Грэм Джойс
Правда жизни

Graham Joyce The Facts of Life

Copyright © 2002 by Graham Joyce All rights reserved

Перевод с английского Александра Александрова

Моим матери и отцу, пережившим бомбардировку Ковентри, и всем, кто, глядя на руины, начинает с нуля

Выражаю особую признательность Сью (как всегда), Саймону Спэнтону, Луиджи Бономи, Крису Лоттсу, Винсу Джерардису, Джорджу Лукасу, Илоне Ясиевич, Николя Синклер, Питу Краутеру, Бригу Итону, Тайгерлилли, Питеру и Мэри Оуэнсам, Пауле Гуран, Джонатану Стрэхану и Биллу Шихану. Я также благодарен Лью и Дженет Рассел за предоставленные материалы и Ренате Маккензи за немецкий перевод

1

А вдруг она не придет – возьмет и не придет, думает Кэсси. Вот не явится, и все. Что тогда?

Кэсси Вайн едва исполнился двадцать один год, но на глазах у нее ни слезинки. Она держит под пальто еще безымянного младенца и щурится навстречу ветру. Полдень. Прошло три недели после Дня победы в Европе. Кэсси стоит на белых каменных ступеньках под портиком Национального провинциального банка. Сейчас нужно будет отдать ребенка. Вокруг рокочет лежащий в руинах город Ковентри. Напротив зияет остов универмага «Оуэн-энд-Оуэн».

Грэм Джойс

Справа – выгоревший средневековый собор. Его разбитые готические арки и шпиль – словно ребра н шея гигантского ископаемого. Посередине – выровненный, перекопанный пустырь и ждущие сноса развалины универмагов. Кэсси крепче прижимает к себе малыша.

Однажды она уже пошла на это. Четыре года назад, на этих самых ступеньках, под этой же неоклассической крышей – но тогда еще лежали кругом каменные обломки и искореженные трамВайные пути, в заваленных кирпичами пробитых водопроводных трубах булькало и шипело. Вдоль Бродгейта еще не понастроили этих несуразных ларьков. Тогда она отдавала девочку. Теперь – мальчика. Но если она не придёт, думает Кэсси, что тогда?

А вот возьму и оставлю его у себя, черт подери, вот что. Пускай говорят что хотят. Пошли они все. Она распахивает пальто, приоткрывает личико спящего ребенка, закутанного в одеяло, и у нее сжимается сердце. Потому что она знает – так нельзя. Потому что после того раза ее юное сердце было как руины собора: дымящийся пепел, разгромленный алтарь, разбитый вдребезги витраж, прости господи. Пять минут первого, а никого нет. Подожду до четверти, думает Кэсси. И все. До четверти первого.

На нее нельзя положиться, понимаете, на Кэсси нельзя положиться. Ну что за мать выйдет из Кэсси? Так говорили ее сестры, так они нашептывали упрашивающими, сладенькими голосками, но все их добрые намерения не могли скрыть жесткости сердца: нет, Кэсси, не надо. Сама ведь знаешь – не справишься. И что делать, если у тебя опять начнется, Кэсси, что ты тогда будешь делать? Подумай о малютке. О нем-то, бедняжке, подумай. Дай ты ему-то хоть пожить нормально, – есть ведь женщины, которые с радостью возьмут ребенка.

Это Бити, ее сестра, клепальщица на заводе бомбардировщиков «Ланкастер», подыскала такую женщину. Как и в прошлый раз. Видно, когда мужиков не хватает, такая всегда найдется. Она придет ровно в двенадцать, смотри, Кэсси, не опоздай. Ты же не хочешь, чтоб кто-нибудь заметил, что ты там околачиваешься, – и ей этого не нужно. В тот раз так и получилось, гладко сошло. Малышку передали в полдень, без всяких слов, даже не хмыкнули и вздохнуть не успели. Без вопросов, не называя имени. И без этого топтания на месте, как часовой. Передала девочку, и все. Но на этот раз женщина опаздывала.

Десять минут первого, а ее все нет. Кэсси переступает со своей ношей с ноги на ногу, пристально глядя в глаза каждой приближающейся женщине. Под прицелом ее взгляда они цепенеют, но ни одна не подходит забрать сверток с мальчиком. С ребенком, которого она даже не успела назвать. Не надо, Кэсси, не придумывай ему имени, от этого потом будет только тяжелее. Он стал бы тогда для тебя совсем настоящим. Как будто бы этот узел, гукающий, кричащий, рыгающий, полный бесконечной сочной свежести, не был уже вполне настоящим, как будто он не был ее частью, как будто ее плоть и кровь не были ее собственными, как будто она могла отдать его, не услышав, как рвется кожа, как трещат кости.

На этом месте по вечерам проститутки стоят, так сказала ей другая сестра, Юна, вскинув одну бровь. На ступеньках банка. Публичные женщины. Потаскухи. Дешевые духи и американские нейлоновые чулки. Почему бы и нет, когда можно хорошо заработать? Интересно, думает Кэсси, они прямо на этом месте стоят, где она сейчас? Душатся, метят территорию, как бродячие кошки.

Она поднимает взгляд. Обугленный шпиль собора Святого Михаила вонзается в голубые облака, и ее сердце подскакивает, она считает – раз. На втором шпиле – Святой Троицы – оно подскакивает снова, два. А за ее спиной – строИная башня Святого Иоанна, думает она, три. Город трех шпилей. Она снова считает: раз, два, три. Потому что на счет «три» надо бежать. И она чувствует, что готова.

Двенадцать минут первого. Кэсси начинает лихорадить – ведь может эта женщина не прийти. И тут в толпе она видит: статная дама, в темно-синем пальто и черном шарфе, идет прямиком к ней, лицо вытянутое, подбородок как камень из стены собора, губы поджаты, взгляд тревожный. В эту секунду – но только для Кэсси, которая видит то, что другим видеть не дано, – с каждого из трех городских шпилей слетает со свистом по золотому светоносному копью, и они пересекаются в огненной точке – в свертке у нее на руках. Нет, думает Кэсси, не бывать этому больше. И считает: раз, два, три, – и прыгает вместе с малышом сквозь треугольник света в синее пространство, а женщина в темно-синем пальто остается на ступеньках банка с протянутыми руками и раскрытым от ужаса ртом.

На Кэсси когда угодно может дурь найти, Кэсси с приветом, Кэсси – последняя девчонка на земле, которой можно доверить растить ребенка. На этом все сошлись. Но вот Кэсси возвращается в родной дом рядом с закрывшимся магазином швейных машинок, и все замолкают, увидев у нее в руках сверток с младенцем.

Они как раз все собрались, ее сестры. Чтобы поддержать друг друга. Так семья Вайнов поступает в тяжелые времена, в важных случаях. Они перегруппировываются, располагают фургоны кругом, окапываются. Все шесть ее сестер да мать, Марта, грузно сидящая в кресле у камина под громко тикающими стенными часами из красного дерева, дымящая трубкой. В готовой взорваться тишине Марта клацает желтыми зубами по черенку трубки. Полузакрытые глаза Марты первыми встречают взгляд Кэсси. И тут все разом начинают говорить.

– Обратно принесла, гляньте, – заявляет Аида, как будто точно сформулировать очевидное – как раз то, что нужно в эту минуту.

– Ох уж эта Кэсси! – говорит Олив.

Бити – у нее глаза влажные – спрашивает:

– Не пришла она, что ли?

– Только не рассказывай мне сказок, – вступает Ина.

– А что такое? – хочет знать Юна.

– Хорошенькое дельце, – говорит Эвелин.

А Кэсси вздыхает. Стоит и вздыхает, и от огня, пылающего в камине, ее щеки покрывает очаровательный румянец. Будто бы вокруг вовсе не галдят, не засыпают ее вопросами встревоженные сестры – Кэсси, с мягкими, блестящими, черными, как у цыганки, вьющимися волосами и чистыми голубыми глазами, словно грезит наяву, не выпуская из объятий свою ношу, выпутывающуюся из одеяла, – и пусть вокруг орут, спорят и размахивают руками.

Приводит ее в себя, а остальных сестер призывает к порядку Марта – она стучит тростью о край угольного ведра.

– Ш-ш! Тише! А ну-ка, успокоились. Кэсси, сними пальто. Олив, налей-ка девочке чаю. А ты, Кэсси, давай сюда дите. Тебе надо отойти. А вы все – тихо!

Кэсси отдает малыша Марте, и та снова садится в кресло. Олив наливает чай. Юна помогает Кэсси снять пальто и стоит рядом навытяжку, держа на руке пальто, как будто Кэсси вот-вот могут скомандовать снова одеться. Бити выдвигает из-под раскладного стола стул. Кэсси благодарно садится, успокаивается, прихлебывает чай. Все ждут.

– А теперь, – говорит Марта, выколачивая трубку в чашку на подлокотнике кресла, – выкладывай, что там у тебя приключилось.

– Никто не пришел. Вот и все.

– Странно, – удивляется Бити. – Очень даже странно.

– А где ты бродила так долго? – хочет знать Марта. Шел уже пятый час. – Не ждала же ты все это время?

– Гуляла.

Сестры переглядываются. Ну конечно. Вот поэтому-то Кэсси и нельзя воспитывать ребенка. Ей лишь бы погулять. Марта допрашивает Бити про ее знакомую с авиазавода «Армстронг-Уитворт», где делают бомбардировщики.

– Там точно все без дураков было?

– Какие вопросы! Это же сестра Джоан Филпот. Она не может рожать, потому как…

– Потому как у нее нету мужа, – вставляет Юна.

– Был у нее муж, во флоте служил, да утонул на «Худе» [1]. Но дело не в этом. Что, она не могла себе другого моряка найти? Нет, у нее в двадцать лет матку вырезали. Джоан говорила, она от горя себя не помнила. И комнатку детскую ведь уже приготовила. Вообще-то она девочку хотела, но его тоже страх как ждала.

– Может, ты время ей не то сказала?

– В полдень, сегодня, на ступеньках у банка! Что я, дура совсем? Не верю я, что она не пришла. Сколько ты ждала, Кэсси?

– Долго.

– Это сколько?

– До пятнадцати минут первого.

– До пятнадцати? – кричит Бити. – Да она же могла задержаться! Хоть бы полчаса подождала!

– Самое малое, – поддерживает ее Олив.

И снова начинается галдеж – все судят-рядят, как долго положено ждать, чтобы отдать своего ребенка чужой женщине. Аида настаивает, что ради такого дела она бы и час простояла. Бити ей вторит. Ина предполагает, что Кэсси ушла из-под самого носа этой женщины. И кажется, только Юна и Эвелин считают, что четверть часа – это в самый раз.

Марта снова колотит палкой по угольному ведру.

– Надо договориться еще раз и отдать его. И думать нечего.

– Нет, – говорит Кэсси.

– Ну, тебе нельзя его оставить, доча, мы ведь все это уже проходили.

– Нет.

Сестры напоминают Кэсси, почему ей нельзя его оставить. Как-то раз она пропала на неделю, и до сих пор все только гадают, где ее носило. В другой раз ее привел домой в три часа ночи полицейский – наткнулся на нее, когда она бродила по руинам универмага «Оуэн-энд-Оуэн». Был случай с американскими солдатами – и что из этого вышло? А как-то ее пришлось снимать с крыши пожарной команде. А однажды она вылакала виски, которое муж Олив притащил из погребов Уотсона. Не говоря уж о той кошмарной ночи, когда бомбили Ковентри. Это можно не вспоминать. И так далее.

– Ну какая из тебя мать, Кэсси?

Кэсси заливается слезами. Кладет голову на стол и плачет.

– Попробую еще раз договориться, – тихо обещает Бити.

Марта держит малыша – ему всего семь дней – и пристально смотрит на младшую дочь. Еще не было случая, чтобы слезы подействовали на Марту. Но, ко всеобщему удивлению, она заявляет:

– Не надо. Поздно, поди, уже.

– Что-что? – вскидывается Эвелин.

– А то, – отвечает ей Марта, – что иногда люди опаздывают не просто так. Бывает, вроде как знак подается: мол, этого не делай.

– Да как она у себя дите оставит? – вступает старшая дочь Аида. Ей за тридцать, и поэтому она имеет право не соглашаться с решениями Марты. – О мальчишке-то подумай. Из нас никто его взять не сможет. А ты старенькая, с палочкой ходишь и все такое.

– Знаю: кому-то из вас его отдать – несправедливо будет, – соглашается Марта. – Мы ведь все это уже обговаривали. Зачем вам обуза? Сама покаталась, пускай и саночки повозит. Но одно хочу сказать. Ведь каждой из вас погано на душе, что мы уже второго ребеночка на сторону отдаем. Паршиво ведь? И мне муторно. Каждый божий день кошки на душе скребут. Так что, может, с грехом пополам справимся.

– Как ты это себе представляешь? – возражает Аида. – Да еще с моей астмой.

– Вместе будем его растить, – говорит Марта. – По очереди.

– Вместе? – вскрикивает Олив. – Как это – «вместе»?

– А вот так. Очень просто, – торжественно заявляет Марта, сжимает малыша в объятиях и щекочет ему подбородок.

Тут все сестры хором начинают возмущаться. Комната превращается в птичник, где все стараются друг друга перекричать. Кэсси вдруг замечает, что среди этого базара появляется Артур Вайн, муж Марты, отец всех девушек. Кэсси всегда была его любимицей, но на этот раз на его лице нет для нее улыбки. Он едва заметно кивает ей и не обращает внимания на остальных. Разрешение получено. Кэсси поднимает голову и беззвучно, одними губами, благодарит старика. Но ему не вынести этого галдежа. Он машет рукой и выходит. В конце концов, это бабье дело.

Марта в третий раз бьет палкой по угольному ведру, призывая всех к тишине.

– Ч-ш! – говорит она. – Тихо! Кто там за дверью?

Марте вечно «слышно», будто кто-то стоит за дверью. Сестры к этому уже привыкли. Они делают вид, что прислушиваются.

– Да никого, мам, – отвечает Бити.

– Правда, мам, – подтверждает Юна. – Никого там нет.

Марта снова грузно откидывается на спинку кресла под тикающими часами. Раз никого – то решение, кажется, принято.

2

«Никого там нет». А был ли там кто-нибудь когда-нибудь – этот вопрос всю жизнь будет не давать покоя Фрэнку. Именно так Кэсси назвала мальчика вскоре после того, как оставила его у себя. Не откладывая, потому что знала: раз у сына есть имя, то, любят его или терпеть не могут, – теперь уже его никому не отдадут. Фрэнк Артур Вайн. Почему Фрэнк, Кэсси не говорила, но Марта и все сестры догадывались. Единственным известным нм человеком по имени Фрэнк был крысолов – отставник, греховодник, который так и жил после бомбежки в полуразрушенном домике в конце улицы. А Артур – в честь отца Кэсси.

– Артур, значит? – фыркнула тогда Марта.

Что касается имен, она могла бы и не фыркать. Когда она только начинала упражняться, придумывая имена для дочерей – Аида, близняшки Эвелин и Ина, Олив, Юна, – ей и в голову не приходило, что на всех гласных может не хватить. Поэтому, когда родилась следующая, Марта принялась за согласные и назвала ее Беатрис. Потом, в 1924 году, подоспела Кэсси – плод беспечной и бурной ночи, когда праздновали приход к власти первого в истории страны лейбористского правительства.

– Хватит, – отрубил Артур Вайн, потрясенный плодовитостью жены. – Хорош по алфавиту ездить, ну его на хрен.

Ему казалось – не успеет он с намеком глянуть на жену, как она уже беременна. Как бы то ни было, после рождения Кэсси он больше к жене не прикасался.

– Придется конец молотком расплющить, – посетовал он собутыльникам в пивной «Салютейшн-Инн».

Он, конечно, пошутил, но про алфавит, должно быть, сказал вполне серьезно. Родилась Кэсси, и после этого Артур, и раньше-то сдержанный на язык, почти совсем замолчал. С женой он говорил только о самом необходимом, с дочерьми – и того меньше, а чтобы пообщаться, ему вполне хватало заглянуть в паб. На приставания Марты он сначала огрызнулся: мол, в доме и так восемь баб орут, хоть уши затыкай, – какой мужик тут не заткнется? Когда она принялась пилить его во второй раз, он ответил, что и без его слов тут достаточно чепухи мелют.

Ну что ж, раз ты этого хочешь – получай, решила Марта. Артур как бы онемел для нее, и за целый год они обменивались с ней полусотней слов, не больше.

Марте, которой нужно было печься о семи дочерях, было с кем поговорить. Пока Артур работал на ненавистном ему автомобильном заводе «Даймлер», на ее плечах лежала готовка, уборка, починка и другие дела, без которых не обходится ни в одном многосемейном хозяйстве.

Поэтому, когда появился Фрэнк, хотя она и не позволяла себе размягчаться душой из-за мальчишки, казалось, в доме что-то ожило, вновь пришло в движение, возродилось то, чего Артур лишил ее своим отказом. И пусть у нее трещали кости всякий раз, когда она брала ребенка на руки, свирепствовал артрит, пусть ей без палки было не подняться – она глядела на него, а он не сводил с нее своих ясных голубых глазенок, ну что тут поделаешь? В конце концов, своих сыновей у нее ведь не было.

Вернее, ни один не выжил. Она родила в свое время троих мальчиков. Один умер в колыбели, двое появились на свет мертвыми.

Временами Марте казалось, что ее когда-то людный дом совсем опустел. С ней теперь жили только Беатрис и Кэсси, остальные дочери вышли замуж или просто ушли жить отдельно еще до войны. Бити работала на военном заводе, по вечерам училась. Кэсси была со странностями, и поговорить с ней по-человечески иногда было делом немыслимым. Дом все пустел, и в нем все чаще что-то постукивало и потрескивало, отчего Марте все чаще что-нибудь мерещилось.

Ей всегда слышалось, будто стучат в дверь.

За пять лет до появления Фрэнка, когда страна переживала самые тяжелые в своей истории времена, Марта как-то сидела в своем кресле и думала, что бы она сделала, если бы немцы вторглись в Англию. Тогда многие об этом говорили. Действующую армию отбросили обратно к Дюнкерку, и нашествие казалось неизбежным. Она бы ушла с силами сопротивления в горы, воевать, но, с другой стороны, как оставить младшеньких? Кэсси тогда было пятнадцать, а Бити семнадцать. Не такие уж и маленькие, пойдут со мной на войну, решила она, осушив свой ежедневный стакан крепкого портера. И в эту секунду в дверь постучали. Три глухих удара.

Она открыла и увидела Уильяма, мужа Олив, вытянувшегося по стойке «смирно». Марта глазам своим не поверила. Черная от копоти армейская форма висела на нем лохмотьями. Из порванного ботинка торчал грязный палец. Вид у него был изможденный, голова забинтована. У правого виска запеклась свежая кровь.

Придя в себя, она чуть не захлебнулась от радости.

– Ты же должен быть в Дюнкерке! – закричала она. – Вы что, оттуда уплыли? Заходи, заходи, не стой на пороге.

Его форма – порванная рубашка и брюки защитного цвета – пропахла соленой водой, песком, дизельным топливом, застарелым потом. И чем-то еще. Это был какой-то нечистый запах, как с того света. При этой мысли у нее дыхание перехватило.

Она проводила Уильяма в дом.

– Олив не у меня. Сейчас я пошлю за ней Кэсси. Она упадет, когда тебя увидит. Кэсси! Кэс-си! Иди-ка глянь, кто пришел. Кэсси! Да где эта девчонка? Вечно ее не доищешься! Выпьешь? Ты что дрожишь, Уильям? Как же это они вас вытурили? Что-то у нас ничего об этом не слышно! Уильям, ты что это делаешь?

Уильям рылся в буфете. Выдвинул верхний ящик и перебирал кухонные полотенца, салфетки, скатерти – все искал и искал что-то. Потом вытащил нижний ящик, покопался в самой его глубине. Ничего не найдя, он прошел к дубовому комоду на другой стороне комнаты и там тоже устроил обыск.

Все это он проделывал молча.

– Да что ты там потерял? – не выдержала Марта. – Кэсси? Ты где?

Уильям открыл рот, но Марта ничего не услышала. И только когда он возобновил свой обыск, до нее донеслось:

– Немцы.

Марта засмеялась, но как-то испуганно:

– Ну, в моих тряпках ты их не найдешь.

И вдруг на нее повеяло холодом. Она вышла из гостиной в кухню, где огонь успел погаснуть. Ей показалось, что зола в очаге мокрая. Оглушительно тикали часы на стене. Кэсси там не было и в помине, и Марта вернулась в гостиную. Дверь из нее выходила прямо на улицу, и Уильям уже стоял на пороге.

– Уильям, ты куда? Я хочу за Олив сходить!

Уильям обернулся. В пол-лица у него лежала тень от двери. И он пошел, волоча ноги и тяжело дыша, и чем дальше по улице он уходил, тем громче было его дыхание. Марта кричала ему вслед, пока он не исчез из виду. Она окинула взглядом улицу. Ни души. Ни машин, ни людей.

Марта тихо притворила за собой дверь. Ничего не понимая, она смотрела на ящики буфета и комода, перерытые Уильямом. Бросив их открытыми, она вернулась к своему креслу под часами, тяжело опустилась в него и стала пристально вглядываться в остывшую мокрую золу. Скоро она откинула голову и заснула.

Когда она проснулась, кто-то уже успел снова зажечь огонь. Яркие горячие угольки казались живыми. Марта с удивлением увидела Кэсси, свою любимую прелестную пятнадцатилетнюю глупышку, – та вытирала над раковиной посуду.

– Уильям приходил.

– Что, мам?

– Уильям, нашей Олив. Приходил к нам. Ты его видела?

– Мам, ты что?

– Кэсси, где ты была? Я тебя звала, звала.

– Да здесь я была. Никуда я не уходила. Посуду мыла.

Марта поднялась – тогда она еще обходилась без палки – и прошла в гостиную. Все ящики были снова задвинуты. Ей стало не по себе. Пришлось вернуться в кресло под часами.

– Кэсси, достань-ка мне бутылочку пивка. Выбил он меня совсем из колеи.

– Да кто, мам?

– Нашей Олив Уильям – я видела его, голова вся у него перемотана. Привиделось, должно. Где мой стакан пива?

– На, выпей, может, полегчает. Знаешь что, мама? Чудная ты!

Чудная – так обычно сестры и сама Марта говорили о самой Кэсси.

– Моими же словами говоришь? Да уж, ну и накатило на меня.

Не прошло и недели, как Уильям пришел снова. Он был в числе последних солдат, спасенных из дыма и бойни катастрофы на дюнкеркском берегу. Пришел он в заношенной, изодранной, вонючей военной форме. В отличие от призрака, посетившего Марту шесть дней назад, он вошел через черный ход. Марта, Кэсси и Бити, постоянно жившие в доме, и Олив, его жена, как всегда в это время, пили чай и ели хлеб с маслом и вареньем из черной смородины. Они смеялись над какой-то историей, и тут через порог перешагнул Уильям. Все удивленно обернулись – что за вторжение? – и ни одна его не узнала.

Он был небрит, дождь приклеил к голове подстриженные волосы. Форма почернела и была заляпана масляными пятнами. Соль от воды – ему часами пришлось стоять в море – расплылась и оставила на брюках отметки приливов. Ботинки потрескались, кожаная прошивка разошлась. Из носка выглядывал почерневший палец.

Олив поднялась; что-то забормотала, заикаясь, и упала без чувств.

Военным, эвакуированным из Дюнкерка, не разрешалось возвращаться домой в таком виде. Слишком бы пал моральный дух населения. Доставленные спасательным флотом солдаты затем перевозились в специальные лагеря – там они мылись, получали новую форму и указания о том, как следует рассказывать о катастрофе, постигшей экспедиционный корпус. Но поезд, который вез Уильяма в спецлагерь, замедлил ход, проезжая через Рагби. Уильям, не обращая внимания на окрики сержанта, спрыгнул на платформу, полный решимости самостоятельно добраться до Ковентри. От Рагби до самого дома его подвез на грузовике владелец свинофермы.

Когда Олив лишилась сознания, до всех дошло: потрепанное привидение, которое не решается войти, – это Уильям. Марта сразу стала искать рану, и, хотя повязки на нем уже не было, она мгновенно увидела шрам. Сбоку у него были сострижены волосы, и пятнышком запеклась кровь – как засохший цветок на белой странице книги.

Уильям бросился на помощь жене. Она пришла в себя и прошептала его имя. Сестры окружили его и засыпали вопросами.

– Дайте им отдышаться, – распорядилась Марта.

– Господи, Уильям, ну и вонища же от твоей формы! – сказала Бити.

– Ссаниной прет! – взволнованно подхватила Кэсси.

Обхватив Олив руками, Уильям сознался:

– Ну да, бывало, и описаешься.

Женщины засмеялись, но осеклись, поняли, что он не шутит. Олив смотрела из-под полуопущенных ресниц. Бити пыталась подсунуть ему под нос чашку чая. Марта сказала, что не чай ему нужен после всего этого кошмара в Дюнкерке, а виски.

– Черт возьми, и правда от тебя воняет! – подтвердила Марта. – Давай-ка стащим с тебя эту одежу. Бити, нагрей воды. Искупать парня надо.

– А может, сначала виски? – спросил Уильям, усаживаясь на жесткий стул.

Олив до сих пор не вымолвила ни слова. Она все не отводила взгляда от мужа, как будто он мог испариться прямо у нее на глазах. Кэсси, зажав нос, присела у его ног. Марта положила руку ему на затылок. Бити принесла виски. Он залпом осушил стакан и протянул его, чтобы налили еще. – Но как ты добрался? – решила спросить Бити.

Уильям рассказал о том, как поезд сбавил скорость, проезжая через Рагби.

– Вижу – поезд остановился почти, ну и говорю: это Рагби, я тут схожу. А сержант говорит: «Сиди на жопе ровно». Ну, нет уж, говорю, я дома почти. И встаю. А он как заорет: «Сидеть, педик, а то арестую!» Арестуешь, говорю, ну и что они мне сделают, обратно пошлют в Дюнкерк? Пацаны смеются все. Ну, я встаю, открываю дверь вагона, а поезд уже скорость начинает опять набирать. Я спрыгнул на платформу, а ноги сами бегут. Ну, думаю, сейчас шандарахнусь рожей об землю. А парни болеют за меня. Сержант только матюгальник раскрыл в окно. А ноги-то у меня бегут – ну, смотрю, поезд ушел, а я в Рагби остался – ну, вот и все.

– Да… – Марта вытирает слезы от смеха.

– Да… – говорит Бити.

– А здорово ты сержанта отбрил! – смеется Кэсси.

Уильям изобразил подвижное, словно резиновое, лицо сержанта, как тот поносит его на чем свет стоит, а поезд уходит, и все снова рассмеялись.

– Тяжело было? – спросила Кэсси. – В Дюнкерке?

– Тяжело? – Уильям опустил руку и погладил Кэсси по блестящим черным волосам. – Тяжело? Малышка ты моя, Кэсси.

Уильям отнял руку от ее головы и прикрыл глаза. Его плечи затряслись. Он часто задышал, как будто ему не хватало воздуха, и сквозь его пальцы потекли горячие беззвучные слезы, капая с руки на грязные форменные брюки. Женщины переглянулись. Кроме Марты, которая смотрела на огонь.

– Все нормально, – наконец проговорил Уильям. – Просто легче стало. Домой ведь пришел, слава богу.

Олив в конце концов заговорила:

– Ну ладно, Уильям. Давай-ка снимем с тебя эти лохмотья. Вода вскипела? Посмотрите там, хорошо?

Она пыталась расстегнуть его гимнастерку, но пуговицы не поддавались. Гимнастерка заскорузла от грязи, ткань вокруг петель прогнила и приросла к пуговицам. Кэсси притащила со двора цинковую ванну и поставила ее у огня. Бити принесла кастрюли с кипящей водой. Кэсси отправили за ножницами для кройки, чтобы разрезать гимнастерку. Олив не доверила эту операцию сестре и сама схватила ножницы. Работа была не из легких. Все старались как-то принять участие, глаза у всех заблестели, а Уильям, который успел прийти в себя, командовал:

– Осторожно! Смотрите наследников не лишите!

Наконец с него содрали все, оставив только нижнее белье. Его он, немного стесняясь, снял сам – Бити и Марта отвернулись, найдя себе занятие. Кэсси продолжала рассматривать своего зятя – блестящее семечко, голое, белое, очищенное от военной скорлупы.

– Кэсси, – рявкнула Марта. – А ну, бегом к Олив – принеси одежду Уильяму.

– Вот девчонка, – вздохнула Марта, когда та убежала.

Олив хотела снять с него металлический личный знак, «собачий жетон», но он не позволил.

– Понадобится еще, – объяснил он. – Еще не все кончено.

Уильям забрался в ванну. Олив вымыла ему волосы и выкупала его с головы до ног. Бити и Марта ретировались и занялись другими делами не только из стыдливости; они притихли и потому, что к ним вдруг вплотную подошла война, вторжение, смерть. Зять вернулся оттуда, откуда многие не пришли, – и это было главное.

Пока Уильям вытирался, Олив отнесла его форму на задний двор. Вытряхивая карманы, она обнаружила трофей – нацистскую нарукавную повязку и Железный крест. Еще нашлись записная книжка и крошечный бумажник. Все это она оставила, а изодранную форму сложила, облила керосином и подожгла.

Тем временем Кэсси вернулась с одеждой из дома сестры, которая жила на соседней улице. Уильям натянул на себя штатское. Женщины возились с ванной, на скорую руку накрывали на стол. Вдруг Марта сказала:

– А у меня была от тебя весточка на той неделе.

– Да? – промычал Уильям, постукивая кончиком сигареты по пачке, прежде чем закурить.

– Угу. Ты был здесь. Немцев в той комнате искал.

– Да?

– Ну ладно, – заключила Марта. – Ты дома. И это самое главное. Правда ведь?

Потом, когда Уильям с сестрами пили виски и крепкое пиво, оставив серьезные разговоры, Кэсси выскользнула на улицу. Там на догорающую армейскую форму смотрел ее отец.

– Папа, ты знаешь, что Уильям пришел? Из Дюнкерка вернулся! Серьезно!

Артур, по своему обыкновению, ничего не ответил. Он едва заметно улыбнулся, провел рукой сквозь дым костра и поднял голову к небу, к звездам.

3

Они так и не решили, как же все-таки сестрам вместе воспитывать Фрэнка. Марта как-то даже объявила при всех, что, «пока он из пеленок не вышел», она берет его на себя. У нее хватало для этого сил и сноровки, и если бы дочери просто, как всегда, приходили к ней, тогда бы и помогали.

– Подмога была бы – где пошьете, где почините да постираете и все такое, – вот чего ждала от них Марта.

В конце концов, и на Кэсси можно было рассчитывать, когда она была в своем уме, да и Бити пока жила с ними. Впрочем, Марта старалась не перегружать Бити, которая весь день была на работе да еще ходила в вечернюю школу. Хотя война закончилась, завод «Армстронг-Уитворт» оставался на военном положении. Бити трудилась клепальщицей: сверлила отверстия – тысячи отверстий, – ставила подбойки, формовала головки. Но она не только собирала бомбардировщики – по словам Марты, Бити была «сильно умная», поэтому она еще и училась в Союзе образования рабочих.

Профсоюзные деятели на авиазаводе уже давно заметили у нее эту нездоровую тягу к знаниям и уговорили подлечиться, записаться на курсы науки, истории и философии. Бити поступила на курсы, как доброволец идет в клинику по испытанию новых лекарств, но лечение, казалось, лишь усилило первоначальные признаки болезни. Она приходила домой с головой, переполненной мыслями, и каждая из них влекла за собой все новые жгучие вопросы.

– Охота же людям голову тебе забивать ерундой всякой, – сказала как-то Марта, помешивая угли кочергой. – И к чему это все?

– А мне так нравится, – откликнулась Кэсси. – Так интересно, когда Бити про все это рассказывает, хоть я и не понимаю ничегошеньки.

Кэсси переступала с ноги на ногу взад-вперед, Фрэнк вольготно умостился у нее на плече. Она только что кормила его грудью, и платье ее было расстегнуто, она пыталась обхватить малыша рукой, постукивая его пальцами по спине.

– Никто мне голову не забивает, – возмутилась Бити, поджигая щепку от огня, чтобы прикурить. – Просто война кончилась, и теперь все будет по-другому. Все от нас зависеть будет. А если мы будем сидеть сложа руки, то и винить некого.

Бити говорила в общем, но думала о конкретном. Конкретным было то, что в Союзе образования рабочих она пригубила серебряную чашу учения. Это был кубок, до краев наполненный пьянящим напитком – отопьешь чуть-чуть, а он тут же снова полон. Утолять жажду можно было вечно.

Марта снова тяжело опустилась в кресло под тикающими часами из красного дерева.

– Не понимаю я, какой от этого прок, да и где ты деньги возьмешь, чтоб дальше учиться?

– Мама, это профсоюзная школа. Для рабочих, таких, как мы. Если экзамены пройдешь, могут стипендию дать. В специальный колледж для рабочих. В Оксфорде.

– Да там одни приезжие и ворюги.

– В Ковентри тоже воров хватает, – весело вставила Кэсси. Малыш Фрэнк рыгнул в знак искреннего согласия.

– А мы-то тебя будем видеть? – спросила Марта, потому что все дело было как раз в этом. Марта была совсем не против самосовершенствования: двигаться вперед можно, но только не забирайте моих девочек, моих лисичек и моих зайчат, ведь они – все, что у меня есть.

– Ну, мам, я на выходные каждый раз домой буду приезжать. По субботам и воскресеньям. Это недалеко. Не так далеко, как Лондон.

– И не так далеко, как Тимбукту.

– А где это, Тимбукту? – полюбопытствовала Кэсси.

И неважно было, что Оксфорд всего в пятидесяти милях от Ковентри. Просто он не входил в планетарную систему Марты, а ей необходимо было, чтобы ее спутники-дочери вращались по близкой орбите. Все остальные – по своему желанию – жили в нескольких минутах ходьбы от материнского дома, кроме Юны, которая вышла замуж за фермера, да и до фермы можно было легко доехать на велосипеде. Бити была первой дочерью, пожелавшей так отдалиться.

Тут было кое-что еще – от Марты такое никогда не ускользало. По своему опыту Марта знала: кое-что еще – это обязательно мужчина. Марта чувствовала невидимое и утаиваемое присутствие мужчины с такой же легкостью, с какой она беседовала с призраками у двери. Они тоже маячили за спинами ее дочерей подобно фантомам, отчего девушки вдруг начинали капризничать, вести себя непредсказуемо и подолгу вглядываться в пламя камина. Она видела это в ту пору, когда молодая Аида еще не вышла за своего фрукта, в том, что случилось с Эвелин и Иной, которые так и остались старыми девами, в браке Олив и Уильяма, Юны с ее простоватым фермером и, конечно, у Кэсси, стоило только мимо дома прошагать человеку в военной форме.

Удивительно, рассуждала Марта, мужики – как слепые. Куда им что-нибудь заметить, хвост задерут и ничего и никого, кроме самих себя, знать не знают. А вот бабы их насквозь видят. У мужика, когда его страсть охватит, вырастает загривок, как у кабана, – и вот он топает неуклюже, натыкаясь на стены, и проходу в дверях другому парню не даст. Ей было даже немного жаль, что полный достойнства мужчина может мигом обратиться в клоуна, едва почуяв запах женщины.

И ведь они никогда не понимают, что из них веревки вьют. Как легко бабе мужика окрутить: тут нужное словечко бросить, там плечом повести. Она видела, как дочери проделывают это: все те же глупости, но парни все равно ничего не замечали.

Правда, Бити была самой сдержанной. Выглядела она вполне ничего, но, на вкус Марты, была тонковата в бедрах. Она не торопилась, считая, что лучшее – впереди. Но, так-то оно так, а дожидаться этого лучшего было нелегко. Наверное, Аида правильно сделала, что вышла за своего шотландца, – хоть и не красавец, зато честный. И Олив, выйдя за своего развеселого, но надежного Уильяма, с его скромной мечтой открыть овощную лавку. И Юна, от мужа которой несло хлевом. Марта знала, что у лучшего обычно и загривок крепче.

Марте хотелось спросить у Бити: «А как тот парень? Он тоже пойдет с тобой в профсоюзную школу?» Но она не могла произнести этих слов – считалось, что никакого парня нет. Ни о каком парне даже не упоминалось, и самым верным способом не получить никакого ответа было бы спросить Бити раньше, чем она сама созреет для разговора. Поэтому Марта сказала:

– Просто муторно мне становится, как подумаю, что будешь ты одна-одинешенька, да в таком месте.

– Мам, я не одна буду.

– Да?

– Там полно будет народу – таких же, как я.

– А-а…

– Да еще пара человек из нашего класса тоже едут.

Вот где собака зарыта, подумала Марта.

– Пара человек, говоришь?

– Да, Дженни – я тебе о ней рассказывала. Она такая умница, Дженни. Потом еще один парень собирается – Бернард его зовут. Слышала бы ты, мам, как он говорит. Заслушаешься. И заглядишься.

– А чего на войну не ходил?

– Он вызвался сам два года назад, мам. Но его не взяли, мол, немного косолапит и зрение плохое. Но он в связных да пожарниках с тринадцати лет, а в ту ночь, когда Хертфорд-стрит горела, ему благодарность вынесли. Всю руку себе обжег.

– Слеподырый, паленый да косолапый? Похоже, калека.

– Ха! – прыснула Кэсси.

– Он не калека, а говорить умеет, как никто.

– Ну, раз он такой мастер поговорить, – сказала Марта, – пускай приходит к нам на чай, ты же этого хочешь.

Бити ничего не сказала, только посмотрела исподлобья. Она хорошо знала мать и пожалела, что выдала себя: мужик-то, оказывается, обожженный, косолапый и полуслепой. Она даже заметить не успела, как это вышло.

– Я что хочу сказать, – произнесла Марта, – немного мужского общества нам бы не помешало, правда, Кэсси?

– Ну конечно!

– Мам, я не хочу лишнего шума.

– Какой шум? Никто и не собирается шуметь. Угостим его сэндвичем с колбасным фаршем, чаем напоим – побалуем парня. Не будет никакого шума. Чего нам шуметь-то?

Правда жизни

– Я хотела сказать, – умоляюще проговорила Бити, – не надо, чтобы все девочки приходили. Понимаешь?

– Я, да ты, да Кэсси, ну и, конечно, малыш Фрэнк. А больше никого и не будет.

– Ладно, я позову его, – пообещала Бити.

– Ур-а-а! – подпрыгнула от радости Кэсси.

Фрэнк, до сих пор висевший у нее на плече, выскользнул из-под руки. Марта подалась вперед, пытаясь поймать его, но не успела. Бити выпростала руку, но тоже – мимо. Фрэнк приземлился носом в ковер.

4

Вначале Бернард Стоукс слегка покраснел от смущения. Не слишком ловкий в светских беседах, он постепенно разогревался. Как и обещала Марта, были поданы сэндвичи с колбасным фаршем и соленьями, чай, свежий салат и помидоры из теплицы Олив, – да и сама Олив явилась. Заняла место за столом и Аида. Между тем, по чудесному совпадению, зашли старые девы Эвелин и Ина с блюдом маринованной свеклы. Юна принесла дюжину яиц с фермы, Бити без единого слова взяла их и поставила варить – только тут она улучила минуту, чтобы упрекнуть Марту, в очередной раз наполнявшую чайник:

– Мам, ну я же просила!

– Я ничего не говорила, – прошептала Марта, пряча за широкой спиной этот обмен репликами от других дочерей. – Это, наверно, Кэсси.

Но Кэсси тоже ничего не разболтала. В этом не было необходимости. Просто Олив увидела, как Бити крахмалит блузку. Юна заметила, что Марта протирает лучшую посуду. Это было все равно что разослать приглашения, отпечатанные на тисненых карточках. Разумеется, узнали о предстоящем визите и Аида, и Эвелин с Иной. В конце концов, речь шла о том, подходит ли парень нашей Бити.

Бернард пришел в туфлях, начищенных до блеска, его румяное лицо сияло чистотой. Каштановые волосы были зачесаны на одну сторону с какой-то неимоверной тщательностью, усердно приглажены водой и расческой. Его впустили в дом, торопливо провели через залу – он успел лишь бросить взгляд на старика, сидевшего в кресле с высокими подлокотниками и читавшего газету. Старик, не отрываясь от чтения, махнул рукой. И дальше, в глубь дома. Его усадили во главе стола – почетный гость. Со всех сторон за ним ухаживали заботливые женские руки.

И правда, с того дня, как из Дюнкерка в обгоревших лохмотьях вернулся Уильям, а Олив упала в обморок, в дом еще не входил ни один молодой человек. Но людей не хватало, отпуск был короткий, и вскоре Уильяма снова вызвали на службу. Ровно через пять лет Уильям все еще был в Германии, в составе победоносных оккупационных сил. Но до возвращения в армию он успел оставить Олив подарочек из Дюнкерка: здоровенькую девчушку, которую назвали Джой, – теперь ей было четыре года и три месяца.

Тем временем Бернард говорил и потихоньку привыкал к тому, что на него нацелены восемь пар глаз: Марта глядела приветливо и беспристрастно, Аида – украдкой, недоверчиво, у Эвелин и Ины глаза бегали, у Олив взгляд был влажный, искренний, у Юны – веселый, даже насмешливый, у Кэсси – ластящийся, а у Бити – мрачный и защищающий. В ответ Бернард разговорился:

– Отстраивать заново надо, понимаете, восстанавливать. Смотреть на это как на благоприятную возможность. То есть с городом, конечно, случилась жуткая беда, но посмотрите – трущобы убрали. Теперь нужно подумать о том, чтобы построить приличные дома для трудящихся.

– Еще хлеба с маслом, Бернард?

– Возьмите еще салата, Бернард. Бити вроде говорила, вы собираетесь стать аркитехтором.

– Очень вкусно, миссис Вайн. Да, я очень хочу стать архитектором. В нашем городе нужно многое построить.

– А ведь наверно… – заговорила Аида, – там, поди, кучу экзаменов сдать надо?

– Да, вы правы. И я надеюсь, что сдам их и поеду учиться.

– Так все просто? – удивилась Аида. – Не знала, что так все легко.

– Чайку подлить, Бернард?

– Да, спасибо. Теперь простым людям открываются новые возможности. Вот увидите. Вы, наверное, слышали, о чем говорят демобилизованные. Хотят выбрать лейбористское правительство. Нам нужно построить государство, которое годилось бы не только для наших героев, но и для их детей.

– Сначала нужно вышвырнуть всю эту компашку, – сказала Юна.

– Нельзя так поступать с мистером Черчиллем после всего, что он сделал, – возразила Аида.

– А мы, черт возьми, поступим! – воскликнула Бити, глаза ее блестели. – Сгоним старую вонючую жабу с навозной кучи!

– Ну, ну, попридержи язык! – вмешалась Марта. – Бернард не для того к нам пришел, чтобы ругань слушать. Но Бити права. Надо новых выбирать, надо.

– Не беспокойтесь, миссис Вайн. Женщины, острые на язычок, в моем вкусе.

– Но не в моем, – сказала Эвелин.

– И не в моем, – присоединилась к ней Ина.

– Я хочу сказать, что для таких, как мы, возникают новые возможности. Возьмем, например, вашу семью. Спасибо, миссис Вайн, достаточно фарша. Вы же соль земли, если можно так выразиться. И такие девушки, как Бити, достойны лучшей жизни, как и другие. Она многого может достичь.

– Аркитехтором, – повторила Олив. – Это же здорово!

– Аркитехтором, – в восхищении подалась вперед Кэсси. – Ты только представь себе, Бити, выйдешь за аркитехтора!

В повисшем молчании слышно было, как Бернард перестал жевать лист салата. Марта пришла ему на помощь.

– Кэсси, дурочка, он не свататься пришел, а на ужин. Еще свеклы, Бернард?

Но не тут-то было.

– Какая там свекла, мама, он и так весь красный, – сказала Юна.

Кэсси расхохоталась, как гиена, а за ней и все остальные – все, кроме Бити, которая пробормотала сквозь зубы:

– Боже! – Но никто ее не услышал.

Они смеялись все безудержнее – от этого могло даже стать немного не по себе. Бернард только улыбался во весь рот и переводил взгляд то на одну, то на другую из шестерых смеющихся сестер. А Марта, широко разведя руки в стороны, как бы говорила ему: «Ну, видишь, что тебя ждет?» Бернард достал носовой платок и вытер лоб, теперь уже и сам посмеиваясь. А Марта думала: «Да-да, готовься».

Со стола убрали, скатерть свернули. Может быть почувствовав, что Марта про себя уже вынесла вердикт, все сестры без слов, решительно, словно соблюдая какой-то обряд, засобирались. Бити улыбнулась Бернарду, и Бернард улыбнулся ей в ответ – он понял, что это самая подходящая минута, чтобы уйти. Но когда она помогала ему надеть куртку, а сестры торопливо убирали посуду, случилось нечто неожиданное.

– С удовольствием попил с вами чаю, миссис Вайн, – сказал Бернард. Он держался с некоторой церемонностью, как политик на собрании. – Жаль, что я так и не познакомился с господином, который сидит в зале.

Все сестры разом замерли и уставились на него. – Полагаю, это мистер Вайн, – продолжал Бернард, стряхивая с плеч перхоть – спасу от нее нет.

Они молчали, пока Марта наконец не сказала:

– Из мистера Вайна слово вытянуть – потрудиться надо.

– Ну, когда я вошел, он помахал мне рукой.

– Правда?

– Полагаю, это и был мистер Вайн?

От пронзительного взгляда Марты Бернарда пробрала дрожь.

– Ты видишь! – вскрикнула Кэсси. – Видишь!

Она бросилась к Бернарду, взяла его за руку и крепко поцеловала в губы.

Бити оттащила его от сестры к двери.

– Бернард, идем, на автобус опоздаешь! – Ей даже пришлось повысить голос. Он застыл как загипнотизированный. – Бернард!

Она вытолкала его за дверь, а Марта и шесть дочерей остались. Они прибрались, вымыли и вытерли посуду, подмели пол, поставили стулья куда положено и ушли, ни словом не обмолвясь о происшедшем. Они на эти темы никогда не говорили. Не принято у них было.

Только Юна заметила, вытирая кухонный стол:

– А ведь так хорошо все шло…

5

– А говорили, жить лучше станет. – Кэсси поморщилась: малыш Фрэнк потянул ее за сосок. – Все ведь уже кончилось. Обещали – рыбий жир у нас будет, апельсиновый сок – ну и где это все?

Марта, сгорбившись, чистила над раковиной морковь.

– Захотят, еще лет десять продержат нас на голодном пайке. Может, еще и хуже будет, пока лучшей жизни дождемся.

– Мам, когда Уильям приедет, нужно будет на стол накрыть. Как ты думаешь, может, он еще одну двоюродную сестричку или братика Фрэнку сделает? Как Джой, когда из Дюнкерка приезжал.

– Дурочка ты, Кэсси. Откуда мне знать?

– Ай! Фрэнки! Мам, у меня соски потрескались и болят! Наверное, пора начинать кормить из бутылочки.

– Я так легко вас не бросала. А вас семеро. Мне надо было железные груди иметь. Да еще мастит – от близняшек-то. Никогда кормить не бросала. Груди для этого Бог и создал, а не для того, чтоб парни на танцульках глаза таращили, как вы, наверно, думаете.

– Мам, а этот Бернард у меня груди разглядывал. Глаз оторвать не мог.

– Так они ведь – самое большое, что у тебя есть. Сама-то малявка.

– А я бы не прочь, чтоб он меня полапал.

– Бесстыдница ты, Кэсси, бесстыдница.

– Не, мам. Я на это не пойду! С Битиным парнем – никогда! С мужиком моей милой сестренки – ни за что, ты же знаешь. Но ведь как приятно – идешь по улице и знаешь: можешь выбрать кого хочешь – любого, только подмигни да пальцем помани, и он пойдет за тобой. Их так легко цеплять. Такую власть в себе чувствуешь!

Марта обернулась и ножом, которым чистила морковку, ткнула в сторону Фрэнка:

– И вот что из этого выходит.

– А разве оно того не стоит, мам? Я люблю моего крошку Фрэнка. Он особенный. Ты ведь это знаешь, мам?

– Кэсси, у тебя не все дома. С соображалкой у тебя плохо. Чудная ты.

– Семья у нас чудная, мам.

Семья и в самом деле была чудная – начиная с Марты и ее гостей-призраков. Затем старшая дочь Аида, которая вышла замуж за человека, похожего, по общему мнению, на ходячий труп. Затем близнецы – старые девы Эвелин и Ина, столпы спири-туалистской церкви, они постоянно устраивали и протоколировали сеансы медиумов, людей с особыми способностями, ясновидящих, гадалок и прорицателей. Потом Олив, которая плачет по поводу и без повода, и Юна, из которой слезу не выжмешь, да Бити, с кулаками встающая на защиту какой-нибудь умной идеи, да Кэсси, которая в толк не могла взять, как это у людей нет крыльев и они не умеют летать.

У Бернарда и всех других мужчин, привлеченных чарами девиц Вайн, были основания призадуматься, прежде чем совершить решительный шаг. Потому что, женившись, они действительно попадали в странную компанию. Правда, Марта такие разговоры пресекала. Все семьи странные, утверждала она, просто некоторые чуднее других. Если хорошенько приглядеться, у всех свои загадочные истории, сумасшедшие тетки на чердаках и скелеты в подвалах. Нет семей без причуд. Но хоть она так и говорила, все девушки Вайн чувствовали, что в их семье есть что-то не вписывающееся ни в какие рамки – совсем не так, как у безмятежных Джексонов, что живут на той стороне улицы, или у тихой соседской семьи Карпентеров. То есть так было до войны.

Война всех выбила из колеи, и Вайны на общем фоне долго казались обычными людьми, чуть ли не нормальнее других. Но теперь, когда в небесах снова воцарялся мир и тени войны отступили, причуды и странности этой семьи начинали снова бросаться в глаза.

И следовало признать, что чуднее и страннее всех была Кэсси.

– Жалко, что ты не знаешь ни фамилии его, ни номера жетона, – сказала Марта, имея в виду отца Фрэнка.

Кэсси зачала после того, как одним душистым августовским вечером сходила на танцы, устроенные для американских солдат, отправлявшихся на фронт помогать Третьей армии генерала Паттона [2] наступать на Париж.

– Он погиб, мама. Я же тебе говорила. Я почувствовала, когда он умер.

– Не можешь ты этого знать. Никто этого знать не может.

– Нет, знаю.

Кэсси тогда определенно что-то почувствовала. Это было как удар под дых одетым в броню кулаком – в это время она гладила свое прелестное голубое платье. Это платье было на ней в тот вечер, когда она встретила отца Фрэнка, – его тоже звали Фрэнк, а потом они лежали с ним в поле. От удара она согнулась пополам над гладильной доской. Не зная, что уже носит в себе Фрэнка-младшего, будто в свете молнии увидела, что Фрэнк-старший получил пулю в живот и что думал он о ней, и о ее голубом платье, и о той единственной нежной ночи на английском лугу. Она знала это наверняка, как если бы услышала об этом по радио или получила телеграмму из Военного министерства. Она крутила ручку настройки приемника, пытаясь наткнуться на новости, но, конечно, сообщалось только о самых главных событиях – о том, что Сену почти одновременно перерезали выше и ниже Парижа – как пуповину.

И конечно же, не могло быть и речи о какой-то телеграмме из Военного министерства. Любовные связи, не освященные браком, там не учитывались. Никому бы и в голову не пришло отправить телеграмму о чьем-то сердечном друге, и уж тем более об участи американского солдатика с вечной жвачкой во рту, лишь потому, что он провел с девушкой одну ночь. Дело не в том, что Кэсси нужно было такое извещение, она считала, что оно ей полагается.

Когда той ночью, в поле, все было кончено, подвыпивший Фрэнк-старший заплакал. Он не в первый раз был с девчонкой – почти ровесник Кэсси, он уже приобрел некоторый опыт дома, в Бруклине. Он был страстным любовником: ласкал груди Кэсси языком и губами, почти как Фрэнк-младший, когда его кормишь. Только сосок тогда еще не потрескался и не было этой жалящей боли. Но, спустив в нее семя, он заплакал о том, что скоро потеряет ее навсегда, а может быть, о том, что ему никогда больше не быть с девчонкой. Кэсси часто потом думала: а может быть, и сам Фрэнк уже знал, что его ждет?

Из-за того, что случилось с Фрэнком, а еще больше после страшной ночи массированных бомбардировок за четыре года до того – когда Ковентри был разрушен бомбами «Люфтваффе», – секс стал для Кэсси чем-то вроде магии. Одно то, что после него рождались дети, было для нее изумительным и убедительным примером волшебства. Другая бы всплеснула руками, узнав, что опять некстати забеременела, а Кэсси лишь еще раз убедилась, что существуют удивительные силы, увидела еще один луч света в темной вселенной. Она не задумывалась о том, что о ребенке нужно будет заботиться, что, раз родила, надо будет кормить его, добывать средства. Но тем самым, в отличие от своих сестер, она, казалось, жила в мире, свободном от вины и тревоги, где прошлое и будущее – лишь второстепенные подробности, парящие над переливающимся радугой пузырьком настоящего.

Секс и волшебство перемешаны, это она знала наверняка. Только вот она владеет этим волшебством или оно ею – на этот вопрос не было у нее ответа. Ни с матерью, ни с сестрами об этом не поговоришь. Она пыталась, но ей отвечали такими взглядами, будто у нее выросла вторая голова. Она очень надеялась, что малыш Фрэнк вырастет умным и объяснит ей сам. Когда он подрастет, она расскажет ему о Фрэнке-старшем столько, сколько ему нужно знать. И еще она расскажет ему о том, что с ней случилось в ночь бомбежек. Он ей поверит и все про все объяснит. Он сможет ответить на эти трудные вопросы, потому что сам родился от волшебства. Его дух вошел в ее чрево как раз в тот миг, когда его отец получил пулю в живот где-то у реки Сены во Франции, а может быть, тогда же произошло и зачатие. Так же и другой ее ребенок – которого она отдала на ступенях банка – вошел в ее чрево в ночь страшного налета.

Все было так просто, но вдруг все усложнилось.

Малыш Фрэнк обладал особыми способностями. Это ей уже было ясно. Он отвечал ей таким взглядом, будто что-то знал. Как будто у него душа старика. Кэсси пристально всматривалась в других детишек, пытаясь увидеть, не омывает ли и их тот же золотисто-фиолетовый свет, – и не видела его. Она возилась и играла с ними, целовала их только для того, чтобы получше рассмотреть, понять – не видят ли и они потусторонний мир, как Фрэнк. Нет, не видят. Она вглядывалась в их глаза – не сверкнет ли в них что-то похожее, может быть, и они понимают. Нет, ничего они не понимают, даже самые хорошенькие.

Конечно, она следила за тем, чтобы ни словом не намекнуть на это другим матерям, – не дай бог заподозрят, что она в чем-то выше их. В конце концов, какая мать не считает своего дитятю особенно талантливым и одаренным? Но это было совсем не то, что знать. У Фрэнка был дар. Он уже многое успел показать. Все было ясно. Впрочем, Кэсси обычно недолго предавалась таким мыслям, сразу начиная думать о чем-то другом, но верила в них непоколебимо.

– Мам, ну и как тебе Бернард? Только правду говори. Я видела: ты на него смотрела, когда все разговаривали. Раздумывала все чего-то, я видела.

Марта вытерла руки полотенцем и осторожно опустилась в кресло у камина, под часами.

– Все, покормила? Ну-ка, дай мне Фрэнка на минутку. Подержу его, а ты мне стаканчик портера налей.

Марта каждый день выпивала по маленькой бутылочке густого черного крепкого портера. Другого спиртного, кроме привычного эля в бутылке с золотой этикеткой, она не пила. Пробка отскочила, и Кэсси очень осторожно налила пиво, так, чтобы пены было в самый раз. Удерживая довольного малыша Фрэнка левой рукой, Марта взяла стакан и, сделав маленький глоток, удовлетворенно зачмокала губами.

– По мне, неплохой парень, хотя кое-что мне не понравилось. Во-первых, чистенький, как медный таз. Потом, у нашей Бити не голова, а парламент, так, значит, и он должен быть умный. Правильно? Бити с тупицей, поди, жить не станет. Да и на вид ничего, правда, не такой красавец, чтоб все девки-распутницы, вот как ты, на нем висли.

– Мам!

– Но только ежели ему что в голову втемяшится, умрет, а свое возьмет – он из таких. Аккуратный – дальше некуда. Все у него по полочкам разложено. Знает, чего хочет, и жизнь у него расписана аж до могильного камня.

– И чего в этом плохого?

– А то плохого, Кэсси, что жизнь все эти планы порушит. Подножку поставит и стол опрокинет, не успеешь накрыть, а такие, как Бернард, в толк этого не возьмут. Уж такие они расхорошие, даже не знаю.

– А мне показалось, славный он человек. Марта осушила стакан.

– Спору нет. Дай Бог, чтоб не сильно славный он был для Бити нашей.

– Мам, можно у тебя в ногах посидеть?

– Тебе сколь годков, доча? Ну, давай иди ко мне.

Кэсси опустилась на ковер и прижалась к коленям Марты. Прикурила две сигареты и одну дала матери. Фрэнк мало-помалу заснул на руках у Марты. Оранжевый огонь, мерцая, пылал в камине.

Две женщины молча курили и смотрели в огонь. В нем пошевеливались угольки.

– Мам, а ты ведь знаешь, что Фрэнк наш особенный?

– Кэсси, все малыши особенные. Все детки. И все матери так думают.

– Мам, я не просто так говорю. Ты знаешь, о чем я. Он не такой, как все.

– Кэсси, не стоит ждать от паренька чего-то уж эдакого. Не надо.

– Ладно, мам.

Угольки в камине опять пошевелились.

6

Кэсси нельзя было назвать плохой матерью. Она никогда не выходила из себя, забывалась порой, но всегда знала: прежде всего малыш Фрэнк, а потом уже сама она. Любовь обильно сочилась из нее, как материнское молоко, и с жадностью выпивалась. Марта как-то сказала, что Кэсси слишком охотно подставляет Фрэнку грудь, даже когда ребенок явно перекормлен.

В годы, когда вид матери, кормящей грудью, считался нарушением общественного спокойствия, Кэсси с радостью обнажала на удивление полные молоком груди перед просящими губами Фрэнка в любое время и в любом месте. В парке, в автобусе, в кафе, перед ранеными солдатами и летчиками. Она выставляла наружу розовый сосок, давала сомкнуться вокруг него губам сосущего малыша, не прекращая беседы. Окружающие смущались. Однажды, когда она пила чай с Бита в «Лайонз-Корнер-Хаузе» в верхней части города, пожилой господин пожаловался на нее владельцу. Солдаты, возвращающиеся с фронта, не должны такого видеть, возмущался он.

Кэсси, не понимая, о чем шум, так и сказала:

– Тут город до последнего кирпича разнесли, а он на сиську глянул и вот-вот в обморок хлопнется.

Хозяин сжал руки под посудным полотенцем и умоляюще посмотрел на Бити.

– Мы уже уходим, – пробормотала она, допивая чай.

– Разве? – удивилась Кэсси.

Проблема Кэсси, если это была проблема, состояла в том, что ей было все равно, что о ней думают. Не то чтобы она была бесчувственной, самонадеянной или себялюбивой. Дело в том, что Кэсси ни малейшего удовольствия не находила в том, чтобы кого-нибудь оценивать. Если кто-то совершал что-нибудь, по общему мнению, позорное, ей было интересно, но с ее стороны не было ни капли осуждения. Раз так случилось, значит, так тому и быть. Человек не может сам управлять своим поведением, над ним властны лишь такие силы, как ветер или война.

Но иногда это оборачивалось неприятностями. Бывало, выбежит за сигаретами и, разговорившись с кем-нибудь, бросит Фрэнка на несколько часов без присмотра. Забывала поменять ему пеленки. Шла на танцы, не подумав о том, кто посидит с Фрэнком. Ее беспечность проявлялась по-разному.

– Кэсси! Кэсси, а ну-ка поди сюда! – однажды в ярости позвала ее Марта. – Откуда у ребенка ожог на ноге?

Кэсси залилась слезами.

– Мам! Я с ним сидела, вот и все. А он мне спать не давал всю ночь – зубки режутся, и я так устала. Курила да и задремала, ну и сигарета ему на ножку выпала…

Она положила голову на стол и зарыдала.

– Ремень по тебе плачет, ей-богу.

– Знаю, знаю. – И она еще долго всхлипывала, пока не выплакалась.

Кэсси нельзя было доверять.

За двадцать лет Марта убедилась, что Кэсси совсем не порочная девчонка. Просто она с причудами и глупенькая. Свободная душа, ни в чем не укорененная. У всех ее шестерых сестер головы так прочно сидели на плечах – шеям впору задеревенеть, и удивительно было, что Кэсси на них не похожа. Хотя Кэсси и не была самой хрупкой из сестер – эту нишу заняла Олив, – Марта всегда считала Кэсси недоростком. Мозги у нее не доросли – она часто так думала, но вслух никогда не говорила.

В общем, поначалу было трудновато. На Кэсси нельзя было положиться – она не могла, как говорила Марта, как следует доглядеть за ребенком. Она всегда витала в облаках, за ней самой нужен был глаз да глаз. В том-то и дело: в Кэсси навсегда осталось что-то от ребенка. Поэтому Марте досталось больше забот; она не думала, что ей столько придется заниматься Фрэнком. Но ей хватало благоразумия позволять Кэсси время от времени пропадать, бегать на танцы, бродить где-то. Она знала: нужно ублажить какого-то демона в голове дочери, и тогда ей можно будет больше доверять, по краИней мере до очередной выходки.

Бити тоже изрядно понянчилась, пока не пришла пора ей уезжать. Хотя это она в свое время устроила, чтобы Фрэнка отдали в чужие руки на ступеньках Провинциального банка, Бити полюбила малыша и взяла на себя больше, чем ей полагалось. Она и Бернард часто и охотно сидели с ребенком. Средства у обоих были скромные, и, если Кэсси хотелось пойти потанцевать, а Марте сыграть в вист или, что бывало реже, сходить на женские посиделки в «Салютейшн-Инн», они рады были побыть вдвоем, пока Фрэнк спал наверху.

Бернард всех удивил. Он менял пеленки. Он делал это чуть ли не с удовольствием и не считал это немужским занятием.

– Брезговать такими мелочами – вот это не по-мужски, – говорил он, соскребая коричневато-желтые следы кала с ягодиц херувимчика Фрэнка, присыпал тальком и умело заворачивал его в свежую, чистую пеленку. – Да я просто хочу уметь все это делать – мало ли, может быть, и мы однажды сподобимся… Все обязательно переменится, – уверял Бернард. – Если женщины начнут работать, а иначе и быть не может – рабочей силы не хватает, – то нельзя, чтобы они и на работу ходили, и весь дом на себе везли, так ведь? Мы, мужчины, должны тоже в этом участвовать. Все переменится – абсолютно все.

Бити краснела. Марта поднимала бровь – вот это мужик.

– Он что, коммунист? – как-то спросила Марту Юна, услышав его очередную речь.

– Не знаю, кто он, – ответила та. – Только он не овца, вот что.

Юна, жившая в деревне с мужем-фермером, поняла мать.

– А он случайно не атеист? – полюбопытствовали близнецы-спиритуалистки Эвелин и Ина.

– Кто бы он ни был, силища в нем чувствуется, – сказала Марта, чтобы они успокоились.

Кроме того, она сообщила Олив, что он знает счет деньгам, серьезной Аиде сказала, что он очень любит учиться. Кэсси ей не нужно было ничего говорить – та не только никого никогда не судила, но с самого начала обожала Бернарда. Кэсси хотела, чтобы малыш Фрэнк вырос таким же, как Бернард.

Но кем бы он ни был – овцой, коммунистом, безбожником, – он поступил в Школу профсоюзов. А за ним и Бити. Оба они усердно учились, успевая сидеть с ребенком, и оба были приняты в оксфордский Рескин-колледж [3]. Бернард собирался заниматься архитектурой, в которой он и так уже поднаторел, а Бити – английским языком.

Марта страшно скучала по ним.

Фрэнку к тому времени было почти три года, и без Бити Марте было нелегко справляться с ним. Артрит то отступал, то снова одолевал ее, Кэсси время от времени становилась ненадежной, и Марта решила потребовать обещанного. Она объявила сбор.

Когда Марта объявляла сбор, приходили все. Ради «сходки», как выражалась Марта, все дела откладывались на потом. Сходка немногим отличалась от обычной воскресной встречи сестер, которые и так уйму времени проводили в материнском доме, – только еще предполагалось, что придут и мужья, в том числе и будущие. Никто не пропустил ни одной сходки и не пытался отговориться.

Угощение к ужину в воскресенье сходки находилось без труда: каждая сестра приносила свое. Аида пекла два больших пирога с солониной; Олив несла вареную картошку, свежий салат, помидоры, сельдерей и зеленый лук из овощной лавки, которую они держали с Уильямом; Юна приходила со сваренными вкрутую яйцами, сливками и сыром с фермы, а двойняшки пекли оладьи. Кэсси в кулинарных делах доверялось только намазать хлеб маслом. В те времена, когда многие еще жили на пайках, это был настоящий пир.

Как и на всякой предыдущей сходке, трудно было всех рассадить. Кроме сестер, нужно было найти место для супруга Аиды – Гордона, мужа Олив – Уильяма, и Тома – мужа Юны. Кроме Джой, подарка, полученного Олив из Дюнкерка, была еще вторая ее дочь, Грейс, на год младше Фрэнка, и недавно подоспевшая Хоуп. Всюду девчонки, в стране, которой, говорят, нужны мужчины. Затем Кэсси с Фрэнком. Бита, которая училась в Оксфорде, получила разрешение не приезжать на сходку, но все равно явилась и, конечно, взяла с собой Бернарда. У соседки, миссис Карпентер, позаимствовали стулья с жесткими спинками. Обеденный стол перенесли на кухню и уставили едой. Каждый мог взять там тарелку и позаботиться о себе, а есть можно было с колен в гостиной.

Трехлетний Фрэнк плыл сквозь шум и беспорядок сходки, как житель молниеносно захваченного чужестранцами города. Особенно внимательно и даже придирчиво он рассматривал мужчин.

У дяди Уильяма брови находились в постоянном полете. На семейные дела он посматривал с сонным недоверием. То, что он оказался отцом трех девчушек, хозяином зеленной лавки, при жене, которой было никак не справиться со своими чувствами, пришибло его почище, чем ужасы, виденные им в Дюнкерке. А вот муж Юны, фермер Том, подмигивал Фрэнку и убедительно свистел разными птичьими голосами. А еще он умел неожиданно извлечь из кармана или из-за уха у Фрэнка пакетик мятных леденцов в полоску или лимонных карамелек. Том хорошо ладил с детьми, а вот Бернарду, как он ни старался найти ключ к детскому сердцу, это не удавалось. Бернард усаживал Фрэнка себе на колени и задавал ему такие вопросы:

– Ну, молодой человек, как ты думаешь, какое будущее ожидает этот прекрасный город?

Но неважно, что Бернард не находил общего языка с детьми, – Фрэнка всегда привлекало и опьяняло присутствие мужчин в доме. Он был в восторге от их громких голосов и не боялся их. Ему было любопытно, почему они скупее на улыбку, чем женщины. Он любил слушать, как они смеются – с хрипотцой и раскатами. Их запах ему тоже нравился.

Кроме дяди Гордона. Его запах был Фрэнку совсем не по душе. И в самом деле, другого такого, как Гордон, трудно было сыскать.

– Как увижу его, так он все больше на мертвеца похож, – поделилась однажды Марта с Кэсси.

Это было правдой. Болезненно-желтая кожа, тонувшая во впалых скулах, была будто наклеена на череп, как китайская рисовая бумага, на которой четко вырисовывалась каждая складка и выпуклость головы. Сходство с черепом подчеркивалось почти полным облысением. Фрэнк, который в то время учился счету, рассмешил всех, попытавшись посчитать волосы на голове у Гордона. Откуда-то из-под правого уха через макушку у него были прилизаны девять жирных седых прядей, обрывавшихся прямо над левой бровью. Когда Фрэнк начал подсчет, Гордон ухмыльнулся и, к несчастью, обнажил два ряда пожелтевших колышков, от которых далеко вглубь уходили красные десны. Увидев эту жуткую ухмылку, Фрэнк отпрянул и прекратил счет.

Гордон выставлял напоказ провалившиеся десны всякий раз, когда начинал говорить. И каждый раз сначала он протяжно поскуливал, будто в тисках запора, скованный героической борьбой с самим собой в попытках облечь в слова свою мысль.

– Гордон, еще кусочек пирога с солониной?

– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э, мм, в принципе, можно, правда, я не…

Было у него еще приводившее всех в бешенство обыкновение не заканчивать фразу.

– Может, тогда сэндвич с сыром и солененьким огурчиком?

– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э, ну, мм… ну, хорошо бы, оно бы, конечно, мм…

Новый в доме человек, как это было в свое время с Бернардом, а до него с Уильямом, выжидающе подавался вперед, любезно предоставляя Гордону время договорить до конца. И ждал. Но напрасно. Гордон в каком-то ужасе выпучивал глаза и растягивал губы над убегающими деснами, как будто эта досадная пауза так же поразительна для него, как и для других. Марта и ее дочери обычно просто перепрыгивали через такую расселину, совали ему в ледяную руку тарелку или чашку и продолжали разговор.

– Гордон, чаю?

– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э, мм, ну, не то чтобы…

– Ну, на, держи. Кэсси, отрежь-ка еще пару кусочков черного хлеба.

Но череп, повисшие в воздухе фразы и даже десны, бежавшие прочь от зубов, – это все еще куда ни шло. Больше всего Фрэнку было не по себе от запаха. От Гордона странно пахло. Отдавало жидкостью для бальзамирования и чем-то еще, менее уловимым. Возможно, в жидкость для бальзамирования попало немного мертвечины.

После ноябрьских налетов на Ковентри в 1940 году, когда погибли сотни людей и больше тысячи было ранено, Гордона призвали на вспомогательные работы в похоронное бюро. До войны он служил в швеИном цехе, но, поработав на очистке города после бомбардировок, он увлекся. ШвеИное дело все больше переходило в руки к женщинам, и, хотя он оставался бригадиром на ткацкой фабрике, теперь он, кроме этой работы, еще и готовил покойников к отправке в городской крематорий, и это занятие, по-видимому, приносило ему больше радости.

Марта отказалась вверить Фрэнка попечению Аиды и Гордона, хотя они были первыми на очереди. Может быть, когда-нибудь его и придется оставить под их присмотром, но пока она не решалась отдать мальчика серьезной и мрачноватой Аиде (у нее самой детей не было, и от этого она всегда испытывала некоторую горечь) и живому трупу, каким был ее муж. Нет, если искать помощи, то только не у них.

Наконец снедь была уничтожена, и Марта, по своему обыкновению не двигаясь с места, стала дожидаться, когда воцарится тишина. Кажется, только дети удивились, что все вдруг замолчали сами.

– Вы все знаете, зачем я вас позвала, – сказала Марта.

Да, им это было ясно. Кто-то смотрел на Марту. Кто-то, вроде бы не собираясь гадать, внимательно рассматривал чайнки на дне чашки. Фрэнк понятия не имел, что речь пойдет о нем. У Кэсси был подавленный вид.

– В общем, как я вам говорила, что касаемо мальца, нам всем придется по очереди за ним ходить. Может, можно было и получше что придумать, но семья у нас всегда была дружная, – при этих словах послышался одобрительный шепот, – и, как бы там ни было, дружной и остается, и видимся мы часто, – снова шелест одобрения, – только вот нынче что-то суставы у меня расшалились, да еще Бити учиться уехала, короче, мне нужна помощь, вот что я хочу сказать. Вопрос в том, кто будет помогать. Вы все небось станете говорить, что заняты тем да этим, так я вот что скажу. Все по очереди будете его воспитывать, как бы там ни повернулось. Обещали – делайте. Но я так думаю – Фрэнку надо в дом, где мужик есть. Вы же видите, как он к мужчинам тянется, и так три года с лишком среди юбок и все такое. Так что для начала скажу, что двойняшки наши потом его возьмут, не сейчас.

Эвелин и Ина, казалось, почувствовали вину и облегчение одновременно.

Встал Бернард. Он заложил палец под отворот пиджака – наверное, так он начинал выступления на политических митингах.

– Мы говорили об этом с Бити, миссис Вайн, – произнес он так, будто обращался к слушателям, столпившимся вокруг импровизированной трибуны. – И мы оба готовы взять его в любое время. Когда скажете.

– Ну, это дурость, конечно, – сказала Марта. – Вы ведь друг от дружки отдельно живете, в разных норах.

Бернард залился краской.

– Мы думали об этом. Может быть, мы переедем. В коммуну под Оксфордом.

– В коммуну! – воскликнула Аида. – Что-то не нравится мне это.

– А что это такое, коммуна? – полюбопытствовал Том у Юны. Она лишь пожала плечами.

– Там живет вместе много замечательных людей, – с блеском в глазах сообщила Бити. – И дети там есть. Лучше и не придумаешь!

Марта подняла руку:

– Вы оба ребятки хорошие. Только вам об учебе думать надо. Не волнуйтесь, и ваша очередь придет, когда устроитесь как следует. А пока что о вас речи нет. У Уильяма и Олив и так с их девчоночками забот хватает. Остаются Юна с Томом и Аида с Гордоном.

Аида, Гордон, Юна и Том потупили взоры.

– Но постойте, – Бернард едва себя сдерживал, – а что сама Кэсси думает по этому поводу?

Все повернулись к Бернарду. Марта, нисколько не смутившись, посмотрела на младшую дочь:

– Кэсси.

По всей видимости, у Кэсси не было сил говорить. Глаза у нее наполнились слезами, нижняя губа выпятилась, как у ребенка. Она лишь покачала головой.

– Я так думаю, – продолжила Марта, – у Юны с Томом на ферме работы невпроворот, не до того им, не хватит у них на дите времени. Хозяйство надо поднимать, а ребенку внимание нужно. Так что пока не время. И так дел полно. В общем, не отдам я его вам, а то будет без присмотра, хоть вашей вины тут и нет. Значит, до Аиды очередь дошла.

Аида почесала коленку. Гордон растянул губы и в тревоге выпучил глаза, одарив собрание улыбкой мертвее мертвого.

Том три раза кашлянул и только после этого заговорил.

– Марта, не гони лошадей. Чего это у нас времени на него не хватит? Кто сказал?

Юна сидела вся красная.

– Мам, что ты такое говоришь? Внимания у нас на все и на всех всегда хватало.

– На вас двоих вся ферма. Коров надо подоить, покормить, да мало ли дел-то? Не собираюсь еще забот на вас навешивать. Надорветесь.

Том негодовал:

– Подумаешь, на один рот больше стало бы.

– Но он же не свинья и не корова, Том! – воскликнула Олив.

– А то Том не знает! – вспыхнула Юна. – Он хочет сказать, что не станет он нам обузой, вот. И потом, ребенок будет у нас все время на свежем воздухе, вода и мыло – всегда пожалуйста, а что до внимания к нему, так нигде ему лучше не будет. И хуже, чем у других, у нас не будет. И места у нас хватает. И Кэсси может поехать к нам жить, а может здесь остаться, а на выходные к нам приезжать – как хочет.

Марта покачала головой и повернулась к Аиде:

– Ну, Аида, ты старшая, и я думала, ты первой будешь. Если я теперь Юне уступлю, ты обидишься. Что скажешь?

Аида с трудом скрывала облегчение.

– Ну, если Юна так настаивает, мы, пожалуй, подождем, да, Гордон?

Гордон рассудительно кивнул:

– Д-а-а-а-а-а-а-а-а, это м-м-м…

– Я, правда, по-другому устроить собиралась, когда вас звала, но, похоже, все уже решили. Кэсси, дай-ка мне стакан пива, – сказала Марта.

Пробка слетела с бутылки – и делу конец.

Остальные, кроме детей, тоже взяли по бутылке коричневого эля. Решение было принято, и все вздохнули свободнее. Малыш Фрэнк сидел у Тома на колене, и вид у обоих был довольный. Бернард пересилил себя и сказал, что выбор правильный.

– Да, – тихо ответил Том. – Нами вроде того, как куклами, поиграли.

Кэсси заметно повеселела. Гости встали, и она помогала им одеться. Порешили, что Кэсси на выходных отвезет Фрэнка на ферму. Сестры со своими мужчинами выходили, а дверь им придержал Артур Вайн. Кэсси знала, что он весь вечер был в доме, в передней, но никому не показывался на глаза. Все проходили мимо него, но никто его не замечал. Только Кэсси послала ему воздушный поцелуй, когда вышел последний из гостей. Она была довольна и знала: значит, и он доволен. В конце концов, с Фрэнком все устроилось так, как Марта ей и обещала.

7

В среду на той же неделе Кэсси посадила Фрэнка в коляску и вышла с ним из дому. Марта не просто так решила переложить часть хлопот на плечи одной из дочерей. Ей приходилось нелегко. С каждым годом все сильнее становилась одышка, на все заботы ее не хватало. От осенней стужи у нее расшалились больные суставы. Держать Кэсси на близкой привязи было так же необходимо, как присматривать за малышом Фрэнком. Иногда Кэсси уходила с ним – тогда Марта отдыхала. Ей нужно было немного побыть одной и собраться с силами, которые ее покидали.

Она грузно опустилась в кресло и прикурила сигарету от огня в камине, но не успела выпустить дым после первой затяжки, как в дверь глухо постучали. Марта сунула дымящуюся сигарету в пепельницу, с трудом поднялась и, опираясь на палку, медленно двинулась к двери. Стучали уже громче.

– Да-да, иду я, иду!

Она отдернула дверной полог и отодвинула засов.

– Мертвого разбудите! – проворчала она и наконец приоткрыла дверь.

И тут же пожалела о своих словах. Перед ней стоял мотоциклист. На нем были высокие сапоги, кожаная коричневая куртка и кожаные перчатки. Глаз и вообще лица Марте не было видно из-за мотоциклетного шлема и очков. Рот его закрывала кожаная маска, свисавшая на ремешках с ушей.

Марта выглянула через его плечо на улицу. Мотоцикл стоял на дороге – не на обочине, что было бы вполне естественно, а прямо посреди проезжей части. На улице – ни звука.

– Не с худыми хоть новостями? – спросила Марта.

Мотоциклист не ответил. Он возился с маской, пытаясь сдернуть ее со рта. Ему не удавалось ухватить хлипкие ремешки пальцами в утепленных перчатках, и он стянул одну с руки. Марта заметила, что рука у него дрожит. Он еще поборолся с маской и наконец отчаянным движением сорвал ее с себя.

Одержав победу, он наклонился к Марте, она почувствовала на своей щеке его слабое дыхание.

– Что? В чем дело? – закричала она.

Мотоциклист только сглотнул – похоже, это было ему больно – и дотронулся до горла. Наконец с большим трудом ему удалось что-то каркнуть, кажется, «Фрэнк». Марта не успела и слова сказать в ответ, а он уже шел по дорожке прочь от дома, снова натягивая кожаную маску. Не оглядываясь, он сел на мотоцикл, брыкнул ногой, машина завелась, и он с ревом умчался.

Марта, прихрамывая, вышла на улицу – не видно ли его? Но незнакомца и след простыл. Она окинула взглядом улицу. Никого, кто мог бы подтвердить то, что она сейчас видела. Вернувшись в дом и плотно задвинув засов, она направилась в гостиную. Оставленная в пепельнице сигарета потухла. В камине краснели угольки. На стене качался маятник часов.

Кэсси вернулась около половины пятого, она пешком прошла до центра города и обратно. На Бродгейте теперь расположилось множество временных лавчонок, и Кэсси была вся под впечатлением Новой моды. За последние пару лет страну с легкой руки Кристиана Диора [4] покорили женские формы, срисованные с песочных часов: бюст, талия, бедра. Кэсси с ума сводили накладные плечи, осиные талии, юбки колоколом. Заместитель министра торговли Гарольд Вильсон [5] в своем выступлении по радио отозвался о Новой моде как безответственной, легкомысленной и расточительной, так как она поглощает тысячи ярдов лишнего материала. Но, как заметила Кэсси, на танцах заместитель министра торговли на фиг никому не нужен.

Однако все менялось, и пусть правительство еще не доросло до Новой моды с ее юбками-воронками, зато оно проявляло больше передового духа в других сферах. Отменили карточки на хлеб. Создали Государственную службу здравоохранения.

– Мам, глянь!

Кэсси получила причитавшийся ей бесплатный апельсиновый сок и рыбий жир для Фрэнка. В послевоенные годы государство старалось обеспечить маленьких детей лучшим пайковым питанием.

Марта бросила взгляд на сок и рыбий жир.

– Вот и хорошо, – сказала она. – Чудненько.

– Мам, ты как себя чувствуешь?

– Кэсси, мы тетю Берту навестить собирались, помнишь? Ну, так тебе с Фрэнком не надо идти.

– А что? Что-то случилось?

– Я сама схожу, а вы дома оставайтесь.

– Мам, я так хотела к ней пойти. Да и Фрэнк может ее так и не увидеть – вдруг она помрет?

– Не спорь со мной, Кэсси. Я устала, мне сейчас не до этого. Не пойдешь, и все тут.

Кэсси не стала спорить.

Бац! – встала на стол бутылка рыбьего жира. Бамс! – последовала за ней бутылка апельсинового сока. Хлоп! – упала на стул сумочка Кэсси. Бум! – хлопнула дверь, и застучали по ступенькам каблучки. Шуму было наделано порядочно, губки надулись – но никаких споров.

Все эти годы двоюродная тетушка Берта была очень добра к Кэсси. Ей было уже под восемьдесят, и недавно она захворала. Она не вставала с постели, никто не знал, что у нее за болезнь, и многие из родни заговорили, что надо бы навестить тетю Берту, а то – мало ли что. И с этим было не поспорить: действительно, никогда ведь не знаешь. Марта тоже была с этим согласна, поэтому и собиралась посетить больную Берту вместе с Кэсси и Фрэнком. Но после того как у Марты сегодня побывал одетый в кожу мотоциклист, все изменилось.

На следующий день, когда Марта надевала пальто, на душе у нее было неспокойно. Она боялась оставить Кэсси на несколько часов с Фрэнком, опасалась, что тетя Берта будет очень плоха, и ей было страшновато ехать к тете Берте в Фоулсхилл через весь город. И, как будто этого было мало, ее тревожило кое-что еще.

Ей нужно было доехать на муниципальном автобусе до центра, а потом пересесть на другой – до Фоулсхилла. В последнее время она все меньше выходила из дому, и, хотя у нее пока не окончательно развилась боязнь открытого пространства, ей всегда было не по себе, если приходилось куда-то ехать. С Кэсси было бы легче, но сегодня ее с собой брать нельзя.

Автобусы снова ходили регулярно. Ей подал руку веселый и любезный кондуктор. По всему городу заново отстраивали дома. В первые послевоенные годы в основном расчищали руины, но теперь всюду шла стройка. Марте особенно интересно было посмотреть, что стало с Бродгейтом. В мае город посетила юная принцесса Елизавета, которая заложила памятный камень в честь первого этапа нового строительства в городском центре. Новый облик Ковентри создавался вдохновением архитектора Дональда Гибсона [6], у которого учился Бернард.

– Это гений, миссис Вайн. Этот человек – гений. Вам обязательно нужно поехать и посмотреть. Ковентри станет городом-Фениксом.

– Мам, это птица, которая восстает из пепла – подсказала Бити.

– Ты ведь это и без нее знала, правда, Марта? – поддразнивая, сказал Том.

После визита принцессы все пришли к Марте на чай. Сестры тоже ходили посмотреть из толпы на особу королевских кровей. Марта не пошла. Нечего ей глазеть на эту семейку – во время войны-то они струсили, а Эдуард – так тот вообще нацистский подпевала [7]. Но девушки пошли все. Заново отстроенный Бродгейт кишел народом, жаждавшим поприветствовать принцессу флажками.

– А я первый раз слышу, – призналась Кэсси. – Фебикс. Вот это здорово!

– Феникс, Кэсси, Феникс, – поправил ее Бернард и снова обратился к Марте: – А Бродгейт спроектирован в виде парка.

– Лавки, – резко вставил Уильям. – Магазины – вот что людям нужно в центре города. А не какая-то лужайка сраная, чтоб в шары играть.

– И магазины нужны. Но и сады тоже, пешеходная и торговая зона. Дональд Гибсон – действительно творческий человек. Когда он все закончит, вы увидите – ничего подобного никогда еще не было.

– А как товар будут к лавкам подвозить, коли транспорт уберут? Что-то не додумал он.

– Уильям дело говорит, – согласился Том. – Точно.

– Проект! – ответил Бернард. – Все предусмотрено проектом. Я знаком с документацией. Товары будут доставлять к черному ходу магазинов, а покупатели смогут спокойно себе разгуливать по пешеходной зоне.

– Не подъехать будет, за место передерутся. Неважно придумано.

– Но вы же не видели проекта, Уильям! А я видел, и вы можете ознакомиться – приходите в Городской совет.

– Ха, в Городской совет.

– Ну, если вам, конечно, захочется.

Лавочник Уильям и потенциальный коммуно-анархо-синдикалист (а может быть, и голубой, учитывая его подозрительную любовь к перемене пеленок и мытью посуды) недолюбливали друг друга. Том, не принимавший ничью сторону, сказал:

– Пару пабов бы новых построил, да и хорош.

– Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э, это бы мм… – возможно, согласился Гордон.

– Он великий человек, – пришла на помощь Бернарду Бити. – О нем сейчас все говорят.

– А что это у него за знак такой диковинный? – полюбопытствовала Кэсси.

– Знак диковинный? – переспросила Марта.

На обратной стороне памятного камня, заложенного принцессой, был начертан странный, может быть, масонский символ – собственная подпись Гибсона. Это был замысловатый знак с анком [8], позаимствованным у египетских фараонов.

– Когда-то это был знак Эхнатона [9], – объяснил Бернард. – В четвертом веке до нашей эры он построил себе новую столицу.

– Этот архитектор, Дональд Гибсон, – подключился Том. – Он что, феску носит?

Все засмеялись, а Бернард и Бити переглянулись, словно два взрослых в детском саду.

…Марта шла по Тринити-стрит в верхнюю часть города и диву давалась – сколько уже успели сделать. Бродгейт очистили от вывороченных булыжников и кусков искореженного металла, ровно замостили, а посередине устроили огромный газон. Это и был центральный сад, о котором говорил Бернард. После тесных, узеньких улочек, нависающих фронтонов и притиснувшихся друг к другу зданий, стоявших здесь до бомбардировок, площадь поражала своим открытым пространством. Марта живо пересекла мощеную зону и направилась к памятному камню.

Она шла, смотрела по сторонам и удивлялась, что столько народу бежит куда-то по своим делам. Всюду сновали женщины, одетые по Новой моде, и почти не было видно людей в военной форме. Сердце города, растерзанное и превращенное в грязное, покрытое лужами поле, теперь оживало. На ее губах невольно мелькнула улыбка – она подумала: как сильны, как изобретательны все-таки люди. Все обновляется.

Вот, оказывается, что суждено увидеть людям, прошедшим через такие страдания! Посмотришь на все это и скоро забудешь, что пережила страшную войну. Она оглянулась на шпили-близнецы Святой Троицы и Святого Михаила и вспомнила строчку, наверное, из Библии: «Он повелевает солнцу восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» [10]. Она совсем не была религиозной, но увиденное произвело на нее глубокое впечатление, и она надеялась, что ее с дочерьми можно причислить к добрым и праведным.

Марта прочла надпись на памятном камне и обошла его, чтобы рассмотреть знак архитектора. Изображение действительно было необычное. Похоже на планету или, может быть, солнце, излучающее семь линий, – но все с одной стороны. И на шестой линии – египетский анк. С чего это архитектор выбрал себе такой чудной знак, удивилась Марта.

Но мысли ее в это время снова занимало другое. Совсем не чудные знаки. Она думала о Фрэнке.

Навестив тетю Берту, Марта автобусом вернулась в город и там пересела на другой автобус – до дома. Она ехала, смотрела в окно, думала о Берте, о своем муже Артуре и дочерях. Ей даже пришлось достать из сумочки носовой платок – вытереть навернувшуюся слезу. Она вышла от Берты расстроенной. Той было очень плохо, но Марта не захотела войти в спальню. Она остановилась в дверях и оттуда поговорила со старушкой – разговор получился печальный. Автобус трясся по дороге, на возрождающийся Ковентри уже опускались лимонно-серые сумерки.

Но больше всего на свете ей не давал покоя Фрэнк. А что, если Кэсси на этот раз была права? Что, если Фрэнк – особенный? Может, хватит этого с Вайнов, подумала Марта. Не довольно ли?

8

– Чума какая-то, – сказал Том. – Чума.

Чума. Фермер Том Тафнолл был из тех сельских жителей, что употребляют слово «чума», имея в виду, что корова не спешит отелиться или что бык свернул себе шею, когда покрывал телку. Оно применялось для обозначения необычных, странных, сложных, опасных, непонятных и редких явлений. Но главным образом это слово произносилось затем, чтобы пресечь все бесполезные попытки объяснить непостижимое. Часто, сказав «чума», он поднимал взгляд к той точке горизонта, где серое небо сходилось с красновато-коричневой землей Уорикшира, какую-то долю секунды прислушивался и возвращался к работе.

На этот раз он снова занялся своим трактором. Отвалилась сцепная ось для прицепа, и он делал новую из огромного стержня и так надоевшего ему металлолома, усеявшего его поля. Кэсси и Юна, в платках и высоких сапогах, стояли во дворе и смотрели на него. Фрэнк то забегал в сенной сарай, то выбегал из него, гоняясь среди стогов за котятами.

– Точно? – спросила Юна.

– Дифтерия, – уверенно сказала Кэсси. – А врач думал, у нее грипп.

– Ветеринар сраный, – ругнулась Юна.

– А теперь и тетя Меган слегла, очень плохая. Хорошо еще, мама к ней близко не подходила – говорит, из-за этого нас с Фрэнком дома оставила. Правда, мне тогда ничего не сказала. Но я-то знаю – к ней в тот день опять в дверь стучались, по лицу ее видно было.

– Тут-тук, – сказал Фрэнк, раскачиваясь на двери сарая.

Вскрытие показало, что двоюродная тетушка Берта действительно умерла от дифтерии – не прошло и дня после того, как Марта, скрепя сердце, навестила ее; и хотя вслух ничего не говорилось, Кэсси и другие дочери поняли, почему в тот день мать не взяла Кэсси и Фрэнка с собой. Они все знали о гостях, время от времени стучавшихся и наведывавшихся к Марте, и с почтением относились к неясным пророчествам и предупреждениям, которые они приносили. Сам факт сестрами не оспаривался.

Том тоже был в курсе. Все мужчины понимали, что, женившись на одной из девиц Вайн, они вступали в какую-то тайнственную игру теней. Вон оно как вышло. Теперь Меган заболела, а Марта, Кэсси и Фрэнк здоровы.

– Чума, – подытожил свои раздумья Том. – Ну-ка, кто-нибудь, подержите тот конец, а я тут молотком долбану.

Юна ухватилась за железяку, Том взмахнул молотом, и от мощного удара металл задрожал, так что Юна выпустила конец стержня из рук. Откуда-то сверху донеслось хихиканье. Все оглянулись. Фрэнк умудрился вскарабкаться на самый верх восемнадцатифутового стога.

– Ё-моё, как ты туда забрался? – крикнул Том.

Кэсси завизжала. Фрэнк снова захихикал.

Только Юна засмеялась и подставила руки, как будто хотела поймать Фрэнка.

Кэсси на ферме нравилось – первое время. Сначала все устроилось очень хорошо – они поселились с Фрэнком в одной комнате над старой маслобойней. Вместе ходили кормить уток и цыплят. Однажды Кэсси подняла Фрэнка среди ночи, чтобы показать, как телится корова. Правда, Кэсси выдержала это зрелище только до той минуты, пока Тому не пришлось вытаскивать теленка веревкой. Они щекотали свиней за ушами и дали имя каждой фризской корове из маленького стада, которое держал Том.

Но вот погода испортилась, дни стали короче, и Кэсси теперь вынуждена была сиднем сидеть в гостиной, которая время от времени наполнялась дымом из камина, если капризный ветер вдруг резко менял направление. После обеда Том, отупевший от долгих дневных трудов, сидел, устремив взор в очаг. Юна вязала или читала книгу. Кэсси ерзала, сучила руками, вертелась на стуле.

– Кэсси, да что это с тобой? – спрашивала Юна. – Не можешь минутку спокойно посидеть?

– Юна, а может, в паб сходим? Ты как-то говорила, тут паб есть. То ли «Красный лев», то ли «Голубая свинья», не помню.

– «Синий колокол». А кто с Фрэнком останется, если мы все в паб уйдем?

– Ой, не подумала. Ну, может, с тобой вдвоем сходим, а, Том? Что скажешь?

– Нет, я не пойду. Наработался, ноги как деревянные.

До «Синего колокола» было две мили, но от Кэсси так просто не отделаешься.

– Тогда пошли с тобой, Юна. А Том посидит, правда, Том?

– Две бабы гуляют! – всплеснула руками Юна. – Да за кого нас примут?!

– Ох, ну и зануда ты. И ты тоже. Зануды.

– Так и есть. Я душный и отсталый.

Юна засмеялась:

– Ох и душный – задохнуться можно. А отсталый-то – заскорузлый, одно слово. И доволен – как свинья в своем говне.

Кэсси встала и подошла к окну. Из темноты за стеклом на нее в упор смотрело ее отражение. Она постояла у окна, потом подошла к Тому и хлопнула его по животу.

– Гусь лапчатый! – Она потянула его за рубашку. – А ну, покажи пузо, не высыпало?

Том схватил ее за запястье.

– Отстань, дурочка! – засмеялся он.

Кэсси снова отошла к окну и топнула ногой.

– Короче, я пошла в паб!

Она схватила пальто и шарф, и не успели Том и Юна и слова сказать, как она уже была за порогом.

Хлопнула дверь.

– Мы ей разрешили? – спросил Том.

– А куда деваться? – пожала плечами Юна.

– Вот так оно и бывает?

– Ну да.

– С ней ничего не случится?

Юна втянула воздух сквозь зубы.

– Не случится.

– Бедняжка Фрэнк, – вздохнул Том.

На следующий день Том отвез Кэсси на своем грузовике к автобусной остановке, чтобы она уехала в Ковентри. Фрэнку сказали, что Кэсси немного побудет у бабушки, – он воспринял новость беззаботно, видимо, его совсем не тяготило, что он останется на ферме. Кэсси снабдили гостинцем для Марты – яйцами, молоком и цыпленком. До остановки ехали недолго и все время молчали.

Выбравшись из машины, Кэсси сказала:

– Не думай, что я вас с Юной не люблю.

– Знаю, – тихо сказал Том.

– Просто в деревне я, кажется, свихнуться могу. Прямо кожу с себя содрать хочется, понимаешь? Орать и топать ногами хочется.

– Деревня не всем подходит.

– Но это не потому, что я вас не люблю.

– Знаю, Кэсси, знаю. А теперь мне надо ехать. Работа ждет.

– Вы ведь присмотрите за моим парнишкой? Конечно, присмотрите. Пока, Том, пока!

Фрэнку понравилось жить на ферме. Ему не пришлось к ней долго привыкать. Он будто тут и вырос. Бывало, испачкается, ноги промочит. Не раз поскальзывался он на коровьих лепешках, а однажды Юна услышала его протяжный вопль, и ей пришлось вытаскивать его из пруда с утками. Но, как она и говорила, мыла и воды у них хватало.

Особенно воды. Ферма была удивительно мокрым местом. Вода лилась с неба, пузырилась по земле, стояла в прудах, струилась ключами, ручьями и речушками – в городе такого не увидишь. Из земли сочилось, по ней текло, ее затопляло. Почва говорила с Фрэнком языком воды, и его любимым местом был мостик через ручей. Правда, «мостик» звучит слишком громко для нескольких досок, вдавленных в берега отцом Тома в слякотные времена, чтобы можно было перейти с верхнего поля на нижнее. Глубина быстрого ручья достигала всего нескольких дюймов: неопасно – и Фрэнку разрешали там играть. Мостик со всех сторон густо зарос ежевикой и чертополохом. Фрэнк обнаружил, что можно пролезть под досками мостика и спрятаться там от всех, как в берлоге.

Можно было устраивать себе норы и логовища по всей ферме. Кругом стояли полуразрушенные конюшни, покосившиеся сараи, ржавела заброшенная техника, а у зеленой изгороди в поле у ручья валялись искореженные обломки немецкого бомбардировщика, разбившегося в ночь сокрушительного налета на Ковентри.

Как-то раз Юна попросила Фрэнка помочь ей ощипать цыпленка. Фрэнк был очень хорошим помощником – он внимательно наблюдал. Она хочет угостить его этим цыпленком, он ведь такой молодец. Звучало заманчиво, и Фрэнк пошел с Юной в курятник. Она поймала упитанного цыпленка. Тот пронзительно закудахтал, задрыгал ногами и забил крыльями – казалось, несмотря на свою куриную породу, он вот-вот взлетит. По дороге домой, зажав цыпленка под мышкой, она двумя руками свернула ему шею и сразу же посмотрела на Фрэнка.

Он на всю жизнь запомнил выражение ее лица в ту секунду. Цыплячья голова повисла. Фрэнк понимал, что Юна только что голыми руками прикончила живое существо, но она смотрела так, будто ничего такого не случилось. В ее взгляде не было жестокости. Наоборот, она глядела на Фрэнка очень ласково, даже с жалостью, как будто это ему сломали шею. Она вроде бы улыбнулась, а глаза ее сильно заблестели. Ему вдруг показалось, что она выросла, стала грозной и могучей, а мертвый цыпленок – это жертва, принесенная ее силе, трофей, который ей можно носить на поясе.

– Давай, Фрэнк, – сказала Юна и разрушила чары. – Займемся-ка перьями.

Фрэнк отнес немного перьев к мостику и пустил их поплавать в прозрачном ручье. Затем он решил украсить свою берлогу. Извиваясь, он вполз в сухое пространство под мостиком, полежал, прислушиваясь к собственному дыханию, и стал втыкать перья в земляную стену, поддерживающую доску над его головой. Перья то вставлялись легко, то их острие не могло проткнуть засохшую грязь. Фрэнк поскреб землю ногтями. И вдруг наткнулся на что-то твердое и блестящее.

Эта находка не только тенью легла на всю его жизнь – он долгие годы хранил ее в тайне.

9

Фрэнку жизнь на ферме была по душе – и он там пришелся ко двору. Казалось, все складывается даже слишком хорошо. Юне и Тому нравилось, что рядом бегает ребенок. Том сказал, что ферме мальчишка нужен так же, как ей нужна собака во дворе и петух на стогу сена. Мальчик довершал картину. Когда он прожил у них полгода, они перестали предохраняться – не сразу, но без споров.

Вот как Юна объявила новости мужу:

– Том, а что б ты сказал, коли узнал бы, что твоя жена стельная?

Семья Вайнов приветствовала это событие с радостью, хотя в то время у них был повод и для более мрачных дум. Пока на ферме все шло хорошо, в городе было не так безмятежно. Фрэнк не виделся с матерью несколько недель, потому что ее отправили в заведение под названием «Хэттон».

Об этом учреждении обычно говорили шепотом – в знак неодобрения, а не из-за слабости голоса. Еще «Хэттон» именовали «тем местом», «горой». Это был тоже как бы загородный дом – дурдом: психиатрическая больница, угнездившаяся на большом участке земли среди кустов рододендрона с голубыми и розовыми цветами. Кэсси поместили туда по рекомендации молодого врача. Марта отчаянно сопротивлялась, но состояние Кэсси все ухудшалось, и мать наконец согласилась.

Однажды в воскресенье Том и Юна заехали с Фрэнком в Ковентри за Мартой и направились к Кэсси в больницу. Они взяли с собой черного винограда из лавки Олив и бутылку «Лукозейда» [11], как будто Кэсси заболела желтухой или сломала ногу. Кэсси разрешили к ним выйти, потому что никому не хотелось, чтобы Фрэнк заходил в палату. Тем временем он, как зачарованный, следил за человеком, который вышагивал по больничной территории, то и дело замирая в виде изваяния, – «застывал» на несколько мгновений и двигался дальше, чтобы принять новую позу.

Кэсси все время плакала и много говорила.

– Домой хочу! – Она вытирала глаза маленьким носовым платочком и смотрела на Фрэнка, отпрянувшего к подолу Юны. – Вы не представляете себе, что это за место! Вы не знаете, что тут за народ. Слышали бы вы, что тут творится по ночам!

– Чш-ш, – успокаивала ее Марта. – Это ненадолго. Скоро тебе полегчает.

– Да мне уже полегчало! Лучше мне! Лучше! Две ночи назад было полнолуние. Вы знаете, каково это здесь? Знаешь, Том?

– Ну, ты мне расскажешь, наверно.

– Мам, забери меня отсюда! Тут куча девчонок не по делу сидит! Одну засадили за то всего-то, что она родила. Говорит, отняли у нее дите, а саму здесь заперли. Теперь лежит между двумя бабками – одна кожу у себя на руках жрет, а другая нассыт под себя и сидит!

– Кэсси, ты ведь выдумываешь, – не поверила Юна. – Ну, сочиняешь же, скажи?

Кэсси снова разразилась слезами.

Обратно все ехали угрюмые. Дома, перед их отъездом на ферму, Марта напоила Юну, Тома и Фрэнка чаем.

– Надули меня докторишки. Зря я ее туда отдала. Зря.

Юна была другого мнения:

– Мам, доктор сказал, что ей надо подлечиться. Как ты можешь с ним спорить? Доктор лучше знает, чем ты или я, разве не так?

– Да нет – плохо я с ней поступила.

– Ее всегда можно забрать, – проговорил Том, вгрызаясь в кусок кекса данди [12]. – Только она ж снова шляться начнет.

– Не знаю, что хуже.

– Мам! – сказала Юна.

На следующей неделе они поехали к ней снова. На этот раз Кэсси вывезли к ним в кресле-коляске. Кэсси узнала их – и только. Их посещение не вызвало у нее никакого интереса. Юна отвернулась и поморщилась. Марта была потрясена. Она оставила Кэсси с родней и пошла искать врача. Первая медсестра, к которой она обратилась, отказалась помочь, сказав, что в это время ее никто не примет.

– Послушай, милочка, – ответила ей Марта, – ты едва ли старше, чем самая младшая из моих дочерей, а их семь человек, и из них никто еще ни разу мне не перечил. Если не хочешь к концу дня сама в палате валяться, то сейчас пойдешь и приведешь мне кого-нибудь – пускай мне ответят.

Медсестра вспыхнула, но пошла искать врача. Вернулась она с регистратором – пухленьким и румяным, как спелое яблоко, в очках, с рановато отвисшим подбородком. У него был грязный воротничок, а галстук-бабочка съехал на бок. Он сказал, что не он лечащий врач Кэсси, но сможет побеседовать с Мартой у себя в кабинете.

– Двадцать три года, – начал регистратор, листая карточку Кэсси. – Родила двоих здоровых детей.

– Это я знаю, – резко сказала Марта. Регистратор поднял на нее глаза.

– И в самом деле. Она находится у нас совсем недолго.

– Это я тоже знаю. А вот что мне хотелось бы узнать – так это почему у нее сегодня такой вид?

– А какой у нее, по вашему мнению, вид, миссис Вайн?

– По моему мнению? По моему мнению, у нее такой вид, как будто из нее всю душу вытрясли. Вот какой у нее вид. Как будто взяли и вынули из нее душу.

Регистратор внимательно изучал свои записи.

– Очевидно, она проходит у нас терапию ЭТ.

– А по-человечески сказать нельзя?

– Электрошоковую терапию. Мы пропускаем через ее мозг электрический ток умеренной силы. Чтобы помочь ей справиться с депрессией.

– С депрессией? Но ни о какой депрессии вообще речи не было!

– Верно, – поспешно поправился регистратор – Иногда мы прибегаем к электрошоку при лечении шизофрении.

– Об этом тоже не было речи.

– Я не говорю, что…

– А что вы тогда говорите?

– Миссис Вайн, вашу дочь лечу не я, но мы ей подобрали лучшую терапию из того, что возможно.

– Что-то непохоже. Непохоже, что от этого тока, который вы через нее пропускаете, ей стало лучше, а? Вы ее видели? Видели? У нее глаза потухли.

Регистратор поднял пухлую руку, пытаясь остановить ее:

– Я говорю с вами откровенно, миссис Вайн, прошу и вас быть со мной честной.

– А я и так никогда не вру.

– Уверен, что это так. Поэтому, может быть, вы сможете ответить мне: страдал ли кто-либо в вашей семье психическими расстройствами?

Марта долго молчала и наконец ответила:

– Насколько я знаю, никого у нас в психушку не упекали.

– Но я вас не об этом спросил.

Марта снова задумалась.

– А к чему вы об этом спрашиваете?

– Миссис Вайн, у вашей дочери время от времени возникает состояние… некоторого возбуждения. Ее нельзя остановить, и она сама не может остановиться. Мы стараемся ей помочь, вы знаете это. А кроме того, она разговаривает со своим отцом. Знаете, мой коллега очень верит в благотворное воздействие ЭТ.

– Очень верит! Признайтесь – вы ведь и сами не знаете, что делаете, правда?

– Миссис Вайн…

– Ах вы говнюки позорные! Нечисть! Да вы же тут, срань такая, опыты ставите!

Она поднялась.

– Миссис Вайн…

– Передайте своему коллеге: попадется мне на глаза – кишки из него выпущу и на шею намотаю! Понял?

Марта вылетела из кабинета регистратора, пробежала по коридору мимо медсестры, на которую перед тем накричала, и наконец оказалась под лучами весеннего солнца.

– Вези ее в этой штуке! – приказала она Тому. – Забираем Кэсси домой!

– А разве нам можно? – удивилась Юна.

– Нужно, черт возьми. Пошли, Фрэнк, веселее.

– А вещи забрать? – спросил Том, толкая перед собой кресло на колесах с Кэсси и направляясь к грузовику.

Но Марте было сейчас наплевать на пожитки Кэсси. Беглецы покинули холеные земли «Хэттона»; Том катил в кресле Кэсси – в халате, с распустившимися черными волосами. За ними, пытаясь не отставать, семенил Фрэнк, которого чуть ли не волоком тащила тетя Юна. Впереди, обогнав всех, несмотря на то что опиралась на палку, бежала Марта Вайн.

Никогда больше ее дети не попадут в дурдом «Хэттон».

10

Фрэнк заметил, что часто, как только их пути во дворе пересекались, Том останавливал жену, клал руку ей на живот и целовал ее. Тем временем Юна старалась, чтобы Фрэнк увидел разгадку тайны в движущейся почве, колючей соломе, воде. Пахучий пруд кишел многочисленным лягушачьим потомством; кролики, как фокусники, вдруг извлекали откуда-то других кроликов; из-под скорлупы вылуплялись цыплята; мычали и телились коровы. Даже из навозной кучи вырастал чертополох и какие-то бледно-синие цветы с желтыми корзинками. И так без конца. Каждый закопченный уголок и каждая сырая щель на дворе фермы непрерывно плодоносили.

И у Юны живот округлился. Если ее вдруг настигала малая нужда, она садилась на корточки и мочилась на солому в амбаре или у кроличьей клетки. Встретив взгляд Фрэнка, Юна улыбалась ему, не прекращая поливать сено, затем натягивала панталоны и возвращалась к своим трудам. Когда Фрэнку хотелось писать, он, подражая ей, тоже садился на корточки над соломой.

– Парень, бросай ты это дело! – ухмыльнулся однажды Том, увидев, как тот присел. – Слишком долго ты среди девчонок жил! Давай-ка сюда!

Том расстегнул ширинку, вынул увесистый бледный член и стал энергично мочиться на солому.

– Ничего, мы тебя научим писать как надо, научим!

Том мочился, как бык. Фрэнк смотрел, как его струя, пузырясь, лужей разливается по грязи, а с соломы поднимается пар. Он встал, вперевалку подошел к Тому и, бок о бок с ним, взял свой краник рукой и обнаружил, что еще не поздно присоединиться.

– Вот это правильно, Фрэнк! Бог дал мальчонкам, чего не дал девчонкам. И нечего сидеть, жопу морозить!

– Ты чего там парню рассказываешь? – спросила Юна.

– А теперь, Фрэнк, быстро убирай. Нечего девчонкам смотреть, правда?

Тщательно делая все, как дядя, Фрэнк застегнулся.

– Дядя Том, а ничего, что мы землю грязним?

– Ну, ты даешь! А, по-твоему, у нас что под ногами? Навоз да дохлятина всякая, сынок, помет да труха. А если бы этого не было, то земля была бы чистая и ничего бы не росло, а если бы ничего не росло, хороший был бы я фермер, нечего сказать. А если у меня дела не пойдут, как я куплю тебе велик на Рождество?

Том пообещал Фрэнку трехколесный велосипед, который был им не очень-то по карману. Юна была против, но Том сказал, что хочет, чтоб на Рождество все радовались. Да и потом, до праздника еще несколько недель, людям пока есть и о чем другом поговорить. Взять хотя бы голую леди на коне.

В конце октября того года Юна и Том взяли Фрэнка на торжественное открытие новой статуи Леди Годивы на Бродгейте. Бити и Бернард приехали в город и пошли с ними. Считалось, что Кэсси все еще лучше лишний раз не перевозбуждаться, и ее с собой не взяли.

Поскольку Ковентри недавно осчастливило своим посещением королевское семейство, отцам города пришлось поискать человека соответствующего калибра, который мог бы провести почетную церемонию. Обратились к американскому послу. Посол был в тот день занят и предложил себе на замену свою жену. И вот леди, которую сотни школьников, наблюдавших это событие, знали лишь как Супругу Американского Посла, сдернула с конной статуи звездно-полосатый американский флаг и британский «Юнион-Джек», и перед всем Ковентри – тут был и стар и млад – предстала волнующая нагота.

После открытия памятника пили чай у Марты. И хотя Олив и Уильяма не звали, как и Супругу Американского Посла, они тоже пришли. И сестры-близнецы наведались, у которых, между прочим, было что сказать о статуе – они о ней много чего слышали. И только Аида с Гордоном не пришли, сославшись на его геморрой. Кэсси, которая дулась из-за того, что ее не взяли с собой на открытие, уединилась в комнате за закрытой дверью. Марта посоветовала не трогать ее, мол, сама скоро выйдет.

– Просто мерзость какая-то, – высказала свое мнение Эвелин, беря у Юны сэндвич с ветчиной.

– Идет человек на работу – а тут такое стоит! – согласилась Ина. – Да еще в центре города.

Некоторых жителей Ковентри пышногрудая нагота только что открытой статуи застала врасплох.

– Но, Ина, ведь таково предание, – вступилась Бити. – Леди Годива [13] сняла одежду и голой верхом проехала по городу. А ты какую бы статую хотела?

– Никакой не надо, – сказала Эвелин.

– Ну хоть бы не совсем голая, – рассуждала Ина. – А то все видно.

– Совсем все? – поинтересовался Уильям.

– Уильям, почем у тебя в лавке дыни? – спросил Том.

Юна ткнула его в ребра.

– Вообще-то, статуя красивая.

– Достойный памятник, – торжественно произнес Бернард.

– Мерзость, – повторила Эвелин и с явным отвращением проглотила кусочек сэндвича с ветчиной.

Бити, поступив в Рескин-колледж, теперь чаше раздражалась на старших сестер.

– Как можно сделать статую обнаженной женщины в одежде?

Уильям сменил тему:

– Я вижу, из этой вашей затеи с пешеходной зоной черт-те что получилось, – обратился он к Бернарду подмигнув Тому, чтобы тот его поддержал.

– Это не моя затея, Уильям. И все там еще получится. Просто доверие к делу подорвали алчные члены Совета. Подкупы, взятки. Местные политики гонятся за наживой, кормят дружков в строительных компаниях, вот в чем беда. Дельцы продажные.

– Много ты о дельцах знаешь.

– Мы знаем, почему они провели эту чертову дорогу через пешеходную зону! – вскипела Бити.

– Знаем, – сказал Уильям. – Чтобы полки в магазинах пустыми не стояли!

Он легонько толкнул Тома туфлей по ноге и, улыбаясь, переводил взгляд с одного лица на другое.

– Об этом тот, кто там миллион заработал, и не думал, – ответил Бернард и, причмокивая, отпил из чашки.

Пока шел этот разговор, из соседней комнаты все громче и громче слышался голос Кэсси. Дверь из кухни в зал была закрыта.

– Мам, – сказала Юна. – С кем это там Кэсси разговаривает?

– С отцом вашим, – ответила Марта.

После этих слов все разговоры о пешеходных торговых зонах, деловых кругах и продажных политиках смолкли. Часы над головой Марты торжественно тикали. В камине сдвинулось полено.

– Могли бы какую-нибудь мантию ей на плечи накинуть, – сказала Ина. – Или хоть шарфик.

Может, есть какое-нибудь учреждение, говорила Кэсси отцу, куда можно написать? Какое-нибудь место в Ковентри, куда можно пойти и предложить себя? Должно быть. Должен быть какой-нибудь зал. Например, в Сент-Мэриз-Холле или в том, что от него осталось. Девушки могли бы приходить туда, раздеваться и показывать свою красоту. Там должны быть витражи, блестящая от полировки и пахнущая воском старая мебель, огромные бархатные шторы и драпировки, ярко-красные, алые, знаешь, как кровь. Туда все незамужние девушки города могли бы приходить в один из дней года, и это был бы День Годивы. И ты бы шла по плюшевым коврам с таким глубоким ворсом, будто идешь вброд по теплой воде, и тебя выбирают. Вот так надо это устроить. Такое место, чтоб я туда могла пойти и сказать, что в этом году буду Леди Годивой.

Но кто будет выбирать? Да, выбирать будут парни – семеро молодцов, кровь с молоком, они должны сидеть, тоже голые, сидеть и бровью не повести, кто им больше нравится, а девушки будут медленно проходить перед ними, и первая девушка, на которую у всех семерых сразу встанет, – это будет она, такой и будет знак. Вот так ее станут выбирать. Она будет Леди Годивой на этот день или даже на год. А после полудня – шествие через город, на белом коне, без одежды, без седла, только темно-красная попона наброшена на спину коню.

А как же выбирать парней – хороший вопрос, как выберешь этих семерых? Это должны быть семеро молодых ребят, которые еще ни разу это самое, правда? Может быть, семеро подмастерьев каких-нибудь или даже школьников, а? Но как ты узнаешь, что они никогда не спали с женщиной? Они ведь об этом наврут – недорого возьмут. Скажут, что было это у них, если еще не было, и будут говорить, что не было, если уже было.

Но выбранная девушка, Леди Годива, она не должна быть девственницей. Нельзя, чтобы Леди Годива была девственницей, нет, если учесть, что ей предстоит, потому что это было бы несправедливо. Нет, это должна быть молодая женщина, которая успела немножко узнать о жизни, и необязательно ей быть раскрасавицей, но в ней должна быть такая жизненная сила, чтоб у всех них сразу вскочил, как шпиль собора Святого Михаила, когда она проскользнет мимо них. Она будет идти на цыпочках, а им будет до смерти ее хотеться.

Правда же, это нечестно, что они меня в город не взяли? Что бы я плохого сделала? На статую, что ли, залезла бы или жену американского посла в краску вогнала? Но вот уж с мэром бы я поговорила! Я б ему сказала: я твоя Леди Годива!

И решила бы, где по городу проехаться. Мы бы поехали из внутреннего двора Сент-Мэриз-Холла, потом спустились по Бейли-лейн, поднялись по Эрл-стрит, потом выехали бы на Бродгейт – там на меня бы тьма народу глядела. Два раза бы объехала Бродгейт, и каждый дюйм моей кожи ласкали бы тысячи тысяч глаз. А конь у меня между ног бы покачивался, я бы его за холку хвать – и по Тринити-стрит за город через старинные ворота на Кук-стрит и поскакала бы из города все дальше и дальше, пока бы не упала в объятия своего милого. Да только кто же он будет? Кто он?

Это случилось через две недели, в ноябре, когда на ветках краснели пузатые плоды шиповника и всюду висели иссиня-черные дикие сливы и красные ягоды боярышника. Фрэнк скрылся под своим мостиком – он пришел в гости к Человеку за Стеклом. Он регулярно приносил Человеку за Стеклом подарки: петушиные перья, цыплячью лапку, обломок коровьего рога, резиновую соску для кормления ягнят. Если Человеку за Стеклом подарок нравился, он изрекал предсказания.

Делясь своим знанием, он ничего не произносил вслух. Он просто шевелил губами. Фрэнку приходилось всматриваться сквозь мутное стекло и угадывать слова. Но это было нетрудно. Слова слагались у него в голове, и он слышал их как обычную речь. В тот день Фрэнк принес раковину от улитки и вдавил ее в сырую землю рядом с остальными трофеями. Фрэнк приложил глаз к стеклу – Человек пристально смотрел на него из-под кожаного шлема и шевелил губами. Фрэнку показалось, что он понял. Скоро Фрэнку стало холодно, он попрощался с Человеком за Стеклом и пошел домой, на ферму.

Там его встретила Юна. Она повела его с собой в хлев, чтобы впустить теленка к корове. Металлические ворота с лязгом захлопнулись за ней, и тут она резко остановилась.

– Ты чего, тетя Юна? Что с тобой? – Фрэнк уже научился проявлять сочувствие.

– Фрэнк, он играет. Малыш у меня внутри, он играет.

Трехлетний Фрэнк шагнул к Юне, прислонившейся к воротам, протянул руку и погладил Юну по животу: он видел, как это делает Том. Юна притянула его голову к животу и провела рукой по его каштановым волосам.

– Золотко ты мое, Фрэнк, добрая душа. Хочу, чтоб и мой малыш был тоже добрый, как ты.

Фрэнк немного отступил и слегка нажал Юне на живот.

– Два малыша, тетя Юна. Там два малыша.

– Ну да! – смеясь, вскрикнула Юна. – Не дай Бог!

Фрэнку не хотелось рассказывать Юне, что это Человек за Стеклом заверил его, что малышей будет двое, и он сказал:

– Они заговорили! Заговорили, заговорили!

Юна снова засмеялась, но уже потише. Тут их обоих отвлекла большая птица – то ли пустельга, то ли ястреб, – устремившаяся на них со стропил коровника и потом взмывшая вдаль над полем.

Позже, у гудящего, искрящегося камина, полного дров, Юна рассказала о случившемся Тому.

– Да он небось слышал, как кто-нибудь так говорит, – предположил Том. – Близнецы – значит, хлопот невпроворот, да, старушка? Да. Услышал парень от кого-то, зуб даю.

Юна смотрела в огонь, потирала круглый живот и раздумывала.

11

– Двойняшки? – переспросила Марта.

– Двойняшки! – подхватила Кэсси.

– Двойняшки! – воскликнули двойняшки.

– Повивальная бабка так говорит, – сказала Юна. – Она уверена. А ведь задолго до чертовой карги об этом знал кое-кто еще.

– Кто это? – спросила Эвелин. – Кто?

Юна кивнула на Фрэнка. Он под столом толкал по линолеуму игрушечную машинку. Кэсси зарделась от странной гордости. Для нее это не было новостью.

Наступил сочельник 1949 года. Марта убрала веточками остролиста и омелы висевшие на стене фотографии и картину с летящими утками. Она была не мастерица по части украшений, но ей весело было на душе, когда дочери лишний раз приходили к ней в честь праздника. Говорили о том, что в Совете только женщина смогла придумать простой способ развеять мрак в городе. Член Совета Перл Хайд договорилась позаимствовать огни с приморского бульвара в Блэкпуле, и Юна свозила Фрэнка в Ковентри посмотреть на рождественскую иллюминацию.

Между тем Эвелин бросила взгляд на Ину, после чего обе с интересом повернулись к Фрэнку. Марта заметила, что они вдруг стали к нему внимательнее, и ей стало не по себе. До сих пор малыш Фрэнк был для сестер-близнецов головоломкой и довольно сильно действовал им на нервы. По их мнению, от него было слишком много шума и кутерьмы, им был противен его вечно текущий носик. Кроме того, время от времени у него, очевидно, уже начинали играть мужские гормоны, он распалялся и в такие минуты частенько проявлял свое расположение к незамужним тетушкам, до синяков дубася или лягая их по голеням, щипая за бедра или отвешивая им ладошкой оплеухи. Спору нет, Фрэнк, конечно, был сделан из улиток, ракушек и зеленых лягушек, и, хотя тетки-близнецы никогда бы этого вслух не сказали и выказывали ему только свою доброту, маленькой хорошенькой девочке они радовались бы куда больше, ведь она была бы мягче и податливее.

Теперь в настроениях сестер, кажется, наметились перемены. У Фрэнка вроде бы обнаружились способности. Он и не подозревал, что две пары ястребиных глаз уже оценивали, способен ли он совершить путешествие в духовные сферы.

– Ты говоришь, он знал… – начала Ина.

– Да, – подхватила Эвелин, – ты говоришь, что он знал. Что ты этим хочешь сказать?

– Если это близнецы, будь готова, – многозначительно сказала Марта. – Ты не представляешь, что тебя ждет.

– Не хочешь же ты сказать, что мы были для тебя обузой! – возмутилась Эвелин, ставя на стол чашку с чаем.

– Ха! – воскликнула Марта. – Говорят, забот прибавляется вдвое, а я говорю – на каждого вдвое, а на близняшек – вчетверо!

– Ты же сама всегда говорила, что мы друг за дружкой ходили, – сказала Ина.

– Ходили, пока капризничать не начинали. Одна как заканючит, мол, все у них одинаковое – подавай ей что-нибудь совсем другое.

Ине не хотелось продолжать спор.

– Так ты, Юна, говоришь, Фрэнк будто бы знал, что близнецы будут?

– Что, хорошую повитуху-то нашла, а, Юна? – полюбопытствовала Марта. – Тебе хорошую надо.

– Вид у нее чудной, – призналась Юна. – Но, говорят, бабка хорошая. Все зовут ее Энни-Тряпичница.

– Энни-Тряпичница? Ну, ты в хорошие руки попала.

– Ты ее знаешь?

– Как же! Она Ину с Эвелин принимала и Аиду, сестренку твою, когда мы за Визибруком жили. Совсем девчонкой тогда была.

– А почему Тряпичница? – спросила Кэсси.

– Потому что таскает с собой кучу тряпья всякого, – объяснила Юна. – Видела бы ты ее. Малявка такая – косая, зубы гнилые, зато рука у нее легкая.

– Этого у нее не отнять. А что будем делать с нашим молодым господином, когда двойняшки родятся? Будет там у тебя под ногами путаться.

– Да не, мам, он мешать не будет. Тому нравится, что парень у нас на ферме живет. Помощничек наш, правда, Фрэнк? Да и Кэсси чаще у нас бывает, на лошадке теперь катается, да ведь, Кэсс?

Сосед-фермер не мог больше держать своего смирного коренастого Сивого и отдал его Тому. Раньше конь возил телегу с углем. У него было бельмо на глазу, он загребал ногами, когда его пускали рысью, зато, говорили, что его и бомба не возьмет. Том оседлал его для Фрэнка, но Кэсси вдруг не на шутку увлеклась верховой ездой. Она все чаще стала приезжать на ферму и оставаться там, скоро вполне освоилась с конем и стала выезжать одна, иногда катаясь часами.

– Ну что ж, дождемся двойняшек, – решила Марта. – А там поживем-увидим, как у вас с Фрэнком дела пойдут.

– Думаю, кому-то придется его забрать, – сказала Ина, протирая очки о край подола.

Однажды весенним утром, когда Фрэнк резвился во дворе на новом трехколесном велосипеде, Том выскочил из дома, на ходу натягивая свитер. Кэсси где-то неподалеку каталась на коне. Том запрыгнул в кабину грузовика, завелся и задним ходом на высокой скорости отъехал от дома на дорогу. Там он остановился, вылез, бегом вернулся к Фрэнку, опустился рядом с ним на колени и схватил его за руки.

– Я минут на десять, – сказал Том. – А ты пойди, пожалуйста, поищи маму там, в поле. Не найдешь – иди в дом, помоги тете Юне.

Фрэнк кивнул. Том снова бросился к грузовику, влез в кабину, нажал на газ и умчался.

Как и было ему сказано, Фрэнк пошел через двор фермы к полям искать Кэсси. По пути он нашел палку и бросил ее в утиный пруд. Палка угодила в ил у самого берега. Фрэнк пруда побаивался, но палку можно было достать подпоркой от бельевой веревки, и он вернулся на ферму за подпоркой. Из дома до него донесся тихий стон. Он уже собирался разузнать, в чем тут дело, но вспомнил, что должен поискать мать, бросил подпорку, оставил палку лежать в грязи и припустил к полю. У коровника на него набросился драчливый гусь Рубен.

Рубен уже не раз щипал Фрэнка, и тот благоразумно держался от него подальше. Правда, Том как-то показал ему, как можно пугнуть Рубена, просто помахав палкой, и Фрэнк снова отправился к дому за подпоркой, чтобы выудить палку из грязи. Наконец он вернулся к коровнику, приготовившись грозно размахивать палкой, но Рубена и след простыл. Фрэнк взобрался на ворота с пятью засовами в конце двора и стал всматриваться вдаль – где же мать?

Кэсси нигде не было. Фрэнк немного посидел на воротах и постучал палкой по столбу. Матери не было видно. Фрэнк вспомнил, что нужно идти в дом помогать тете Юне. Но тут снова появился Рубен и преградил ему путь. Фрэнк вернулся к воротам подобрать палку. Теперь ему удалось пригрозить Рубену, и гусь, знакомый с силой палки, продолжая недовольно шипеть, пропустил его.

Когда Фрэнк подошел к дому, стон стал громче. Оставив палку у двери и сбросив ботинки, он пошел на стон – он раздавался из тетиной спальни.

Там в камине был разожжен огонь. Юна, обливаясь потом, с голым огромным раздувшимся животом полулежала в постели на подушках. Волосы у нее были мокрые. Она снова застонала – сначала низко и негромко, будто глубокой зимой ветер подвывал на ферме или даже будто кто-то озорную песню затянул, а потом с каждым мгновением все сильнее и громче.

– Тетя Юна, ты чего, а? Чего ты?

– Фрэнк, – простонала Юна. – У-у-у-у-у-у-у-у.

– Ты чего, тетя Юна?

– Где дядя Том? У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у…

– На машине уехал. Да, уехал. Помоги, говорит, Фрэнки, тете Юне, вот. Помоги, говорит.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у. Господи, начинается, точно. Фрэнк, подержи меня за руку, лапушка.

Фрэнк бросился к тете, схватил ее за вытянутую руку, и Юна сильно, до боли сжала ему пальцы. Он увидел, как по лицу ее катятся крупные, с горошину, капли пота.

– У-у-у-у-у-у, – снова застонала она. – Поговори со мной, Фрэнк. Поговори со мной. Расскажи что-нибудь.

И Фрэнк рассказал тете Юне про палку. Про то, как сначала бросил ее в пруд, про Рубена, про ворота. Рассказ оказался длинным, и Юне, когда она переставала стонать, удавалось смотреть Фрэнку в глаза, кивать и с неподдельным интересом слушать.

Наконец Фрэнк закончил свое повествование:

– Тетя Юна, хочешь, палку покажу?

Юна громко рассмеялась и долго не могла остановиться, заходясь в хохоте. А потом снова застонала:

– О Господи, началось!

Она вжалась в кровать и разогнула колени. Перед Фрэнком предстала тетина расширившаяся вульва, и там, в середине натянувшейся ткани, розовело что-то величиной с грецкий орех. Фрэнк не знал, что видит макушку первого из близнецов.

Больше ему ничего не удалось увидеть – дверь в спальню распахнулась, и на пороге появился Том с женщиной, чуднее которой Фрэнку видеть не приходилось. Это была Энни-Тряпичница, крошечная повивальная бабка.

Энни-Тряпичница закружилась по комнате со своим кожаным мешком и котомками:

– Ну, как делишки?

На ней была юбка до щиколоток и мешковатая черная кофта. Черные как смоль волосы были убраны наверх старомодным узлом с заколкой. Один глаз у нее был почти закрыт, зато другой сверкал огнем, и им она старалась рассмотреть все, что было в комнате. Вынужденная обходиться только одним зрячим глазом, она рывками поворачивала голову, как птица.

– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у… – заголосила Юна.

Энни-Тряпичница, рискуя своим огромным сверкающим глазом, поднесла его к самому месту действия.

– Вот-вот, – сказала она. – Но мы еще все успеем. А теперь, солнце мое, давай-ка кричи во всю мочь все, что хочешь, – это помогает.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!… – заорала Юна.

– Так-то оно лучше, солнце мое. – Энни сбросила с себя кофту, открыла окно и сунула Тому в руки мешок с рваным тряпьем. – Иди прокипяти это в большой кастрюле. Да побыстрей, солнышко!

Том пошел выполнять указание.

Тут вдруг повитуха замерла, наклонилась и поднесла свой блестящий ястребиный глаз к Фрэнку:

– А ты кто такой?

Фрэнк затрепетал. Он хотел сказать, как его зовут, но не мог вымолвить ни слова. Должно быть, это существо прилетело из какого-то другого мира. Она тем временем доставала из кожаного мешка свою экипировку, бутыльки, инструменты, и быстро раскладывала их на комоде, с которого все было убрано. От ее одежды до него доносился смешанный запах печного дыма, тушеного мяса и антисептика. Она вынула клеенку, отступила на шаг и махнула ей на Фрэнка.

– Говорят, мальчишкам на такое негоже смотреть, да только ерунда это. Пускай себе смотрят. Будут знать, что к чему. В общем, хочешь – оставайся, не хочешь – иди, солнышко, но если под ноги попадешься, дам по шее. Тебе решать.

– Иди к дяде Тому! – только и успела сказать Юна и снова зашлась в стоне.

Энни-Тряпичница принялась расправлять клеенку на постели, а Фрэнк почувствовал большое облегчение оттого, что эта колдунья отпустила его на волю. Он медленно спустился по лестнице. Увидев на кухне Тома у кастрюли, в которой кипятилось тряпье, он разразился слезами.

– А вот и наш добрый молодец! – Том сгреб его в охапку. – Ну, будет тебе! Все с тетей Юной обойдется, сынок! Ребеночек у нее будет! От теть всегда шуму много, когда они ребеночка рожают. Им так легче, чтоб он на белый свет вышел. Вот увидишь.

Но Фрэнк плакал не из-за тети Юны, ее вида и криков. В ужас его привело ночное пугало, которое он увидел наверху. А там в это время Юна тужилась все сильнее, помогая ребеночку выйти на белый свет, и ее стон перешел в крики. Фрэнку слышно было, как бабка подбадривает ее, чтобы та громче кричала.

Фрэнк вышел на улицу и оседлал велосипед. Он гонял по двору, под открытым окном, из которого голосила его тетушка. Проехался до пруда и обратно.

– Никогда больше этого гада к себе не подпущу – так и скажи ему, – услышал он, как вопит тетя.

В окне появилось лицо Энни-Тряпичницы, она сверкнула на него глазом и захлопнула окно.

Затем все стихло.

Некоторое время спустя, когда уже спускались сумерки, дверь отворилась, и Энни-Тряпичница позвала Фрэнка.

– Поди-ка сюда, солнышко, иди глянь.

Фрэнк осторожно вошел. На плите все еще мирно кипятилось тряпье. Повитуха пошла наверх перед ним и открыла дверь в спальню. Юна сидела в постели и держала спеленатого ребенка. Том сидел на кровати рядом и держал другого.

– Двоюродные твои, – с гордостью сказала Энни-Тряпичница. – Две хорошенькие девчушки. Запомни, за ними глядеть надо и всегда во всем помогать.

Фрэнк, раскрыв рот, смотрел на розовые макушки, видневшиеся из-под пеленок. Том глупо улыбался. На глаза у него навернулись слезы. Слабо улыбалась и измученная Юна.

– А теперь, – обратилась Энни к Фрэнку, – помоги-ка мне кой-чего сделать.

Она заворачивала что-то в газету. Как будто отрезанный кусок печени размером с небольшой мяч. Газета намокла, и Энни пришлось взять еще несколько листов – получилось что-то вроде свертка от мясника.

– Пошли, солнце мое, – сказала она, держа перед собой сверток. – Иди за мной.

Они вышли во двор. Фрэнк побаивался, но старался не отстать от этой карлицы.

– А где тут лопата? Молодец! То, что надо.

Она привела его к дальнему краю огорода, где Том выращивал лук, ревень и красную смородину.

– Надо нам все пчелкам рассказать. Обязательно. Расскажем? Расскажем про твоих двоюродных сестренок?

– Расскажем, – согласился Фрэнк.

Повитуха нашла местечко под кустами смородины и положила туда сверток. Потом выкопала в земле ямку, поместила туда послед и обернулась к Фрэнку, уставившись на него зрячим глазом.

– Слушайте, птички, пчелки-невелички, слушай всяк кусточек и слушай ветерочек. Ну-ка, солнышко, повторяй за мной!

Энни-Тряпичница помогла ему проговорить присказку.

– Ну вот, дело сделано.

Она засыпала сверток землей и с хрустом распрямила спину.

Они подходили к дому, когда во двор въехала на коне всадница.

– А это кто будет? – спросила Энни у Фрэнка.

– Мам! – закричал Фрэнк. – Двойняшки!

– Да не может быть! – сказала Кэсси, соскакивая с серого приземистого коня. Она похлопала его по бокам, и тот послушно потрусил в конюшню.

– Еще как может! – заверила ее Энни-Тряпичница. – А ты сымай сапоги и руки хорошенько вымой, а потом уж к ней иди.

Выполнив указания Энни, Кэсси поднялась к сестре, а Том спустился. Он собирался расплатиться с повитухой. Она работала от себя – не хотела связываться с официальной медициной, но все вокруг говорили, что в своем деле ей нет равных. И все же она отказывалась взять у него хоть пенни, пока все не закончит – мол, еще уборки полно.

– А для чего нужны были эти тряпки? – спросил Том, показывая на булькающую кастрюлю.

– А, да это так. Чтобы таких, как ты, делом занять – чтоб под ногами у меня не путались. Но я их все равно заберу, ладно? И от чайку бы теперь не отказалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Британский линейный крейсер «Hood», на котором в сражении 24 мая 1941 г. погибло и утонуло 1415 матросов и офицеров.

Вернуться

2

Паттон Джордж Смит (1885 – 1945) – генерал США, командующий Второй бронетанковой дивизией (1940), участник высадки в Марокко (1942), во главе Третьей армии совершил бросок через Францию к Германии, командующий Пятнадцатой армией (1945).

Вернуться

3

Рескин-колледж – профсоюзный колледж в Оксфорде. Основан в 1899 г. Назван в честь писателя и художника Дж. Рескина (1819 – 1900).

Вернуться

4

Кристиан Диор (1905 – 1957) – французский модельер, с 1947 г. владелец ателье, создатель стиля «Новый вид» в послевоенной моде.

Вернуться

5

Гарольд Вильсон (р. 1916) – лейборист, министр торговли (1947 – 1951), с 1963 г. лидер Лейбористской партии, премьер-министр Великобритании (1964 – 1970 и 1974 – 1976).

Вернуться

6

Дональд Гибсон (1908-1991) – английский архитектор, руководил перестройкой Ковентри.

Вернуться

7

Эдуард (1894 – 1972) – старший сын Георга V, принц Уэльский (с 1910 г.), король (под именем Эдуарда VII) с января по ноябрь 1936 г. Отказался от трона в пользу брата Георга VI, в 1937 г. уехал во Францию и женился морганатическим браком на миссис Уоллн Симеон.

Вернуться

8

Анк – египетский крест (Т-образная фигура, увенчанная кольцом; символ жизни в Древнем Египте).

Вернуться

9

Эхнатон (Аменхотеп) – египетский фараон (1419 – ок. 1402 до н.э.). Ввел религию бога Атона и основал в его честь новую столицу Ахетатон.

Вернуться

10

Евангелие от Матфея, 5:45.

Вернуться

11

«Лукозейд» – фирменное название витаминизированного напитка компании «Бичам».

Вернуться

12

Кекс данди – большой круглый кекс с изюмом, цукатами, орехами и пряностями; первоначально выпекался в г. Данди (Шотландия).

Вернуться

13

Леди Годива – покровительница Ковентри, в 1040 г. избавила горожан от непосильных налогов, согласившись обнаженной проехать по городу на коне. Героиня поэмы Теннисона (1842).

Вернуться