаются вместе. Светильник медленно покачнулся, и перед ним возникло лицо Уиттерши.

– Это дым, – услышал Тигхи ее голос. – Он не привык к нему.

– Помоги ему выбраться из дома, – откуда-то издалека донесся до него голос Уиттера, звучавший каким-то особым, отстраненным от всех вещей образом. – Пусть его легкие наполнятся свежим воздухом.

Безымянное зло. Зло без имени. Язык дыма. Что-то внизу, что-то мутное и непонятное. Он не мог разглядеть своих ног. Где дверь? Быстрее! Только бы выйти отсюда. Опираясь на кого-то и спотыкаясь, Тигхи куда-то двигался – и вдруг, подобно струе холодной воды, его обдало ночным воздухом. Дым соединился с черной мглой позднего вечера, в которой то здесь, то там виднелись маленькие точечки света.

Тигхи попытался сосредоточиться на звездах. Голову пронзила острая боль, но она исчезла так же быстро, как и появилась. И затем он понял, где находится: Тигхи сидел на траве у дома Уиттера. Рядом с ним сидела Уиттерша. Ее рука лежала у него на плечах. Справа в темноте раздавалось глухое ворчание обезьян, время от времени прерываемое отвратительным визгом, – так эти животные выражали свою злость. Тигхи уткнулся головой в колени и стал разглядывать траву у своих ног. Сначала ему показалось, что он видит в траве какие-то бледные грибы, около дюжины. Однако присмотревшись, он понял, что это голуби, устроившиеся на утесе на ночлег. Спрятав головы под крылья, они казались причудливыми неживыми существами. Надутые пузыри. Тела, наполненные пеной. Округлые пятна призрачно-бледного цвета.

– Голуби, – сказал он.

– Знаю, – отозвалась Уиттерша шепотом. – Не говори громко, а то они исчезнут. Па нравится ловить их в силки, но они нечасто ночуют на нашем утесе. Оставайся здесь и присмотри за ними, а я тихонько прокрадусь в дом и скажу ему. У него есть сеть.

Давление на плечи куда-то улетучилось. Тигхи оглянулся, но Уиттерши уже не было. Он ощутил легкое дуновение теплого ветерка. Интересно, подумал он, почему в сумерках ветер такой сильный, а к ночи все успокаивается? Так значит, это все потому, что Бог запускает свое огнедышащее ядро, воюя со злом. Тигхи подумал, что космогония Уиттера вполне логична и убедительна. Бог начинает нагревать большой камень на рассвете, и потому у основания стены, внизу, появляется свечение; затем Бог бросает камень, и при этом напрягаются все мускулы его мощной руки, и тогда воздух ревет и стонет. Это и есть утренний шторм. Если эта штука в начале своего полета создает такие свирепые бури, то что же бывает, когда она обрушивается на обратную сторону стены?

Старый Уиттер просто рассвирепел, выйдя из дому и обнаружив, что голуби улетели.

– Это жирные и мясистые птицы. Даже одной всем нам троим хватило бы, чтобы наесться досыта, – прорычал он. – Это большая ценность. Моя девочка сказала, что их было целых шесть штук.

– Извините меня, – простонал Тигхи. – Я ничего не мог с собой поделать.

– И ты вдобавок заблевал весь наш участок, – бушевал Уиттер. – Завтра моей девочке придется убирать всю эту дрянь. Отвратительно. Фу, какая мерзость. Ты начал блевать и спугнул птиц, так?

Тигхи попытался произнести что-нибудь, однако слова застревали в перегоревшей сухости горла.

– Тебя вытошнило, и ты спугнул голубей, – вопил Уиттер, разойдясь не на шутку. – Глупее и не придумаешь. Таких идиотов я еще не встречал!

Тигхи чувствовал себя настолько скверно, что спорить или оправдываться был просто не в состоянии. Прерывистым, скрипучим голосом он попросил попить, однако Уиттер, громко топая, вернулся в дом и демонстративно захлопнул за собой рассветную дверь. В горле у Тигхи сильно першило и жгло, а в животе назревало нечто похожее на спазмы. Он боялся, что его опять вывернет наизнанку, хотя знал наверняка, что блевать уже просто нечем. Тигхи стало стыдно, что он предстал перед Уиттершей в таком виде. Он попытался собраться с силами, но девушка подошла к нему и взяла его за руки. С помощью Уиттерши Тигхи вскарабкался по лестнице и, пошатываясь, побрел по выступу главной улицы. Глубокая ночная тьма надвинулась на него и приняла в свои объятия.

Путь домой запомнился какими-то отрывками. Вот он пытается сказать что-то Уиттерше, выразить что-то, но слова по-прежнему никак не шли из напрочь пересохшего и охрипшего горла. Потом какой-то провал во времени, а дальше Тигхи уже стоит у рассветной двери дома своих па и ма и дрожащей рукой пытается нашарить щеколду. Затем он громко фырчал у семейной раковины, плеская себе водой в лицо. В голове было странное ощущение, усталость валила с ног; однако позднее, лежа на спине в своем алькове, Тигхи никак не мог заснуть. Блаженство бессознательности не приходило. Левый бок, правый бок и опять, изворачиваясь ужом, на левый бок.

Череда образов, сменяя один другой, стремительно проносилась у него в голове. Изборожденное морщинами лицо Уиттера. Голуби, неподвижно сидящие на выступе. Сплошная, засасывающая темнота ночи, открытая всему, готовая поглотить все, что свалится с мира. Рот, который не пропускал ни крошки. Тигхи будто опьянел от чудовищности Вселенной. Игра Бога, перебрасывающего солнце через стену мира. В тревожном, дергающемся полусне воспоминания Тигхи дробились, мутнели и сливались, его рвотная масса, рассеявшись на множество мельчайших частичек, падала с края мира на острые кончики голубиных крыльев, которые складывались и раскладывались, и все это смешивалось воедино.

Голуби. Даже в тот момент, когда они махали крыльями изо всех сил, со свистом разрезая воздух, и их тела взмывали вверх, являя собой воплощение крайнего ужаса, даже в этот момент выражение на человеческих лицах голубей оставалось спокойным. Ничто не могло омрачить ангельской невозмутимости этих птиц. Чтобы они ни делали – парили в полете, садились на выступ, устраивались на ночлег или опять взмывали в воздух, – в темных глазах этих птиц ничего не менялось. Горбоносая улыбка на узком лице.

Тигхи перевернулся. Что-то в глубине сознания не давало ему покоя. Он опять перевернулся. Не спится ни на том, ни на другом боку. Хорошо бы иметь третий бок.

Обязательно нужно заснуть. Это же глупо. Через несколько часов наступит рассвет, принесет с собой шторм, и потом придется вставать. Все дело в этом дыме из трубки старого Уиттера; он вызвал раздражение мозга, растравил его. Теперь трудно успокоиться.

Интересно, подумал Тигхи, неужели голуби все еще летают? А может быть, они уже нашли себе другое пристанище для ночлега. Утром старый Уиттер будет все еще зол на него, но лучше пусть они летают себе при свете звезд, чем им свернут шеи и птицы будут висеть мертвые в его насквозь прокопченном и провонявшем дымом жилье.

Затем Тигхи лег на спину и стал думать о звездах. В их расположении идеальный порядок. Видны ли они в ночное время из окон тех, кто живет на той, другой колоссальной стене? Может быть, там, среди звезд, живут боги? От них не исходит острый телесный запах, и мускулы у них не ноют; чистые духи, чистые, как безмятежный полет голубей.

Наконец, когда сон все же сморил Тигхи, наступило утро. Свет заполнил комнату, пришла ма и разбудила его, встряхнув за плечи.

Глава 5

Он боялся, что пробуждение окажется ужасным, однако, умывшись и выпив утреннюю порцию козьего молока, Тигхи ощутил прилив сил. Казалось, будто его тело очистилось от какой-то скверны.

– Ты выглядишь усталым, – сказала ма, однако он не чувствовал никакой усталости.

Правда, в горле все еще чуть-чуть першило (Тигхи ненавидел болеть, это было худшее из ощущений) – однако все это пустяки по сравнению с переполнявшим его чувством чистого света. Ведь его посвятили в тайны, доступные немногим. Тигхи лелеял в груди это чувство; он хотел бы поведать о нем своей ма, но она не поймет. В этом отношении Тигхи всегда помнил, что прежде всего она – дочь деда.

В следующий момент в мыслях Тигхи произошел поворот, и он начал думать о деде Джаффи. О том, как сильно тот разозлился бы, если бы узнал, что стало известно Тигхи. О том, какой еретической является истина, правда о космической войне.

А затем – совпадение, вторившее новому чувству Тигхи, чувству проникновения в тайну Вселенной – у двери их дома появился дед Джаффи. Однако дед никогда не посещал их дом! Между ним и ма произошла ссора. Они постоянно ссорились то по одному поводу, то по другому. Тигхи уже понял, что причина ссоры не имеет значения. Все дело в том, какую форму принимало то или иное столкновение. Па иногда строил гримасы Тигхи, словно пытался посмотреть на свои собственные брови, и вся сцена походила на шутку. Однако обратить ее в шутку полностью было невозможно, так как дед обладал большим весом в деревне.

Так вот, Тигхи занялся нужным делом. Он выскребал травой внутреннюю поверхность бурдюка, очищая его от остатков молока (чтобы оно не закисло и не воняло на весь дом), и по мере намокания травы съедал ее и брал другой пучок. Он вздрогнул, когда по ту сторону двери раздался крик деда. Можно подумать, что, думая о деде, Тигхи вызвал его дух. Однако фигура, стоявшая у двери, никак не походила на привидение.

– Дочь! – крикнул дед. – Я пришел в твой дом. Дочь!

Когда к ним приходил дед Джаффи, па всегда немного замыкался в себе, а ма – полная противоположность ему во всем – всегда немного ершилась и вела себя вызывающе. Однако они пригласили деда войти, и он посидел с ними за столом и даже выпил немного молока. Тигхи то и дело украдкой посматривал на старика, потому что не мог удержаться. Лицо деда все время изменялось и выглядело очень причудливо. Вот что случается с человеком, если он доживает до такого возраста: щеки избороздили морщины, нос расплылся и покрылся мелкими точками, волосы стали совсем седыми и начали выпадать в разных местах, из-за чего на макушке и на затылке образовались проплешины. И все же то обстоятельство, что очень немногие люди доживали до такой глубокой старости, делало деда уникальным. Шумно прихлебывая, он выпил молока и положил бурдюк на стол. На темной верхней губе обозначился белый молочный след. Дед посмотрел на Тигхи.

– Ты – мой единственный внук, парень, – сказал он неожиданно звонким голосом.

Тигхи неуверенно кивнул. Дед имел обыкновение вкладывать огромное значение даже в самые простые вещи. Мальчик с опаской покосился на него. Что дед имеет в виду? Просто утверждает или же это начало чего-то более серьезного?

– Мои враги… – начал было дед и остановился.

Вся троица – ма, па и Тигхи – терпеливо ждала. Дед часто начинал свою речь словами «мои враги».

Старец медленно и с потугой на проницательность стал вглядываться поочередно в лица Тигхи и ма.

– Мои враги говорят, что мой внук посещает дом известного еретика, опасного человека. Это наносит ущерб моей репутации.

Сердце Тигхи ушло в пятки. Его мысли возвратились к прошлому вечеру. До того он несколько раз бывал в доме Уиттера, однако лишь вчера вечером там прозвучало нечто, чему можно дать определение ереси. Не может быть, чтобы слухи о том, что случилось несколько часов назад, успели облететь всю деревню.

– Ты, – повторил дед, опять устремляя взгляд на Тигхи, – мой единственный внук.

Тигхи опять кивнул, но теперь почувствовал, что его щеки покрылись румянцем. Сердце учащенно забилось. Однако дед ничего больше не сказал, и в комнате повисла гнетущая тишина. Дед Джаффи взял бурдюк и, причмокивая, допил молоко, вытер тонкую линию с верхней губы тыльной стороной ладони и откашлялся.

– Дочь, – произнес он, не глядя на ма, – ты потеряла козу.

– Да, па, – ответила она тихим голосом.

– Я сожалею о твоей потере.

Опять наступило молчание. Тигхи заметил, что отцу стоит немалого труда не дать выражению изумления полностью овладеть его лицом. Лицо ма пока оставалось непроницаемым.

– Дочь, – сказал па, – часть этой козы принадлежала мне.

– Это правда, па.

– В такое время, – продолжал дед, сделав широкий жест правой рукой, – нет нужды требовать срочного возврата столь больших долгов.

Эти слова удивили даже ма. Невозмутимость исчезла с ее лица. Но она возразила:

– Спасибо, па, но это ни к чему.

Дед фыркнул, и его рука упала вниз. Тигхи опять украдкой посмотрел на деда. Щека деда дернулась, как дергается морда козы, когда ее одолевают мухи. От этого движения часть влаги выползла из его глаза и бусинкой скатилась по морщинистой щеке. Тигхи еще не доводилось видеть деда таким.

– Когда Бог построил стену!… – воскликнул он внезапно и громко, словно начиная очередную проповедь, но тут же осекся.

Наступила непродолжительная пауза.

– Констак умер, – сказал он гораздо тише. – Скончался ночью. Бог взял его к себе ночью.

Некоторое время все сидели в молчании. Затем ма нерешительно произнесла:

– Какая ужасная новость.

– Смерть не минует никого из нас, – внезапно пророкотал дед. – Так установлено Богом. Вот почему он поместил нас на стену, чтобы во все времена мы помнили о шаткости и превратности жизни, о ее бренности, о неминуемости смерти.

Однако по мере того, как дед произносил эти слова, страстность проповедника в его голосе угасала, и к концу предложения священник перешел почти на шепот. На нижней реснице задрожала еще одна слеза и затем скатилась по щеке.

– Он был другом, – тихо произнес дед.

– Я знаю, – отозвалась ма и, протянув руку, дотронулась до отца.

Однако ее прикосновение как бы вернуло деду его прежнюю самоуверенность. Он резко встал и громко проговорил:

– Сегодня мы его кремируем, и было бы неплохо, если бы на этой церемонии присутствовали все жители деревни. Он был великий человек. Хороший человек. Мы должны сжечь его и послать его душу вместе с дымом вверх по стене. Бог ждет его душу. Бог сидит наверху стены и видит все.

Гордо расправив плечи, дед прошествовал к двери и оставил их дом.

Некоторое время Тигхи наблюдал за тем, как его па и ма обменивались взглядами. Затем ма покачала головой и встала из-за стола.

Помогая па производить в доме обычную утреннюю уборку, Тигхи спросил:

– Дед был очень близок с Констаком, верно?

Па быстро взглянул на него и сказал:

– Вообще-то да, они были очень близкими друзьями. Знали друг друга много лет. Гораздо больше, чем ты прожил на свете.

Однако Тигхи поймал себя на мысли, что его больше интересует, в какой момент ночи умер старый Констак. Когда Тигхи находился в доме Уиттера или после? Шелест голубиных крыльев в звездном свете; рвотная масса изрыгается из горла Тигхи подобно холодному блеску души, оставляющей тело. Все это наполнило его голову странным ощущением.

Когда все неотложные дела по дому были сделаны, а па и ма пошли в хлев посмотреть козу, которая должна вскоре дать приплод, Тигхи отправился в деревню. Внизу, на выступе главной улицы пара младших проповедников деда готовили погребальный костер, кое-как связывая в пучки сухие стебли высокого бамбука. Тигхи постоял около и поглазел на их работу. Люди сновали по улице взад-вперед, и кое-кто присоединился к Тигхи в его пустом времяпрепровождении.

Священники тем временем принялись сгибать тонкие бамбуковые доски, придавая им нужную форму. В получившийся короб поместят тело покойного Констака. По краям священники положили еще травы и бамбука. Поглазев немного, зеваки уходили.

Тигхи поднялся по общественной лестнице и пошел вверх по ряду более коротких выступов, располагавшихся выше и правее деревни. Здесь находились механические мастерские. В одной из них, где ремонтировали и изготавливали часы, работал его друг детства Акате. Он был ровесником Тигхи, однако его семья не относилась к числу обеспеченных, и потому Акате большую часть времени проводил в закутке рядом с мастерской, работая с различными часовыми устройствами при дневном свете.

– Ты слышал? – спросил Тигхи, неторопливо приближаясь к другу. – Этой ночью умер Констак.

– Все уже знают это, – ответил Акате, не поднимая глаз и продолжая копаться в маленьких часах.

Они были сделаны из пластмассы, и потому колесики и шестеренки износились и расшатались. Акате смазывал механизм коробочки.

Тигхи опустился на траву перед Акате.

– Ты пойдешь на похоронную церемонию?

– Если успею покончить с этим. – Акате поднял голову. Один глаз у него был по-прежнему прищурен в типичной манере часовщика. – Вчера один человек продал моей ма запчасти к энергоблоку. Теперь у нас полный набор.

– Набор чего? – спросил Тигхи, хотя он совершенно не разбирался в деталях часовых механизмов.

– Понимаешь, это что-то вроде мембраны, которая, как думает моя ма, служила экраном. У нас есть также зубцы от этой штуки, и каждый зубец промаркирован символом. Я даже смог различить некоторые из них – «Р», «А» и что-то похожее то ли на «Ц», то ли на «С».

– Это хорошо, – сказал Тигхи без энтузиазма. – Так ты идешь?

Акате пошмыгал носом и опять посмотрел на часы:

– Не знаю. Может быть. А может быть, и нет. Какая-то чудная пластмасса. Клей никак не берет ее, а если и берет, то потом она отламывается в этом месте. Видимо, в пластике есть какой-то ингредиент, который сопротивляется клею.

– Похоже, ты не слишком большой любитель религиозных церемоний, – заметил Тигхи.

Он сорвал травинку и стал крутить ее, подставляя солнечному свету. Между стебельками травы у его ног суетился удивительно красивый лилово-красный жук. Иногда он заползал на травинку и полз по ней, пока она не сгибалась под его тяжестью и не сбрасывала жука.

– Знаешь, я думаю о Боге.

– Бог, – повторил Акате скучным голосом.

– Ну да. Ты же знаешь, что нас учат, будто он сидит на верхушке стены, – проговорил Тигхи. – И видит Вселенную.

– Насчет таких дел тебе лучше порасспрашивать своего деда, – посоветовал Акате.

– Но ты же знаешь об этом.

– Конечно.

– И тебе это кажется правдой?

– Я как-то не задумывался.

– Дело в том, что я слышал кое-какие другие истории, и они заставили меня задуматься. А что, если Бог не сидит наверху мира? Что, если Бог живет у подножия стены – что, если он построил стену, чтобы не пускать кого-то? Чтобы отгородиться от чего-то?

Акате отложил в сторону инструмент и поднял голову. В его глазах мелькнула догадка.

– Вот оно что, – проговорил он задумчиво. – Я слышал, что ты ухлестываешь за этой девчонкой, Уиттершей. А всем известно, что ее па – старый чудак, который не дружит с головой.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Тигхи, не поднимая глаз от травинки в руке. – Я же просто спросил.

– Лучше бы тебе поостеречься, вот что я скажу, – произнес Акате. – Со старым Уиттером опасно дружбу водить. Если бы мой дед был священником, я бы не стал болтать с каждым встречным, а тем более с таким человеком. И я бы трижды подумал, с кем поделиться насчет странных космических теорий.

Он покачал головой и презрительно фыркнул:

– Ты думаешь, что Уиттерша стоящая девчонка? Ты же сын принца, в конце концов. Она ниже тебя. Ведь твои па и ма владеют полудюжиной коз, не так ли?

– Мы потеряли одну козу, – уныло сказал Тигхи.

– Да, я слышал, но суть дела в другом. Ты родом из уважаемой, достойной семьи и можешь найти себе девушку куда лучше, чем дочь торговца обезьянами. Она недостойна тебя. Во всяком случае, так считает моя ма, а я думаю, что она разбирается в этих делах.

– Уиттерша – нормальная девушка, – стоял на своем Тигхи.

– Ясное дело, но есть девушки и получше ее, вот и все. И остерегайся ереси, Тигхи. Даже твой дед-проповедник в случае чего не поможет тебе. Кроме того, ты же лучше других знаешь, какой он.

– Дед сегодня приходил к нам домой.

Акате не ответил.

– Он зашел к нам, и в глазах у него были слезы. Его очень расстроила смерть его друга, смерть Констака.

Акате опять принялся колдовать над часами.

– У моей ма есть что сказать по этому поводу, – пробормотал он, явно на что-то намекая.

– Что? – спросил Тигхи, искреннее удивленный.

Однако Акате хранил молчание.

Тигхи побрел назад через деревню. Солнце сегодня палило нещадно, и он снял рубашку. Жизнь в деревне шла своим чередом. Смерть не сделала в ней бреши. Тигхи подумал о слезинке, дрожавшей на реснице деда. До этого ему не приходилось видеть старика плачущим. Смерть одного человека могла так глубоко задеть рассудок другого, и все же деревня продолжала жить, словно ничего не произошло, словно в ткани жизни не произошло никакого разрыва.

Тигхи спустился на выступ, где жил старый Уиттер. Его дочь занималась важным делом – заготовкой обезьяньей шерсти. Поймав животное, она крепко зажимала его между ног и соскребала волосы бритвой. Обезьяна визжала и рычала, однако Уиттерша не ослабляла хватки. Сбритые волосы она бросала в сумку из плотной ткани. Шерстью обезьян обычно набивали матрацы и подушки. Когда Тигхи поздоровался с Уиттершей, та в ответ состроила ему гримасу.

– Ты грязнуля. Утром мне пришлось повозиться, чтобы убрать с выступа твою блевотину. Фу, какая гадость, – сказала девушка с кислой миной на лице.

– Я ничего не мог с собой поделать, – оправдывался Тигхи. – Уж слишком густой и едкий дым шел из трубки твоего па. Отчего он такой? Чем твой па набивает свою трубку?

– Эта штука слишком сильная для такого пай-мальчика, как ты, – сказала она.

– Не говори так, – произнес Тигхи, слегка уязвленный. – Извини за вчерашнее. Я понимаю, как неприятно было убирать за мной. Знаешь, я думал о том, что твой па говорил вчера вечером.

– Вот как?

– Ты слышала?

– Я знаю, где правда, – сказала девушка, проводя бритвой по ноге обезьяны, которая изо всех сил старалась вырваться.

Самец выглядел очень комично, одна сторона его тела, будучи выбритой, приобрела розовый цвет, как у младенца, а другая все еще оставалась черной.

– И я знаю, что твоему деду очень хотелось бы столкнуть моего па со стены за ересь.

– Я же не виноват, что он мой дед, – примирительно проговорил Тигхи. – Не думаю, что это ересь. По-моему, он говорил разумные и правильные вещи.

Уиттерша перестала брить обезьяну и взглянула на него.

– Я бы поостереглась болтать об этом в деревне, – сказала она. – Твой старый дед не остановился бы даже перед тем, чтобы спихнуть тебя со стены, учуй он ересь.

Однако на ее губах появилась улыбка.

– Никого не сбрасывают с мира за ересь, – возразил Тигхи, почувствовав, что настроение девушки изменилось в лучшую сторону. – Все это выдумки.

– Мой па знал одного человека, который жил в Мясниках, – сказала Уиттерша, опять принявшись за работу. – Он говорил ересь, и его скинули. Или он сам свалился, когда за ним гнались. Это случилось еще до того, как я родилась.

«До того, как я родилась» – слишком огромный отрезок времени, чтобы Тигхи мог его осмыслить. Он подошел к Уиттерше и протянул руку. Шея девушки оголилась, и в том месте, где переходила в спину, был заметен небольшой костный выступ. Тигхи осторожно дотронулся рукой до этой косточки. От прикосновения к плоти Уиттерши его сердце забилось так, что чуть не выпрыгнуло из груди.

– Эй! – воскликнула Уиттерша. – Перестань заниматься чепухой. Мне нужно работать!

Тигхи легко и быстро, как бы танцуя, отступил на два-три шага назад. Его сердце наполнилось светом. Казалось, ощущение мягкой, бархатистой кожи осталось на кончиках пальцев.

– Ты слышала? Сегодня ночью умер старый Констак.

Уиттерша резко обернулась:

– Что? Умер старый Констак?

– Сегодня состоится церемония, его сожжение. Чтобы послать его душу к Богу, так говорят. Сегодня утром к нам приходил дед, расстроенный до слез.

– Ишь ты, – произнесла Уиттерша. – Это уже что-то. Сегодня будет на что посмотреть.

– Прежде я никогда не видел, чтобы мой дед плакал, – сказал Тигхи.

Он прислонился к стене и стал медленно перекатываться по ее поверхности, прижимаясь к ней то грудью, то спиной. Стена уже нагрелась, и от нее исходило приятное тепло. К коже прилипли частички грязи.

– Ну и дела, – произнесла Уиттерша с хитрой улыбкой. – Знаешь, что говорили насчет твоего деда и старого Констака?

– Нет, – ответил Тигхи. – А что?

– Так значит, ты никогда ничего не слышал?

Лицо Тигхи выражало крайнее изумление.

– Нет.

– Какой же ты еще невинный мальчик! – С губ Уиттерши сорвался короткий смешок. Она опять повернулась к обезьяне. – Не может быть, чтобы ты никогда не слышал!

– Что слышал?

Тигхи стряхнул грязь с груди. Рубашка раздулась у него на бедрах, образуя нечто вроде колокола. Ветер усилился, и руки покрылись пупырышками. Мальчик снял рубашку с бедер и живо просунул руки в рукава.

– Да так, ничего, – ответила Уиттерша. На ее лице появилась странная улыбка. – Ты будешь на церемонии?

– Конечно, – сказал Тигхи. Делать ему все равно было нечего, почему бы и не пойти. – А ты пойдешь?

– Вообще-то па приказал мне побрить всех этих обезьян, но сдается, что я смогу выкроить часок.

– Серьезно, Уиттерша, – произнес Тигхи, опять приблизившись к девушке. – Что ты имела в виду? Что я никогда не слышал о своем деде? Почему ты не хочешь сказать мне об этом?

– Скажу тебе на сожжении, – пообещала Уиттерша все с той же кокетливой улыбкой.

– Но что это?

– Я скажу тебе на сожжении, – повторила она. – Только твой дед и Констак были больше чем друзья. Вот и все.

– Что ты хочешь этим сказать?

Однако больше из Уиттерши нельзя было вытянуть ни слова, и в конце концов Тигхи вскарабкался вверх по лестнице и опять стал бродить по деревне. На рыночном выступе все уже было готово для погребального костра. Рядом дежурил один из младших проповедников. Тигхи остановился, чтобы поглазеть еще.

Вскоре, однако, солнце поднялось до уровня деревни, и тени отпечатались прямо на стене. Пора подумать о еде. Тигхи повернул налево и, пройдя через всю деревню, направился к дому своих па и ма. Когда он подходил к двери, в воздухе установилось полное спокойствие, ничто не мешало солнцу проявлять всю свою мощь, и Тигхи даже успел немного вспотеть. Подняв щеколду рассветной двери, он шагнул в приятную прохладу прихожей.

Ма была дома. Она лежала в полутьме спальни. Услышав шаги Тигхи, она зашевелилась и вышла из своей комнаты. Некоторое время она молча наблюдала за тем, как Тигхи нарезает покрывшийся ростками травяной хлеб и намазывает ломтики водянистым сыром. Ее молчаливое присутствие начало раздражать Тигхи. Такое причудливое настроение обычно находило на ма после встречи с дедом, однако если бы она собиралась выместить на нем свою злобу, то уже сделала бы это. Тигхи вытер о полотенце лопаточку и положил ее в стол, затем подошел к ма и поцеловал ее. Она подставила щеку с каким-то странным выражением лица, и Тигхи не мог отгадать, что у нее на уме. Тем не менее ма приняла от него поцелуй.

Слегка обеспокоенный, Тигхи взял хлеб с сыром и стал торопливо есть, едва не давясь большими кусками. Он хотел сказать что-нибудь, чтобы вывести ма из этого недвижного, молчаливого состояния, однако не знал, что сказать. Тигхи огляделся вокруг, надеясь, что его па где-то здесь, в доме, но, очевидно, тот отсутствовал.

– Я проходил по рыночному выступу, – вымолвил Тигхи наконец, и после долгого молчания его слова прозвучали слишком громко и неуклюже. – Там уже приготовили погребальный костер. – Тишина. Он съел последний ломтик хлеба и вытер руки о рубашку. – Они все сделали аккуратно и красиво.

По губам ма пробежала мимолетная, едва заметная улыбка. Сердце Тигхи замерло. Что это могло значить?

– Ты хороший мальчик, – сказала она отстраненным голосом.

Ее лицо озарила красивая улыбка, и ма протянула к нему руку. Не на шутку оробев, Тигхи шагнул к ней, и ма рассеянно обняла его. Через пару секунд он осторожно вывернулся из-под ее локтя и стал, сутулясь, ходить по комнате и говорить.

– Как странно, что дед так расстроился, – произнес Тигхи. – Не могу припомнить, чтобы он когда-либо так сильно переживал.

Ма стояла, прислонившись спиной к стене у двери ее спальни.

– Ты же знаешь своего деда, – сказала она.

В ее голосе слышалась едва заметная нотка раздражения. Тигхи почувствовал, как внутри у него все сжалось, подобно пружине в часовом механизме, который ремонтировал Акате.

– Мне кажется, я помню еще одну церемонию сожжения. По-моему, мне тогда было три года или даже меньше. И все же я помню, что дед сделал это чуть ли не с удовольствием. Я помню всю его проповедь.

Тигхи вдруг замолчал и выпрямился. Ма следила за ним глазами, не поворачивая головы.

– Не помню, чтобы я когда-либо видел деда таким растерянным и поникшим, – продолжал гнуть свое Тигхи. – Сдается мне, что они с Констаком были очень близкими друзьями, не так ли?

Ма по-прежнему хранила молчание. Единственной ее реакцией было слабое подрагивание ресниц.

– Должно быть, это ужасно – потерять человека, с которым ты по-настоящему близок. – Голос Тигхи отдавался у него в голове и звучал как-то неправильно. Но он не мог заставить себя замолчать. – В деревне я слышал, что о деде и Констаке ходят какие-то слухи, но раньше я об этом не знал.

Не успело последнее слово слететь с языка, как стало ясно, что говорить это не следовало ни в коем случае. Тигхи замолчал. Ему казалось, что он произнес какое-то заклинание, которое пробудит в ма худшее из ее неистовых состояний, такой взрыв исступленной ненависти, от которого содрогнутся стены их дома. Тигхи замер в нерешительности. Однако ма не тронулась с места. В выражении ее лица ничего не изменилось, если не считать едва заметно подрагивающих ноздрей. Тигхи затаил дыхание.

– Как бы то ни было, но мне кажется, что лучше будет, если я схожу на церемонию и послушаю проповедь деда, – проговорил он торопливо. – А ты пойдешь? Па там будет?

Рука ма поднялась ко рту, и кончики пальцев потрогали верхнюю губу.

– Пойду ли я? – спросила ма. Теперь она стояла прямо. – Пойду ли я на церемонию? Будет ли там твой па? А ты знаешь, где твой па? Ты знаешь, где он?

В ее словах безошибочно чувствовался нарастающий гнев. У Тигхи все опустилось. В конце концов ему удалось завести мать, и теперь ничего не оставалось, как только стоять и ждать, пока ее ярость не взорвется. У мальчика открылся рот, на лице застыло выражение беспредельного ужаса.

– Ты знаешь, где твой отец? Тебе сказать? Пока ты шляешься по деревне, как коза, потерявшаяся на утесе, твой па работает на высоких уступах. Ты уже забыл, что на днях мы потеряли козу – целую козу? Неужели ты стал таким эгоистом? Разве ты не понимаешь, что твоему па и мне теперь приходится делать лишнюю работу?

Ее голос обрел громкость, а рука сжалась в кулак. Однако Тигхи мог лишь стоять и наблюдать.

– Ты думаешь, что все такие же бездельники и лодыри, как ты? Ты так думаешь? У людей есть работа, которую им приходится выполнять – не у тебя, не у тебя, конечно, у настоящих людей. У таких людей, как твой па и я.

Теперь ма дрожала. Ее сотрясала нарастающая ярость. Руки, сжатые в кулаки, взметнулись вверх.

– Я просто ума не приложу, как могла вырастить такого эгоистичного мальчишку. Это же издевательство, форменное издевательство. Ты насмехаешься над своим дедом, который пришел сюда со слезами на глазах.

С этими словами она подалась вперед и резко выбросила вперед оба сжатых вместе кулака. Тигхи знал, что если увернется от удара, будет еще хуже, и лишь зажмурил глаза. Удар пришелся сбоку головы, и мальчик рухнул на пол. В таких случаях лучше оказаться в лежачем положении. Он свернулся калачиком, охватив голову руками и подтянув колени. Дело не в том, что такие побои причиняли Тигхи слишком сильную физическую боль – он уже вырос, – однако в ее гневе было нечто, пронзавшее насквозь, парализующее все эмоции. Именно это и было самым ужасным. Он не мог постичь, как такое возможно, но, с другой стороны, все понятно. Где-то глубоко в сознании все обретало смысл, и обретенный смысл имел в себе совершенство, так как в глубине сознания Тигхи был плохим, и его ма могла это разглядеть.

Она сняла со стены лопатку, представляющую собой отполированный и слегка изогнутый кусок дерева длиной в руку, которым па чертил узоры на засыхающей глиняной стене. Лопатка была из дерева и потому имела большую ценность, однако ма не задумывалась об этом. Она лупила сына со всей силой, на какую только была способна. В каком-то отдаленном уголке сознания Тигхи мелькнула мысль, что лопатка может сломаться. Что же тогда делать? Ему вовсе не хотелось, чтобы лопатка сломалась, потому что она стоила немалых денег. В то же время другая часть его мозга вывела логическое умозаключение, согласно которому в случае поломки лопатки ему пришлось бы объяснять своему па, при каких обстоятельствах это произошло. А это означало участие па в ритуале боли. Такого-поворота дел Тигхи не желал. Его бедра, грудь, голова, бока горели от ударов. А затем внезапно все кончилось.

Тигхи медленно поднял голову, выглянул из-под локтя и увидел, что ма сидит привалившись к стене. Ее грудь бурно вздымалась. Робко, словно она только что участвовала в какой-то недозволенной игре и ее поймали с поличным, ма посмотрела сыну в глаза. Тигхи распрямился и кое-как встал на ноги, и все то время, пока он совершал эти телодвижения, они не сводили друг с друга глаз. Такие происшествия служили своего рода узами, которые связывали мать и сына очень тесно. Однако он понимал, что сам вызвал вспышку ярости. Поэтому покорно опустил голову и, шаркая ногами, направился к двери. Лишь снова оказавшись снаружи, на выступе, Тигхи перестал ощущать на своей спине взгляд ма.

Глава 6

Тигхи бродил по деревне, греясь на солнце, и боль в его теле стала утихать, постепенно уходя куда-то вдаль. Она стала памятью, а память, сказал он себе, почти не делает различия между тем, что было вчера, и тем, что произошло десять лет назад. Когда Тигхи думал об этом подобным образом, ему становилось легче и спокойнее. Словно ничего ужасного и не происходило. Или возможно, случилось с кем-то еще.

Светило солнце; Тигхи разглядывал лица прохожих, шедших ему навстречу, и этого было достаточно. Он сел и некоторое время смотрел на небо: неужели вся его теория насчет существования другой стены, настоящей, чистой, голубовато-серой стены там, в окутанной маревом дали, – тоже своего рода ересь? Интересно, что сказал бы его дед, если бы он поведал ему о ней? Тигхи зажмурился изо всех сил, стараясь придать своему зрению как можно большую разрешающую способность, дабы этот далекий артефакт приобрел конкретные очертания. Он даже надавил на глазные яблоки.

Затем мальчик легонько через одежду потрогал свои синяки и ссадины. Еще одной деталью больше на ландшафте его тела. Тигхи сделал три глубоких, медленных вдоха. Теперь он и в самом деле почувствовал себя лучше.

Через некоторое время мальчик отправился назад. На рыночном выступе уже собиралась толпа. До начала церемонии оставались считанные минуты. Оба младших проповедника стояли наготове у погребального костра; в их позах было нечто неестественное, застывшее. Тигхи заметил, что владельцы лавок, располагавшихся в нишах внутри стены, вышли наружу вместе с последними посетителями и заперли двери. Группками по два-три человека они засеменили в сторону погребального костра. Один за другим люди поднимались по главной лестнице в дальнем конце улицы. Сначала показывалась голова, из нее вырастало туловище с руками и ногами, а затем появлялась новая голова. Снизу задул сильный бриз, и стало прохладнее. Солнце находилось уже над ними, насыщая темнотой дверные проемы и укромные местечки.

В поисках Уиттерши Тигхи протискивался сквозь толпу. Почему-то никак не удавалось сосредоточиться. Он словно наяву видел перед собой ее шею, и это отвлекало, возбуждало его воображение. Девушка была так красива: кожа с коричневым оттенком, на ней – крошечные черные волосинки, едва заметные; округлость кости под кожей. Острая тоска охватила Тигхи, ему страстно захотелось дотронуться до Уиттерши. Однако он не мог ее отыскать.

К тому времени толпа уже достигла определенного размера и теперь сгущалась, сбиваясь во все более плотную людскую массу. Тигхи всегда нервничал, попадая в скопление людей, находившихся слишком близко к краю. Работая локтями, он протолкался назад и боком прижался к стене. Теперь погребальный костер был виден ему под углом. Оба младших проповедника сдвинулись со своих мест и направились в часовню за костром. Тигхи дружил с одним из них, когда оба были мальчиками, но теперь его бывший приятель очень серьезно готовился к принятию сана священника. Тигхи не разговаривал с ним с лета и до лета, целые полгода.

В середине толпы раздался нестройный шум голосов, и Тигхи приподнялся на цыпочки. Из часовни выносили тело покойного, завернутое в травяной саван. Тело покоилось на плечах младших проповедников. Вслед за ними появился дед. Со скрещенными на груди руками он размеренным шагом направился к погребальному костру. Толпа оживилась еще больше, сопровождая процессию рокотом восклицаний, прокатившихся из края в край. Младшие проповедники опустили тело внутрь погребального костра.

Кто-то дотронулся до его плеча: Уиттерша.

– Мой па не знает, что я здесь, – проговорила она ему на ухо, тяжело дыша: видно, только что вскарабкалась по лестнице. – Наверное, я не смогу остаться на всю церемонию.

– Ты пришла вовремя, – сказал Тигхи.

Его грудь распирало от возбуждения. Он попытался повернуться, однако девушка толкнула его в плечо. Их так стиснула толпа, что места для каких-либо маневров совершенно не оставалось. Тигхи вынужден был удовлетвориться тем, что ему удалось просунуть руку назад и прижать костяшки пальцев к бедру Уиттерши.

– Я вижу твоего деда, – сообщила она, едва не дотрагиваясь губами до его уха. Когда девушка наклонилась вперед, чтобы произнести эту фразу, ее тело прижалось к левой лопатке Тигхи. Теплое дыхание щекотало мочку его уха и шею. Это мимолетное прикосновение привело к тому, что его вик напрягся и стал твердым как камень.

– Твой дед, – сказала Уиттерша, – оплакивает свою женщину.

До Тигхи не сразу дошел смысл ее слов.

– Что ты имеешь в виду?

Однако в этот момент забухал громовой голос деда, и толпа умолкла. Рука Уиттерши нащупала руку Тигхи, и их пальцы переплелись.

– Бог сидит наверху стены, – взывал он чистым, зычным голосом. – Оттуда Бог видит все. Бог получает то, что хочет. Он хотел душу нашего дорогого друга Констака.

И вдруг голос деда прервался. По его лицу нельзя было понять, что он испытывает. Возбуждение толпы усилилось. Люди стали раскачиваться взад-вперед. Движение проходило по собравшимся телам волной, подобно тому, как ветер волнует траву.

– Бог поместил нас на стену в качестве свидетелей, – сказал священник. Некоторые люди в толпе застонали и зашептались. Кто-то поднял руку, затем другие сделали то же самое. – Констак был хорошим человеком. Он был хорошим человеком, – повторил дед, но его голос тонул в усиливающемся гуле толпы.

– Он полетит вверх, – крикнул дед так, что его голос внезапно возвысился и перекрыл весь шум.

Паства взвыла подобно ветру, и кто-то в задних рядах подхватил клич:

– Вверх! Вверх!

Голова Тигхи непроизвольно дернулась, и он против своей воли, охваченный массовым психозом, устремил взгляд в небо. Все пришло в движение, сбиваясь в еще более тесную кучу. Тела, красные лица. Каждый орал что было мочи. Море ртов, разодранных в крике до предела. Вверх! Вверх! Тигхи включился в этот общий ор, сам того не осознавая. Констак должен отправиться вверх. Он был хорошим человеком. Дед тоже кричал, но его слова были уже едва различимы. Их захлебывала яростная буря криков.

– Вверх! Вверх!

Дед продолжал говорить, и толпа, доселе неудержимая в своем психозе, вдруг утихомирилась, повинуясь какому-то необъяснимому порыву. Крики быстро сошли на нет, и похоронная речь стала более различимой.

– …произволения Божьего, его духа. С пламенем, которое рвется вверх, с дымом, клубы которого вьются в небе, с горячим воздухом поднимается и его дух. Он оставит бренное тело. Внизу останется лишь пыль и прах. И прах удобрит землю, а из земли вырастут цветы. Цветы, друзья мои, – произнес дед, воздев руки. Он улыбался. – Цветы знают, что они берут свое начало в Божественном духе! Они стремятся вверх, стремятся подобно язычкам пламени, только зеленого, пусть даже они связаны неразрывными путами с выступом. Они стремятся в том направлении, куда ушел Констак!

Среди участников похоронной церемонии стали раздаваться одобрительные возгласы; дед сиял, самодовольно воззрившись на аудиторию. На очень короткий момент его глаза остановились на Тигхи.

Сердце Тигхи опять подпрыгнуло, но уже по другой причине. Его посетила неподобающая торжественному акту мысль: какое, оказывается, некрасивое и даже безобразное лицо деда. Широкий коричневый нос, похожий на козье дерьмо; пестрое лицо, по которому в полном беспорядке разбросаны бледные пятна, напоминающие капли пролитого молока. Тигхи внезапно испугался, что дед догадается, проникнет в его нехорошие мысли, и потому стал опять вместе со всеми усердно кричать:

– Вверх! Вверх!

Дед быстро нагнулся, и несколько секунд спустя вверх поползли клубы дыма, а вслед за ними показались языки пламени. Тигхи всегда удивлялся, почему тела сгорали так быстро, а огонь бушевал столь ожесточенно.

Уиттерша всем своим телом плотно прижалась к его спине.

– Я ничего не слышу, – произнесла она, приблизив губы к самому его уху. – Он сказал что-нибудь скандальное? Признался, что у него было что-то с Констаком?

Тигхи резко втянул в себя воздух, с трудом удерживаясь от смеха. Было так восхитительно находиться рядом с Уиттершей и слышать, как она говорит запретные вещи. Он полуобернулся и наклонился немного вперед, чтобы Уиттерша лучше услышала его.

– Как им удается заставить человеческую плоть гореть с такой силой? – прошипел он ей в ухо.

Она насмешливо фыркнула и привстала на цыпочки. Ее губы находились теперь на уровне его уха.

– Они пропитывают тело горючей жидкостью. Выкапывают яму и наполняют ее этой штуковиной, а потом опускают туда тело и оставляют на ночь. Но так поступают только в том случае, если покойный был достойным человеком. Мне сказал мой па.

– А разве твой па знает толк в чем-либо, кроме обезьян? – пошутил Тигхи, испытывая невероятное наслаждение оттого, что говорит с ней на запретные темы.

Однако крики усилились, и Уиттерша, наверное, не услышала его, что, несомненно, к лучшему, потому что она очень любила своего па и могла обидеться.

– Повернись, – сказала Уиттерша, – я хочу вскарабкаться тебе на спину и посмотреть на сожжение тела.

Тигхи опять повернулся лицом к погребальному костру, и ее миниатюрное, изящное тело тут же тесно прижалось к его спине. Уиттерша положила руки ему на плечи, охватила бока бедрами и, проворно работая ими, в три приема оказалась наверху. Теперь она сидела у него на плечах, ее живот плотно прижимался к его затылку. Чтобы не свалиться, девушка цепко ухватилась рукой за плечо Тигхи. От ее прикосновений ссадины слегка побаливали, но Тигхи ни единым звуком не выразил неудовольствия. Он положил правую руку ей на поясницу. Грубая ткань юбки из козьей шерсти царапала шею, но в то же время обнаженное тело терлось о его голову, и это было невыразимо приятно. Сердце поплыло, а вик окреп и встал. Свободной рукой Тигхи поправил его, чтобы не выпирал из штанов.

– Тебе хорошо видно? – спросил он. – Ты все видишь?

Если и раньше он видел все происходящее с трудом, то теперь поле зрения и вовсе оказалось наглухо перекрыто. Верхушки языков пламени, плясавшие впереди, – вот и все, что видно через головы людей. С началом ритуального сожжения все задвигались, стараясь протиснуться как можно ближе к костру. Казалось, люди хотят вобрать в себя исходящее от него священное тепло. Тигхи задрал голову, насколько это было возможно в его положении, чтобы посмотреть, не появится ли в воздухе дух старика, похожий на… Впрочем, мальчик даже не мог представить себе, как должен выглядеть этот дух. Возможно, он плясал на языках пламени или карабкался по каждой пряди желтого огня подобно какому-то призрачному ползучему растению. Тигхи видел перед собой лишь затылки завороженных в исступленном экстазе жителей деревни и рваные клубы дыма. Уиттерша наклонилась вперед, и ее голова и волосы мешали ему смотреть вверх. В поле зрения Тигхи внезапно попал подбородок со складками, ноздри и все, что было внутри них. Очень странный вид. Однако гораздо большее впечатление на него производило прикосновение ее плоти, тесно прижавшейся к затылку, и провисшая ткань платья, за которой угадывались очертания маленьких упругих грудей. Вик напрягся так сильно, что Тигхи даже ощутил некоторую боль.

Священнодействие заканчивалось, и Уиттерша соскользнула на землю. Толпа начала расходиться. Массовый психоз улетучился, и теперь слышалось лишь приглушенное разноголосое бормотание людей, разбредающихся в разных направлениях.

– Ты видела? – спросил Тигхи. – Ты видела, как он горел?

Девушка утвердительно кивнула.

– Но я не могла разглядеть его лица. Я хотела увидеть лицо, но там можно было различить только что-то черное, объятое пламенем. В общем, очертания человеческого тела, но совершенно безликие.

Судя по всему, церемония разочаровала ее. Очевидно, Уиттерша ожидала большего.

– Пойдем посмотрим на пепел.

И она стала пробираться вперед через поредевшую толпу.

Едва дыша, Тигхи последовал за ней. Возбуждение предшествующих минут сконцентрировалось в вике. Смерть и святость, вопли и экстаз толпы, сопровождавшие речь деда; надежда, что он сможет увидеть поднимающийся дух Констака, переплелась с надеждой обнять Уиттершу и прижаться к ней всем телом. Что сможет повалить ее на траву и лечь на нее. Все это устремилось в его вик, втиснулось в этот забавный маленький отросток плоти. Тигхи часто приходилось наблюдать, как пасутся козьи стада, и он знал, что вики козлов остаются сморщенными и дряблыми в течение почти всей их жизни за исключением тех случаев, когда на животных нападала страсть к спариванию, и тогда их вики становились твердыми как скала. Однако, удовлетворив желание, козлы опять погружались в безмятежное состояние, и их мысли были далеки от секса.

Иногда Тигхи казалось, что он постоянно живет в состоянии половой лихорадки.

Проталкиваясь через толпу, он то и дело наталкивался на Уиттершу, каждый раз прижимаясь к ней чуть сильнее, чем следовало бы. Ткань шуршала, Тигхи явственно ощущал под ней голую плоть. Уиттерша, похоже, не возражала или, скорее, не замечала. Ее взгляд устремился вниз, на все еще горящий пепел, в котором поблескивали красные угольки.

– Вот и все, что осталось от Констака, – сказала она, размышляя вслух. – Старый Констак. Это было его телом.

– Телом самого близкого друга моего деда, – произнес Тигхи, и Уиттерша хихикнула, прикрыв рот рукой.

Тигхи ухмыльнулся ей в ответ, однако в действительности ему было не до смеха. Человеческое существо превратилось в неровный слой пепла. Красные угольки почернели. У остатков погребального костра стоял человек с ведром. Он ждал, пока зола остынет. Ценное удобрение для огорода.

Дед исчез. Тигхи огляделся вокруг; толпа уже почти рассеялась. Такое ничтожное расстояние между бодро переставляющими ноги и дышащими людьми и маленькой кучкой черного песка.

– Ты должен пописать на золу, – сказала Уиттерша, положив руку на плечо Тигхи.

– Лучше ты, – предложил Тигхи.

– Мне нельзя, я девушка. А вот ты мог бы пустить струйку. Потушить остатки огня.

Она опять хихикнула и в следующий момент бросилась стремглав наутек. Тигхи опешил и не сразу бросился догонять ее, а когда сообразил, было уже поздно. Уиттерша исчезла.

Глава 7

Потихоньку все стало изменяться, однако эти изменения вначале были незаметны, подспудны, а уж для Тигхи тем более. Он все воспринимал через туманную призму увлечения Уиттершей, которая занимала все больше и больше места в его мыслях. И все же трудно отрицать, что некоторые перемены начались уже в его восьмой день рождения с потерей козы. Несколько недель па почти не показывался дома, а ма пребывала в еще более непредсказуемом настроении, чем раньше. Па работал все светлое время суток, стараясь расквитаться хотя бы с частью долгов, возникших после гибели козы. Он сказал Тигхи, что не может теперь тратить время на всю работу по дому, без которой нельзя обойтись, и замолчал.

– Я мог бы заняться этим, – предложил Тигхи, подвигнутый на это печальным выражением лица па. – Я мог бы делать работу по дому.

Па с трудом удержался от улыбки.

– Ты мой сын, – с гордостью произнес он. – Ты из семьи принца и однажды станешь отличным принцем.

Он целый час терпеливо объяснял и показывал Тигхи основные виды ремонта, который требовалось производить снаружи после утреннего шторма, как лучше залатать рассветную дверь и прочее.

Все казалось достаточно простым и ясным, однако, оставшись один на один с последствиями стихии, Тигхи обнаружил, что в действительности дело не такое уж простое. Прежде всего потому, что он никак не мог сосредоточиться. Па ушел, а ма лежала на полу в главном пространстве и громко всхлипывала. Это очень мешало. Раньше Тигхи просто-напросто вышел бы из дому и бродил по выступам и утесам; однако па оставил на него дом, и нужно обмазать еще одним слоем глины внешнюю сторону рассветной двери. Это нужно сделать утром, чтобы замазка высохла на полуденном солнце. Так что Тигхи стиснул зубы и начал размазывать раствор по поверхности рассветной двери. Работа у него спорилась не слишком хорошо. Но о какой работе можно говорить, если в уши лезут причитания ма!

Тигхи прислушался к ее охам и ахам. Как поступить в такой ситуации, ему совершенно невдомек. Затем рыдания перешли в сплошной вой, уллааа, который становился все тоньше и тоньше и вонзался в его голову подобно иголке. Он сделал еще несколько мазков шпателем, однако шум так действовал на нервы, что Тигхи отложил инструмент и, осторожно ступая, направился к главному пространству. Просунув голову в дверь, он негромко позвал:

– Ма.

На полу валялась какая-то бесформенная груда плоти, сотрясаясь от рыданий. Ма опять сменила вой на плач.

Тигхи стоял в дверном проеме, не зная, что делать. Затем на цыпочках подошел к матери и опустился рядом на колени:

– Ма, что случилось? В чем дело?

Рыдания прекратились, и сердце Тигхи тревожно екнуло: на него мог обрушиться сгусток беспредельного насилия. Ма зашевелилась и села. Тигхи, не в силах противостоять рефлексу, попятился. Однако его ма выглядела такой безутешной и жалкой; лицо от плача потеряло свои черты и превратилось в расплывчатое пятно; глаза покраснели и с отчаянием смотрели на сына. Тигхи остановился.

– О, мой малыш, – простонала она и неловко обняла его за шею. – Ты единственный мужчина в моей жизни. Ты моя жизнь. Ты и есть то, ради чего мы все делаем, боремся изо всех сил, хотя так легко сдаться, прекратить все, отступиться от всего.

И ма стала рыдать и плакать у него на плече, а Тигхи не знал, что делать. Он просто держал ее, поглаживая по спине, и издавал нечленораздельные успокаивающие звуки. По мере того как текли секунды, где-то глубоко внутри у Тигхи возникло и начало расти почти теплое чувство. Наверное, потому, что он и его ма могли наслаждаться этой близостью, она могла положиться на него. Или просто ужас превратил его ма в бесформенную груду плоти, от которой исходило частое, жаркое дыхание, обжигавшее шею. То была какая-то властная сила, однако в то же время Тигхи понимал ее неуместность. Через несколько мгновений ма мягко отстранилась от сына и вытерла лицо о рукав своей рубашки.

Тигхи сидел, смущенно пряча глаза. Ощущение близости испарилось, и осталась лишь неловкость.

Он вернулся к рассветной двери и снова приступил к работе. И опять никак не удавалось сосредоточиться. Бессвязные обрывки мыслей атаковали его мозг. Сделав несколько неровных мазков шпателем, Тигхи с раздражением отшвырнул инструмент и побрел прочь. Небо цвета меди походило на кусок старого исцарапанного пластика, только вместо царапин длинные, узкие облака, двигавшиеся вертикально. Снизу вверх дул свежий бриз – последнее напоминание об утреннем шторме – и приятно ласкал волосы.

Тигхи миновал несколько уступов, затем спустился по общественной лестнице на выступ главной улицы. Там в поисках работы рыскали несколько человек, которых его дед называл бездельниками. Сильно отощавшие мужчины и женщины в обтрепанной одежде. Их появление было признаком начавшихся перемен. Даже Тигхи это понимал. Обычно можно увидеть трех-четырех человек подобного вида, которые сидели на корточках, привалившись спинами к стене. Они надеялись получить хоть какую-то разовую работу, чтобы купить немного еды. Однако теперь здесь собралось больше дюжины людей. Лица некоторых были знакомы Тигхи. Других он совсем не знал. Он поднялся к мастерской Акате.

– Все торговцы только и говорят о переменах, – сказал ему часовщик, не вынимая линзу из глаза. – Плохие времена на подходе. Тот, кто умеет распознать их, чувствует загодя, как движение воздуха перед утренней бурей.

– Я видел больше дюжины людей, которые шатались по рыночному выступу в поисках работы. Больше дюжины – только подумать об этом! Там было и несколько новых лиц.

– Они прошли по этому выступу вчера вечером, – сказал Акате, – и обращались насчет работы напрямую к торговцам. Однако эти дела так не делаются. Они просто не понимают, как действует система.

С глубокомысленным видом он покачал головой:

– Кто они?

Акате пожал плечами:

– По-моему из Плавильни. Сначала они поднялись по стене до Сердцевидного Уступа, а оттуда уже к нам.

– А почему к нам?

– Кто знает. Могу только предположить, что с работой дело туго и в Плавильне, и на Сердцевидном Уступе. Поэтому они явились сюда. Ведь именно здесь живет дож. А также священник и принц.

Он усмехнулся и отвесил иронический поклон в сторону Тигхи.

– Но главная причина в том, что здесь резиденция дожа. А у нас все равно нет никакой работы. Мы в основном занимаемся скотоводством, а скот слишком ценная штука, чтобы доверять уход за ним каким-то скитальцам. Ну а остальные наши жители работают на торговцев козами. Нет, у нас они не получат никакой работы.

– И что же они будут делать?

– Шататься по уступам, пока вконец не отощают, – ответил Акате. – А вообще-то откуда мне знать? Пусть хоть в небо прыгают, мне-то какое дело.

Он поковырялся немного в каком-то механизме, а затем снял линзу с глаза. При этом раздался слабый хлопок.

– Сдается мне, что когда им станет ясно, что работы здесь нет, они попытаются любым способом раздобыть деньги, чтобы оплатить подъем по платной лестнице в Мясники. Как-никак самая большая деревня в этой части стены, там они скорее подыщут себе какое-нибудь занятие.

– Но если они не смогут найти работу, как им удастся покупать себе еду, не говоря уже о плате за частную лестницу.

Акате опять пожал плечами:

– Мне думается, что если им действительно будет грозить смерть, дож позволит им бесплатно подняться по своей лестнице, хотя бы ради того, чтоб трупы не разлагались на рыночном выступе. Или возможно, даст им околеть, чтобы мы могли их сжечь и удобрить наши огороды.

При этих словах он осклабился, а Тигхи содрогнулся. От таких шуток ему стало не по себе.

Тигхи спустился вниз на выступ и немного понаблюдал за пришельцами. Явилась обваловщица и наняла одного из безработных. Наверное, ей нужно освежевать несколько туш и вытопить сало – работа тяжелая и неприятная, однако достаточно простая, чтобы с ней мог справиться любой скиталец. И все же обваловщица (низкорослая женщина с сутулыми плечами по имени Дал), конечно, наняла одного из известных деревенских бродяг. Удивляться тут нечему: она предпочла дать возможность заработать человеку, которого знала. При ее приближении пришельцы подняли головы, и на их лицах появились вымученные улыбки. Попытались распрямить плечи. Однако женщина прошествовала мимо, и их лица опять приобрели прежнее выражение безысходности.

Вскоре Тигхи стало скучно, и он спустился вниз, к дому старого Уиттера, но рассветная дверь оказалась заперта. Он позвал Уиттершу, однако ему никто не ответил. Тогда Тигхи вскарабкался по лестнице в обратном направлении и направился к мастерской Акате.

– Опять ты? Вряд ли ты явился купить что-нибудь, так ведь? Ты, никчемный прожигатель жизни, сынок принца. Ошиваешься здесь от безделья. – Акате ухмыльнулся. – Если ваша милость не соизволит обидеться, то я скажу, что ты еще хуже, чем эти бродяги.

– На душе кошки скребут, – произнес Тигхи, – когда смотришь на этих пришельцев. Каково-то им придется вечером: ни крова над головой, ни крошки хлеба.

– Я бы на твоем месте не слишком беспокоился о них, – посоветовал Акате. – Лучше бы подумал о своих земляках. У нас в деревне тоже есть люди, которые сегодня вечером лягут спать с пустым желудком. Вот о чем я бы беспокоился. Это же твое собственное княжество, и ты в первую очередь должен заботиться о нем. Потому что через пару-тройку недель нищета может ударить и по мне. – Часовщик вздохнул и выбрался из своей кабинки, чтобы размять ноги. – Когда приходится потуже затягивать пояс, люди перестают покупать и ремонтировать часы. Мой па здорово напуган.

– У вас все будет нормально, – неубедительно произнес Тигхи.

– Как будто ты хоть что-нибудь понимаешь в нашем деле. Это у тебя все будет нормально. Людям всегда нужны козье молоко и мясо.

– Но у нас пропала уже одна коза, – сказал Тигхи, не желая уступать в игре, где каждый старался произвести наиболее жалобное впечатление. – Не забывай об этом.

– Нет, – сказал Акате, закусив нижнюю губу. – Думаю, это правда. Я слышал, твой па работает у старой Мае на верхнем уступе, ремонтирует ей дом. Может быть, он и принц, но ему приходится работать, как и всем прочим. Вот он и вкалывает.

Никто не знал, почему это место называлось верхним уступом. Не самый высокий уступ в деревне, однако его целиком занимала старая Мае, так что, возможно, это название отражало ее статус в деревне.

– Вы должны ей шерсть животного, которое потеряли, и несколько свечей. Так я слышал. И потому он теперь в одиночку копает Мае новую комнату. Должно быть, ему приходится несладко. Это случайная работенка, и сомневаюсь, чтобы ее засчитали за весь долг.

Услышать, что его отец занимается такой грязной, унизительной работой, было для Тигхи не просто полной неожиданностью, а настоящим шоком. Сначала он хотел выпытать как можно больше подробностей, однако более трезвая часть рассудка подсказала, что лучше всего отрицать наличие каких-либо серьезных трудностей у его па.

Тигхи решил сменить тему.

– Что же произошло в деревне? – с удивлением поинтересовался он. – Почему люди оказались без работы? Ведь всего несколько недель назад все было замечательно.

Акате не стал отвечать с ходу. Он сначала посмотрел в небо, где с широко распростертыми крыльями парили птицы на остатках тепла восходящих воздушных потоков. Поднимаясь вверх, птицы превращались в черные точки, будто частицы ночного неба, оторванные от него и разбросанные солнечным светом нового дня. Наконец часовщик произнес:

– Кто знает, как эта штука действует? Деревня похожа на большой часовой механизм. Его слаженная работа зависит от взаимодействия сотни деталей, из которых он состоит. Кто знает, почему механизм выходит из строя? Вроде бы все идет так же, как и в прошлом году, только вот людей, которые клянчат работу на рыночном выступе, стало больше, и меньше стало тех, кто покупает товары в лавках. Внезапно оказывается, что все голодны и никто не может позволить себе ничего купить.

Он сплюнул от возмущения.

– Мой па говорит, что мир катится вниз. Может быть, это только начало. Может, худшее еще впереди.

Тигхи почувствовал, как его желудок сжался, словно обоняние учуяло запах гари, резкий, сильный и противный. Однако он понимал, что это иллюзия, наваждение. Поблизости ничего не горело. Эту штуку с Тигхи сыграло его живое, разгоряченное воображение. Все катится по наклонной плоскости. Приближается катастрофа.

– Вот ведь какое дело, – сказал Акате, – я работаю с часами. Они делят день на десять часов. Но иногда ко мне попадают старые часы, у которых на циферблате двенадцать частей. Знаешь почему?

– Нет, – ответил Тигхи.

– Мир изменяется, вот почему. Я думаю, что когда-то день был достаточно велик, чтобы его можно было разделить на двенадцать часов. Это был золотой век. Так мне кажется. В старое доброе время дни были длиннее. Да и год тоже делился на двенадцать частей, а не на десять, как сейчас.

Он опять сплюнул и попрыгал, разминая ноги.

– У них всего было по двенадцать, – задумчиво произнес Тигхи, вспомнив, чему его учили. – Двенадцать месяцев, двенадцать пальцев на руках и двенадцать на ногах. Двенадцать племен, двенадцать степеней разделения.

– Ну и что?

– У нас двадцать месяцев. Это же все-таки больше.

– Они пришли из иного мира, – сказал Акате. – Они были другими людьми.

– Может, они и в самом деле явились из другого мира и нашли стену, – согласился Тигхи. – Однако мы берем свое начало от них.

Акате этот разговор уже порядком надоел.

– Ладно, – вздохнул он, – пора и за работу. Сколько языком ни полощи, в желудке полнее не будет.

Тигхи попрощался и ушел. Его не покидало состояние какой-то странной эйфории. Мир рушился, приходил в негодность, подобно старому часовому механизму. Думая об этом, Тигхи неспешно шел по торговому уступу и вдруг, сам не зная почему, бросился бежать. Быстро спустившись по сплошной лестнице, Тигхи рванул по выступу главной улицы. Его сердце распирало от радости, вызванной отчаянием. Он мчался изо всех сил, широко размахивая руками, мимо прохожих, провожавших его изумленными взглядами. Тигхи бежал так, словно хотел загореться от трения о воздух. Но вдруг оказался в конце выступа и, сделав еще пару широких шагов, резко остановился. Больше бежать некуда.

Вернувшись домой, Тигхи, к немалому своему удивлению, обнаружил деда, который навестил их во второй раз, что было неслыханно. Он сидел в кресле в главном пространстве, рядом с дедом стояла ма. Тигхи ворвался в дом радостный и веселый, слегка вспотевший от бега, лицо его светилось улыбкой. Однако одного взгляда на ма и деда оказалось достаточно, чтобы улыбка сразу же погасла.

– Привет, дед, – сказал он, – привет, ма.

– Мой мальчик, – произнес дед звонким, торжественным голосом.

Тигхи вспомнил слезу, которая собралась на нижней реснице, капелька прозрачной влаги, вспомнил, как она дрожала на самом краю, как сорвалась и покатилась вниз по сморщенной щеке.

– Дед, – тихо выдавил из себя Тигхи.

– Послушай своего деда, – сказала ма неприятным скрипучим голосом.

– То, что я собирался сказать, не займет много времени, – пообещал дед, вставая с кресла. – Я видел тебя на церемонии, мальчик.

– Да, дед.

– Я опять видел тебя с этой девчонкой. Девчонкой старого Уиттера. Он опасный человек и еретик. Я не хочу, чтобы ты связывался с ним или его дочкой. Это будет лишь на руку моим врагам.

– Тебе понятно? – спросила ма. Ее голос стал еще более неприятным в своей скрипучести. Выражение лица не предвещало ничего хорошего.

Тигхи весь сжался.

– Да, – ответил он. – Д-д-да, я понял.

В наступившей тишине Тигхи услышал, как бьется его сердце. Выдержав непродолжительную паузу, дед заговорил снова:

– Ты – сын принца этого княжества. У тебя свое место в порядке вещей, а эта девушка ниже тебя.

Дед опять сделал паузу и так пристально посмотрел на Тигхи, что тому показалось, будто взгляд пронзает его насквозь. Затем священник произнес:

– Ну что ж, этого вполне достаточно.

Неуклюже ступая, он направился к двери. Его старые колени издавали скрип.

– Да, этого достаточно.

– Проводи своего деда, – прошипела ма, и Тигхи, дернувшись так, словно ему отвесили пощечину, бросился вслед за старым священником.

Открыв перед ним рассветную дверь, мальчик подождал, пока дед переступит порог и отойдет на несколько шагов, и лишь затем закрыл дверь. Стоя в прихожей, Тигхи никак не решался вернуться в главное пространство. Он знал, что там его ждала ма. Ему отчаянно захотелось выскочить за дверь и бежать, куда глаза глядят; однако бежать было некуда. Ну что ж, подумал Тигхи, раз другого выхода нет, лучше покончить с этим как можно скорее. Он повернулся и понуро поплелся в главное пространство.

– Итак, – начала ма, – ты понял, что произошло?

Она явно чего-то недоговаривала. Тигхи захотелось узнать, что именно.

– Нет, – мрачно ответил он.

– Ты ведь знаешь, не так ли, что мы задолжали твоему деду? Знаешь, что потеря козы поставила нас в очень трудное положение. И теперь он ходит к нам, чтобы унизить меня. Он знает, что мне приходится соглашаться с ним, потому что мы задолжали ему.

Она умолкла, словно ожидала, что Тигхи скажет что-нибудь, но он не знал, что сказать, и опустил глаза.

Ма шагнула к нему. Ее гнев теперь стал очень реальным, очень жгучим; он обладал ее чертами.

– Ты путаешься с этой девчонкой и даешь ему лишнюю возможность унижать меня. Ты это понимаешь? Ты…

У нее перехватило дыхание. Она размахнулась правой рукой. Тигхи отшатнулся в сторону, уклоняясь от удара. Он не хотел этого делать, он знал, что лучше принять этот первый удар и просто рухнуть вниз, на пол, однако ничего не мог с собой поделать. Что-то просвистело мимо носа Тигхи, и на мгновение лицо ма словно окаменело в приступе безграничного, слепого бешенства.

В следующий момент, повинуясь силе инерции, ее тело слегка повернулось вокруг своей оси, и ма что-то забормотала, стараясь удержать равновесие. Тигхи увидел в ее руке камень, плоскую большую гальку вроде тех, что валялись на уступе. Его разум функционировал с удивительной четкостью и сразу же поставил вопрос относительно времени появления камня: то ли мать сходила за ним, пока дед ожидал его, то ли подыскала эту гальку еще раньше и припрятала для следующего раза, когда ею опять овладеет исступленная злоба. Тем временем ма, сделав шаг вперед и обретя равновесие, уже отвела руку назад для сокрушительного удара. Все мысли в голове Тигхи моментально остановились, замерли, оледенели. На этот раз движение ма сопровождалось скрипучим, берущим за живое криком, выползавшим из широко разинутого рта. У Тигхи достало мужества не сходить с места, пока его висок не ощутил вместе с дуновением воздуха прикосновение чего-то твердого, принесшего с собой острую, невыносимую боль. Удар был такой силы, что Тигхи свалился как подкошенный.

Пол. Тигхи лежал недвижим, как кукла, лишь смутно, сквозь какую-то пелену видя ма. Ее грудь бурно вздымалась. Она никак не могла отдышаться. Сейчас по всем законам должно последовать дальнейшее избиение, однако ма почему-то не спешила дать волю своему гневу и рукам. Она просто стояла и смотрела. Потом повернулась и ушла.

Тигхи лежал на полу, тихий и спокойный, с открытыми глазами. Его взгляд был устремлен в то место, где стена встречалась с потолком. Сначала он ничего не ощущал, потом появилась боль. Она приближалась подобно рокоту далекого грома, становясь сильнее с каждой секундой. Наконец она настигла мальчика и стала сверлить в том месте, куда пришелся удар камня. Он приложил к виску руку: мокро.

На сей раз встать на ноги оказалось труднее обычного. Ноги совсем не слушались. Встав на четвереньки, Тигхи завалился на бок. Отдышавшись, опять встал на четвереньки, а затем медленно и осторожно начал подниматься на ноги. Перед глазами все плыло. Его бросало то вправо, то влево. Тигхи походил на новорожденного козленка, который учится ходить и пробует свои ноги. Все же ему удалось добраться до своего закутка и лечь, точнее, рухнуть на постель.

Однако не успел Тигхи лечь, как в его голове опять начала пульсировать боль. Пытаясь избавиться от нее, он перевернулся на спину и, помогая себе локтями, сел, привалившись спиной к перегородке. Хотелось пить, но из главного пространства доносились звуки шагов ма – видно, ей не сиделось на месте. Она, судя по всему, еще взвинчена, и лучше пока не попадаться ей на глаза.

Что-то защекотало висок и скулу. Тигхи осторожно потрогал это место – пальцы сразу же стали мокрыми, и с них закапало. Мальчик чувствовал какую-то отстраненность от всего происшедшего, от раны, от жары и от крови, струившейся из виска. Вот только от боли, пульсирующей, бьющей толчками, отстраниться было нельзя. Она присутствовала постоянно.

Хотя состояние, в котором находился Тигхи, нельзя назвать сном, его сознание лишилось привычной ясности, и все сжалось, потеряло четкость очертаний и отдалилось. Единственной реальной вещью оставалась боль. Стемнело. Он видел перед собой лишь часть постели. Тигхи попытался поднять руку, но нервы отказались передавать команду. Его тело съехало вниз, и мальчик оказался бессилен предотвратить свое падение. Ударившись головой о матрац, он почувствовал резкую боль.

Некоторое время Тигхи лежал так, окутанный непроницаемой тьмой, и в голове у него помимо боли присутствовало какое-то странное ощущение падения. Потом кто-то помогал ему сесть и что-то при этом говорил. Эти слова, словно стрелы, пытались пронзить скорлупу боли. Па что-то прикладывал к голове сына. Тигхи никак не мог узнать знакомые черты. Все плыло перед глазами. Глубокие складки от носа к уголкам рта. Слегка выступающий вперед подбородок. Щетина, сотнями мельчайших черных точек покрывшая щеки, успевшая отрасти после утреннего бритья.

Па перевязал его голову какой-то тряпкой, дал воды и несколько стебельков ивовой травы. Пожевав их, Тигхи почувствовал, как боль немного утихла, но не исчезла совсем, отступила на задний план. Благодаря этому он смог лечь и уснуть.

Тигхи проснулся с непривычной сухостью во рту и ощущением слабости во всем теле. Все же ему удалось самостоятельно, хоть и пошатываясь, добраться до семейной раковины и ополоснуть голову. Полегчало.

Бесшумно возникший за спиной отец положил ему на плечо свою мозолистую исцарапанную руку.

– Тебе уже лучше? – спросил он тихим голосом.

– Лучше, – прошептал Тигхи.

Внимательным, испытующим взглядом, словно врач, па окинул сына с головы до ног, посмотрел ему в глаза и улыбнулся. Во всяком случае, растянул губы таким образом, что это походило на улыбку.

– Твоя голова скоро заживет.

Он не спросил, как сын поранил свою голову. В этом не было необходимости. В течение одного неуловимого мгновения Тигхи ощутил прочность уз, которые связывают па и его отпрыска, родство крови, которое невозможно выразить словами. Он сказал:

– Пойду-ка я подышу свежим воздухом.

– Неплохая идея, – одобрил па.

И Тигхи, пошатываясь, побрел в прихожую, распахнул рассветную дверь и, перешагнув порог, уселся на траву. День близился к концу. Тигхи слишком долго провалялся в своем алькове. Солнечные лучи падали теперь совсем отвесно, пробиваясь через высокие облака, отчего казалось, будто свет в буквальном смысле льется с неба, чей розовато-лиловый цвет постепенно переходил в коричневый. Птицы взвивались вверх и камнем падали вниз. Казалось, они вот-вот разобьются о выступ или утес, но один взмах крыльями – и птицы вновь оказывались в свободном пространстве. Они выискивали места, подходящие для ночевок, подальше от опасного соседства с человеком. Сквозь полуприкрытые веки Тигхи следил за их воздушными пируэтами.

В воздухе раздалось шуршание, и на траву в нескольких ярдах от Тигхи сел голубь. Мальчик протянул к нему руку, но голубь подскочил, взмахнул своими сильными, большими крыльями и исчез.

Глава 8

Дела в деревне шли все хуже и хуже. Акате и его па были вынуждены закрыть свою часовую мастерскую. Па Акате сказал, что у него есть знакомый в Мясниках, который мог бы помочь ему найти там работу. Они заплатили дожу положенный тариф за подъем по лестнице.

Тигхи проводил их обоих.

– Когда вы вернетесь? – спросил он.

– Если дела пойдут на лад, кто знает? – ответил Акате, закинув за плечи свой рюкзак. – Ну а если у нас ничего не получится, через неделю мы уже будем дома и начнем просить милостыню на кусок хлеба у наших друзей, чтобы не умереть с голоду.

При этом он усмехнулся. Усмехнулся и Тигхи, однако за этой шуткой и за слишком крепкими объятиями, которыми друзья обменялись на прощание, стояло отчаяние.

На рыночном выступе теперь было полно людей, слонявшихся в надежде получить работу. Лица некоторых производили удручающее впечатление своей изможденностью и впалыми щеками. Это были люди, которые неделями не ели ничего, кроме травы. Когда Тигхи забредал во время своих странствий на те утесы, где обычно паслись козьи стада, ему больше не удавалось побыть в одиночестве. Он теперь то и дело сталкивался там с людьми в рваной одежде и истощенными лицами, которые рвали траву и жевали ее с выражением полной безысходности. Иногда они спрашивали у Тигхи, не знает ли он, где можно найти хоть какую-нибудь работу, но чаще всего просили денег или еды. Тигхи старался избегать встреч с ними. Завидев их, он поворачивался к ним спиной и быстрым шагом направлялся к лестнице, чтобы спуститься на нижний уступ.

Почти целую неделю он не ходил к Уиттеру, а затем случайно повстречал старого торговца обезьянами на рыночном выступе.

– Привет, мой мальчик, – окликнул он его. – Давненько не видел тебя, давненько. Что же ты забыл нас? Моя девочка все время спрашивает о тебе?

Против своей воли Тигхи дал втянуть себя в разговор.

– В самом деле?

– Да чтоб мне провалиться на этом месте.

Тигхи улыбнулся:

– Вообще-то я уже подумывал о том, чтобы сегодня спуститься к вам. Сейчас мне нужно купить свечку, но я мог бы навестить вас попозже.

– Лучше вечером, – сказал старый Уиттер и сплюнул. Что бы он ни жевал, слюна у него всегда была черная. – Сейчас она на Раитвордских утесах, собирает корм для обезьян. Заходи вечером. Что у тебя с головой, парень?

– Ударился о дверь, – автоматически ответил Тигхи.

При мысли о том, что он снова увидит Уиттершу, все тело наполнилось светом и возбуждением. Однако ко всему этому примешивалось тяжелое чувство страха: ведь это серьезный проступок с его стороны, и притом преднамеренный. Однако совсем не обязательно, чтобы дед узнал. Ма тоже об этом знать не нужно.

Большинство торговцев на торговом уступе уже закрыли свои заведения, однако ма приказала ему принести свечку, и Тигхи отправился в свечную лавку, которая принадлежала женщине по имени Анши. Женщина имела давние связи с семьей Тигхи. Свечи делали главным образом из восковых секреций, которые соскребали с листьев некоторых растений, однако в таком деле нельзя было обойтись без определенной добавки козьего жира. Этот ингредиент придавал твердость конечному продукту. Ма сказала, что Анши отдаст ему свечку в зачет долга, являвшегося частью сложной системы взаимных обязательств. Тигхи охотно согласился забрать ее. Подойдя к свечной лавке, он увидел Анши, которая стояла, прислонившись спиной к двери, и курила.

– Доброго здоровья вам и привет, – сказал Тигхи, немного оробев. – Я пришел за свечкой. Моя ма сказала, что вы с ней обо всем договорились.

– Я принесу, – проговорила она. – Я сделала ее для твоей ма несколько дней назад. Я ждала тебя.

Анши зашла в свою лавку и, вернувшись со свечой, завернутой в травяную ткань, с улыбкой подала ее мальчику. Тигхи улыбнулся в ответ.

Он не спешил возвращаться домой. Отыскав расщелину на не слишком людном уступе, Тигхи забрался туда и стал смотреть в бледнеющее полуденное небо, по которому мчались облака костно-серого цвета. Он поиграл со свечкой, увесистой, как камень. Вдавил ноготь большого пальца в ее податливую поверхность. Как свеча могла иметь вес камня, но не его твердость? Интересный вопрос. Стало быть, воск состоит из другого вещества, не такого, как то, из которого сделан камень. Два разных вещества. Тигхи поразмышлял немного над тем, сколько же в природе различных веществ. Например, воздух и вода; затем хрупкие, твердые и мягкие субстанции. Однако эти мысли слишком утомляли его, и Тигхи оставил их. Его лицо нагрелось на солнце. Мальчик рассеянно поковырял мизинцем в носу.

На уступе вдруг появилась обезьяна, которая бежала, отталкиваясь задними конечностями и припадая на передние. Она исчезла прежде, чем Тигхи успел разглядеть, есть ли на ней ошейник.

По земле деловито сновали муравьи. Один за другим ползли они между травинками. Тигхи попытался представить мир, спустившись до их уровня. Должно быть, стебельки травы им кажутся огромными столбами, а крупинки грязи – большими валунами. Как же они тогда воспринимают Вселенную? Как плоскую поверхность, созданную неким Муравьем-Богом величиной с человека и усеянную огромными стволами травы?

Тигхи опустился на колени и пригляделся получше. Муравьи были красно-черные. Их щитки, раскрашенные полосками этих цветов, поблескивали, словно были из пластика. У каждого муравья на голове подрагивали нити-руки. Языки? Глаза на стебельках?

Однажды дед сказал, что у Тигхи мысли работают не в том направлении. Вместо того чтобы познавать Бога и держать язык за зубами, он слишком много времени тратит на то, чтобы задавать вопросы, на которые нет ответов.

Тигхи вздохнул. Пора идти домой. Он поднял с земли свечку и стряхнул с нее муравьев.

Мальчик шагал по тропинкам, истертым в пыль сотнями ног, тропинкам, врезавшимся в его память настолько, что он мог пройти по ним с закрытыми глазами. Однако он не стал закрывать глаза. Край почти рядом, и любого всегда подстерегает опасность подойти к нему слишком близко и, потеряв равновесие, свалиться в бездну. При мысли об этом у Тигхи опять неприятно свело внизу живота, и он выбрал тропу, которая проходила ближе других к вселяющей уверенность и спокойствие стене.

Спустившись по крутой лестнице, он оказался на выступе главной улицы. Лицо мальчика настолько примелькалось в этой части деревни, что несколько скитальцев даже помахали ему. Однако он лишь ускорил шаг и не стал отвечать на приветствия. Вперед, к концу выступа, вверх по общественной лестнице, зигзагом по верхним, коротким уступам, туда, где его дом.

От быстрой ходьбы Тигхи стало жарко, и прихожая обдала его приятной прохладой. Резкий переход от яркого солнца к домашнему полумраку на несколько мгновений ослепил его, однако глаза мальчика вскоре приспособились к новым условиям.

Он громко произнес:

– Ма, я принес свечку, – и прошел в главное пространство.

Там никого не было.

Очень странно. В последнее время ма практически не покидала дом. Тигхи зашел в кладовку, располагавшуюся в задней части дома. Она была практически пуста, если не считать нескольких соленых козьих лопаток, лежавших у стены. Выйдя из кладовки, Тигхи направился на кухню и немного поел. Свечка, все еще не распакованная, лежала на столе. Повинуясь безотчетному импульсу, Тигхи снял с нее обертку. Анши украсила свечу красной спиралеобразной полосой, что говорило об уважении, которое она питала к семье Тигхи. Ведь она могла бы дать им простую свечку и расквитаться с долгом, однако предпочла вложить в это изделие частичку лишнего труда.

Где же ма, не переставал удивляться Тигхи. Ее отсутствие начинало беспокоить мальчика. Он попытался нарисовать в своем воображении место, куда она могла пойти, однако никакие образы не являлись в голову. Это еще больше беспокоило его. Тигхи закрыл глаза и попытался вызвать в своей памяти хотя бы образ самой ма. То, что произошло, было еще более странным. Он пытался нарисовать ее лицо, глаза, нос, рот, однако образ постоянно ускользал из его головы. Уиттерша. Другие женщины из деревни. Кто угодно, только не его ма. От умственного напряжения у Тигхи начал пульсировать висок в том месте, куда пришелся удар камня. С ощущением боли к нему вдруг вернулся поразительный в своей четкости визуальный образ его ма. Отведя назад руку с зажатым в ней камнем, она вся напряглась от желания попасть в цель и ударить как можно сильнее. Лицо ма потемнело от гнева, губы сжались в тонкую прямую линию, и вся она представляла собой воплощение беспредельной злобы.

Тигхи поспешил прогнать этот образ из памяти.

Он должен найти свою ма. Где же она может быть? Деревня небольшая, и ему не составит особого труда найти ее. Необъяснимая тревога перешла в дурное предчувствие, которое стальным обручем сжало сердце.

Куда же, в конце концов, подевалась ма? Тигхи доел горбушку хлеба из травяной муки и запил водой, которую зачерпнул кружкой из чана. Затем вышел из дому и отправился в сторону, противоположную той, откуда он незадолго до этого пришел. Тигхи полагал, что его па все еще работает в доме на верхнем выступе.

Путь туда был очень сложным. Тигхи пришлось сначала спуститься на несколько уровней, а затем уже подниматься. Он миновал дома, принадлежавшие самым состоятельным людям в деревне. Их широкие и высокие двери выходили на просторные уступы. Все они сделали свое состояние на козах. Их стада насчитывали не один десяток животных. Они были настолько богаты, что могли позволить себе держать привратника, мужчину или женщину в обносках, которые сидели на корточках у рассветных дверей и отгоняли прохожих. На глазах Тигхи несколько нищих приближались к одной особенно роскошной двери несколько раз кряду, как назойливые мухи, и крикливый привратник, вооружившийся дубинкой, каждый раз отгонял их. Нищие бросались врассыпную и занимали места у края уступа. Спустя некоторое время они опять собирались в кучу и повторяли попытку. Тигхи, проходя мимо, подивился их настойчивости. Как они могут надеяться, что им разрешат попрошайничать у чужих дверей? Лишь крайнее отчаяние способно так сильно затмить разум.

Лужайка на верхнем уступе была скошена особым узорчатым образом. Специально нанятый садовник регулярно косил траву, а затем накладывал на скошенные участки доски в виде ромбоидального орнамента. Ходить ногами по такому красивому газону казалось святотатством. Неудивительно, что привратник, стоявший у дверей старой Мае, окинул Тигхи враждебным взглядом.

– Убирайся! – пролаял он. – На этом уступе нечего делать всяким праздношатающимся мальчишкам.

– Я не мальчишка, а юноша, почти уже мужчина, – с достоинством парировал Тигхи. Он был единственным отпрыском принца во всем княжестве и по своему статусу стоял гораздо выше какого-то привратника. – Я ищу своего па. Между прочим, он принц, и лучше будет, если вы впустите меня, чтобы я переговорил с ним.

– Ты хочешь поговорить со своим па? – удивленно переспросил привратник.

Тигхи несколько раз видел этого человека на рыночном выступе, но не знал его имени.

– Я знаю, что он работает на доме старой Мае.

– Я знаю его, я знаю старого Тигхи, – произнес привратник. – Он работал здесь с неделю или около того.

– Ну вот, работает и сейчас. Я думаю, сегодня он пришел сюда с моей ма, наверное, она помогает ему.

Издав короткий смешок, привратник закашлял, потом сплюнул.

– Твоей ма здесь нет, – заявил он уверенным тоном, – как нет и твоего па. Моя хозяйка очень недовольна им. Ведь она пошла ему навстречу. Проявила к нему доброту, а он отплатил тем, что не явился на работу.

– Что вы хотите сказать?

Привратник поковырял в зубах ногтем, опять сплюнул и проговорил:

– А ты туповат для сына принца.

Он осклабился в ехидной усмешке.

– Мой па сегодня не приходил на работу?

– Ты что, глухой? Я же так и сказал. Хочешь, чтобы я прокричал это тебе в ухо?

Тигхи поспешил прочь.

Теперь он совсем потерял голову от страха. Па никак не мог не явиться на работу. Так уж он скроен, его па. Тигхи сломя голову слетел по крутым, без площадок между пролетами лестницам, соединявшим уступы, а затем помчался по выступу главной улицы. Женщина по имени Бек ходила среди скитальцев, сидевших на земле, с противнем свежеиспеченного травяного хлеба и котлетами из мяса насекомых. Деньги были у немногих, да и то немногое, что у них имелось, бродяги приберегали на оплату прохода по лестнице дожа, чтобы добраться до Мясников и найти там более или менее подходящую работу. Мрачные, исхудавшие лица с ввалившимися глазами двигались влево-вправо: «Нет, спасибо». Некоторые закрывали глаза и поворачивались к стене, как бы отрицая само существование пищи. Однако время от времени кто-нибудь из скитальцев все же не выдерживал и уступал чувству голода, отдавая последние деньги ради преходящего удовлетворения ощутить сытость хотя бы на час, порадовать язык вкусом хлеба.

Тигхи тронул Бек за руку.

– Привет, Бек, – сказал он. – Ты здесь крутишься весь день?

– С тех пор, как на рассвете улегся ветер. А что?

– Ты, случайно, не видела, мой па не проходил здесь? И возможно, с ним была моя ма?

Бек посмотрела на Тигхи каким-то особенным образом.

– Вкусная пища! – возвестила она громким голосом. – Работать всегда лучше на полный желудок! Вы это прекрасно знаете, уважаемые господа и дамы!

Затем уже гораздо тише добавила:

– Вот что я скажу тебе, малыш, я не видела, чтобы твоя ма выходила из дому последние несколько месяцев. Особенно с тех пор, как вы потеряли ту козу, что свалилась с края.

– Но мой па? Ты же не могла не видеть его этим утром? Он должен был проходить здесь по пути на работу?

– Я вижу его почти каждый день, – ответила Бек, – но сегодня он не проходил. И даже сама мысль о том, что твоя ма могла показаться на выступе главной улицы, кажется невероятной, думается мне.

– Ты могла не заметить его.

Бек отхаркалась и выплюнула мокроту.

– Если бы я не замечала проходящих здесь людей, я бы разорилась вчистую, – сказала она. – Нет, он не проходил здесь.

Последние слова Тигхи услышал уже на бегу. Но он не знал, куда бежать. Если па не проходил по выступу главной улицы, значит, он должен быть где-нибудь на Левосторонних уступах, однако они были слишком узкие, и вряд ли па стал задерживаться на них. Вверх по Левосторонней лестнице и к козьему загону. За козами здесь присматривал человек, у которого не было одной руки. Его звали Ротрок. Завидя Тигхи, он сразу же выскочил из пещеры.

– Думаешь, твоя семья может бросить на меня коз и забыть обо всем? – заорал он.

– Ты видел сегодня моего па? – завопил Тигхи, уворачиваясь от руки, которую Ротрок раздраженно выбросил вперед. – Ты видел мою ма?

– Утром приходила Делеши, – прорычал Ротрок. Делеши была девушкой, которая пасла их коз после того, как прогнали Кару. – Все было как обычно: она пришла, и мы с ней стали ждать твоего па. Но он не появился. Без твоего па я не мог отдать ваших коз этой девушке – а вдруг что-нибудь случилось бы? Поэтому она пошла его искать. Потом вернулась и сказала мне, что ваш дом пуст. И вот эти козы остались здесь на целый день, и меня уже тошнит от них. Это же загон для коз, а не пастбище. Здесь им нечего есть, и они ломают изгородь. И все время блеют. Я вовсе не должен сидеть здесь весь день – у меня есть и другая работа.

Сказав это, Ротрок скорее всего приврал. Он должен благодарить судьбу за единственную работу, которая у него уже была, учитывая его увечье. Скорее всего он целыми днями только и делал, что дремал на солнце. Дурное предчувствие, острое и резкое, овладело Тигхи целиком, без остатка. Он внезапно почувствовал себя совсем юным и маленьким, а не восьмилетним юношей, почти мужчиной. Случилась какая-то беда. Па всегда приходил утром проверить коз и передать их тому, кто должен пасти их в течение дня. Все благосостояние семьи зависело от коз. Даже на мгновение невозможно было представить себе, чтобы о них забыли.

– Где же па? – прерывисто дыша, выпалил Тигхи.

– Откуда же мне знать. Да и какое это имеет значение? – выкрикнул Ротрок, оживленно жестикулируя единственной рукой. – Что делать с козами? Они не могут оставаться здесь весь день. Забери их – отведи на пастбище, и пусть они там наедятся травы до отвала.

Но Тигхи уже был далеко. Он вспомнил, что в деревне есть еще одно место, где мог оказаться его па. Мальчик дышал часто и тяжело, как загнанное животное, но не от напряжения. Он шел довольно медленно, не бежал. Задыхался он от страха. Именно поэтому и не бежал: где-то на задворках сознания гнездились зачатки зловещих мыслей, и некий внутренний голос нашептывал не ходить туда. Какая-то его часть не хотела обнаружить, что па и ма там нет. Потому что если их там нет, значит, их вообще нет в деревне, а если они оставили деревню, значит, безымянная, бессловесная пустота разбухла и, перевалив через край уступа, подобно огромному бесцветному и бесформенному языку, слизнула их в ничто. Тигхи был не в силах думать об этом. Он гнал от себя ужасную мысль.

Дом, принадлежавший деду, находился в дальнем конце выступа главной улицы, там же, где и дом дожа. Тигхи очень редко посещал его, а последний год и вообще ни разу там не был.

Изнутри послышался голос деда. С тех пор как умер Констак и его сожгли на погребальном костре, дед редко показывался в деревне. Однако в его голосе чувствовалась сила и энергия:

– Если хочешь постучать, так стучи, а не скребись, как обезьяна.

– Дед, – воззвал к нему Тигхи, – па у тебя? Ма с ним? Я пришел поговорить с ними.

– Что ты мелешь? – отозвался дед. – Твои па и ма никогда не приходят сюда. Боже упаси, чтобы они когда-либо стали утруждать себя и оказывать мне такую честь. Что ты говоришь?

– Дед, – еще раз воззвал к нему Тигхи. К своему удивлению, мальчик обнаружил, что его голос дрожит. Он заплакал. – Дед?

Тишина. Затем… «Входи, отрок». И, подняв щеколду, Тигхи шагнул вперед, погружаясь в дымную темноту дома деда.

Глава 9

В жизни Тигхи наступили перемены, но не к лучшему. Первое время он корил себя, думая, что если бы тогда не проводил бесцельно время на уступе, наблюдая за муравьями, а сразу пошел со свечкой домой, то, возможно, ему еще удалось бы застать своих родителей до их исчезновения. Мальчику постоянно являлись видения, в которых ма и па в тишине, царившей в доме, собирали вещи в сумки. Однако это не соответствовало действительности, потому что родители не взяли с собой ничего. Ни одна вещь не пропала. Все в доме оставалось, как раньше. Тигхи все еще цеплялся за надежду, что па и ма живы. Очевидно, существовала какая-то очень веская причина, раз родители покинули дом впопыхах, не взяв с собой ничего и не предупредив сына. Они специально послали его за свечкой, а затем без лишнего шума растворились в неизвестности.

– Куда они могли пойти? – спросил он как-то раз деда.

Прошло всего лишь несколько дней после исчезновения па и ма. Сначала Тигхи по простоте душевной изливал свою грусть деду. Потребовалось некоторое время, пока он научился прятать свои истинные чувства.

– А вдруг они отправились в Мясники, как ты думаешь?

У деда был посох из настоящего дерева. Тигхи часто видел, как он носил его с собой. Раньше Тигхи не обращал на посох особого внимания, полагая, впрочем, что он имел какое-то религиозное предназначение. Теперь он обнаружил, что эта штука обладает и другими функциями. Дед имел обыкновение, придя в негодование по тому или иному поводу, хвататься за посох и награждать юношу ударами по туловищу или даже голове. Несмотря на то что у посоха был тупой конец, удары причиняли нестерпимую боль. В последнее время дед использовал посох подобным образом все чаще и чаще.

– Твоим па и ма не следовало бы бросать свою деревню, – заявил он, глядя на Тигхи, скулившего и корчившегося от боли на полу.

Затем прошествовал к выходу.

Может показаться странным, но исчезновение родителей Тигхи вызвало у деда прилив жизненных сил. Безвылазно просидев дома целый месяц, старик внезапно появился на людях и развил бурную деятельность. Первым делом он предъявил права на коз – хотя по закону козы должны были являться собственностью Тигхи. Юноши могли наследовать имущество, если деревня считала их достаточно возмужавшими, а Тигхи до совершеннолетия оставались считанные месяцы. Однако дед просто-напросто загреб себе коз. Явился к козьему загону вместе с одним из своих помощников и объявил старому Ротроку, что козы принадлежат ему. Он отказался от услуг пастушки и поручил уход за животными своему помощнику.

Вслед за этим дед наложил лапу на имущество, остававшееся в опустевшем доме. По его приказу было объявлено о продаже всех вещей, принадлежавших принцу и его семье. Поскольку деревня и так переживала не лучшие свои времена, покупателей нашлось немного, и большая часть вещей перекочевала в собственный дом деда, который по размеру уступал дому принца, и теперь в нем было не повернуться. Из разговоров с людьми, которые побаивались проповедника и потому старались не слишком распространяться насчет его делишек, Тигхи все же узнал, что дед пытался продать пустой дом. С этой целью он поднимался на верхний уступ и предлагал дом в обмен на коз, желая увеличить свое и без того большое стадо.

Однако дома не пользовались спросом. В поисках лучшей доли люди начинали покидать деревню и перебираться вверх по стене в Мясники и Жмыхи. Население таяло на глазах, и уже несколько домов пустовало. Несмотря на то что коренных жителей становилось меньше, общее количество людей в деревне не только не уменьшалось, но даже увеличивалось за счет переселенцев, двигавшихся вверх по стене из Плавильни и Сердцевидного Уступа. Однако у этих несчастных скитальцев не было денег на покупку дома – иначе они никогда не покинули бы насиженных мест.

Вначале Тигхи находился под впечатлением от пропажи своих па и ма и потому безучастно наблюдал за махинациями деда, пропуская их мимо своего внимания. Разумеется, он мог бы опротестовать действия старика. Такая мысль приходила мальчику в голову. Он мог бы пойти к дожу и попросить вынести свое официальное постановление. Однако дож и его дед были друзьями, соседями, и такой шаг ни к чему не привел бы. В действительности возня с его имуществом мало заботила юношу. Вместо этого он то и дело прокручивал в голове различные варианты судьбы своих родителей. Он рисовал их в своем воображении тихо и незаметно ускользающими из дома и из деревни. Но ведь никто не видел, как они уходили, никто не видел, как они проходили по рыночному выступу, да и сам дож утверждал, что в то утро не получал платы за подъем по лестнице, а значит, никто не направлялся в Мясники.

Может, они переоделись и, проскользнув незамеченными по людному рыночному выступу, пробрались вниз по утесам на Сердцевидный Уступ, хотя с какой стати кому бы то ни было могло понадобиться спускаться в деревню, где, по словам скитальцев, люди уже начали умирать от слишком скудной пищи? Их рацион состоял из одной травы. Возможно, размышлял Тигхи, они отправились еще ниже. Там, внизу, стена становилась более ровной и отвесной, и все полагали, что в конце концов все тропы и утесы сходят на нет, превращаясь в абсолютно гладкую поверхность. Однако из уст в уста передавались рассказы путешественников, до неузнаваемости искаженные и ставшие легендами. В них говорилось о трудных дорогах и невероятных возможностях для искателей приключений и первопроходцев, которые отваживались забраться столь далеко вниз. Возможно, его родители – хотя это так непохоже на них! Но, возможно… – поддались соблазну, заключавшемуся в этих историях.

Да, подумал про себя Тигхи, потеря козы пробила огромную брешь в их финансах. Нищета, в которую погрузилась деревня, не позволяла родителям поправить дела и обрести прежний статус. Может, они отправились на поиски новых сокровищ. И вернутся с мешками соли, металлов, пластика и прочих ценных вещей. Вернутся на следующей неделе во главе каравана слуг, несущих сумки и узлы с сокровищами, и возродят деревню, а его па утвердится в положении принца, окруженный новым величием.

На этой стадии буйных фантазий Тигхи обычно прошибала слеза, потому что, строя воздушные замки все выше и выше, он в глубине своего сердца понимал, что все это нереально. Юноша плакал еще и потому, что в самой глубине его мечтаний присутствовало ничто, невыразимая пустота, которая поглощала образ его ма и па.

Это была правда, но говорить о ней было нельзя.

Как-то на выступе главной улицы собралась едва ли не половина всех жителей деревни Уютный Утес. Дед Джаффи и Тигхи заставил явиться туда, доверив попечению своих двух помощников.

– Веди себя прилично, когда я буду выступать перед деревней, парень, – сказал он Тигхи, прежде чем выйти из дому.

Чтобы слова оказали должное воздействие, дед сопроводил их наглядным примером. Он приказал Тигхи высунуть язык изо рта и затем больно ухватил его большим и указательным пальцами.

– Так ты будешь вести себя тихо и спокойно?

Тигхи выразил согласие мычанием, поскольку ни говорить, ни даже кивнуть с языком, зажатым таким образом, был не в состоянии. И потому, когда они пришли на выступ, юноша оказался между двумя помощниками деда, которые время от времени пинали его ногами по голеням или щипали за руки повыше локтей, чтобы он не вздумал своей болтовней нарушить общее спокойствие.

Дед обратился к собравшейся толпе:

– Княжеству необходим принц, – начал он. – Немногие станут отрицать этот факт. И все же, можем ли мы быть уверены, что наш принц покинул нас навсегда? Трудные времена стали, трудные времена.

Люди согласно кивали и, повторяя фразы из речи деда, эхом вторили ему. Трудные времена, это верно. Да, княжеству необходим принц. Можем ли мы быть уверены?

– Я говорю, – разглагольствовал дед, воздев к небу обе руки, – что нашему княжеству нужен принц. К концу этого года юноша, мой внучатый отпрыск, достигнет совершеннолетия и тогда сможет возложить на себя бремя этих обязанностей – если наш принц не вернется. Если он не вернется, давайте в конце года коронуем этого юношу, сделаем его принцем.

Это событие должно было произойти через десять месяцев после достижения Тигхи совершеннолетия, однако юноша ничего не сказал. В толпе раздался одобрительный ропот.

– А до того времени, – сказал дед, понизив свой голос и уронив руки, – я – ваш священник, ваш посредник между Богом и людьми, – буду заботиться об этом юноше. Он будет жить в моем доме, мой собственный внук.

Кто-то издал радостное восклицание, за которым последовали сдержанные аплодисменты. Однако к этому времени собравшиеся ощутили на себе первые редкие капли влаги, конденсировавшиеся в воздухе, которые вскоре перешли в моросящий дождь. Люди стали расходиться в поисках укрытий. Помощники деда ухватили Тигхи за наиболее чувствительные части его рук, ближе к подмышкам, при этом постаравшись (во всяком случае, так показалось юноше) запустить ему в кожу ногти, и практически поволокли его назад, в дом деда.

Дом его родителей, освободившийся от всякой мебели и утвари, быстро пришел в негодность. Тигхи спал в главном пространстве дома своего деда, свернувшись калачиком на жестком полу. Днем он отчаянно хандрил взаперти, пока дед расхаживал по деревне, улаживая проблемы, возникшие в связи с переходом к нему имущества исчезнувшего принца. Иногда к деду обращались люди, считавшие, что имеют законное право претендовать на часть козы или даже на целую тушу. В деревне шли постоянные, хотя и подспудные споры насчет того, могут ли быть унаследованы долги. Однако дед переговорил с дожем, и тот объявил, что закон не допускает таких вещей. Кроме того, люди в большинстве своем сильно побаивались деда.

Вообще-то закон был чрезвычайно запутанным и допускал разные толкования. Если родители Тигхи действительно мертвы, значит, с ними умерли и их долги. Однако возражали кредиторы, явных и недвусмысленных доказательств их смерти никто представить не мог. Дед не унаследовал их имущество, он просто опекал его до их возвращения, а стало быть, к нему переходила ответственность не только за животных принца, но и за его долги. Дож действовал по закону, однако это не помешало некоторым жителям деревни явиться к дому деда и барабанить в двери, требуя уплаты. Многие боялись деда, но кое-кто решил бросить ему вызов. Тяжелые времена сделали людей отчаянными. Эти моменты, когда кредиторы ломились в дверь, были одними из самых тяжелых в жизни Тигхи.

– А ну, выходи, хитрый поп! – кричал, бывало, кто-нибудь снаружи. – Твоя дочь все еще жива, прячется где-то, значит, живы и ее долги!

Однако слова эти, произнесенные вслух, оказывали обратное воздействие на воображение Тигхи; ему было гораздо труднее вытравить из своего сознания мысль о том, что его па и ма мертвы.

Мертвы. Упали к Богу, находящемуся на дне мира.

Деду, должно быть, еще тяжелее, размышлял Тигхи. Если его дочь и муж его дочери действительно упали с мира, значит, их души не вознесутся на небеса. Ведь деревня не может сжечь тела и вместе с дымом послать их души на небо. Однако деда это, похоже, не беспокоило. Он ходил по деревне и занимался своими делами. Копил богатство, делая это во славу Бога. Так, во всяком случае, он говорил.

Люди боялись деда, и Тигхи знал почему. Стоило деду бросить на юношу хотя бы мимолетный взгляд, как того передергивало, как от острой зубной боли. Он орудовал своим деревянным посохом не хуже молодого мужчины и очень метко тыкал его концом в тело или лицо Тигхи. Один раз дед так сильно избил юношу, что у того оказалась сломанной скуловая кость. Тигхи был в этом совершенно уверен: боль в скуле была очень сильной и не утихала много часов.

Тигхи пытался не попадаться деду на глаза, вообще не привлекать к себе его внимания. Однако он скучал по родителям, и время от времени чувства брали верх над благоразумием. Однажды Тигхи сказал:

– Может быть, мои па и ма незаметно проскользнули по лестнице дожа.

Дед злобно воззрился на него, посасывая свою грассвидовую трубку.

– Гм?

– Может, они переоделись и поднялись в Мясники. Или у них была договоренность с дожем…

Деду пришлось наклониться вперед, чтобы дотянуться до посоха.

– С тобой говорили мои враги? Нас с дожем связывает дружба, причем очень давняя, – прорычал он, вставая. При этом его суставы издали страшный скрип. – Ты осмеливаешься предположить, что дож мог солгать мне?

Удар посохом пришелся по левому плечу Тигхи.

Если дед днем оставался дома – а такое иногда случалось, – Тигхи незаметно выскальзывал из дому и бродил по деревне, как и раньше. Сначала он шел от утеса к утесу, проверяя один уступ за другим, тщательно прочесывая всю деревню, словно надеясь случайно натолкнуться на своих па и ма, смеющихся вместе, выходя из чьего-нибудь дома, или сидящих на солнышке рука об руку. Тигхи действовал методично и последовательно, идя от нижних уступов к верхним или наоборот.

Иногда он навещал свой старый дом. Рассветная дверь была сломана. Очевидно, это сделали скитальцы. Судя по всему, кто-то прошел по всему дому в поисках пищи или чего-либо на продажу. Однако ни пищи, ни вещей, которые имели бы хоть какую-то ценность, здесь давно уже не было и в помине. Об этом позаботился дед. Когда Тигхи вернулся домой в первый раз после исчезновения родителей, у юноши теплилась мысль, что здесь ему будет уютнее и спокойнее, чем в доме деда, где даже воздух был наполнен враждебностью. Он свернулся калачиком в своем алькове, в том самом пространстве, где спал с тех пор, как был мальчиком, и попытался потерять сознание. И поплыл по волнам своей памяти, преследуемый кошмарами, от которых неприятно сводило внизу живота. Падение. Лицо ма, искаженное агонией гнева. Приступ бешенства, и он тому причиной. Расчлененные, размозженные остатки их тел, разбросанные по краям уступов и утесов.

– Ты шатаешься по деревне, как скиталец, – как-то вечером рявкнул на него дед.

Пища в его доме была скудной и не такой вкусной, как та, к которой привык юноша. Тигхи по-прежнему пил козье молоко, и дед выпекал из травяной муки формовой хлеб. Однако в нем совсем не было семян, а вкусные насекомые, которые ма запекала в неограниченном количестве, попадались лишь изредка. Когда дед сказал это, Тигхи сидел на полу, поджав под себя ноги, и жевал кусок недопеченного хлеба.

– Ты слышишь меня? – повторил дед громче. – Ты шатаешься по деревне совсем как бездомный скиталец.

– Да, дед.

– Это должно прекратиться. Мы подыщем тебе работу. Ты уже достаточно взрослый, чтобы работать. До сих пор ты вел жизнь без тревог и забот. Ну что ж, пора тебе перестать быть мальчиком и становиться мужчиной, трудом зарабатывать себе, на жизнь.

Тигхи чуть было не спросил, не означает ли это, что, будучи мужчиной, он унаследует княжество своих родителей и даже их имущество, но вовремя прикусил язык. Дед впадет в бешенство, и его деревянный посох изрядно погуляет по спине юноши. И дело вовсе не в том, что Тигхи это здорово задевало за живое. Его нисколько не беспокоило, станет он принцем или нет. Что проку? Юношу не волновало даже то, что дед присвоил себе коз, принадлежавших его семье. Все равно он не знал, что делать с козами, как ухаживать за ними или как ими торговать.

– Ты больше не спускаешься в обезьяньи хоромы этого еретика? – угрожающим тоном спросил дед.

– Нет, дед.

– Ладно. Мне бы не хотелось услышать от людей, что ты бываешь там. Это придало бы жара моим врагам. Теперь ты под моей опекой, и я намереваюсь учинить за тобой надлежащий присмотр. Твоя ма слишком миндальничала с тобой, вот ты и распустился.

– Да, дед.

– Я не буду смотреть сквозь пальцы, если узнаю, что ты по-прежнему якшаешься с этим вредным еретиком.

Тигхи и в самом деле давно уже не бывал у старого Уиттера. С тех пор как исчезли родители, прошло две недели, и все это время у Тигхи ни разу не возникло желания спуститься по лестнице. Вместо этого он мечтал о Уиттерше. Его мысли были полны этой призрачной, воображаемой девушкой, когда юноша ложился спать на полу дома деда. Накрывшись ковриком, сплетенным из стеблей травы, Тигхи крепко сжимал свои бедра, сунув между ними руку, и очень осторожно, постепенно напрягал свои мускулы. Давление, которому подвергался конец его вика, приводило к тому, что он становился жестким и твердым, как пластик, и Тигхи закрывал глаза и рисовал в своем воображении образ Уиттерши, ее приятную, бархатистую на ощупь кожу, обнаженное тело, скрытое под грубой тканью юбки, лукавую улыбку. Когда ее лицо озарялось этой улыбкой, вик избавлялся от своего груза, а в душе юноши вдруг вспыхивал ослепительно яркий солнечный свет, который заливал ее всю без остатка. Тело Тигхи содрогалось в невыразимо приятных конвульсиях, а волосы на животе склеивались от излившейся на них густой липкой жидкости.

Как-то вечером он лежал, свернувшись калачиком, в своем уголке, и случайно подслушал разговор, который вел дед со своими двумя помощниками. Они намеревались зарезать козу и устроить праздник. Тигхи изумился и вознегодовал. Зарезать козу могли позволить себе лишь самые богатые семьи в деревне, если им нужно было отпраздновать какое-то важное событие в своей жизни, свадьбу например, и животное забивали, чтобы накормить большое число гостей. Однако чтобы человек, занимавший такое положение, как дед, и в такое время, как сейчас, когда его дочь и зять, возможно, погибли и их души витают неизвестно где, за краем мира, мог решиться на такой шаг… это казалось Тигхи непостижимым и кощунственным. Из того, что подслушал Тигхи, явствовало, что дед и его приспешники ломают голову главным образом над тем, как избежать нежелательной для них реакции со стороны жителей деревни. Несколько раз в разговоре упоминалось о доже.

В конце концов, одурманенный дымом, изрыгавшимся сразу из трех трубок, Тигхи погрузился в сон. А утром обнаружил, что не может встать. Все казалось бессмысленным. Его па и ма умерли. Исчезли навсегда. Так о чем теперь беспокоиться? В голове юноши было такое ощущение, словно там пылал костер, который оставил в его мозгах сухой, горячий пепел. Он перевернулся на спину и застыл в болезненной неподвижности.

Пришел дед и, застав его в таком состоянии, поднял с пола несколькими хлесткими ударами посоха. Заскулив, как обезьяна, Тигхи кое-как поднялся на ноги и побежал зигзагами, уклоняясь от посоха, пока не выскочил за дверь. Вслед ему звучал голос деда:

– Скоро мы найдем тебе работу.

Яркое солнце ударило по глазам, и Тигхи часто заморгал. Делать было нечего, и он отправился бродить по выступу главной улицы. Скитальцев здесь стало еще больше, чем раньше. Они сидели на корточках на земле или прислонившись спиной к стене. Скучные, мертвые лица, глаза, смотревшие в никуда. Тигхи так и подмывало крикнуть им:

– Моя ма исчезла. Она исчезла навсегда.

Ему стоило немалого труда перебороть в себе это желание, которое свербело в мозгах, пронизывая их насквозь. Во рту пересохло. Тигхи двигался вкривь и вкось шатающейся, вихляющей походкой и однажды оказался даже у края выступа. Он думал про себя: «Если я упаду, значит, упаду. Так тому и быть».

Вслед за этой мыслью появилась другая: «Надеюсь, что я упаду. Надеюсь, что я умру».

Может быть, он, падая, долетит до самого основания стены, туда, где живет Бог, хотя дед отрицал это. Однако реальное ощущение близости края мира было не слишком приятным: внизу живота противно засосало, и ноги сами, не подчиняясь мыслям, увели юношу в сторону и не дали случиться непоправимому, великому падению.

Ему захотелось есть. Пролежав на полу все утро, он пропустил завтрак. Казалось, желудок кто-то стиснул в кулаке. Однако у Тигхи не было денег, а возвращаться в дом деда, чтобы найти там что-нибудь перекусить, ему не хотелось. Спина все еще ныла от ударов посоха. Тигхи бесцельно шатался взад-вперед по выступу, не имея конкретного намерения пойти куда-либо. Затем он уселся на землю на левой стороне выступа главной улицы и приставил ко лбу ладонь, чтобы солнце не слепило глаза. В небе кружили стаи птиц, образовывая самые разные узоры. Они то слетались вместе, то разлетались во все стороны. На его плечо легла чья-то рука.

– Ну, парень, вот мы и встретились снова.

Это был старый Уиттер.

– Привет, – сказал Тигхи, слегка прищурившись.

В руках у Уиттера был маленький мешочек соли.

– Понимаешь, обезьянам соль нужна не меньше, чем нам, людям, – сказал он. – Сегодня приходил торговец и приносил огромный рюкзак с ней. К тому же и цены на соль упали.

– Я голоден, – пожаловался Тигхи.

– Пошли к нам, – предложил Уиттер. – У нас найдется что перекусить. Моя девочка все время спрашивает о тебе.

Словно в тумане и все же полностью отдавая себе отчет в том, что совершает очень серьезный проступок, Тигхи последовал за Уиттером. Они прошли по пологой части выступа главной улицы, а затем спустились по лестнице на уступ старого Уиттера. Внизу Тигхи овладела робость, и он остановился у двери дома, не решаясь войти. Уиттер заметил его смятение и произнес:

– Я скажу своей дочке, чтобы она вышла к тебе.

Он повернулся и открыл дверь, но затем, остановившись на пороге, опять повернулся и с некоторым усилием добавил:

– Мне очень жаль, что все так вышло. С твоими па и ма. Да, очень жаль.

Уиттерша появилась через считанные мгновения. Ее лицо расцвело в улыбке. Тигхи почувствовал, как к горлу подступили слезы, однако усилием воли заставил их отступить.

– Привет, – сказала она. – Мне нужно отнести эту соль обезьянам. Пойдем вместе.

Тигхи последовал за ней.

Они ступили на очень узкую тропинку, и Тигхи повернул голову к стене, чтобы не смотреть на край, который был совсем близко, в паре шагов. Он опасался головокружения. Затем тропинка вывела их к гряде травянистых утесов, которые уже начали разрушаться. Здесь и паслись обезьяны Уиттера. Из стены торчало несколько полусгнивших колышков с обрывками веревок. Обезьяны паслись свободно. Уиттер так долго держал здесь животных, что они привыкли к этому месту и не делали попыток убежать. Обросшие шерстью тела, каждое величиной с ребенка, не более, сгрудились вокруг Уиттерши, которая отламывала кусочки соли и раздавала их обезьянам. Черные цепкие пальцы хватали лакомство и тут же отправляли в рот. Глухое ворчание время от времени прерывалось резкими визгами, когда животные, оскалив зубы, были готовы вцепиться друг в друга.

– До меня дошли слухи насчет твоих па и ма, и я даже не знаю, как тебя утешить, – произнесла Уиттерша, слегка повысив голос, чтобы тот не утонул в обезьяньем гвалте.

Тигхи промолчал. Отыскав утес пошире других, он уселся спиной к стене. Уиттерша покончила с кормежкой животных и, подойдя к юноше, села рядом.

– Тяжелое время для тебя, – проговорила она.

– Да уж куда тяжелее.

Ее пальцы прикоснулись к плечу Тигхи, и даже несмотря на то, что настроение у него было хуже некуда, несмотря на тоску, камнем лежавшую на сердце, Тигхи почувствовал, как его вик немного напрягся.

– В деревне теперь разное болтают, – сказала Уиттерша. – Многие говорят, что ты должен стать принцем и сам распоряжаться своим состоянием, на которое у твоего деда нет никаких прав.

Тигхи посмотрел на нее. В глазах девушки читались раздражение и нетерпеливое желание. Несмотря на туман грусти, застилавший его разум, Тигхи все же распознал ее взгляд. Если бы он стал принцем, значит, был бы совершеннолетним холостым мужчиной с пятью козами и собственным домом. Заманчивая цель для дочери торговца обезьянами.

– Ясное дело, – ответил он.

Уиттерша откинулась назад, и ее глаза заблестели на солнце.

– Я знаю, что твой дед в очень хороших отношениях с дожем, однако должен быть какой-то выход. Если бы ты стоял на своем, все получилось бы. Под лежачий камень вода не течет. Потребуй коз. Предъяви на них права – а почему бы и нет? Только подумай, Тигхи, шесть коз!

– Пять, – поправил он ее тихим голосом.

Затем Уиттерша придвинулась к Тигхи, обдав жарким дыханием его шею.

– Это твое добро, ты же знаешь. Тебе нужно стать принцем и вести себя так, как подобает принцу. Тебе нужно пойти и забрать все это.

– Наверное, – согласился Тигхи. Все его тело ощущало безграничную усталость. И самое ужасное – им завладело чувство, говорившее, что он одинок, что у него нет никого в любом месте стены, кому он был бы небезразличен сам по себе. Он был не человеком, а лишь законным каналом для получения наследства. И все же, несмотря на эту глубокую грусть, его вик встал и напрягся, образовав выпуклость в штанах. Он выдавал Тигхи.

– Ты мне всегда нравился, ты же знаешь это, – тем временем говорила Уиттерша.

Ее голос звучал откуда-то издалека, несмотря на то, что слова были сказаны Тигхи прямо в ухо. Его взгляд был устремлен вперед. Голубое небо. Существует ли в этом далеком голубом пространстве другая стена, чистая, ровная стена? И действительно ли она делает воздух таким голубым?

– Ты же знаешь это, ведь правда? – спросила она.

Тигхи слегка повернул голову, и Уиттерша поцеловала его прямо в губы. Затем хихикнула. Пока они разговаривали, обезьяны устроились на соседних утесах и с глухим ворчанием выискивали друг у друга блох, вырывали из земли стебли травы и хлопали себя по макушкам голов ладонями своих длинных, узких рук. Тигхи почувствовал, как сердце учащенно забилось в груди.

– Будет лучше, если мой па не увидит, как мы целуемся здесь, – произнесла Уиттерша и бросила на Тигхи почти застенчивый взгляд.

Действуя импульсивно, Тигхи резко наклонил свою голову вперед и неожиданно для Уиттерши урвал у нее поцелуй. Его вик так напрягся, что юноше стало больно. Тигхи поднял руку и сжал плечо девушки, а затем его рука переместилась на ее правую грудь, мягкую и податливую, как глина. Уиттерша по-прежнему улыбалась, однако поспешила отвести руку Тигхи в сторону. Он попробовал было ринуться вперед и снова поцеловать ее, но девушка успела откинуть голову назад.

– Подожди, – произнесла она.

Положив руки на плечи юноши, Уиттерша всем телом подалась вперед и толкнула его так, что Тигхи опять оказался прижатым спиной к стене.

– Некоторым парням такая забава нравится, – сказала она едва слышным голосом и снова рассмеялась.

Даже когда ее руки уже скользнули по его животу, Тигхи не мог избавиться от странного чувства. Эти слова словно оцарапали его. Некоторым парням? Каким парням? Перед ним развернулась бездна возможностей, подсказанных ревностью. Каких парней подразумевала Уиттерша? С кем она проводила свое время? С какими парнями она занималась этим?

Однако волна первых ошеломительных ощущений выдавила из Тигхи эти мысли. Уиттерше удалось просунуть обе руки под пояс его штанов. Его вик, казалось, устремился к ним навстречу. Девушка наклонилась немного вперед, чтобы поудобнее ухватиться за вик, на ее губах застыла отстраненная улыбка. Пальцами левой руки девушка охватила основание его вика, а правой сжала головку вика. Тигхи содрогнулся. Затем она начала грубо натирать его вверх-вниз. Внезапность, с какой девушка сделала это, а также трение сухой кожи о кожу причинили ему боль, и с губ Тигхи сорвалось недовольное восклицание. Уиттерша перестала массировать его вик и удивленно посмотрела Тигхи в лицо. Ее улыбка при этом немного увяла.

– Что с тобой?

– Больно.

Она вытащила из его штанов правую руку, поплевала на ладонь и вернула руку на место. Затем опять принялась тереть вик. Со смазкой дело пошло лучше, и ощущение боли почти исчезло. Где-то внизу, под мочевым пузырем, сразу же начало давить. Ощущение напоминало то, которое юноша испытывал, когда ему хотелось помочиться, но вместе с тем было совершенно новым. Давление росло, быстро стремясь к чему-то осязаемому и определенному. Тигхи бросил взгляд вверх. Движение ее руки взад-вперед соответствовало движению ее ладони вниз-вверх, и в такт этим движениям покачивался торс девушки. Через отвисший край рубашки Тигхи были видны мерно колышущиеся груди. В этот момент у него перехватило дыхание: Тигхи испытал необыкновенное наслаждение. Его вик изрыгнул сначала большой сгусток густой жидкости, а затем еще один, поменьше, и после этого ничего. Уиттерша перестала тереть вик, ее лицо расплылось в широкой улыбке.

– Ну вот, – проговорила она. – Что скажешь?

Тигхи уставился на нее широко открытыми глазами.

– Потерял дар речи? – спросила девушка, явно потешаясь над ним.

Отпустив вик, Уиттерша вытащила руки из штанов Тигхи и вытерла их о траву. Обезьяны, находившиеся вблизи и наблюдавшие за ними, недоуменно загалдели.

Тигхи начал говорить что-то, но слова застряли у него в горле. Затем с содроганием, словно слова выходили из него таким же образом, как только что вышло семя, он сказал:

– Я люблю тебя.

Улыбка на лице Уиттерши сморщилась, а затем появилась снова, но еще более широкая, чем прежде. Тигхи почувствовал себя так, словно сморозил глупость.

– Мне пора домой, – произнесла она, – а то па будет очень недоволен.

С обезьяньей ловкостью она вскочила на ноги и быстро засеменила вдоль края утеса. Добравшись до уступа, девушка взобралась на него и, нагнув голову, нырнула в дверь своего дома.

Какое-то время Тигхи находился в состоянии восхищенного оцепенения. Он приложил руку к животу и пощупал его в том месте, куда стараниями Уиттерши из его вика выскочило нечто густое и липкое, похожее на сопли, которые вылетали из носа, когда сморкаешься. Осторожно, указательным и большим пальцами, Тигхи снял сгусток с волос на своем лобке и стал внимательно рассматривать его. Он имел цвет бездны. Цвет неба.

В этот момент облака рассеялись, и сквозь образовавшееся отверстие хлынул яркий, слепящий солнечный свет. Буйство его лучей заставило Тигхи прикрыть глаза. Сердце гулко билось в груди. В сознании опять возник образ ма. Почему вдруг он подумал о ней? Каждый раз, когда Тигхи вспоминал о ней, она казалась сердитой. Даже лицо ма было потемневшим от злости. Похоже, он не способен представить ее иной, кроме как на грани бешенства. Затем внезапно Тигхи охватило разочарование безысходности, затопившее его с головы до ног. Его па и ма умерли. Его ма умерла. В их смерти повинен и он. Каким образом – трудно сказать, но чувство собственной вины постоянно жило в Тигхи, и он не мог от него отделаться.

Его ма упала с мира. Как такое могло случиться с ней? Он видел ее в этот момент. Лицо ма было искажено гневом, который обычно так легко сменялся страхом. Страх и злоба одинаковы. Затем этот образ сменился другим, еще более ужасным; его ма переступила край вещей, шагая в ничто с безразличным выражением на лице. Уходила в небытие с такой же бессмысленной пустотой в голове, как и коза, которую они потеряли. Злоба и пустота одинаковы. Пустота, стремящаяся породниться с огромным, бескрайним воздушным пространством; падать, вечно падать в огненные объятия Бога.

Слева от Тигхи раздались рычание и визг. Пререкания двух обезьян переросли в драку, которая, впрочем, закончилась так же быстро, как и началась.

Тигхи плакал, причем сам толком не понимал почему. Он принялся растирать кулаками глазницы, однако грусть не проходила. Юноша чувствовал, как грудная клетка сотрясается от рыданий, загнанных вглубь. Затем испугался, что его в таком состоянии может застать старый Уиттер или, что еще хуже, сама Уиттерша. С заплаканными глазами, прерывисто дыша, он поднялся на ноги и поплелся к лестнице Уиттера. Сзади послышалась какая-то возня. Обезьяны. Или же Уиттер вышел из дому. Объятый страхом Тигхи ринулся к лестнице и быстро вскарабкался по ступенькам.

К тому времени, когда он оказался на выступе главной улицы, из его груди вырвалось оханье и скуление, вызванное как переживаниями, так и быстрой ходьбой. Совершенно не обращая внимания на посторонних, Тигхи пробрался к стене. Ноги отказывались держать его. Юноша рухнул на землю среди скитальцев и, свернувшись калачиком, стал горько плакать, уткнувшись лицом в собственные колени.

Глава 10

В конце концов поток слез ослаб, а затем и вовсе прекратился. Глаза высохли. Состояние Тигхи стало менее истерическим; уступ спокойствия расширился. Некоторое время он просто сидел, ощущая спиной успокаивающее прикосновение стены, и глазел на небо. Солнце достигло своей наивысшей точки, и все тени сконцентрировались на земле. Люди сновали по выступу в обоих направлениях. Тигхи увидел, как его дед вышел из своего дома и прытко засеменил ногами, энергично отталкиваясь от земли посохом.

Тигхи огляделся вокруг. Он оказался в самой гуще скитальцев. Они бесцельно, потухшими глазами смотрели в пространство. Многие настолько исхудали, что их кости не просто выпирали из кожи, но казалось, стремились выскочить из нее, точно так же, как их тела выпирали из одежды, которую солнце, дождь и ветер превратили в лохмотья. Тигхи бросилось в глаза, что все их движения были замедленными. Человек, сидевший на корточках рядом с ним, поворачивал свою голову как во сне. Его лицо открывало Тигхи свои черты постепенно, подобно неотвратимому ходу солнца, поднимающегося в небе. От голода глаза человека приобрели молочно-белый цвет, а кожа была испещрена розовато-лиловыми точками. Даже дышать этому бедолаге приходилось через силу, словно воздух никак не мог преодолеть лестницу, на которую были похожи ребра его грудной клетки. Он окидывал Тигхи таким взглядом, словно тот находился на недостижимо далеком расстоянии и был абсолютно безликим, как само небо, а затем так же медленно возвращал свою голову в прежнее положение.

– Ты умираешь, – произнес Тигхи.

Сказанные слова сделали его восприятие этого человека еще более отстраненным.

Скиталец утвердительно вздохнул; выдох – ответ.

– Когда ты ел в последний раз?

Теперь, чтобы ответить, скиталец сделал вдох:

– Несколько месяцев назад.

Несмотря на физическую немощь, его голос прозвучал неожиданно громко.

– Я ел траву, – сказал он. Слова выходили из него медленно, но отчетливо. – Однако она не сохраняет силы в теле.

– Стало быть, ты ждешь, пока не подвернется работа.

Очередной выдох, более похожий на смех.

– Никто теперь не наймет меня. Я слишком слаб.

Тигхи взглянул на его руку; локоть был похож на высохший стручок с семенами, прикрепленными к тонкому черному стеблю.

– Бывает, что кто-нибудь приходит, – произнес он и сделал паузу, чтобы набрать в легкие воздуха. – Приходит и выбирает себе того, кто посильнее. Вон из тех ребят. – Последовал слабый кивок головой в нужном направлении. – Они получают за работу немного еды и опять возвращаются к своим.

– Почему ты просто сидишь здесь и ждешь смерти? – внезапно для самого себя спросил Тигхи. – Почему бы просто-напросто не шагнуть через край мира и не покончить со всем сразу? Если бы я был на твоем месте, я бы взял и шагнул через край. Вот что я сделал бы. А почему ты не хочешь так поступить?

Мужчина во второй раз терпеливо перекатил свою голову. Встретив напряженный взгляд Тигхи, он ответил:

– Грех.

– Что?

Скиталец вернул свою голову в прежнее положение и ничего не сказал.

– Даже если это и грех, какая разница? – произнес Тигхи. – Все равно через несколько дней ты умрешь.

Сказанные слова добавили ему решительности. Это жестоко, но ведь мир жесток.

Последовало долгое молчание. Наконец мужчина сказал:

– Я должен до конца следить за тем, что происходит в мире.

После очередной паузы он добавил:

– Я должен наблюдать за тобой.

– А ты знаешь, кто я? – спросил Тигхи.

Он встрепенулся. Как же ему это раньше не пришло в голову.

– Ты знал моих па и ма? Ты когда-нибудь видел их?

Однако мужчина уже успел выдохнуть:

– Тебя не знаю, но видел раньше. Ты живешь у этого старика.

Проследив за его взглядом, Тигхи увидел своего деда, который шел в обратном направлении по выступу главной улицы. Он приближался к тому месту, где сидел Тигхи, и его вид не предвещал ничего хорошего.

– Я бы сказал, – произнес мужчина, – что он ищет тебя. Он шляется взад-вперед.

– Но почему? – удивился Тигхи. Бессилие и гнев объединились в нем и дали знать о себе с невероятной силой. – Почему ты сдаешься так легко? Как можешь просто сидеть здесь, на земле, и покоряться обстоятельствам?

Мужчина не повернул голову и ничего не сказал. Глаза Тигхи опять налились слезами. Все было бессмысленно. В конце концов все заканчивается смертью. Люди изо всех сил цепляются за такую ненадежную и опасную стену жизни, но рано или поздно их хватка слабеет, силы истощаются, и они падают в ничто.

На Тигхи упала тень.

– Что ты здесь делаешь? – спросил дед резким, пронзительным голосом. Это обещало большие неприятности позднее, в менее людном месте. – Расселся со скитальцами?

Лицо Тигхи стало мокрым. От слез. Он ничего не мог поделать с собой. Подняв голову, Тигхи взглянул на деда, фигура которого угрожающе возвышалась над ним. Лицо старика, находившееся в тени, казалось от этого еще более темным, чем на самом деле. Освещенные солнцем кончики волос воспринимались как нимб.

– Мои родители мертвы, – сказал он.

– С тобой говорили мои враги? – требовательным тоном спросил дед.

Тигхи догадался, что тот все еще думает о наследстве.

– Я никогда не увижу их снова, – громко произнес Тигхи.

Не успел он договорить эту фразу, как ощутил удар по подбородку. Дед, как всегда, пустил в ход посох. Зубы Тигхи клацнули, и кончик языка пронзила резкая боль.

– Хочешь сидеть со скитальцами, так? – Судя по голосу, дед с трудом сдерживал злобу. – Хочешь грязную, случайную работу, чтобы набить свое брюхо всякой дрянью? Ну что ж, посмотрим – посмотрим, как тебе понравится настоящая работа, ты, никчемный мальчишка, неблагодарная тварь.

Тигхи, вынужденный замолчать, ощутил во рту вкус крови. Кончик языка неприятно покалывало. Дед наклонился к юноше и, схватив его за шиворот рубашки, поволок за собой.

– Я и так потратил целое утро, чтобы найти тебя, – пролаял он. – Ты пойдешь со мной.

Едва Тигхи перешагнул порог дома деда и за ним захлопнулась рассветная дверь, как старик обрушил на него поток ругательств, сопровождаемых ударами посоха. Тигхи почувствовал – действительно почувствовал, как из него уходит то, что составляет отличие человека от других живых существ. Слова, которые вылетали изо рта деда вместе с пеной, входили в мозг потоком бессвязных звукосочетаний, не имевших никакого смысла. В полумраке главного пространства лицо деда потеряло конкретные черты и превратилось в расплывчатое пятно. Юноша не видел ничего, кроме бесформенной тени, от которой исходила музыка гнева. Нижняя челюсть Тигхи отвисла. В этом трансе реальными были лишь удары, врывавшиеся в его беспамятство острой болью, от которой он вопил, как обезьяна, и катался по полу, пытаясь увернуться.

Через некоторое время дед, похоже, начал уставать, и Тигхи уполз в угол, где свернулся в колобок. Он опять заплакал, хотя в том не было никакого смысла, никакого утешения. Все это было абсолютное ничто.

Тигхи перестал хныкать и скулить, потому что ему вдруг захотелось есть. Робко оглядевшись, словно он действовал вопреки своему внутреннему голосу, Тигхи подполз к столу и, схватив горбушку травяного хлеба, вернулся в свой угол и начал жадно есть, давясь плохо пережеванными кусками.

Покончив с едой, юноша принялся ощупывать пальцами череп. Все старые шрамы были на месте. Они усеяли его голову с левой стороны от макушки и почти до самого лба. В их числе были и следы какой-то серьезной раны, которую он получил так давно, что даже не помнил, как это случилось. Однако па рассказал ему. Тигхи ударился головой обо что-то острое и рассек кожу на черепе. Теперь о ране напоминали лишь неровные утолщения кожи. Либо его голова горячая, либо пальцы очень холодные. Сердце обдало холодком, словно кто-то сжал его в кулак. Тело горело огнем в тех местах, по которым походил посох деда. К тому же Тигхи с трудом мог пошевелить плечом, любое движение доставляло ему нестерпимую боль.

Когда дед подошел к нему и заговорил снова, Тигхи не осмелился посмотреть ему в глаза и потупил взгляд. Слегка покашляв, что с его стороны было равносильно желанию извиниться и случалось крайне редко, старик произнес:

– Ладно. Могу лишь надеяться, что ты усвоил урок. Тебе же на пользу. Божье наказание куда сильнее, чем то, которое исходит от такого слабого создания, как я. Тебе следует усвоить урок прежде, чем ты столкнешься с гневом самого Господа.

– Бог живет у основания стены, – произнес Тигхи.

Он не имел ни малейшего понятия, как с его языка сорвались эти слова.

Дед замолчал и сердито покосился на юношу. Затем все же решил сделать вид, что ничего не слышал.

– Вот что. Я поговорил с Токомом. Он мой добрый друг. Ты будешь работать у него.

– Да, дед.

Непонятно почему, но именно эти два хмуро произнесенных слова, а не ересь, заключавшаяся в предыдущем предложении, вызвали у деда вспышку гнева.

– Ты должен благодарить меня – ведь у тебя ума не больше, чем у козы. Если бы я не взял тебя к себе, ты бы подыхал от голода на том уступе, как эти забытые Богом скитальцы, с которыми ты якшаешься.

– Да, дед.

– Я даже не представляю, как такой выродок, как ты, мог появиться на свет, как он мог случиться в нашем славном роду. Ты ведешь себя как мальчишка, хотя вот-вот станешь мужчиной. У тебя никогда не хватит смекалки стать принцем. Мне думается, ты просто слабоумный.

С отвращением плюнув на пол, старик схватил посох и бросился вон из дому.

Позднее, тем же вечером, после того как дед и Тигхи в молчании съели скудный ужин, старик, похоже, настроился на разговорный лад.

– Да, деревня переживает тяжелые времена, – проговорил он, снимая скорлупу с жуков и отправляя их в свой рот.

Рядом с дедом сидели два его помощника, и у каждого из них была своя сумка с разными яствами. Тигхи следил за ними голодными глазами. В животе у него урчало.

– Плохие времена настали, – произнес дед Джаффи, – и поэтому люди уходят из деревни. Однако так будет не всегда. Мир людей переменчив, подобно тому, как день сменяется ночью, и наоборот, подобно порывам ветра, который то крепчает, то слабеет. А когда времена будут лучше, тогда и мы сможем лучше управлять княжеством, гораздо лучше.

Со стороны могло показаться, что он разговаривает с Тигхи, но в действительности юноша видел, что это не так. Его слова ничего не обещали Тигхи. Дед разговаривал сам с собой.

Оба помощника проповедника ничего не сказали. Они, как правило, держали рот на замке.

Глава 11

Следующим утром вскоре после того, как утихли рассветные ветры, Тигхи отправился к дому, где жил Током. В деревне, где почти каждый умел неплохо плести из стеблей травы различные изделия, начиная от половых циновок и ковриков и кончая грубой тканью для одежды, ткач мог выжить только благодаря специализации. Током сделал упор на изготовлении модных тканей. Он разными способами обрабатывал стебли, достигая нужной мягкости, а затем красил вытканные из них полотна в пестрые, радующие глаз цвета. Такие ткани пользовались спросом главным образом у состоятельных жителей деревни. Когда Тигхи поскребся к нему в дверь, Током не стал ходить вокруг да около, а был предельно откровенен.

– У меня нет для тебя работы, – сказал он почти сразу же, как только юноша переступил порог. – Я сказал, что возьму тебя, чтобы оказать услугу твоему деду. Он считает, что тебе пора научиться какому-то ремеслу, и возраст у тебя для этого уже самый подходящий. Однако в такое время люди почти не покупают модные ткани, и потому мне не требуется лишняя пара рук. Короче говоря, ты мне не нужен. Лишний рот в доме мне ни к чему.

Тигхи кивнул, потупив взгляд. Однако недаром Током слыл записным весельчаком, пусть даже у него сейчас от голода заострились скулы. Он рассмеялся.

– Не вешай носа, парень! – воскликнул он. – Если у меня нет для тебя работы, это еще не значит, что мир рухнул и жизнь закончилась. Когда буду ткать, я позову тебя, и ты будешь наблюдать за всем, что я делаю. Это почти то же самое, что учиться ремеслу, будучи подмастерьем. Не огорчайся, все наладится. У тебя такой вид, будто ты мечтал стать ткачом, а я разрушил твою мечту! Гляди веселее!

Он подошел к Тигхи и обнял его за плечи.

– Ну конечно же. Я просто идиот, – сказал он. – Дело не в работе. Ты потерял своих па и ма. Это ужасная штука. Ведь я тоже потерял своих па и ма.

Тигхи посмотрел в лицо Токома:

– Как?

– Это случилось много лет назад. Ма умерла при родах, пытаясь произвести на свет мою сестру. Обе испустили дух – и новорожденная, и женщина. Мой па так и не смог оправиться от удара. Он свалился с одного из верхних уступов, когда собирал стебли для тканья. Он был не один. Те, кто пошел туда с ним, видели все. По их словам, он рвал длинные стебли на краю утеса – дело в том, что самые длинные стебли чаще всего растут именно в таких местах. Если собираешься стать ткачом, ты должен знать такие вещи. Вот так. Проще некуда. Просто кувырнулся, и все.

Тигхи молчал, переваривая услышанное.

– Об этом никогда не говорят, – сказал Тигхи тихим голосом, – однако иногда мне кажется, что люди все время падают с мира.

– Понимаешь, – начал Током, убрав руку с плеча Тигхи и отправившись в угол комнаты, где лежал тюк ткани, готовой к продаже. – Жизнь – штука рискованная. Так уж установлено Богом, и не нам сомневаться в его мудрости, верно?

Выудив из отвисшего кармана штанов глиняную трубку, он зажег ее, высекая искры ударами камня о кресало.

– Но я думаю, что ты прав, мой мальчик. Люди не любят говорить об этом, потому что это напоминает им об их близости к краю всего.

Тигхи присел на корточки.

– Моя семья потеряла козу. Она тоже не удержалась на краю.

– Я слышал. О таких вещах люди говорят охотнее. Большая потеря. Ведь коза стоит немалые деньги. Однако коза – это всего-навсего коза.

Последовала пауза, в течение которой хозяин дома сделал несколько затяжек.

– Когда я услышал насчет исчезновения твоих па и ма, меня это здорово огорчило, – произнес он задумчиво.

– По-вашему, они упали с мира? – спросил Тигхи.

Током пожал плечами:

– Их нигде нет. Никто не видел их выходящими из деревни. Да и с какой стати им уходить отсюда?

– Тяжелые времена.

– Времена и в самом деле тяжелые, но только не для тех, кто держит коз. Для этих людей по-настоящему тяжелых времен не бывает никогда. – Током опять попыхтел трубкой. – К тому же твой па был принцем. А принцу нельзя бросать свой народ. Нет, как ни жаль, но я должен сказать тебе откровенно то, что думаю. Они оказались за краем.

Тигхи почувствовал комок в горле. К глазам подступили слезы, однако он нашел в себе силы сдержаться и проговорил:

– Но как? Как они оказались за краем?

– Как я уже говорил тебе, – вздохнул Током. – Люди падают.

– Но оба вместе, одновременно? – настаивал юноша.

– Тут ты прав. Это немного странно, – согласился Током. – Но может, они вышли из дому во время рассветного шторма? Поверь мне, я знаю, что это такое. Когда я был молод, я излазил многие места на стене, и бывали случаи, когда я не успевал вернуться домой и устраивался ночевать на каком-нибудь утесе в расщелине. Это сущий ад. Человека может запросто сдуть даже с самого широкого выступа.

– Они все еще оставались дома, когда я ушел за свечкой, – сказал Тигхи. – Так что дело не в рассветном шторме.

– Ты уходил за свечкой?

– Да, утро уже кончалось, и ма послала меня забрать свечку. А когда я вернулся, их уже не было.

На этот раз Тигхи не смог сдержать слез. В уголках его глаз появились первые капельки влаги, которые, увеличиваясь в размерах, начали скатываться по щеке.

– Что поделаешь, – сказал Током, немного покраснев, – сожалею, но они не первые люди, кто ушел с мира, потому что настали тяжелые времена. Ведь у них пропала коза, в конце концов.

Эта мысль тоже приходила Тигхи в голову, однако, будучи озвученной, она показалась юноше столь невыносимой, что он не просто заплакал, а разрыдался. Током растерялся, не зная, что делать. Хмыкнув, он положил трубку, подошел к юноше и, обняв его, стал утешать, как маленького ребенка. Тигхи продолжал плакать.

Старый мастер говорил ему:

– Ну, будет, будет. Все наладится.

Однако слова не достигали Тигхи, переливаясь в ушах и вновь уходя в воздух.

Наконец тело юноши перестало сотрясаться от рыданий, и Тигхи вновь обрел способность говорить членораздельно.

– Я знаю, что это правда, но все равно не могу с этим смириться. Мне так тяжело.

– Конечно, – вздохнул Током, отстраняясь от юноши.

Он возвратился на свое место и опять раскурил трубку.

– Это же грех, ведь так? Просто шагнуть в бездну с края мира. Просто взять и шагнуть. Все знают, что это грех.

– Да, – ответил Током, – но теперь уже ничего не исправить.

Тигхи сделал несколько глубоких вдохов.

– Прошу прощения, мастер Током, за то, что я явился к вам и разревелся, как малыш, которого только что отлучили от материнской груди.

– Да что ты, – поспешил успокоить его Током. – Я все понимаю.

– И я очень жалею о том, что не смогу пригодиться вам в вашей мастерской. Вы были очень добры ко мне, и мне бы очень хотелось оказаться вам полезным.

Слова звучали слишком напыщенно даже в его собственных ушах, но, расплакавшись, Тигхи как бы утерял чувство собственного достоинства и теперь хотел обрести его вновь, хотя бы таким способом. К тому же Током воспринял его горе серьезно, с пониманием. Ведь он как-никак сын принца.

– Тебе не о чем беспокоиться, – сказал старый мастер, который и сам был тронут чуть ли не до слез.

– А еще я сильно опасаюсь, что мой дед задаст мне трепку, если я вернусь и скажу ему, что вы не взяли меня на работу.

– Вот как? – удивился Током. – Ну и ну. Твой дед – влиятельный человек. С ним нельзя не считаться. Лучше не злить его без нужды. Если хочешь, можешь приходить сюда, и мы поговорим о том о сем. Ты мог бы приносить немного еды, и мы вместе обедали бы.

– Еды? – боязливо переспросил Тигхи.

– Если твой дед не против. У меня есть кое-какие припасы, но мне бы не хотелось израсходовать их слишком быстро, и потому я голодаю вот уже много дней.

Однако Тигхи уже успел все просчитать в уме. Он будет воровать пищу у деда и отдавать ее этому человеку. Своего рода мена. Он сменит гнев на ласку, ярость на нежность. Да, в этом был определенный смысл.

– Хорошо, я сделаю это, – сказал юноша.

Остаток дня прошел превосходно. Током провел Тигхи по своей лавке. Он развязал и развернул несколько рулонов самой лучшей ткани. Такого мягкого и эластичного полотна юноша еще не видел и потому пришел в неподдельный восторг. Затем Током отвел его в комнату, которую он вырыл в задней части дома. Там у стены стоял ткацкий станок с челноками из пластика и несколькими настоящими кордами. Большая часть первоначальных кордов вышла из строя, и взамен них использовались корды из кишок животных. Позднее, проголодавшись, Тигхи пробрался в дом деда и вынес оттуда немного хлеба и одно сморщенное, засохшее яблоко, оставшееся еще с лета. Дед любил такие яблоки. Выскользнув из пустого дома с провизией, спрятанной под одеждой, Тигхи испытал приятное возбуждение, от которого холодило в висках и покалывало в сосудах. Тигхи быстрым шагом, чуть ли не бегом пересек рыночный выступ и поднялся к дому Токома.

Разделив принесенное поровну, Током и Тигхи в два приема умяли его, после чего старый мастер воспрял духом и опять заключил юношу в дружеские объятия. Тигхи испытал приятное чувство и оставшееся время провел на верхнем пастбище, гуляя и наблюдая за пастухами и пастушками с их небольшими стадами коз.

Домой он возвратился поздно, когда солнце уже перевалило за верхушку стены. Скитальцы на рыночном выступе начали сбиваться в плотную кучу. Они проводили ночь таким образом, согревая друг друга теплом своих тел. Их крайне ослабленные организмы с трудом могли противостоять свирепым ветрам, налетавшим на рассвете. Один из них – от него остались лишь кожа и кости – недавно умер от голода, и его тело сожгли на небольшом погребальном костре. Не успел потухнуть огонь, как разгорелся жаркий спор за право на золу. Среди претендентов было двое деревенских фермеров. Один выращивал фрукты, а другой – бобы. Дело шло к весне, и такое ценное удобрение могло способствовать раннему урожаю, что имело особое значение.

Тигхи прошел мимо, лишь мельком взглянув на спорящих. Его мысли были заняты очень важным делом. Юношу вдруг осенило, что он может обратиться к дожу с прошением позволить Токому усыновить его в качестве законного наследника. Может, дед с радостью отпустит его, если Тигхи согласится отдать ему всех коз и дом.

Сквозь щели в рассветной двери пробивался свет от свечи, которая горела в главном пространстве деда – неслыханная роскошь. Старик сидел в своем кресле с посохом между ног. Тигхи понял, не успев закрыть за собой рассветную дверь, что рассчитывать на спокойный вечер не стоит. Запах свежеиспеченного хлеба напомнил ему о доме, и воспоминание острой болью пронзило сердце.

– Как прошел твой рабочий день, мое дитя? – осведомился дед.

– Хо-хорошо, – ответил Тигхи, подвигаясь поближе к стене. – Он п-п-прошел х-х-хорошо.

– Не заикайся, – сердито приказал старик, стукнув посохом в пол. – А теперь я буду говорить о том, как моим врагам удалось досадить мне.

Последовала пауза.

– Воровство является прегрешением перед Богом на Верхушке стены, – назидательно произнес дед. – Ты это понимаешь?

Тигхи кивнул, ожидая удара посохом.

– Сегодня один из твоих друзей – один из тех скитальцев, к которым ты питаешь такое участие, – тайно проник в мой дом, в мой дом и украл у меня пищу. Он взял зимние яблоки и почти целую буханку хлеба.

Тигхи ничего не сказал, но про себя подумал: «Ах ты, старый лгун. У тебя пропало всего-навсего одно яблоко». Однако вслух унылым голосом произнес:

– Да.

– Скитальцы сами по себе ничто. Мои враги подговорили одного из них сделать это. Мы с дожем обсудили этот возмутительный случай и пришли к единому мнению. Завтра их вышлют из деревни. Мы терпели слишком долго. Они как язва, которая разъедает деревню. Скоро ко мне придут помощники, и мы обдумаем план действий на утро. Скитальцы ослабели от голода, но все же их достаточно много. Ты – сильный парень и тоже можешь пригодиться.

– Да, дед, – сказал Тигхи.

Ту ночь помощники провели в доме священника. Они расположились в главном пространстве, а когда наступило утро, сгрудились вокруг старика. Тигхи нарочно замешкался с уходом, но дед бесцеремонно выставил его из дому:

– У тебя теперь есть работа, так что нечего засиживаться здесь.

Проходя мимо скитальцев на рыночном выступе, Тигхи замедлил шаг и остановился. Ему хотелось предупредить их о нависшей опасности. Однако как это сделать, да и будет ли прок от его предупреждения? Тигхи попытался высмотреть в гуще этих несчастных человека, с которым разговаривал позавчера, однако изможденные, костлявые лица все выглядели одинаково.

Понурив голову, Тигхи поплелся к дому Токома, но ткача там не оказалось. Юноша решил пока побродить немного по верхним уступам. Солнце поднялось еще выше и теперь пронизывало воздух своими лучами.

Сев на землю, юноша прислонился спиной к стене, задрал голову и стал смотреть в небо.

Небо, воздух, свет. Птицы, воркующие и падающие в пространстве. Вдруг послышалось фырчанье и хрюканье. На уступе показался заблудившийся поросенок с клеймом Липши, принадлежавший состоятельной семье, которая жила чуть выше. Поросенок водил рылом по короткой траве в поисках каких-нибудь съедобных корешков и вскоре подошел к Тигхи. Обнюхав положенные друг на друга ноги юноши, поросенок потерся о его левую ногу и двинулся дальше. В голову Тигхи явилась мысль. Ему вдруг отчаянно захотелось ударить поросенка ногой так, чтобы тот свалился с утеса. Пусть он свалится с мира так, как свалилась коза его па, – так, как (и от этой мысли у Тигхи перехватило горло) поступили его собственные па и ма. Как смеет этот безобразный поросенок жить, когда па и ма Тигхи ушли в никуда? Однако к тому времени, когда Тигхи поднялся на ноги, его отделяло от поросенка расстояние в несколько дюжин рук, и первоначальный порыв угас.

Снизу донесся какой-то шум. На выступе главной улицы собралась толпа. Пройдя вдоль края утеса, Тигхи спустился по склону к общественной лестнице. К тому времени, когда он добрался до выступа главной улицы, все было кончено.

Под улюлюканье толпы скитальцев высылали из деревни. Враждебно настроенные жители толкали тех, в ком еще теплилось достаточно сил, чтобы передвигаться без посторонней помощи. Процессия изгоев медленно двигалась к лестнице дожа. Там стоял сам дож и взмахами руки поторапливал скитальцев. Тигхи понял, что он решил отказаться от обычного тарифа, лишь бы побыстрее отделаться от чужаков.

Юношу поразило необычное возбуждение толпы: жесты и выкрики. Тигхи осторожно передвигался за спинами сородичей, поглядывая вперед. Там, за десятками дергающихся плеч и поднятых рук, сжатых в кулаки, стояли его дед и дож. Старик выглядел безучастным праведником. По обе стороны от него, на полшага сзади стояли оба его помощника.

Обессиленные и устыженные скитальцы брели к лестнице, опустив головы. Местные жители давали выход неприязни, осыпая невинных людей оскорблениями.

– Еще в прошлом месяце мне пришлось заплатить деньги, чтобы подняться по этой лестнице, – завопил один такой храбрец, – а теперь ты поднимаешься по ней бесплатно, ублюдок!

– Ублюдок!

– Уж не сбросить ли нам тебя со стены. Это будет самое правильное! – выкрикнул другой любитель поиздеваться над беззащитными людьми.

Им вторил третий голос, на этот раз женский, визгливо прокричавший:

– Вы принесли несчастье в нашу деревню! Вы принесли несчастье в нашу деревню!

Это было воспринято как сигнал к общему скандированию.

– Несчастье! Несчастье!

Некоторые односельчане Тигхи вошли в раж и даже принялись выковыривать из грязи небольшие камешки и бросать их вслед удалявшейся колонне скитальцев. На глазах юноши камень попал в затылок одному из скитальцев, но бедняга даже не обернулся и продолжал все так же волочить ноги.

С исчезновением объекта ненависти запал толпы начал иссякать, и она прекратила бесноваться. Люди стали расходиться по своим делам. По двое, по трое, оживленно болтая и жестикулируя, они уходили с выступа главной улицы. Несколько человек собрались вокруг деда и дожа. И только тогда Тигхи заметил, что трое скитальцев не поднялись по лестнице вместе с остальными. Они остались сидеть на своих местах, спинами к стене, а их глаза безжизненно уставились вдаль. Очевидно, их организмы были уже истощены до предела и встать, а тем более переставлять ноги, бедняги уже не могли.

Уверенной, размашистой походкой дед направился к этой троице. Его помощники следовали за ним, отставая на шаг. Жестом дед приказал им забрать тело, которое находилось ближе всего к лестнице.

– Вы больше не будете портить своим присутствием нашу деревню, – произнес священник звенящим голосом.

Несколько оставшихся зевак, стоявших поодаль, приветствовали эти слова одобрительным гулом.

Скиталец был не в силах встать. Помощники деда подняли его и толчком направили к лестнице дожа, однако бедняга просто рухнул на землю лицом вниз. Они снова подняли его и попытались заставить подойти к лестнице, но скиталец повис у них на руках, как кусок ткани. Стало ясно, что этот человек вряд ли самостоятельно поднимется по лестнице, если только помощники деда не будут переставлять ему ноги по каждой ступеньке. Два других скитальца наблюдали за происходящим с неземными, бесстрастными выражениями на лицах.

Потеряв терпение, дед прикрикнул на своих помощников, и те отнесли скитальца, который не делал ни малейшей попытки оказать сопротивление, на его прежнее место у стены. Они бросили его в угол, образованный выступом и стеной, так, как бросают связку бамбуковых палок. Он остался лежать совершенно недвижим там, куда упал.

– Возможно, – объявил дед громким голосом, стоя над лежавшим скитальцем, – Бог станет тебе судьей. Возможно, утренний ураган или вечерние ветры сдуют тебя с мира и избавят нашу деревню от вашего проклятия.

Он повернулся и величественной походкой зашагал прочь. Тут же окончательно рассеялись и последние стайки зевак. Тигхи остался у входа на общественную лестницу и некоторое время наблюдал за скитальцами. Ни один из оставшихся трех скитальцев не двигался. Двое сидели спинами к стене и смотрели вдаль. Третий лежал там, куда его бросили.

Глава 12

В ту ночь Тигхи так и не удалось выспаться. Дед расхаживал по главному пространству и что-то бубнил себе под нос. Несколько раз он выходил из дому, но вскоре возвращался. Проснувшись, Тигхи поднял было голову, но дед цыкнул на него, приказав лежать тихо и спать, иначе ему грозит отведать посоха, с которым Тигхи и так был хорошо знаком, и потому юноша ничего не сказал в ответ. Некоторое время он лежал совершенно неподвижно. Дед опять протопал по комнате и куда-то исчез, но ненадолго.

Глаза Тигхи начали слипаться, и он задремал. Однако вскоре его разбудили звуки приглушенных голосов, которые вели разговор. В соседней комнате дед совещался о чем-то с обоими своими помощниками. У Тигхи возникло желание встать и, подкравшись к двери, попытаться подслушать их беседу, но он тут же передумал. Если его заметят, дед наверняка изломает посох о спину внука. Поэтому юноша напряг весь свой слух, чтобы разобрать, о чем они говорят. И все же, как он ни старался, ничего не удавалось: слова журчали и переливались совершенно бессвязно, не выражая никакого смысла. Собравшиеся нарочно говорили чуть ли не шепотом. Время от времени слышался звон глиняных стаканчиков. Тигхи подумал, что дед, очевидно, решился открыть одну из бутылок грасс-джина, которые он берег как зеницу ока. Наверное, троица пожелала обмыть какое-то пакостное дело, которое им удалось совершить.

Постепенно Тигхи опять задремал, а затем внезапно проснулся, словно кто-то схватил его за плечи и встряхнул. Ему приснилась ма, однако это был какой-то странный сон, где все смешалось в одну кучу. Помощники деда волокли по выступу не скитальца, а его ма, такую же высохшую и костлявую, как и тот бедняга. И почему-то в то же время все это происходило в доме его па и дед был его собственным па. Затем Тигхи снова взглянул на лицо своей ма, и, о ужас, это уже было лицо птицы с большим белым клювом.

Проснувшись, Тигхи потряс головой и обеими руками потер глаза. В доме стояла абсолютная тишина. Было темно, хоть глаз коли.

Тигхи долго не удавалось заснуть. Он никак не мог избавиться от предчувствия страшной беды, вызванного увиденным кошмаром. Пытался заставить себя думать о более приятном, сосредоточиться на хороших мыслях. Это было все равно что пытаться водой выполоскать изо рта привкус ядовитого насекомого. Наберешь воды в рот, и он исчезнет. Однако стоит выплюнуть воду, и противное ощущение тут как тут.

Тигхи еще пару раз засыпал и просыпался. Затем его разбудил шум урагана, начинавшегося с подъемом солнца и пытавшегося ворваться в дом через рассветную дверь. Снаружи уже начинало светлеть. Тигхи полежал немного, слушая музыку ветра и двери, которая скрипела и потрескивала, а затем опять, в который уже раз, задремал. Окончательно он проснулся лишь после того, как его пнул ногой дед. Вскочив как очумелый, юноша схватился за больное место.

– Все еще спишь, соня? Бог не любит лентяев. А ну вставай, живо, живо!

Тигхи позавтракал и принялся за уборку. Наведение порядка и чистоты в доме стало его обязанностью. Вскоре после того, как он закончил уборку, пришли помощники деда, и Тигхи было приказано посидеть в углу главного пространства. По какой-то необъяснимой причине юноше стало очень грустно. Его сердце словно окунулось в какой-то серый, беспросветный туман.

А вот дед Джаффи, напротив, пребывал в необычайно бодром и веселом настроении. Он даже однажды засмеялся. Очевидно, один из его помощников сказал нечто приятное. Правда, смех был коротким и злорадным. Тигхи удавалось почти целый час не попадаться деду на глаза прежде, чем тот его заметил.

– На дворе уже ясный день, а ты все еще околачиваешься здесь? – угрожающе произнес старик, потрясая посохом. – Прочь! Прочь отсюда! За работу! Иди к ткачу и учись ремеслу, которое будет кормить тебя.

Тигхи молча выскочил из дому.

День выдался славный. Солнце радовало глаз и сердце своими сильными яркими лучами, под которыми трава и одежда переливались разными оттенками. Торчавшие в мировой стене кремни сверкали подобно карбункулам и выглядели такими же ценными, как плексиглас. Тень, которую отбрасывал широкий выступ главной улицы, накрывала лишь четверть уступа, на котором находился дом дожа, и доставала до двух самых больших лавок в деревне. Люди сновали взад-вперед, их волосы и верхняя половина тела блестели на солнце, а ноги все еще находились в утренней тени.

Кара, исхудавшая, но выглядевшая все такой же веселой и беззаботной, гнала козла со сломанным рогом к дому дожа. Тигхи не видел ее целую вечность. У парадной двери дома дожа собралась кучка деревенских жителей. Там же стоял и сам дож, который курил глиняную трубку и кивал головой, соглашаясь с тем, что ему говорили. Задрав голову, Тигхи увидел несколько верхних уступов, вдавшихся в стену над главной улицей. Над краем утеса, находившегося выше юноши рук на сорок, показалось свиное рыло.

Настроение Тигхи упало. Так много счастья, так много энергии, а у него почти не осталось сил жить, и на сердце смертная тоска. Тигхи знал причину. Она скрывалась в глубине души, но ему не хотелось думать о ней, и он не думал.

Тигхи подошел к стене и пригнулся, чтобы проскочить людный участок, не привлекая ничьего внимания. Он чувствовал себя неприкаянным и отверженным. Здесь для него не было места. Подниматься в дом Токома не хотелось. Все равно работы там нет, а жизнерадостное, веселое настроение простодушного ткача никак не гармонировало с мрачными мыслями юноши. Ему хотелось отыскать укромное, тенистое местечко и забиться в него. Он хотел погрузиться в тень.

Тигхи неторопливо брел вдоль стены, приближаясь к общественной лестнице. Он намеревался подняться по ней и побродить по верхним уступам и утесам в поисках места, где можно было бы побыть одному. Однако добраться до лестницы и реализовать свое намерение Тигхи помешала Уиттерша, внезапно возникшая перед ним. С неизменной улыбкой на миловидном лице и пучком травы под мышкой.

– Привет, мой юный принц, – сказала она, погладив Тигхи по щеке правой рукой. – Лучше сказать, мой принц.

– Уиттерша, – произнес он.

– Давненько ты не спускался по нашей лестнице, мой принц. – Голос девушки звучал игриво. – Разве ты не испытал удовольствие, когда был у нас в последний раз? И разве тебе не хочется испытать его еще раз?

Тигхи открыл рот, чтобы ответить, но нужные слова не шли на язык. Как объяснить ей? Беспросветность его существования, когда надеяться абсолютно не на что и не на кого. Девушка придвинулась поближе, и Тигхи опять ощутил исходивший от нее особенный запах. Он проникал в самые сокровенные части его тела, заставляя забыть о своем несчастье. Желание мельчайшими пузырьками поднималось с самого низа его живота.

– Уиттерша, – произнес он снова.

Тигхи хотелось сказать ей кое-что, но мысль об этом наполняла его ужасом. Он не хотел думать об этом. Неужели она не видела?

– Мой славный Тигхи, – говорила она, обдавая дыханием его щеку. – Я думаю о тебе и скучаю по тебе. Почему бы тебе не спуститься по лестнице? Почему бы не сделать это сейчас?

– Скитальцы, – произнес Тигхи, еле дыша.

– Что ты говоришь?

– Чужаки. Они умирали с голода.

– Но вчера дож отправил из всех вверх по лестнице, – сказала Уиттерша, слегка подавшись назад. – Все только и говорят об этом. Скатертью дорожка – они были проклятием для нашей деревни. Так все говорят.

– У троих из них не было сил встать и подойти к лестнице, – проговорил Тигхи едва слышно.

Уиттерша удивленно воззрилась на него:

– Ну и что?

– Да ты подумай сама. Ведь они не могли даже встать – но этим утром их уже не было здесь.

– Значит, они ушли за остальными, – беззаботно сказала Уиттерша. – Сейчас мне нужно отнести траву моему па, однако потом у меня будет немного свободного времени. Почему бы тебе не побыть со мной хотя бы часок?

В груди у Тигхи словно что-то лопнуло и исчезла какая-то преграда. Он оживился.

– Нет, Уиттерша! Неужели ты не можешь понять? Куда делись последние скитальцы?

– Они поднялись по лестнице. Моего па это здорово разозлило. Почему это им дали бесплатный проход, в то время как ему и другим деревенским приходится платить деньги, чтобы их пропустили на лестницу дожа. Но даже па обрадовался, когда их не стало. Они были проклятием.

– Да, они ушли по лестнице, – сказал Тигхи, схватив ее за руку. Он должен был заставить ее понять. – Но не все. Трое были слишком слабы.

– Тигхи, – произнесла Уиттерша, бросив связку травы на землю, чтобы освободить руку, которую юноша сжал слишком сильно.

– Куда подевались те трое?

– Ушли, – сказала Уиттерша. – Да и какое это имеет значение? Вверх по лестнице.

– Нет. – Он привлек ее к себе и посмотрел в глаза. – Неужели тебе не ясно? Неужели ты не понимаешь, что сделал мой дед?

– Тигхи…

А затем, подобно раскату грома во время рассветного урагана, прозвучал голос. Тигхи с содроганием узнал его. Дед.

– Внук!

Он оглянулся. На выступе главной улицы стоял дед и смотрел прямо на него. Он не только смотрел на юношу, но и показывал на него своим деревянным посохом. Позади деда, как всегда, стояли оба его помощника. Все, кто находился в этот момент на выступе главной улицы, оставили свои дела, чем бы они ни занимались, и уставились на священника.

– Внук! Сейчас же отойди от этой еретички! Оставь мерзкую девчонку в покое!

На лице Уиттерши отразился смертельный испуг. Вырвавшись из рук Тигхи, она отскочила от него. Однако в висках Тигхи уже гулко застучала кровь. Подавленное настроение вдруг улетучилось, на смену ему пришли ясность и легкость во всем теле. Казалось, стоит подпрыгнуть, и он станет парить в воздухе, поднимаясь все выше и выше, пока не поравняется с Богом, величественно восседающим на самой верхушке стены. Тигхи повернулся лицом к деду.

– Ты убил их, – прокричал он пронзительным, срывавшимся на визг голосом.

Так получилось помимо его воли, ибо ему было трудно совладать со своими эмоциями.

– Внук! – громоподобно проревел дед.

– Ты убил их – вы пришли ночью и сбросили их с мира. Убийца! Убийца!

Из глаз у юноши потекли слезы. Поднятая рука задрожала. На выступе главной улицы воцарилась абсолютная тишина. Тигхи смог почувствовать даже присутствие Уиттерши, которая стояла у него за спиной, неподвижная, как камень. В движении было лишь лицо деда, которое дергалось и тряслось, искажаемое злобой и изумлением.

Он открыл рот, желая сказать что-то, однако раздался лишь сдавленный, хрипящий звук. Тогда дед сделал вдох и заорал:

– Берегись, сын моей дочери! Тебя обманули мои враги!

– Ты убил их так же, как убил моих па и ма! – крикнул ему в ответ Тигхи. – Ты сделал это! Ты сбросил их с края мира.

– Мне наплевать на то, что тебя, возможно, родила моя дочь, – завопил дед, и гнев до неузнаваемости исказил его лицо. – Ты преступник, ты оклеветал меня и будешь наказан.

– Все это знают, но боятся сказать, – крикнул Тигхи. Слезы обильно струились у него по щекам. – Все знают, что ты убил моего па, убил принца. Ты убил мою ма, свою собственную дочь.

Дед завыл, завыл самым натуральным образом, так, как воет ветер на рассвете. Затем, выбросив вперед обе руки, он приказал своим помощникам схватить Тигхи. Помощники ринулись вперед, широкими прыжками преодолевая пространство, отделявшее их от юноши. Затуманенным слезами зрением Тигхи едва различал их фигуры. В ушах опять прозвучал голос деда:

– Как смеешь ты говорить такие гнусные мерзости?!

Однако Тигхи уже повернулся к нему спиной, а в следующую секунду уже несся по выступу главной улицы. Эта реакция была почти бессознательной. Та его часть, которая принадлежала скорее к миру животных, а не людей, не хотела попасть в лапы людей деда, отказывалась вновь подвергаться побоям. Тигхи не имел никакого представления о том, что делали или говорили жители деревни. Он был слеп ко всему, за исключением смутного ощущения своих ног, топавших по утрамбованной, высохшей грязи и траве, видневшейся кое-где зелеными пятнами.

Тигхи бежал неуклюже, пытаясь на бегу протереть глаза тыльной стороной ладони. Он слышал собственные всхлипывания и топанье ног преследователей за спиной. Теперь Тигхи посетило чувство, говорившее ему, что он озвучил то, о чем нельзя говорить, и взамен не получил облегчения.

Добежав до дальнего конца выступа главной улицы, Тигхи быстро вскарабкался по короткой лестнице на уступ и побежал в обратном направлении. Его целью было добраться до уступов, находившихся выше и в стороне. На одном из таких уступов стоял дом его па. Кто-то – Тигхи не успел разглядеть лицо этого человека – стоял в оцепенении с разинутым ртом, когда мимо проскочили сначала Тигхи, а затем помощники священника.

Помощники, рослые и крепкие парни, были постарше юноши и потому бежали более широким, размашистым шагом. Расстояние между ними и преследуемым быстро сокращалось. Их пальцы уже доставали до его одежды. Они пытались схватить его. Опасность поимки родила у Тигхи внезапное ощущение тошноты. Он начал вилять из стороны в сторону и лягаться. Тигхи из последних сил рванул вперед и увеличил отрыв от преследователей.

А затем тело Тигхи вдруг ощутило какую-то непонятную свободу, потерю опоры. Юноша бежал по самому краю, и его правая нога внезапно оступилась и соскользнула с обрыва. Уступ покачнулся перед глазами и взлетел вверх. Тигхи приготовился к удару лицом о засохшую грязь, однако никакого удара не последовало. Вместо этого уступ стал отдаляться. В ушах засвистел воздух и хлестнул по лицу и телу Тигхи.

В животе у юноши все сжалось и опустилось. С ужасающей ясностью он вдруг осознал, что наконец-то произошло то, чего он ждал и боялся.

Он падал.

Он падал и переворачивался в воздухе. Сначала перед Тигхи предстал калейдоскоп уступов и утесов, пролетавших мимо, а затем он перевернулся через голову и мог видеть только небо и далекие облака. Теперь ветер кричал, врываясь в уши Тигхи с невероятной силой. Наверное, он тоже кричал. Наверное, но Тигхи не мог сказать точно, потому что стремительный натиск воздуха вышибал все из его рта и отбрасывал далеко в сторону, как бы окружая юношу звуконепроницаемой оболочкой. Этот воздух отнимал у него тепло и наполнял тело холодом.

Всё.

Сильный металлический привкус во рту. Тигхи снова перевернулся и опять увидел стену прямо перед собой. И тогда ему стало понятно, почему его тело кувыркается в воздухе. Его руки и ноги совершали беспорядочные движения в инстинктивной попытке опереться на что-то, уцепиться за что-то. Внезапно стена угрожающе надвинулась на юношу своими уступами и утесами, как бы желая ударить, разметать его тело на мелкие кусочки по своей неровной поверхности. В следующий момент мощный восходящий поток воздуха резко отбросил Тигхи в сторону; его голова откинулась назад так, что чуть было не сломались шейные позвонки, а конечности бессильно распластались в воздухе, влекомые телом. Затем он, в который уже раз, перевернулся через голову.

Перестав барахтаться в воздухе, юноша прижал руки к туловищу, а ноги сжал вместе, чтобы хоть как-то выровнять траекторию падения. Ветер, словно чья-то гигантская лапа, хватал его и играл им, как с куклой, бросая из стороны в сторону. Тигхи почувствовал в желудке спазмы. К горлу подступила тошнота. В следующий момент содержимое завтрака бледной струей изрыгнулось изо рта и оказалось в воздухе рядом с ним. Преисполненный отвращения, Тигхи замахал руками и закричал.

Затем каким-то чудом его подбросило вверх. Желудок, испытывавший судорожные движения, отметил эти изменения направления движения, не вниз, а вверх, словно к спине Тигхи была прикреплена невидимая веревка, которая теперь дернула его в противоположном направлении. К тому же в этот момент Тигхи падал лицом к стене, и поэтому его глаза внезапно ощутили разницу. Картинки стены стали мелькать все медленнее, затем произошла остановка, и в следующий миг выступы и утесы поплыли в обратном направлении. Широкий уступ, над которым нависла мощная скала, поравнялся с Тигхи, а затем стал медленно опускаться вниз.

Разум Тигхи машинально зафиксировал отсутствие признаков жизни на далеком уступе. Очевидно, это пустошь. Поняв по всем признакам, что падение прекратилось и начался подъем, юноша подумал, что вмешалось Провидение и собирается вернуть его назад, в его деревню. Или что это впечатление означает его смерть. Может быть, он умер от падения. Умер от страха. И теперь его мертвое тело кувыркается в воздухе, падая туда, куда должны падать все люди, упавшие со стены, однако дух Тигхи оставил пределы оболочки, в которой заключался, и стремился вверх, на небеса. Увидеть своих па. Увидеть ма. Прости меня, ма…

Или же все это ему приснилось.

Однако никакой сон не мог так ощутимо присутствовать в желудке, который опять не замедлил напомнить о том, что все происходит наяву. Тигхи снова начало кувыркать и бросать из стороны в сторону. Он опять падал, проваливаясь в бездну, все быстрее и быстрее. Стало быть, своим подъемом он был обязан случайному порыву ветра?

Ужасное ощущение возобновления падения, движения вниз с ускорением. Еще один порыв ветра – и Тигхи оказался у стены. Его начало яростно бросать вихревыми потоками воздуха то к стене, то в противоположном от нее направлении. Глаза юноши были готовы выскочить из глазниц, в горле пересохло напрочь. И, как будто этих мучений было недостаточно, он начал мерзнуть.

Ветер играл с Тигхи, швыряя его в разные стороны, будто травинку. Эту мысль, родившуюся на задворках сознания, мозг зафиксировал с огромным трудом.

Хуже всего был холод. Ужас падения постепенно отступал на задний план, теснимый ощущением холода. Пальцы на руках и ногах окоченели настолько, что Тигхи не мог ими пошевелить. Ветер пробивал насквозь грубую ткань рубашки и штанов. Сначала ему было очень больно, но затем тело перестало реагировать на боль, совершенно одеревенев. Тигхи падал – нет, двигался в сторону, летел назад к стене – нет, снова падал, теперь уже головой вниз. Однако первоначальный ужас от падения прошел, и теперь осталось лишь ощущение холода, пронизавшего до мозга костей и сводившего с ума.

Тигхи падал туда, куда падали все, кто оступился с края мира. Куда сбросили умиравших от истощения скитальцев. Куда упали его па и ма. К самому основанию стены. На самое дно.

А что, если никакого дна и нет вовсе, если те, кто начал падать, продолжали падать вечно. Однако все равно рано или поздно они умирали. Здесь Тигхи изумился самому себе, тому, что сохранил способность мыслить так рационально. Скорее всего они погибали от холода. Тигхи посмотрел вверх. Теперь до стены было совсем близко. Наверное, именно так и погибали упавшие. Они просто врезались в стену по пути вниз и разбивались вдребезги, на миллионы кусочков.

Затем, несмотря на то, что даже мозг уже оцепенел от холода, у Тигхи мелькнула мысль, что стоит попробовать падать по-другому, чтобы удалиться от стены на безопасное расстояние. Если он выпрямит свое тело и повернется головой вниз, возможно, линия падения будет проходить дальше от стены. Если он удалится достаточно далеко, то сможет избежать…

Внезапно он погрузился в темноту и…

И у него перестали дышать легкие. Ошеломительный удар, потрясший тело, словно какой-то гигант шлепнул Тигхи своей рукой. Его хребет взвыл от невыносимой боли. Лицо до бесчувственности онемело от холода, но, несмотря на это, Тигхи ощутил, как из носа хлынуло что-то теплое. Чьи-то цепкие, царапающие пальцы прошлись по всему его телу. Это было страшным ощущением: словно его схватили чьи-то щупальца.

В мозгу Тигхи напоследок родились смутные ассоциации, и главной из них была ассоциация боли, заполнившей все клетки его тела, со стеной. Стена боли. Когда он вздохнул, боль усилилась многократно, пульсируя толчками. Левая нога горела адским огнем. Все тело было одним сгустком боли.

Книга вторая
ЮНОША-ЗМЕЙ

Глава 1

Он начал возникать из темноты. Это произошло в какой-то момент. Было трудно сказать, когда это произошло, и сколько времени прошло, и… Боль пронизывала все тело Тигхи. Он плотно сжал веки и попытался не думать о боли. Ничего не получилось. Боль пульсировала в левой ноге, и это было самое неприятное. Тигхи опять попытался не думать о боли, но она продолжала вторгаться в мысли. Ее было невозможно обойти, обхитрить. Все было напрасно.

Зрачки ужалил свет. Серый свет, резкий. Тигхи оглянулся, и ему понадобилось время, чтобы сложить вместе…

Опять заснул! Тигхи то и дело засыпал, не успев закончить мысль. Он чувствовал, что вокруг него двигаются люди. Иногда по какой-то палочке в его рот капает суп. Когда он был маленьким, у него случилась лихорадка, и па отпаивал Тигхи таким же способом: наливал густой бульон из миски ложками в палочку с продольным углублением, по которому вкусная жидкость потихоньку бежала в рот. Однако его па умер, и ма тоже. Вспомнив об этом, юноша заплакал.

Люди стали что-то говорить ему. Очевидно, они хотели успокоить его, и по воздуху потекли слова. Однако эти слова для него ничего не значили.

Однажды утром Тигхи попытался сесть, но это оказалось ему не по силам и отдалось резкой болью в ногах и сине. Он вскрикнул:

– Ах! Ах!

Кто-то с краской на лице и в странном головном уборе выдвинулся из тени и наклонился над ним. Опять прозвучали незнакомые слова, но для Тигхи в них не было никакого смысла.

Слова, не несшие в себе смысла, были похожи на музыку, и эта музыка подействовала на Тигхи как колыбельная. Он опять заснул.

Юноше казалось, что он никогда не сможет заснуть надолго, потому что едва он засыпал, как боль почти сразу же будила его. Тигхи попытался объяснить это человеку с накрашенным лицом и в головном уборе, однако на лице этого человека не появилось никаких признаков понимания. Оно осталось таким же бесстрастным. Иногда у Тигхи возникало ощущение, что там находился другой человек, но с той же краской на лице и в том же головном уборе, однако черты его лица были другими. Бледная краска мешала Тигхи заметить разницу, делая лица очень похожими, и это раздражало юношу.

– Сколько времени я пробыл здесь? – спросил он.

Однако его вопрос оставили без ответа.

Теперь Тигхи мог сидеть. Сначала он привставал на локтях и подтягивал к себе ноги, а затем выпрямлялся. Каждое движение давалось с трудом и отдавалось пульсирующей болью в ступнях. Однако одно то, что Тигхи уже мог держать голову в вертикальном положении и видеть все, что происходит вблизи, имело для него огромное значение. Когда эти люди пришли и снова начали кормить его, Тигхи взял лопаточку и миску и стал сам, как взрослый, хлебать суп. В голове все было в порядке. Виски больше не горели огнем, и из глаз не лились ручьем слезы. Спину уже не ломило, как раньше. Боль осталась лишь в суставах ног. По-прежнему болели ступни. Левая была сломана. Посмотреть, что с ней случилось, Тигхи не мог, потому что вся ступня была обмазана толстым слоем грязи, и со стороны казалось, будто она находится внутри огромной лепешки.

Снедаемый любопытством Тигхи решил исследовать эту грязь странного бледного цвета. Тем не менее это была грязь, хоть и сухая. Он поскреб ее ногтями и отколупнул несколько кусочков. Один служитель заметил это и, поспешив к Тигхи, остановил его. Осторожно, но властно он взял руку юноши и, сняв с этой штуки, положил ему на грудь.

Тигхи понял. Однажды мальчик свалился с верхнего уступа. Ему здорово повезло, потому что он упал на выступ главной улицы, а не свалился со стены совсем. Однако он вывихнул руку и сломал кость. Его па и ма привязали к сломанной руке толстый бамбуковый ствол и обмазали его вместе с рукой грязью, чтобы кость правильно срасталась. Только та грязь через несколько часов засыхала и рассыпалась, и им приходилось накладывать новый слой грязи каждое утро и вечер. А эта бледная, сухая грязь все время оставалась твердой как камень.

Он ел, спал, пил. Суп здесь называли «полтете». Один из служителей показал на миску с супом и стал повторять это слово, пока Тигхи не научился произносить его. Тигхи попытался поменяться ролями со служителем и несколько раз произнес:

– Меня зовут Тигхи, Тигхи, – однако тот, похоже, не проявил никакого интереса.

Каждое утро юноша просыпался очень рано и подтягивался на руках, упирая их в матрац, чтобы сесть. Он находился в широком пространстве с низким потолком. Судя по очень шероховатым стенам, помещение было вырыто в стене совсем недавно. На полу лежала дюжина матрацев, сплетенных из толстого тростника, какой Тигхи видел впервые. Они были уложены в ряд между стенами. Тигхи занимал матрац, который находился почти в середине ряда. В первые дни пребывания юноши в этом месте на матраце третьем по счету от того, на котором лежал Тигхи, находилось большое тело, которое лежало на спине и дышало с трудом. К тому времени, когда Тигхи смог сидеть, тело уже исчезло. Умер или выздоровел его обладатель, юноша так и не узнал.

Как только Тигхи прочистил ноздри от сгустков засохшей крови и вновь смог ощущать запахи, его поразила чистота и свежесть воздуха. Можно было подумать, что стены только что вымыли с мылом.

По мере улучшения здоровья Тигхи его диета становилась более разнообразной и состояла не только из полтете. Иногда в бульон добавляли вкусных личинок и червей, а однажды принесли кусочек чего-то очень восхитительного, похожего на мясо, хотя такого мяса ему раньше пробовать не доводилось. Каждый день начинался с порции травяного хлеба, такого теплого, что его, должно быть, только что испекли.

Когда Тигхи захотелось помочиться, он перекатился к краю матраца и пописал на пол так, как привык это делать дома. Он даже попытался забросать лужу землей, опять-таки потому, что дома поступил бы именно так. Однако когда Тигхи потянулся рукой к земле и начал ковырять ее пальцами, это движение отдалось резкой болью в ногах. Не успел юноша засыпать свою мочу, как прибежал служитель и на своем тарабарском языке и при помощи жестов и мимики объяснил, что так делать не следует. Его лицо выражало крайнее отвращение. Служитель показал Тигхи на горшок, стоявший с другой стороны матраца, и объяснил, что юноша должен мочиться именно в этот сосуд. В горшке лежали листья платана, и Тигхи не сразу, но понял, что должен вынуть их и использовать, когда ему захочется опорожнить кишечник. Горшок же предназначался только для мочи.

Усвоив наконец чужестранную концепцию отправления естественных надобностей, Тигхи сделал так, как ему говорили, и использовал непривычные приспособления в соответствии с полученными инструкциями. Время от времени служители куда-то выносили горшок, очевидно, чтобы опорожнить, потому что назад горшок возвращался пустым, и каждый раз, когда Тигхи наполнял платановый лист своими экскрементами, его аккуратно заворачивали и уносили. Может быть, они использовали его кал как удобрение для своих огородов, а может, сбрасывали с края мира. Тигхи не мог этого знать.

В помещение внесли еще одного больного. Из носа и ушей у него капала кровь, и он скулил, как маленький поросенок. На полчаса больной стал центром всеобщего внимания. Все четыре служителя хлопотали вокруг, наклоняясь к нему, стирали с его лица кровь и что-то прикладывали к его губам. Однако через некоторое время человек переставал издавать какие-либо звуки и замер, а еще через полчаса с той стороны стал доноситься какой-то странный запах. Служители вынесли безжизненное тело, и Тигхи опять остался в одиночестве.

Вскоре до него дошло, что на лицах у этих людей не краска, как он думал вначале. Нет, таков был естественный цвет их кожи: пепельно-белый, отчего лица напоминали религиозные маски. Однажды утром над ним наклонился главный медицинский служитель, осматривавший его ноги, и Тигхи понял, что этот особенный пепельный цвет не был краской, нанесенной сверху, но доходил до самых пор его кожи. Такого же цвета были и череп, а также руки и ноги.

Головной убор также оказался не головным убором, а огромной массой вьющихся волос. Их волосы были странными, не такими, как у Тигхи, более густыми, что ли; каждая прядь курчавилась наружу, и на расстоянии казалось, что голова покрыта буйно разросшимся мхом. Волосы волнами ниспадали им на плечи. Все они носили одну и ту же одежду: темно-синие халаты, доходившие до колен, и черные гетры на босых белых ногах.

Эти люди были настолько странными, что Тигхи иногда казалось, будто они едва ли имеют какое-либо отношение к человеческой расе, и он – поскольку ему все равно было нечем занять свои мозги, кроме как ткать различные фантазии, – предполагал, что в своем падении действительно достиг подножия стены и обнаружил, что здесь живут дьяволы. Или звери. Или какие-то другие чужие существа. Возможно, подумал Тигхи, он умер, но затем такое предположение показалось ему лишенным всяких оснований, потому что жизнь слишком явственно заявляла о себе голодом, жаждой и сильными болями в ногах. Может, Тигхи и достиг подножия стены, но смерти ему удалось избежать, хоть в это и трудно было поверить.

Падение. Теперь оно представлялось Тигхи каким-то нереальным, туманным. Нет, его не было. Никуда он не падал. Или же пролетел рук пятьдесят и при падении на землю повредил ноги. Вот и все. Однако пятьюдесятью руками ниже Уютного Утеса на стене не было никаких деревень, и Тигхи знал это, как и то, что никаких деревень не было и тысячью руками ниже, и десятью тысячами. Прямо под деревней начинался очень длинный участок мировой стены, по которому не мог пройти никто. И все же сейчас Тигхи находился в какой-то деревне. Как это объяснить?

Один из медицинских служителей был старше других трех. Тигхи понял это, наблюдая за ними. Старший лекарь был ниже ростом, чем остальные, но двое мужчин и одна женщина подчинялись ему. Внимательно слушая их тарабарщину, Тигхи уловил слово «Вивре», которое употребляли остальные трое лекарей. Этот человек никогда не произносил его сам. Следовательно, это было имя или должность.

В следующий раз, когда этот человек стал осматривать его, Тигхи произнес слово «Вивре».

Странное, пепельно-бледное лицо человека расплылось в широкой улыбке.

– Аоуи, – ответил он. – Вивре.

А затем на Тигхи обрушился поток чужих слов и звуков, которые совершенно обескуражили юношу.

Однажды, когда Тигхи был еще совсем маленьким, к ним в деревню поднялся странствующий торговец из Давильни, которые принес украшения и трубки из плексигласа. Торговля шла бойко, и торговец задержался в деревне на несколько дней. Тигхи, которому было, как всегда, скучно, несколько раз разговаривал с ним. Тигхи хорошо помнил, что торговец произносил слова с какой-то странной интонацией.

– Ты говоришь очень забавно, – сказал ему маленький Тигхи.

Торговец рассмеялся и объяснил, что научился правильно говорить, лишь став зрелым мужчиной, а до этого говорил на совершенно ином наречии. Для маленького Тигхи это было настоящим открытием.

Оказывается, люди, живущие на стене, разговаривают не на одном языке!

– Скажи что-нибудь на твоем другом языке, – попросил мальчик.

– Что сказать? – удивился торговец.

– Все равно.

И тогда торговец разразился потоком слов, показавшихся Тигхи бессмысленной тарабарщиной.

После той встречи Тигхи в течение многих недель экспериментировал со своими собственными тарабарскими словами. Своему па он объяснил, что изобретает новый язык. Однако эта бессмысленная речь звучала глупо даже в его собственных ушах, и довольно скоро мальчик оставил это занятие.

Теперь эта игра заменяла ему весь мир. По мере того как боль постепенно уходила из ноги, Тигхи все больше сосредоточивал свое внимание на речи лекарей, на словах, которыми они обменивались. Это были имена или названия их должностей – вот и все, что он мог пока понять, несмотря на все усилия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.