Патрисия Мело
Матадор

Патрисия Мело – молодая бразильская писательница, которую газета «Вашингтон Пост» назвала «…многообещающим талантом, успешно совмещающим современные тенденции с лучшими литературными достижениями прошлого». «Матадор» не имеет никакого отношения ни к быкам, ни к арене. В переводе на русский язык это слово означает «убийца», и Мело ярко, динамично и увлекательно создает историю серийного убийцы, ставшего таковым из^а того, что общество его неожиданно поддержало…

Patricia Melo О MATADOR

© 1995 BY PATRICIA MELO

© КОМПАНИЯ «МАХАОН», 2005

Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо.

Теренций

Не то чтобы я мечтал стать Богом или героем.

Я мечтал превратиться в дерево и расти веками, не причиняя никому вреда.

Чеслав Милош

Часть первая

1

Все началось с того, что я проиграл пари.

Я уселся в кресло. Арлете, хозяйка парикмахерского салона, накинула мне на плечи, поверх рубашки, покрывало, предоставив разглядывать пришпиленные к стене фотографии красивых женщин. Что-нибудь неброское, никто не обратит внимания. Арлете не поняла, почему я хочу покрасить волосы в светло-коричневый цвет. Решив, что это шутка, она рассмеялась. Это и было мое пари: «Сан-Паулу» продул «Палмейрасу» со счетом два – ноль.

Арлете намазала мне голову какой-то липкой пастой и сказала, что надо так просидеть двадцать минут. Полиэтиленовый чепчик испортил мне настроение. Выглядел я по-дурацки, я вообще считаю, что мужчина, красящий волосы, должен вызывать смех. Я принес с собой бритву, усы я тоже проиграл. Не без колебаний я взглянул на себя в зеркало. Я уже пять лет ношу усы, с тех пор как посмотрел по телевизору фильм с Чарльзом Бронсоном. Я вспомнил, что вся моя предыдущая жизнь, до того как я отрастил усы, была дерьмом: все мои небесные покровители, Господь и ангелы, сидели здесь, на моих усах. Заметив мою нерешительность, Арлете отняла у меня бритву и начала ею орудовать. У нее было красивое тело, золотистая от загара кожа и крепкие ноги. Ее грудь мелькала у меня перед глазами, иногда она прижималась ею к моему плечу, я чувствовал на своих губах ее дыхание – это было уже слишком. Я вспомнил, как мы занимались любовью у нее дома, на диване, когда ее парализованный отец погружался в забытье. Я опять захотел ее. С идиотской улыбкой на лице она попыталась отстраниться от меня, но я сгреб ее в охапку и крепко поцеловал. Она ответила на поцелуй. Тогда я отпихнул кресло, и наши тела прилипли друг к другу. Я опустился на колени, она тоже, я поднял подол ее желтого платья и отдался мощному порыву, который охватил нас обоих. Арлете – молодая кобылица, трусики, мокрый мысок внизу, а я – всадник, я – эскадрон, рвущийся в бой; в мгновение ока на моем дереве вырос крепкий молодой побег, украшенный свежей листвой и распустившимися цветами. Мне казалось, что все произошло очень быстро, буквально за несколько секунд; вдруг Арлете открыла глаза, начала размахивать руками и тарахтеть без умолку; она схватила меня за руку повыше локтя, сунула мою голову в раковину и стала поливать ее водой, понося меня на все лады, завывая и постанывая, как припадочная в последней стадии болезни. Потом она усадила меня на скамеечку спиной к зеркалу и запретила поворачиваться. Когда же наконец мне было позволено повернуться и увидеть то, что получилось, я обалдел: мои волосы стали светло-соломенного цвета. Я превратился в настоящего блондина, точь-в-точь как какой-нибудь рок-музыкант из Великобритании.

Я всю жизнь считал себя некрасивым. На моем лице было много складок, оно мне казалось мясистым и никогда не нравилось. Жабьи глазки, нос картошкой, я всегда избегал смотреть на себя в зеркало. Но в этот день мое лицо выглядело по-другому. Я с любопытством вглядывался в облик совершенно незнакомого мне человека со светлыми волосами, чужака, который не имел со мной ничего общего. У меня посветлели не только волосы, но и глаза, и даже кожа – все источало какой-то новый свет. В одночасье все черты обрели гармонию, опущенные уголки губ по-прежнему смотрели вниз, кончик носа также закруглялся, а веки оставались такими же припухшими, но все это не имело значения, потому что появилось нечто большее и очень важное – облик. Все лицо мое светилось, и это был не отраженный свет от ламп, это был тот самый свет, который источают иконы, божественное свечение. Именно это я и почувствовал – близость к Богу.

Мое молчание смутило Арлете, я, не отрываясь, глядел на свое отражение.

Хорошо получилось, сказал я. Мне нравится.

Тебе нравится этот кошмар?

Это не кошмар.

Это хуже, чем кошмар. На тебя страшно смотреть. Ты не можешь выйти на улицу в таком виде.

Но я не лукавил, и она поняла, что именно так я и собираюсь поступить. Ее краска проникла в самую глубь моего естества и изменила облик моего внутреннего «Я», мою самооценку. Впервые за двадцать два года моей жизни я глядел на себя в зеркало, и у меня не возникало желания разбить ею вдребезги. Я чмокнул Арлете и счастливый вышел на улицу, думая о том, что большую часть прожитых мною лет я хотел стать другим человеком и иметь другое лицо.

Бегите в Маппин,

Пришло время Маппина,

Маппин – это дешево!

Когда я был мальчишкой, я обожал музыкальную рекламу Маппина. Видеомагнитофон «Градиент», четыре головки, дистанционное управление. Один год гарантии. Сто шестьдесят при оплате сразу или восемьдесят за первый взнос. Семейный шопинг, игрушки, покупка в рассрочку, в кредит. Торопитесь! Люблю ходить в Маппин. Последние дни рекламной акции. Распродажа. Постельное белье. Специальное предложение. Все, что нужно для вашего автомобиля. Не теряйте времени. Дешево. Маппин.

Я поискал глазами какую-нибудь красивую продавщицу. Они все были красивые в своей униформе, как у стюардесс. Я выбрал брюнетку.

Готов поспорить, что у вас хороший вкус.

Она улыбнулась, краешек одного зуба у нее был чуть-чуть отколот, что добавляло ей шарма.

Что обычно вы покупаете для своего мужа?

Я не замужем, сказала она. Путь свободен.

Но парень-то у вас есть? – я как раз подошел к полке с трусами.

Нет. Она была очень хорошенькая, просто персик.

Тогда ответьте мне, как если бы я был вашим парнем, – она засмеялась, но я сделал вид, что не заметил этого, – если бы я был вашим парнем, что бы вы мне купили?

Вы бизнесмен?

Я работал в магазине, торговавшем подержанными автомобилями, меня скоро должны были уволить, как только они обнаружат, что я каждый вечер беру какую-нибудь машину покататься, причем никогда не беру одну и ту же дважды.

Да.

В таком случае вам нужна классическая сорочка

Ее звали Кледир, и она уже два месяца работает в Маппине. Она ходит на курсы машинописи, у нее больная мама, а папа погиб в автомобильной аварии. Все это я узнал по дороге в примерочную кабинку и обратно, пока Кледир, присев около меня на корточки, расправляла складки на моей новой одежде.

Мы выбрали с ней две светлых рубашки, которые подойдут ко всему, две футболки, черный ремень и брюки фирмы «Lee». Кледир рассмеялась, когда я назвал эти штаны брюками, это не брюки, а джинсы. Я называю их брюки «Lee», потому что, когда я был маленький, такие брюки из плотной хлопчатобумажной ткани были только этой фирмы. Это был контрабандный товар из Аргентины. Еще мальчишкой я хотел купить себе такие штаны, но денег у меня не было, и поэтому я не носил джинсы «Lee», но этого я Кледир говорить не стал. Она долго смеялась, услышав мои объяснения, и я подумал, что иногда мне это удается – рассмешить кого-нибудь, это хорошо.

Еще я взял галстук, просто так, для прикола. Вы мне покажете, как его завязывать, спросил я. Мы опять стояли в примерочной кабинке. Я слегка обнял ее за талию, и вдруг почувствовал терпкий запах Арлете у себя на губах. Черт возьми, я забыл умыться! Интересно, Кледир тоже это почувствовала?

Это просто. Надо сложить его пополам, сделать свободную петлю и узкий конец пропустить в петлю сначала сзади, а потом спереди. Ее глаза стали грустными – отец, она скучает по нему. Мне стало неловко.

Это очень сложно, сказал я, может, мы сходим куда-нибудь вместе, и ты мне объяснишь еще раз? Я попытался поцеловать ее. Запах! Энзимы и бактерии, которыми меня досыта накормила Арлете, лишили меня всякой инициативы, мой конь, мой дикий мустанг был стреножен.

Ты хочешь, чтобы меня выгнали с работы?

Ты любишь жаренное на углях мясо?

Мне открыли кредит. Я расплатился ничем не обеспеченным чеком (я завтра же попрошу выписать мне настоящий чек у себя на работе) и ушел, злясь из-за того, что время пролетело так быстро.

В десять вечера Кледир в белом платье с оборками на юбке вышла из магазина Маппин и села в мою машину цвета синий металлик. Я хотел отвезти ее в какой-нибудь отель, где мы могли бы кувыркаться в постели всю ночь, но я должен был заскочить в бар Гонзаги и предъявить плату за проигранное пари моему двоюродному брату Робинсону. Строго говоря, я мог бы это сделать и потом, как-нибудь на днях, но дело в том, что я очень хотел там появиться, я чувствовал, что хорошо выгляжу с моей новой прической, в строгой рубашке, в джинсах и на машине, которая, хоть и не была моей, но входила, так сказать, в джентльменский набор. Ко всему прочему, я был не один, а с Кледир, ослепительной брюнеткой, которая, как я решил, станет моей девушкой. Может, я даже женюсь на ней. Вслух я произнес следующее: Кледир, мне надо ненадолго заехать в бар Гонзаги, а потом у нас с тобой будет незабываемая ночь. Я рассчитывал на то, что Робинсон одолжит мне денег, чтобы я мог заплатить за ужин с шашлыком и за мотель.

Я припарковал машину, вышел, открыл вторую дверцу, подал руку очень красивой девушке, и пошел вперед. В бар Гонзаги я вошел уже со своей девушкой. Маркан, Галегу, Суэл – все пили пиво, кроме Робинсона, который еще не появлялся. Разговор сразу умолк. Все уставились на меня: блондин, в хорошей рубашке, с роскошной девчонкой – они смотрели не отрываясь.

Ну и как, спросил я.

Никто не ответил. Все сидели, разинув рты, включая Гонзагу, хозяина бара. Три парня играли в бильярд. Они бросили игру и тоже посмотрели на меня.

Это – Кледир, она со мной.

Тишина, никто не проронил ни звука.

Я пододвинул Кледир стул, а то она уже начинала комплексовать. И тут Суэла пробрал смех. Он глядел на меня и ржал. Мы с ним даже приятелями не были, пару раз он просил угостить его пивом, я платил, вот, собственно, и все. В нашем районе все знали, какой он пользуется репутацией, я же ничего знать не хотел, меня чужое дерьмо не интересует, кстати, это всегда было моей жизненной философией.

В чем дело? – спросил я. Ты что, в цирке?

Ё-моё. Что это у нас за блондин? Смех да и только.

Тебе смешно, Суэл?

Прикольно. Ты похож на янки.

Может, ты еще скажешь, что я и на оленя похож?

Слушай, ты приперся сюда, выглядишь, как типичный американец. Конечно, мне смешно. А что такого?

Ничего. Просто ты назвал меня оленем.

Он опять заржал.

Да никак я тебя не называл.

Когда люди начинают вот так смеяться, меня это просто бесит. Я решил проучить его.

Я вызываю тебя на дуэль. Завтра, в шесть часов, возле бара Тонью.

Суэл побледнел.

Что за чушь ты несешь?

Я взял Кледир за локоть и направился к выходу.

Ты все отлично слышал, сказал я.

Я отвез Кледир домой, заехал к себе на работу оставить машину и отправился спать. Трахаться в эту ночь мне расхотелось.

На следующий день я проснулся с зубной болью. Я раскаивался в том, что вызвал Суэла на дуэль. Это была дурацкая шутка, а вернее – несусветная глупость. Я хотел покрасоваться перед Кледир, а в итоге вляпался по уши. Суэл был здоровенный негр. У нас говорили, что он специализируется на воровстве автомагнитол. У него могли оказаться очень серьезные друзья, и уж, конечно, он умел обращаться с оружием. Мне стало страшно. Сам-то я оружия отродясь в руках не держал. Суэл меня прикончит, мне следовало бы извиниться перед ним. Я привык просить прощения, я так и живу: сначала нагажу, потом извиняюсь. Был еще один выход: не ходить в бар Тонью. Последствия: Суэл может окончательно слететь с катушек и пристрелит меня где-нибудь на улице, так что я даже Понять ничего не успею. Лучше всего попробовать договориться. Я выпил пол-упаковки новалгина и отправился на поиски. Ни мать, ни друзья, ни его брат понятия не имели, где он, я всем им сказал, что хочу поговорить с ним. К пяти часам дня я загибался от пульсирующей зубной боли, но Суэла так и не нашел. Тогда я зашел домой к своему дядьке, взял у него винтовку 28-го калибра, запихнул ее в коробку из-под люминесцентной лампы, которая попалась мне на глаза, коробка оказалась в самый раз, и отправился к Тонью. План у меня был такой: я попробую поговорить с ним, типа я вчера перебрал, не бери в голову и все такое, но в случае чего, винтовку буду держать наготове. Никогда ведь не знаешь, чем дело кончится.

В автобусе, по дороге в бар Тонью, меня чуть не вырвало на затылок впереди сидящего пассажира. Чертов новалгин. Я начал искать способ выпутаться из этой истории, так сказать, заочно. Не нашел. Зуб ныл ужасно. Я вышел из автобуса и, пройдя пару кварталов, подошел к бару Тонью. Похоже, все складывалось не так, как я себе это представлял. Кледир сидела за барной стойкой и, завидев меня, бросилась мне навстречу и со слезами в голосе начала умолять меня бросить эту дурацкую затею. А я-то думал, что мы с ней больше не увидимся. Наверное, это мой шанс. Кледир плакала и повторяла как заведенная, не делай этого, не губи свою жизнь. Все в порядке, Кледир, не надо плакать, ты права. Двухкомнатная квартира в рассрочку, выгодное предложение. Дуэли не будет. Кухонная мебель. Я хочу на тебе жениться. Все для вашего семейного очага. Я буду честно пахать в своем магазине подержанных машин, жизнь моя пойдет на лад. Измените свою жизнь к лучшему. У меня в голове мелькали самые радужные мысли, но ничего из этого я не произнес вслух. А вот об этом не проси, – вот что я ответил ей. В самом деле, трудно понять, почему это вдруг люди начинают делать глупости. По-моему, этому есть только одно объяснение: Судьба. Человек еще не родился, а кто-то, ну Бог, наверное, уже точно знает, как он проживет свою дурацкую жизнь. Это у меня теория такая. Бог думает о человеке только когда ему надо решить, как именно он его прикончит. А если у него нет времени думать, то он устраивает какую-нибудь заварушку или войну, посылает ураган и убивает кучу народа, не вникая в детали. Но обо мне он подумал.

Я отобью у этого парня охоту называть другого человека оленем, сказал я.

Он не называл тебя оленем, он сказал, что ты похож на янки.

А мне все равно. Олень и янки для меня одно и то же.

Не помню точно, но где-то я уже слышал такую фразу. Я вышел на площадь, держа в руках коробку с винтовкой. А вот и Суэл. Он был без оружия и шел за руку со своей девчонкой. Я почувствовал прилив храбрости. Я вынул винтовку. Встал на одно колено в стойку стрелка. Где твое оружие, Суэл? Он ответил, что это, должно быть, шутка, ведь мы как-никак друзья. Я никогда не был другом этого ублюдка, но я мог воспользоваться предлогом, и инцидент был бы исчерпан.

Где твое оружие, повторил я.

Он улыбался, не понимая, всерьез я говорю или нет. Суэл готов был дать деру, и я почувствовал второй прилив храбрости. Я взглянул на людей, стоявших у дверей бара Тонью, все они смотрели в мою сторону, и почувствовал третий прилив храбрости. Я прицелился.

Если ты хочешь меня убить, Майкел, тебе придется стрелять мне в спину, сказал он.

Суэл повернулся ко мне спиной и вразвалочку пошел в обратную сторону, держа за руку свою девчонку.

Стреляй, кричал он, влепи мне пулю в затылок.

Я выстрелил, Суэл, как подкошенный, упал на мостовую, должно быть, он умер сразу. Его девчонка визжала и пыталась оттащить этого негритоса к машине. Я выстрелил еще раз, не целясь, и попал Суэлу в голову. Вот так все и произошло. Он стал первым человеком, которого я застрелил. Пока этого не случилось, я был обыкновенным парнем, который продавал подержанные машины и болел за футбольный клуб «Сан-Паулу».

2

Анекдоты про негров, про португальцев, про японцев. Я ненавижу анекдоты. Не люблю, когда мне их рассказывают, я не смеюсь, не понимаю, что тут смешного. С анекдотом про домкрат, который я услышал в пятилетнем возрасте от моего итальянского дядюшки, случилось обратное. Он засел у меня в голове.

Пустая грунтовая дорога. Человек выходит из машины, потому что ему нужно поменять колесо, и обнаруживает, что у него нет домкрата. На вершине холма он видит свет и понимает, что там живут люди и у них есть домкрат. Человек устремляется к этой светящейся точке. Сто процентов, у этого замшелого отшельника должен быть домкрат. Но даст ли? Да, конечно, даст. Домкрат может быть сломан. Нет, он будет исправен. Кто-то мог украсть его. Никто его не украл, но хозяин, живущий в такой глуши, может запросто не дать его. Он и не даст, скорее всего, этот лось сохатый. Да, точно не даст. От этого кретина домкрата не дождешься. Просто скажет, «не дам», и положил он на всех с прибором. Дурные предчувствия охватывают душу одинокого водителя и отравляют его печень ядом зарождающейся ненависти. Он даже не помнит, как он прошел восемь километров пешком. Дойдя до хижины, он останавливается. Стучится в дверь. На пороге появляется хозяин, вежливо улыбается, вам помочь, спрашивает он. Да, помочь засунуть домкрат в задницу.

Я много раз прокручивал в голове этот анекдот. Я наделил конкретной внешностью одиноко живущего хозяина лачуги, а водителю машины придал свои собственные черты. Я еду один на машине, и у меня лопнуло колесо. Все в моей жизни происходит именно так: у меня пробита покрышка, и всегда найдется кто-то, кто не захочет одолжить мне домкрат. Я всегда жду от жизни самого худшего, какого-нибудь жуткого невезения, и жду того же от всех остальных, от этого чертова мира. Когда я хочу что-нибудь сделать, я сразу отказываюсь от этой затеи, потому что знаю, что ничего путного не получится. А если и берусь за дело, не довожу до конца. Бросаю на полпути.

Люди убивают друг друга и скрываются. Или их ловят и оправдывают. Осуждают без всяких доказательств и отпускают. Или приговаривают, и они совершают побег. Со мной все будет иначе.

У тебя нежная кожа, говорит мне детина с лицом индейца. Двое других держат меня, а индеец собирается меня трахнуть, я ору охранникам, чтобы меня перевели в другую камеру.

Кледир уговаривает меня бежать. Мои ноги не слушаются, Суэл распростерся на мостовой, его девчонка плачет и целует труп, Тонью стоит в дверях своего бара, машины и автобусы – все притормаживают, чтобы поглазеть на место преступления. На стене банка напротив объявление: арестована банда, занимавшаяся взломом бронированных автомобилей. Беги, говорит Кледир. Вызови полицию, я хочу сдаться. Беги отсюда, смойся из города. Меня кто-то запихнул в такси, по-моему, Кледир.

На улице было полно народу. Люди возвращались с работы, они никого не убили. Их ждут жены, дети, сериал по телеку, домашний очаг. Они не чувствуют вины. И зубной боли тоже. Я только что убил человека. Я только что убил человека, и мне было хреново. А еще у меня болел зуб, и я не был сегодня на работе. У меня не выходила из головы сцена, как девчонка целует труп. Зачем я убил Суэла? Я хотел знать это, я хотел, чтобы мне кто-то объяснил, зачем я его убил. Я поплелся домой к Робинсону, меня всего трясло. Я хотел, чтобы меня арестовали, осудили и посадили в тюрьму. Я хотел, чтобы у Суэла оказался какой-нибудь брат, который меня пристрелил бы прямо на улице, пока Робинсон расплачивался с таксистом и уводил меня к себе. Зуб болел, меня била дрожь; Робинсон усадил меня на диван и дал мне чашку крепкого кофе.

У нас в семье не принято, чтобы мужчины плакали. И дело тут не в мачизме, хотя мы мачисты. Мы не плачем по той же причине, по какой мы не смеемся, не обнимаемся, не целуемся и не говорим друг другу теплых слов. Мы не показываем того, что творится внутри нас. Нас так воспитывали. Мой дед был таким и отец, и моих сыновей я воспитаю точно так же. Я никогда не плакал прилюдно, за исключением того самого дня. Я хлюпал носом, у меня текли слезы, я убил человека, вызови полицию, я хочу сдаться.

Нет, сказал Робинсон, сдаваться не надо. Он дал мне денег, ключи от машины и велел уехать куда-то в Сан-Жозе дус Кампус. Оставь машину на парковке у шоссе, а сам садись на автобус до Гойаниа. В Гойаниа пересядешь на другой автобус, выйдешь в каком-нибудь богом забытом городке и найдешь отель, где ты сможешь пересидеть хотя бы месяц.

Я тронулся, проехал полквартала, и мотор заглох. Робинсон еще стоял на балконе и смотрел, как я уезжаю, он бросился ко мне, мы попытались завести машину с толкача, но не вышло. Маркан, автомеханик, подцепил нас на буксир, и мы поехали в мастерскую; тут работы на пять минут, сказал он. У Робинсона был с собой кокаин, я ширанулся первый раз в своей жизни. Вообще-то я не люблю наркотики, просто хотел попробовать. Они остались разбираться с машиной, а я пошел в туалет. Кокаин не действовал на меня, лицо мое выглядело, как обычно. Я решил: буду стоять перед зеркалом пятнадцать минут и посмотрю, произойдет что-нибудь или нет. Я хотел увидеть, как действует наркотик, но ничего не произошло за эти пятнадцать минут. Нагнусь вперед сто раз. Я нагнулся – и ничего, никакого эффекта. Пятьсот раз нагнусь. Сделал, нагнулся, ноль эмоций, похоже, кокаин не для меня. Простою пятнадцать минут на голове, простоял пятнадцать минут, порошок не действовал. Я вернулся в мастерскую, они все еще возились с машиной. Тогда я втянул в себя еще две дозы. Почувствовал тяжесть и решил выйти подышать. Я хотел увидеть, как именно действует кокаин. Обогну квартал бегом шестнадцать раз. Я пробежал шестнадцать кругов, но ничего не почувствовал. Доскачу до церкви, прыгая на одной ноге. Доскакал, ничего не произошло. Вернусь обратно бегом на мысках. Вернулся, ничего не произошло, ровным счетом ничего. Машина была готова, мне влетело от Робинсона: где тебя носит? Я вас не задержал. Тебя не было два часа, ты что, хочешь, чтобы тебя арестовали? Мы попрощались, мне понемногу становилось легче, я все еще вспоминал девчонку, целующую труп, но что-то подсказывало мне, что это нормально, бывают такие моменты в жизни, когда нам приходится целовать покойников.

Было четыре часа утра, и я собирался покинуть Сан-Паулу. Пройдет месяц, два месяца, столько, сколько нужно, пока все не успокоится. Я чувствовал противный привкус во рту, похоже на лекарство, в кокаин подмешали какое-то дерьмо, я решил остановиться у бара Гонзаги и выпить кофе. Оттуда я прямиком выскочу на шоссе.

Гонзага, едва завидев меня, протянул мне свою мокрую руку, я почувствовал крепкое и влажное рукопожатие, он улыбался и говорил, что я могу заказать все, что угодно, причем за счет заведения, и что с сегодняшнего дня так будет всегда, ты молодец, ты заслужил это, повторял он, и теперь будет только так, заказывай все, что хочешь. Он был очень рад, что я убил Суэла. Суэл был самый настоящий сукин сын, он вытащил автомагнитолу у моей сестры из машины, его здесь все ненавидят, и я ненавижу Суэла, сказал он. Я был удивлен, я просто хотел выпить кофе, расплатиться и уйти; с сегодняшнего дня здесь для тебя все бесплатно.

Патрульная машина остановилась у дверей бара, и вот тут кокаин начал действовать. Я почувствовал, как мое тело превращается в глыбу льда. Это ловушка, подумал я, прямо ко мне направлялся полицейский, это был самый настоящий полицейский, форма, ботинки, пистолет – все, как полагается, Гонзага открыл рот и, глядя на него, громко сказал: вот он, вот человек, который убил Суэла. У меня в глазах потемнело, сукин кот этот Гонзага, козел недоделанный, ноги не слушались меня, но, прежде чем эти мысли успели оформиться у меня в голове, прежде чем я подумал, что Гонзага – самый настоящий кретин, полицейский уже похлопывал меня по спине и говорил, что уважает смелых парней. Он сказал это, и внутри меня что-то треснуло. Ледяная глыба. Он купил пирожки с мясом, несколько банок кока-колы и вышел, чеканя шаг, ботинки, оружие, униформа, дошел до своей машины и сел в нее, где его ждали еще пятеро полицейских, которые указывали на меня пальцем, точнее, не пальцем, а одними глазами, это знак, которым пользуются мужчины, когда здороваются с тем, кого они не знают, но уважают.

Я тоже съел несколько пирожков и выпил кока-колы, все бесплатно. Потом я сел в машину и сказал самому себе: я сильный. Я в полном порядке. Я невиновен. Мне незачем пускаться в бега.

3

Полдень. Я хотел спать дальше, спать много дней, но кто-то настойчиво стучался в дверь моей кухни. Зубная боль, не помню, чтобы я чувствовал ее накануне ночью. Почему я не сбежал? В баре у Гонзаги я хорохорился, чувствовал себя сильным, зуб у меня не болел, наверное, благодаря новалгину, я принял очень много новалгина. Или кокаина. Нет, кокаин ни при чем, от кокаина мне становилось страшно, очень страшно, так же страшно, как и сейчас, у меня ледяная вода течет по венам. Стук в дверь становился все сильнее. Полиция, вы арестованы. Ну почему я не смылся накануне? Я ошибся, думая, что нахожусь в безопасности только потому, что какой-то полицейский сказал мне: все в порядке, ты убил Суэла, но кого это волнует? Кому какое дело до какого-то негра? И кому какое дело до тебя? Ровным счетом никому. Никому ни до кого нет дела, человек – это просто кусок мяса, согласен? Кусок свинины или говядины, какая разница. Может, это блеф? Нет, блев. Этот сукин сын, конечно, явится в суд давать показания против меня, скажет, что у Гонзаги я признался в совершенном преступлении. Робинсон убьет меня, когда узнает, что я передумал бежать. Сейчас я уже был бы на полпути в Гойаниа, на свободе, лежал бы себе в каком-нибудь дешевом отельчике на чистых простынях, жевал бы нормальную еду. Зачем я остался?

Я отнес винтовку в ванную, если это полиция, я скажу, привет, ребята, это я убил Суэла, можете меня забрать, вот только в туалет схожу. У меня еще остались патроны, я могу выстрелить себе в голову. Или повеситься, например. Моя жизнь всегда была одно сплошное дерьмо, а тут еще эта чертова зубная боль, не так уж и жаль подохнуть в такой день.

Дверь, стук, зуб дергает, я пошел открывать. На пороге худенький паренек держит в руках поросенка. Тебе чего? Меня прислал дядя Бальдани. Я понятия не имел ни о каком Бальдани, но спрашивать было неудобно. Он велел передать тебе это, а еще велел поздравить, говорит паренек. Поздравляю тебя. Парнишка сунул поросенка мне в руки и ушел.

Мне подарили поросенка. Гладкого и розового, чтобы я съел его с картошкой и рисом. Или с брокколи, обожаю брокколи. У поросенка были грустные глаза, точь-в-точь как у Кледир. Я решил, что не стану его резать, у меня очень сильно болел зуб, и я все равно не смог бы ничего прожевать. Странно как-то получить в подарок поросенка, подумал я.

Весь день я просидел дома, ничего не ел, только глотал новалгин. Поросенок играл моими кроссовками. Я спал, просыпался, принимал новалгин, мечтал под песни Битлз, один мой сосед их просто обожает. Мне грезилось, что я лечу по шоссе со скоростью сто двадцать километров в час, рядом со мной Джон Леннон со своей гитарой, но я не знаю, что это он, где ты был, спрашиваю я. В армии, отвечает он. Посмотри на мою прическу. Джон Леннон, я никогда не фанател от Битлз, не люблю рок, сосед мой крутит один и тот же диск.

Зачем мне подарили поросенка? Может, этот дядя Бальдани работает в полиции? А что если он родственник Суэла? Кто-то хотел назвать меня свиньей? Нет, это вряд ли. Я принял душ, побрился, у меня упало давление, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Я сделал глупость, что не уехал ночью, но почему полиция меня не арестовала? Разве в обязанности полиции не входит задерживать убийц? А я убийца, я гад и сволочь, я убил парня без всякого повода и оставил эту девчонку одну плакать над телом своего возлюбленного.

В моем сердце роились пчелы, много пчел. Я не мог больше оставаться дома. Когда я открыл дверь, я увидел целую кучу свертков, лежащих у порога: сигареты, фарш, пиво, водка и цветы. Я нашел там записку, почерк детский: «Спасибо, Майкел». И еще одну: «Туда ему и дорога, этому Суэлу», женщина писала. «Бандитов надо убивать», мужская рука. «Он умер, потому что не служил обществу», напечатано на машинке. Ну конечно же! Поросенок! Мне подарили поросенка за то, что я убил Суэла. И сигареты. И мясо. Водку и пиво тоже. Люди оценили. А я оценил подарки.

Из дома я вышел несколько растерянный, я пока еще не вполне понял, что происходит. Но я уже начинал понимать. Соседи улыбались. Дети, матери, служанки, проститутки, продавцы газет, сограждане – мне улыбались все. В булочной какая-то женщина поцеловала меня в щеку и сказала: можешь рассчитывать на меня. Голова в кудряшках, прилично выглядит, похожа на мою маму: можешь рассчитывать на меня.

У Гонзаги был праздник. Все жали мне руку, просили рассказать, как это мне удалось завалить Суэла. Я вообще-то не вру, но тут меня пробрало. Как я его убил? Элементарно, он вытаращился на меня, а я выстрелил. Все расхохотались, я тоже засмеялся, хотя образ девчонки, целующей покойника, меня немного смутил. Гонзага, я могу заказать что-нибудь? Все, что угодно. Есть я ничего не мог из-за зуба, я заказал кока-колу.

Появился Робинсон, оттащил меня к бильярдному столу, в районе только об этом и говорят, все гордятся тобой, заявил он. Полиция ходила за Суэлом по пятам. Этого сукина сына должны были арестовать. Он вор и насильник. Ты знал, что Суэл изнасиловал тут одну девчонку? Комиссар полиции из десятого отделения, друг нашего Маркана, просил его передать тебе привет. Честное слово, приятель. Робинсон болтал без остановки, мне снова понадобился новалгин. Я спросил, знает ли он что-нибудь об этой девчонке, подружке Суэла. Да пошла она на фиг, ответил он. И я подумал, и в самом деле, ну ее на фиг.

Я вернулся домой, принял еще новалгина, лег. Вечером Робинсон притащил ко мне наших друзей, мы выпили пива, мне стало грустно. Не знаю отчего. Вроде, все нормально, но мне стало так хреново, хоть вешайся. Я лег на диван, прислушался, о чем они говорят. О футболе. Было холодно, поросенок задремал у меня в ногах. Я тоже уснул в обнимку с зубной болью, под хохот моих друзей.

После того, как я убил Суэла, в моей жизни многое изменилось. В ней не было больше логики. Я двигался по обочине, в темноте и в противоположном направлении, но это как будто нормально – двигаться по обочине по встречной. Я все делал неправильно, но никто не видел, а если видел, не обращал внимания, а если и обращал внимание, то забывал, поскольку в жизни всегда так бывает, ведь сказано, что все кончается одинаково, в пустоте забвения.

За мной никто не пришел ни назавтра, ни в последующие дни. Напротив, завидев меня, полицейские улыбались. Как дела, парень? Отлично, отвечал я. Так и должно быть. Мы арестовали торговца наркотиками. Арестовали проститутку. Задержали банду мальчишек, которые приставали к прохожим, говорили они. И шли своей дорогой. Мне принесли еще подарки. Люди, которые со мной раньше не здоровались, стали узнавать меня. Добрый день, Майкел. Добрый вечер, Майкел. Как поживаете? Все в порядке, слава Богу, вот только зубная боль меня скоро доконает.

Я редко появлялся на улице, сидел дома, принимал новалгин, пытаясь понять оборотную сторону жизни. Я еще верил, что преступления без наказания не бывает, думал, что пока еще слишком рано чувствовать себя в безопасности. Через неделю я пришел к выводу, что все в порядке, что больше мне ничего не угрожает, и решил появиться на работе. Может, мне удастся придумать какое-нибудь разумное оправдание для сеньора Паулу, моего начальника. Может, он не уволит меня.

В «Новокаре» все по-прежнему, на стоянке много новых машин, есть даже один «Опал» цвета коричневый металлик, красиво смотрится. А еще есть «Маверик» желтого цвета, «Мавериков» давно у нас не было. Это спортивная машина, мне захотелось прокатиться на ней вместе с Кледир, но Кледир теперь уже не моя девушка. Шеф еще не приходил, сказала Жанете, секретарша сеньора Паулу. Мне вырвали зуб. Вырвали? Вырвали. Ей это было все равно. Появилась богатая женщина, она хотела купить мотоцикл для своего любовника, парень на десять лет моложе ее. Такие парочки я называю «твое тело – мои денежки». Жанете посмотрела на меня глазами человека, у которого не болят зубы, займешься ею? Конечно. Красивая дамочка, волосы пахнут цветами, ногти ярко-красного цвета, такие женщины умеют следить за собой. А еще они умеют делать так, чтобы я почувствовал себя идиотом. Такие люди, как она, заставляют меня краснеть за свои ботинки, у ее любовника были очень красивые туфли с позолоченными вставками, а у меня на ногах все те же тошнотворные ботинки цвета морской волны, сильно поношенные. Позовите другого продавца, сказала она, вы какой-то мрачный. Подождите одну минутку, я схожу за напарником. Я не был мрачным, просто у меня болел зуб. Я ушел, чтобы никогда больше не возвращаться в эту вонючую комиссионку. Теперь он точно меня уволит. Я подумал, может, вернуться и сказать: сеньор Паулу, я хочу сообщить вам две вещи: во-первых, я прошу дать мне расчет. А во-вторых, у меня сильное желание послать все автокомиссионки к едрене-фене. Но зачем? Он даже рта мне не даст раскрыть, ты уволен, вот что он мне скажет с порога. А если я войду и, не здороваясь, сразу выпалю все, что у меня накипело: я хочу получить расчет. Тогда мы с ним будем говорить одновременно, но его голос громче: ты уволен. В конце концов, чего я так переживаю? Мне никогда не нравилась эта работа, сколько стоит, а какой движок, это дорого, прокатиться можно, а вон там что за машина? Откровенно говоря, каждый раз, когда я приходил на работу, у меня падало давление. Так было всегда. На меня нападает какая-то слабость, хочется тихо сидеть в своем углу. У меня никогда не было тяги ко всяким инженерным штукам: в магазинах, торгующих стройматериалами, освети-

тельными приборами или монтажными инструментами, я чувствовал себя не в своей тарелке.

Требуется экспедитор. Требуется охранник. Кассир с опытом работы. Бухгалтерской фирме требуется сотрудник, работа в офисе – да ни за что на свете. Вы молоды и хотите начать зарабатывать деньги? Да. Хотите открыть свое собственное дело? Мыло. Я знаю, что это такое, они тебя заманивают, чтобы ты продавал их мыло. Ты приходишь, курс обучения два дня, они тебе загружают мозги по полной программе, убеждают тебя купить тонну мыла и начать свой бизнес. Голова твоя начинает кружиться от восторга, а когда очухаешься, то понимаешь, что у тебя по-прежнему нет работы, зато дома есть гора мыла. Я уже клевал на эту удочку, пришел на курсы вместе с толпой таких же олухов. Даже купил у них мыло. Профессиональные услуги. Плотный контакт. Головокружительный эффект. Наберись опыта. С десяти вечера до шести утра. Хороший опыт в такое время. Exotic girls, они думают, что по-английски это звучит лучше. Приятный досуг для людей со вкусом и средствами. Эти шлюхи только это и умеют. А вот еще: дикий бык. Эротический фильм с участием животных. Студент. Я покажу тебе все, что я умею. Классно сосет, наверное.

Иногда я заходил в какую-нибудь контору, разговаривал с каким-нибудь скучным типом, я подумаю, говорил он, но я больше не появлялся. Зубная боль все не проходила. Иногда я видел на стене каких-то муравьев, это давало хороший анальгезирующий эффект.

Поросята, как и щенки, привязываются к тем, кто за ними ухаживает. Я начинал испытывать нежные чувства по отношению к Горбе, моему поросенку, хотя по вечерам, когда я бывал голоден, в моей голове мелькала мысль зажарить его с картошкой. Свиные шкварки – очень вкусная вещь. Но я уже по-настоящему полюбил его, в нем было что-то особенное, он был слишком умен, чтобы его зарезать.

Вернувшись однажды домой, я увидел, что мои белые кроссовки разодраны в клочья. Я рассвирепел, свинья неблагодарная, а я еще кормлю его целый день и разрешаю спать в доме. Я взял на кухне нож, я все-таки зарежу этого кабанчика. Поймать его оказалось непростым делом, но наконец мне это удалось, я зажал его между ног и собирался перерезать ему горло, когда услышал за входной дверью голос Кледир, она звала меня. Милая Кледир, мы же не виделись со дня моей дуэли. Я всерьез подумывал о том, чтобы разыскать ее. Я отправил Горбу во дворик. Открыл дверь, Кледир выглядела очень соблазнительно – синяя юбка и белая блузка. Привет. Она вошла так, как люди входят в новый для них дом, оглядывая все вокруг. Сразу заметила разорванные кроссовки.

Что это с ними?

Разодрали.

Твоя собака?

Нет. Это Горба.

Кто такой Горба?

Да бог с ним, Кледир. Садись.

Это кошка?

Садись.

Ну скажи. Почему ты не хочешь мне сказать?

Это поросенок.

У тебя есть поросенок?

Да.

Ух ты! А где он?

Я отправил его во дворик.

Можно мне посмотреть?

А что на него смотреть?

Ну я просто хочу посмотреть, что тут такого?

Необходимость показывать поросенка меня смутила, вообще держать свинью дома очень унизительно. Вокруг тебя все постепенно меняется, ты не обращаешь на это внимания, не обращаешь, не обращаешь, а когда наконец обратишь, то видишь, что у тебя дома поселилась свинья. Я не собирался заводить поросенка. Обычно в доме таких животных не держат. Кому может понравиться свинья. Вот съесть ее – это нормально. Кледир смотрела на Горбу с нежностью, как будто он был моим сыном или членом моей семьи. Настроение у меня резко испортилось.

Какой он чистенький, сказала она.

Я его зарежу.

Ты собираешься зарезать своего поросенка?

Естественно. А для чего, по-твоему, я его здесь держу?

Мы замолчали, сели, и только тут я заметил, что поросенок сожрал еще и кусок моего дивана. Вот скотина.

Я думала, что ты сам придешь ко мне, сказала Кледир.

Я был не в состоянии ничего делать, мое сердце, пчелиный рой. Она встала, расстегнула блузку, я увидел, что у нее красивая грудь. Она сняла юбку, никакого нижнего белья, белая кожа, красивая. Села рядом со мной, я был неподвижен, она поцеловала меня, я не реагировал.

Ты не хочешь? – спросила она.

Нет.

Почему?

Не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Все просто, у меня болел зуб. Кледир расплакалась, и вот тут во мне проснулось желание. Она плакала и кое-как натягивала на себя одежду, она отталкивала меня, а я пытался что-то объяснить. Ты не поняла, Кледир, ты мне очень нравишься. Отпусти меня, я хочу уйти. Желание выползло из своего темного угла, я не знаю, откуда именно, я там не властен, оно ширилось и наконец взорвалось, в этом взрыве утихла моя зубная боль. Не уходи, я ухожу, нет, ты не уйдешь. Я толкнул ее, мы оказались на полу, она попыталась встать, но я схватил ее за ноги, она упала, ударилась головой и заплакала, это только усилило мое желание проникнуть внутрь пещеры, ринуться в пропасть, углубиться в густой лес; она сжала ноги и закричала, я заткнул ей рот подушкой, раздвинул ее ноги своими коленями и вошел в чащу ее лесов, мне показалось, что на моем пути возникла какая-то преграда и я с наслаждением взломал ее.

Я пошел в ванную, орудие мое было все в крови. Черт бы побрал эту преграду! Твою мать – Кледир была девственницей! Я бегом вернулся в комнату, но она уже ушла.

Зуб мой болел так сильно, что я готов был вырвать его голыми руками. Вот черт! Это ж надо, девственница! Я подошел к зеркалу, широко открыл рот, и стал разглядывать свой зуб, будь он неладен. Десна покраснела и припухла, когда я проводил по ней языком, то чувствовал противный гниловатый вкус. Здоровенная дыра, в которой мог запросто поместиться кончик языка. Я лег и подумал, что зубным врачам не мешало бы придумать какую-нибудь штуку, которую надеваешь на зуб, и боль проходит. Я принял большую дозу новалгина, бедная Кледир, зачем я это сделал? Меня прошиб холодный пот, в глазах потемнело, я потерял сознание, когда я очнулся, то принял решение: хватит мне мучиться от этой зубной боли. Я должен пойти к врачу. Кледир жалко. Врач возьмет недешево, будет больно, он вывернет меня наизнанку, ну и хрен с ним, подумал я. Я не мог больше терпеть этот кошмар. Бедная Кледир.

4

Доктор Карвалью был хромой, ему прострелили ногу, когда он жил в Рио-де-Жанейро. Я удалил зуб у одного недоноска, а он не захотел платить, представляете, я пришел за деньгами, а получил пулю в колено, мне повезло, что он меня вообще не пристрелил, сказал он. Насилия с каждым днем становится все больше. Рио-де-Жанейро перестал существовать для меня. Ненавижу этот город. В Сан-Паулу раньше было лучше. Но, по правде говоря, жестокости хватает и здесь, в этих джунглях. Я перебрался в Сан-Паулу, думая, что здесь спокойнее. А, все одно и то же, бандиты разгуливают средь бела дня.

Мне было стыдно показывать свои зубы, они были в ужасном состоянии; доктор Карвалью в своей белоснежной куртке, в белых туфлях, руки у него пахли мылом «Люкс-Лушу», испытал бы приступ тошноты, глядя на мое гнилье. Это вы убили Суэла? Этот вопрос, заданный прямо в лоб, напугал меня. Я не ответил, хорошо, что его зеркальце мешало мне двигать языком. Странный человек этот доктор Карвалью, у него огромные кисти рук. Он мне сказал, что выступает за смертную казнь. Есть преступления, которые может искупить только смертная казнь, сказал он, изучая с помощью зеркальца мои зубы. Вы очень запустили их. Я сторонник смертной казни. И я назову кретином любого, кто выступает против. Все эти разговоры про права человека – дурацкий анекдот. Они не люди, эти насильники и похитители, они нелюди. Вы бы видели того парня, который прострелил мне колено. У него были глаза зверя. После этой истории я стал ломброзианцем, вы знаете, кто такой Ломброзо? Он выдвинул теорию о врожденном типе преступника. Этот Ломброзо был гений. Есть выродки, которые с этим рождаются, в них заложена тяга к преступлению, понимаете? Бывают способности к музыке, к живописи. Здесь то же самое, способность совершить преступление. Такого человека невозможно перевоспитать, ему не уйти от самого себя. Доктор Карвалью постучал краешком зеркала по моим передним зубам. Как же вас угораздило довести до такого состояния ваш рот? Мне стало очень стыдно перед доктором, я почувствовал себя преступником. Мне вспомнился поросенок. Вы не думайте, что я черпаю свои аргументы в научных трудах. Бог. Вот кто дает мне ответы. Я внимательно прочел Апокалипсис, Деяния апостолов и Послание к римлянам. Я знаю, что говорю. Вот, например, Деяния святых апостолов, глава 25, стих 10: Павел сказал: я стою перед судом кесаревым, где мне и следует быть судимому. Доктор Карвалью очень умный. Болит только тот, сзади, сказал я. Задний? Он совсем гнилой. А вы знаете, что апостол Павел хотел этим сказать? Нет, не знаю. Он хотел сказать, что земной суд правилен, праведен и справедлив. Не только Господь Бог имеет право судить. Человек может судить, и он должен судить. Здесь болит? Нет. Скоро заболит, и весьма скоро. У вас очень запущенный кариес. Никогда не видел ничего подобного. Взять хоть Иисуса. Ведь он допускал такую возможность. Пилат, допрашивавший Иисуса и рассердившийся на него за то, что тот не отвечал на его вопросы, сказал: не знаешь ли, что я имею власть распять тебя? А Христос ответил: ты не имел бы надо мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше. Ведь что получается, что сам Христос допускал, что не только Бог, но и человек, подчиняющийся Божьей воле, имеет право казнить. У Пилата было это право, Христос признавал, а он был сыном Божиим, как вы знаете. У вас воспалены все задние зубы. Ни одного здорового. Так что эта история про «не убий» годится только для предисловия. Сам Фома Аквинский это подтверждает, убей, если это необходимо, убей во имя закона, вот что он говорит, ну то есть не совсем так, но примерно в таких выражениях: я не порицаю этого, вы меня понимаете? Он имеет в виду, что тот, кто убивает во имя справедливости, не может считаться преступником, потому что это не преступление, я ясно выражаюсь? Смертная казнь в таком случае – это право общества, это не преступление, а право, я повторяю, не преступление, а право. И, обратите внимание, право, данное Богом. Вы регулярно чистите зубы? Я соврал, сказал «да». Я не люблю чистить зубы. Вы их очень плохо чистите, потому и десна у вас кровит. Мои десны всегда кровили. Ограбление с убийством, изнасилование с убийством, похищение с убийством, на мой взгляд, должно караться смертью. Я тут на днях прочитал в газете, что какие-то господа из Федерального совета по медицине выпустили манифест против смертной казни. Я обалдел. Эти недоумки говорили, что судебная ошибка недопустима. Врачебные ошибки они почему-то допускают. И благополучно убивают всех этих несчастных в своих больницах. Они уверяют, что наша бедность в масштабах порождает жестокость. Хорошо, пусть так, пусть это объясняет и нашу жестокость, и загрязнение окружающей среды, и болезни, и даже черта с дьяволом, но это не может оправдать существование этих подонков насильников, им нет оправдания. Вы не согласны?

Доктор Карвалью вытащил свое зеркало у меня изо рта и посмотрел на меня отеческим взором. Ваш больной зуб мы можем полечить. Можем удалить. Лечение стоит дорого, как вы знаете. Остальными зубами тоже придется заняться. Иначе через три года у вас не останется ни одного своего зуба, вы будете вынуждены носить вставную челюсть. Сколько вам лет? Двадцать два. Жаль, вы еще так молоды.

Зуб у меня болел очень сильно. Сколько вы возьмете за то, чтобы его вырвать?

Я могу вылечить его, сказал он мне.

У меня нет таких денег.

Я не возьму с вас ничего. Вы мне понравились. И мне по душе то, как вы поступили с Суэлом. Этот черномазый сукин сын заслужил свою смерть. Я ненавижу черных, я расист, негры скоро нам вообще житья не дадут.

Я сидел неподвижно. Мне не нравятся разговоры о Суэле. Что стало с его подружкой? Глаза доктора Карвалью сверкали, как звезды. Он ненавидел негров.

Вот что я тебе скажу, парень, зубы у тебя – дерьмо, я дантист, и у меня есть одна проблема, а у тебя есть полный набор гнилых зубов. Мы можем помочь друг другу. Ты поможешь мне, а я помогу тебе. Я вылечу твои зубы даром, а ты сделаешь кое-что для меня. Согласен?

Я хочу иметь здоровые зубы.

Убей одного ублюдка, вот что я хочу, чтобы ты сделал.

Я сидел неподвижно. На поверхности моего моря поднималась какая-то волна. Я посмотрел ему прямо в глаза. Доктор Карвалью отвел взгляд. У меня есть пятнадцатилетняя дочь, нежный цветочек, его растоптали. Мою дочь изнасиловали, когда она возвращалась из школы. Ты бережешь своего ребенка, пытаешься оградить его от любых страданий, а потом появляется вот такой подонок и всему конец.

Я вспомнил Кледир, ее сухое влагалище и мой саднящий член.

Я не стал заявлять в полицию. Не мог же я допустить, чтобы эти мужики еще и осматривали ее. Никогда. Мою дочь и так уже очень унизили. Бедная Кледир.

Мне совсем не улыбалась мысль убить еще какого-нибудь типа. Но зуб у меня болел ужасно.

5

Я смотрел на голубое небо и на обнаженных женщин на обложках журналов, Камила, девушка года. Прошло меньше часа с тех пор, как я вышел от зубного врача, но это классное ощущение не чувствовать больше боли стало уже забываться. Такова наша природа – мы забываем. Забываем все. Забываем хорошее. А плохое мы погружаем на дно того моря, которое есть в каждом из нас. И у меня есть такое море. И волны на нем. Человек плох по своей природе. Вся его сущность, вещество, из которого он состоит, это что-то черное и вонючее. Человеческая нефть. Разрозненные куски. Иногда меня посещают подобные мысли.

Я должен убить человека, мне это не давало покоя. Его член не хотел входить, он плюнул ей во влагалище. И еще плюнул в лицо, когда кончил. Доктор Карвалью дал мне его фотографию. Эзекиел. Суэл, его девчонка, слова цеплялись друг/за друга. Имя как у библейского пророка, скользкий тип, никакого выражения на лице. Он не был похож на насильника. Я мог бы нанять кого-нибудь, чтобы его убили. Пожалуй, Маркан одолжил бы мне денег. Потом я бы устроился на работу и расплатился с ним. Хорошо все-таки, когда твоя жизнь поддается контролю.

Я засунул фотографию в карман и пошел в мастерскую. Робинсон был там. У них был кокаин, мы ширанулись, глотнули пива, и я остался посмотреть, как они разбирают какую-то машину. Болтовня ни о чем окончательно меня успокоила, и все мне показалось очень простым, нет проблем, что надо сделать? Что у вас там такого особенного припасено для меня? Я могу продавать обувь, чистить картошку, да что угодно. Подумаешь! И убить тоже могу, убивать легко, берешь в руки пистолет, нажимаешь на курок и готово, очень простое движение, вот умереть гораздо сложнее. Все хорошо, все в полном порядке, разве нет? Маркан начал напевать какую-то приятную песенку, ты прелесть, ты вся для меня, это больше чем я мечтал, бейби, кажется, это Тим Майа, Робинсон тоже начал петь, ты ярче, чем мои мечты, я и не грезил о таком, я счастлив, вот теперь я счастлив, наконец, и я запел, и вдруг я понял, что мы стоим псе трое вокруг машины, поем, танцуем и пьем, курим, ширяемся и доламываем машину, я подумал, что это, должно быть, красиво, почти как и кино, сказал я. Они пели громко и меня не услышали. Карбюратор никак не хотел сниматься, Маркан перестал петь и почему-то резко посерьезнел. Робинсон тоже замолчал, но я хотел, чтобы они продолжали, пойте, мать вашу, ты вся для меня, затянул я, это больше чем я мечтал, не молчи, Робинсон, но они не хотели петь, они хотели снять карбюратор, все сразу потеряло смысл, выглядело унылым, и этот гараж, забитый всяким барахлом, я тоже перестал петь, и мне стало грустно, всегда так бывает, ты поешь свою любимую песню и вдруг уже не поешь. Пусти меня, я сниму карбюратор, сказал я. Я сильно дернул и оторвал какой-то шланг, карбюратор остался на месте. Маркан и Робинсон уставились на меня. Я уперся коленом в бампер и попробовал еще раз изо всех сил. Это нелегко, сказали они. Потом сказали: Хватит! Потом сказали: Брось! Я взглянул на Робинсона, он был бледен, спросил все ли у меня в порядке, похоже, что у него было что-то не в порядке. Все о-кей, просто я собираюсь снять отсюда этот вонючий карбюратор, и я сниму. У меня соскользнула нога, и я растянулся на полу, а когда встал, то понял, что мое тело меня не слушается, пульс и дыхание участились, в желудке я чувствовал какой-то странный холод, во рту было сухо, руки дрожали. Я вытащу отсюда этот кусок дерьма, сказал я. Я склонился над двигателем, напряг все свои мускулы, мобилизовал всю свою волю. Не смог. У меня больше опыта, сказал кто-то из них, отойди. Я пнул ногой машину, вот сука, сказал я. Маркан оттолкнул меня: не надо тут ничего ломать. Это моя машина, посмотри, что ты сделал с дверью! Взгляд мой упал на нож, лежащий на столе, и я крикнул Робинсону, чтобы он убрал его от греха подальше.

Мой двоюродный брат схватил меня за руки и уже на улице спросил: в чем дело, парень? Это всего лишь карбюратор. Обыкновенный карбюратор от машины. И потом, Маркан твой друг. Ты что, рехнулся?

Слушай, Робинсон, ты можешь одолжить мне денег? Одолжить тебе денег? Ё-моё, Майкел, да я сам сижу без работы, проедаю последнее. А Маркан? Про Маркана не знаю, я ему должен, так что больше не могу просить. Если хочешь, пойди поговори с ним.

Я вытащил из кармана фотографию Эзекиела. Ты знаешь этого парня? Нет. А зачем он тебе? Мне надо убить его. Тебе надо убить этого человека? Робинсон стал засыпать меня вопросами, он был напуган, но я даже слушать не стал.

Вообще-то я еще не был уверен, что убью Эзекиела. Не надо было говорить. Я рассказал об этом, потому что очень рассердился на Маркана и на Робинсона. Сказал, потому что больше говорить было не о чем.

Когда я подходил к бару Гонзаги, какой-то человек за рулем белого «Опала» посигналил мне. Потом кивнул Я не знаю, кто это был. После того как я убил Суэла, такое случалось часто.

Ты знаешь этого типа? Гонзага внимательно посмотрел на фотографию Эзекиела, это нетрудно выяснить, сказал он, оставь фотографию у меня. Я играл в бильярд до вечера, мои мысли медленно вползали в клетку к молодым кроликам-алкоголикам.

Вечером я затащил Горбу под душ. Он был такой розовенький, толстенький, жрать небось хочешь, скотина? Я поджарил яичницу, сварил рис, вымыл посуду и подмел кухню. Дурные мысли опять полезли в голову, но я их прогнал. Кледир, Кледир, Кледир. Было бы здорово, если бы она пришла. Я бы целовал ей грудь, живот, пах, пил бы ее сок. Я показал бы ей, как поднимаются волны. Эскадроны. Как идеально подходят друг другу два разных предмета. Мне очень хотелось поговорить с Кледир. Хотелось объяснить ей все. Я всегда агрессивно вел себя в сексе, потому что женщины научили меня, что надо идти напролом. Спросите у них, чего они хотят, и вам ответят: трахни меня. Сделай так, чтобы у меня защемило сердце. Чтобы я кричала. Сделай что-нибудь. Они скажут: раздави этот плод и выжми сок. Вот что они скажут. Женщины обожают армию, лошадей, копья, то, что проникает внутрь и завоевывает. То, что подчиняет себе и приносит мир. Короче, все то, что захватывает пространство и оставляет после себя след. Женщины. Прости меня, Кледир.

Я должен убить человека, я придал своим мыслям облик овечек и заставил их перепрыгивать через препятствие. Перепрыгнули. Задача постепенно прояснялась, я расставил все по местам. Я убью Эзекиела, потому что это важно для меня. Здоровые зубы, дареный конь, охота. Не надо бояться. Надо все заранее обдумать и спокойно сделать. Не так. уж трудно выяснить, где он живет. Привычки. Распорядок дня. Цель. Эзекиел, наверное, часто бывает в каком-нибудь баре, будет возвращаться домой один, пешком, по пустынной улице. Выстрел в спину, Маркан одолжит мне машину. Свидетелей не будет, меня не арестуют. Пистолет я выкину в реку Тиете – и дело с концом. Я помирюсь с Кледир, устроюсь на работу и женюсь на ней. У нас появятся дети, жизнь войдет в колею. И еще, я никогда больше не стану нюхать кокаин. Мне очень не понравилось это ощущение ледяной крови. Кровь у человека должна иметь нормальную температуру, тридцать шесть градусов.

Насильник. Козлоногие и грубые сатиры домогаются любви прекрасных нимф, пятая серия, дона Леда, учительница португальского языка. Когда дона Леда, с ее голубенькими глазками, читала стихи, то она была самая красивая на свете. Однажды я ее спросил, это вы написали все эти вещи; нет, ответила она, один очень известный человек. Стихи на меня производят такое же впечатление, как кафедральный собор, а я всегда чувствую себя грешником в таких местах. Чтобы угодить доне Леде, я выучил несколько строчек наизусть, и иногда, совершенно на пустом месте, они всплывают у меня в памяти. Танцующие нимфы-гамадриады. Я закончил школу и уже не вправе приходить к ней домой, но я произнес заветное слово, и я буду спасен.

Козлоногие и грубые сатиры домогаются любви прекрасных нимф, это стихи. Эзекиел насильник, так говорили. Каждый хотел сообщить мне какую-нибудь новость. Эзекиел изнасиловал студентку. Изнасиловал блондинку. Изнасиловал девушку, работающую в банке. Изнасиловал домохозяйку. А я изнасиловал продавщицу из Маппина.

Мне не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы узнать подробности его жизни. Все, что мне пришлось сделать, это сидеть дома и слушать. Больше ничего. Информация поступала сама собой. Адрес, место работы, данные полицейского досье, жертвы, драмы. Все преподносилось на блюдечке с голубой каемочкой. Гонзага вывесил фотографию Эзекиела над барной стойкой, и каждый день тот или иной посетитель оставлял для меня что-нибудь стоящее. Письма, деньги, предложение помочь, поддержка, друзья. Робинсон сообщил Маркану, что я собираюсь убить Эзекиела. Маркан рассказал об этом по всему району. Знали все.

Иногда я заходил в Маппин. Кледир не хотела со мной разговаривать. В первый раз, когда она меня увидела, она как ошпаренная бросилась к автобусной остановке; я за ней. Меня остановил какой-то полицейский, потребовал документы. Она села в первый же автобус, ходивший по маршруту Виа Олимпия – Лапа, и проехала мимо, не глядя в мою сторону, пока я разбирался с полицией. В другой раз она пригрозила, что станет кричать, если я не оставлю ее в покое. Она поменяла свой график работы. Попросила перевести ее в другой магазин, надеясь, что там я ее не найду, но я нашел. Это был тоже Маппин, только в центре, напротив Муниципального театра. Когда мне нечем было заняться, я заходил туда, шел в обувной отдел, где долго стоял и разглядывал мокасины.

Я следил за Эзекиелом, запоминал все, что мне было нужно. Два раза в неделю я посещал доктора Карвалью. Он спрашивал, как идут дела, нормально, отвечал я.

Иногда я думал о девчонке, которая была с Суэлом. Иногда ходил в кино на «Любовниц мерзавца», «Вакханалию на острове нимфеток» или «Как избежать развода». Иногда сидел дома с Горбой и читал газеты, Карлус Отавиу Ферес, девяносто шести лет. Оставил детей и внуков. Крематорий Виа Алпина.

Как-то вечером, возвращаясь из бара Гонзаги пьяным, я увидел, что у меня в гостиной горит свет. Дверь открылась, и появилась она. Я бросился бегом через улицу, но она оказалась проворнее и успела запереть дверь изнутри. Я уже собирался выломать ее, когда вдруг сообразил, что это могла быть ловушка. Внутри запросто могли оказаться друзья Суэла. Я жутко испугался, хотел убежать, инстинктивно на ватных ногах сделал несколько шагов назад, оступился и упал на клумбу с розами. Я никогда раньше не видел этих роз. Дверь снова открылась, я лежал на земле, я закрыл глаза, и мне захотелось помолиться. Запах роз. Ради Бога, не убивайте меня. Все говорят одно и то же, когда приходит смерть. Они думают, что могут разжалобить кого-нибудь. Не могут. Выстрела нет. Я открыл глаза, на пороге стояла она.

Я долго не мог понять, что происходит. Словно какая-то паутина окутала мой мозг. Она дрожала, я тоже дрожал. Она была одна. Никакая это не ловушка. И никто не собирается мне мстить. Просто у меня дома девушка. Бывшая девушка Суэла. Наконец-то я нашел ее.

6

Вот что она сказала: Моим домом был желтый грузовик «Скания», и мой отец написал на бампере: «Я старый и некрасивый». Пара, Баия, Пернамбуку, Минас Жерайс, Парана, ты даже не представляешь, сколько красивых мест я видела. Всю свою жизнь я колесила по дорогам. Он говорил, что я для него важнее всего на свете, и он брал меня с собой везде с тех пор, как умерла моя мама, мне было тогда два года. Я помню церковь розового цвета, выстроенную посреди леса, очень романтичное место. Я видела, как растут подсолнухи. Видела, как умирают люди. Видела буйволов. Видела индейцев. Видела золото. Мы ели на заправках, спали в кабине, иногда останавливались и в гостиницах, смотря какой был груз. Мой отец возил все: камень, песок, кирпич – что угодно и куда угодно, была бы дорога. Если на пути попадались река или пляж, мы купались. Если в каком-нибудь городке был праздник, мы танцевали со всеми. Он научил меня читать и писать. Можешь продиктовать что-нибудь, я напишу. Арифметику я тоже знаю. Меня зовут Эрика, я тебе не сказала? Мое имя всем нравится. А бывают места очень скучные, ты приезжаешь, а там ничего нет, только коровы и солнце, и всё. Из всех городов, что я видела, Рио-де-Жанейро самый красивый. А самый чокнутый – это Сан-Паулу. Здесь я и влюбилась. Вот эти кроссовки «Редли» мне подарил мой парень. Мы собирались пожениться, на мне должна была быть фата и венец, а медовый месяц мы должны были провести в домике у моря. Я обожаю море. Мы не успели ни о чем договориться, но это была моя мечта. Деньги должен зарабатывать муж, говорил мне Суэл. Сама я ничего делать не умею. Мне пятнадцать лет, и я никогда не работала. Суэл заботился обо мне. Суэл говорил мне, чтобы я никогда не разговаривала с полицейскими. Я боюсь полицию. Моя подруга Дженифер сказала, что я должна тебя сдать. Мама Суэла тоже так сказала. Она выгнала меня из дома, мы с Суэлом жили у нее. И теперь я в дерьме по уши. Я останусь у тебя, в твоем доме. Буду жить здесь. И не пытайся меня спровадить, я не уйду. Если ты меня выставишь на улицу, я буду сидеть на тротуаре, и каждый раз, когда ты будешь выходить из дома, я буду пытаться войти. Тебе придется содержать меня и терпеть мое присутствие. Ты должен покупать мне еду, одежду, все, что мне понадобится. Если бы ты не убил Суэла, я бы осталась с ним. Ты превратил мое сердце в кусок камня. Я любила Суэла, а ты изуродовал мою жизнь. Я пришла, чтобы сказать тебе все это, и сказала.

7

Я сидел с открытым ртом, доктор Карвалью орудовал какой-то машинкой. Если будет больно, скажете. Мне уже было больно, но это была другая боль. Я не знаю, что творится в душе у бандита, но в душе порядочного человека царит ад, доктор Карвалью вычитал где-то эту фразу, смотрите, как интересно сказано, задумайтесь над этим, заявил он. Я задумался, душа любого человека – потемки, и моя душа – ад кромешный, и душа Эрики, она плакала, пока не заснула. Ад, сказал доктор Карвалью. Оглядитесь вокруг, знаете, что вы увидите? Решетки. Стены. Колючую проволоку и битое стекло – вот что вы найдете. Повсюду сигнализация, бронированные двери, сталь и траншеи. Мы думаем только о гом, как защитить себя. Тюрьмы. Вот как мы живем, продолжал он. Это правда, пронеслось у меня в голове: решетки, стеньг, битое стекло, всего этого хватает внутри меня, камни, грязь и тигры в самом сердце. Взять хотя бы светофор, кто останавливается на светофоре? Мы же не останавливаемся, сказал он. Наша душа – это преисподняя. Мы не даем чаевые. Не опускаем стекло в машине. Не смотрим по сторонам. Не глядим назад. Не выходим из дома. Нам страшно. Нас охватывает паника. Мы неадекватны. Мы носим ненависть в своих сердцах, а душа наша – это ад.

Я чувствовал себя неуютно в приемной доктора Карвалью, хотя дело было не в нем. Белые халаты, запах моющих средств, порядок везде, кнопочки, которыми приводились в движение всевозможные механизмы – все это было не по мне. Он развивал свои идеи, улыбался, лечил мои зубы, но я чувствовал себя не в своей тарелке. Я был согласен: наш мир – полное дерьмо, в наших душах ад, все так, осколки битого стекла и прочее, но что я ему должен был ответить? Все так и есть. Или все по-другому, какая разница?

Кроме того, мне было о чем подумать. Эрика. Я провел ночь в гостиной, а она спала у меня в спальне. Пятнадцать лет. У всех женщин, которые мне нравились, были такие глаза, зовуще-кричащие. Она плакала перед сном, мне было слышно. Должно быть, тосковала по Суэлу. Неплохо, наверное, любить женщину, которая будет оплакивать нас вечером в постели. Я решил, что буду заботиться о ней, своей собственной рукой вырву эту боль, у меня получится.

Доктор Карвалью дал мне зеркало – посмотреть на запломбированный зуб. Вместо дырки там теперь была какая-то серая масса. Отлично. Если бы он был не на моей стороне, я расхохотался бы, как тот парень из рекламы виски. Он мне нравится, брюки со складками, и девчонка, которую он целует, тоже нравится. Мне нравится этот дом, эта музыка, праздник, люди пьют и веселятся, а у меня в кармане ни шиша и куча необеспеченных чеков, вы дискредитировали себя, сказали они мне. Я спросил, что теперь будет. Вы не сможете больше пользоваться вашим счетом. Покупка в рассрочку, покупка недвижимости, заказ товаров по каталогу больше не для вас. Ваше имя фигурирует в черном списке Центрального банка.

Мы вышли в соседнюю комнату. Доктор Карвалью улыбался, мне хорошо были видны его клыки. Ну так что?

Он хотел, чтобы я выплеснул на него все, что у меня накопилось. Но дело в том, что в то время я еще не умел ненавидеть. Говорили, что Эзекиел – порождение дьявола, а я видел в нем лишь бедолагу. Эзекиел был похож на щенка дворняги. Тощий, несчастный с вечно голодными глазами бездомной собаки. Он работал в зоомагазине; продавать кроликов, белых мышей и попугайчиков, по-моему, нормальное занятие. Семечки для канареек, корм, клетки. Я ни разу не заметил в Эзекиеле чего-нибудь странного. В магазин он приходил рано, работал, возвращался домой, смотрел телевизор, подметал дворик. Я никогда не видел, чтобы он пил, курил или флиртовал с женщинами. Он не играл в футбол, не играл в бильярд, в карты, не бывал на дискотеках по воскресеньям, даже в церковь не ходил. Сидел дома вместе с мамой, работящей и доброй женщиной. Абсолютно нормальный человек, но вот взгляд… Он глядел на все и одновременно ни на что, как эти мошенники, изображающие слепых на площади перед кафедральным собором. Бог его знает, может, он и изнасиловал кучу женщин, могло быть. Люди говорят, что да. Что он изнасиловал белокурую девушку. Порядочную женщину. Продавщицу попкорна. Какую-то бомжиху. Ну и что? Я-то тут при чем? Пусть Эзекиел себе трахает, кого хочет, это не мое дело. Ненависти во мне не было. Доктор Карвалью хотел, чтобы я возненавидел Эзекиела, но я не мог, сердце мое оставалось бесстрастным.

Каждый, кто жил в нашем районе, сообщал мне какой-нибудь новый мерзостный факт, который я должен был проглотить. Как Эзекиел нападал на женщин сзади, держа их за запястья и заставляя изображать кобылиц, как втыкал в их тела перочинные ножи, как избивал их, как плевал им во влагалище, я слушал, проглатывал, но ничего не чувствовал. Когда доктор Карвалью спросил меня, какие новости, я совершенно бесстрастно ответил ему, что все готово, осталось только купить пистолет. Доктор Карвалью дал мне денег, купи все, что тебе нужно, и покончим с этим как можно быстрее.

Доктор Карвалью не был моим шефом, но я считал себя обязанным подчиниться, потому что он оказался порядочным человеком и выполнил свою часть договора, запломбировал мои гнилые зубы.

Я вошел в дом и услышал голос Эрики, доносившийся со двора. Она сидела на пороге и кормила поросенка хлебным мякишем. Он голоден, сказала она. Эрика запускала руки Горбе между складками жира, словно обнимая его. Я зашел на кухню взять воду из холодильника. Эрика пошла за мной, села на стол и начала болтать ногами. Красивые ноги. И руки красивые.

Зачем ты убил Суэла?

Я сделал вид, что не слышу, и пошел в туалет. Только я расстегнул молнию, как Эрика толкнула дверь и встала, облокотясь о дверной косяк; я рассвирепел. Выйди отсюда! А я не смотрю, сказала она. Мне плевать, смотришь ты или нет, закрой дверь, я сказал! Дверь закрылась, я закончил свои дела, вышел, она стоит у меня на дороге. Суэл ничего тебе не сделал. Зачем ты убил его? Значит так, сказал я, ты можешь жить здесь, можешь спать в моей постели, можешь есть мою еду, носить мою одежду, брать мок деньги, но не лезь ко мне в душу, поняла?! Ничего особенного в моих словах не было. Мы глядели Друг на друга, потом она оттолкнула меня и ушла в комнату, громко хлопнув дверью.

Не хлопай дверью, заорал я.

Мне захотелось вломиться в комнату вслед за ней, встряхнуть ее за плечи и сказать: не хлопай дверью, сучка недоразвитая. Никогда не хлопай дверью в моем доме, ясно?!

Через десять минут на остановке автобуса я увидел, как Эрика, словно молодая козочка, бежит в мою сторону. Постой, крикнула она, я не обернулся и вошел в отходивший уже автобус, она все равно не успеет. Я заплатил за проезд и сел рядом с водителем, в следующую секунду она плюхнулась на соседнее сиденье. Заплати ему, сказала она. Кому? Кондуктору. Я встал, купил ей билет, вернулся на свое место. На ней была свободная футболка в каких-то розовых цветочках, под которой угадывалась маленькая грудь. Я понял, что нижнего белья на ней нет. Я чувствовал ее запах, ее дыхание, видел ее длинные пальцы, форму ногтей, ее бедра; мне стало неловко. Эрике всего пятнадцать лет, и она уже вдова, я не хочу, чтобы у нас с ней что-нибудь было. Кледир была создана для меня, Эрика нет. Мы проехали мимо магазина стройматериалов. Мимо гипермаркета. Мимо магазина бытовой техники. Мимо цирка. Ты любишь цирк? Люблю, ответил я. А я не люблю, мне скучно в цирке, клоунов я всегда терпеть не могла, даже когда была маленькая, там как-то все по-дурацки, ненавижу цирк, я кино люблю, больше всего мне нравится сидеть в темном зале и представлять, что то, что происходит на экране, на самом деле происходит со мной. Суэл тоже любил кино. У него был друг, который работал кассиром в кинотеатре «Копан», мы пересмотрели там кучу фильмов на халяву.

Я испытал приступ ненависти к Суэлу за то, что этот черномазый тоже любил кино, за то, что у него был друг кассир, за то, что он водил Эрику в «Копан», этот олень безрогий, таскавший автомагнитолы! А куда мы едем? Я сказал, что у меня есть дело и предпочел бы поехать один. Эта улица похожа на проспект Бразилии; ты был в Рио-де-Жанейро? Нет, ответил я, разговаривать мне не хотелось. Там классно. Посмотри мне в глаза. Я не стал смотреть. Когда в Рио идет дождь, море становится такого же цвета, как мои глаза, честно. Я по-прежнему не смотрел на нее. Потом я достал купюру в пять реалов, отдал Эрике и вышел из автобуса.

Бандитский квартал Крузейру ду Сул находился недалеко от аэропорта. На машине туда никто не ездил, поскольку единственная дорога вся была в рытвинах и ухабах, это был своего рода танкодром. Лучше всего было идти по пешеходной улице, пересекавшей шоссе Трабальядорес. Так я и сделал. Я продирался сквозь трущобы, пестревшие вывесками «Продается», похоже, все хотели слинять отсюда подальше.

Меня не отпускало странное чувство, будто кто-то идет за мной, я обернулся, ну так и есть – Эрика. Я не смогу доехать обратно, сказала она. Я совсем не знаю этот району где мы? Было приятно осознавать, что Эрика пошла за мной, однако я прорычал что-то нечленораздельное и скрючил рожу, как будто разозлился. Мы продолжали идти, я впереди, она сзади; посмотри-ка, сказала она, «пошив адежды». «Одежда» пишется через «о», а не через «а», засмеялась Эрика; дура она все-таки. Я зашел в хибару, сколоченную из старых железных листов, попросил позвать Негана, сказал, что и двоюродный брат Робинсона. В оружии я не разбирался. Неган стал сыпать названиями: ружье AR 15, автомат НК, калибр 9 миллиметров, винчестер, помповое самозарядное ружье, винтовка Ругер, времен войны во Вьетнаме, бьет наповал. Показал мне еще какую-то красивую штуковину, это – моя гордость, в муху попадешь из нее. Берешь? Я хочу что-нибудь самое заурядное, как у всех. Он показал мне пистолет Таурус 38. Эрика попросила дать ей подержать и направила дуло в мою сторону. Он заряжен? спросила она. Мы с Неганом засмеялись. Она нажала на курок, целясь мне в голову. Я расплатился, и мы ушли.

В автобусе Эрика спросила меня, что я почувствовал, когда держал в руках пистолет. Ничего не почувствовал, огрызнулся я. Это была ложь, я почувствовал волнение, какую-то странную дрожь, не люблю оружия. Держать в руках оружие – все равно что надеть на ноги сапоги, заявила она. Или корону на голову. Сразу все меняется. А тебе что, уже доводилось примерять корону? поинтересовался я. Нет. Мы засмеялись. А потом она сказала совершенно серьезно, что сжимая в руке пистолет, ты чувствуешь себя точно так же, как если у тебя на ногах сапоги, а на голове корона.

Автобус сломался, когда мы уже были недалеко от дома, на Седьмой улице. Мы вышли, и ей захотелось прогуляться. Пошли пешком. А зачем ты купил пистолет? Магазины, фотография три на четыре за пять минут. Чтобы защищаться. Агентство недвижимости «Тигр». А что, тебя кто-то хочет убить? Да, соврал я. Эрика захотела клубничное мороженое. Продавец разрешал пробовать, она перепробовала, по-моему, все, сказала, что красное самое вкусное, и попросила меня купить. Я купил еще и синее. Потом она увидела какую-то матерчатую обувь, это тапочки, купи мне, пожалуйста. У меня еще оставались деньги, я купил. Эрика обожала всякое барахло, она была довольна, и я вместе с ней, хорошо было идти вот так, рядом.

Когда мы подошли к перекрестку, я взял ее за руку. Маленькая, мягкая ладошка; она выдернула свою руку, я не в лесу выросла, я умею переходить дорогу, заявила она.

На следующий день я отправился в зоомагазин. У меня был план: дождаться конца рабочего дня, а когда Эзекиел выйдет, пойти за ним следом и убить его. Я обязательно хотел выстрелить ему в спину, он спокойно идет по улице, вдруг пиф-паф, и он уже никуда не идет. В магазине Эзекиела не оказалось, и это меня озадачило. Я вошел, продавца не было на месте, я принялся рассматривать синих цыплят, что за маразм красить бедных зверушек. Я слушаю вас. Эзекиел появился неожиданно, не знаю откуда, наверное, вошел с улицы. Вы что-то хотели? Он был очень обходителен со мной, хороший парень этот Эзекиел. Покажите тукана, сказал я. Мы не торгуем туканами, это запрещено. Понятно, спасибо. Я зашел в закусочную на углу и просидел там весь день, изучая ситуацию. Торгует кроликами. Мне нужно было устроиться на какую-нибудь работу. Я подумал, что после того, как я убью Эзекиела, им понадобится продавец.

В шесть вечера Эзекиел вышел с работы и поехал по Вила Ида, зашел в кондитерскую, купил хлеба, потом остановился у бильярдного стола и стал следить за игрой. Я допустил неосторожность, и он заметил меня, я спрятался за спиной какого-то здоровенного негра, Эзекиел вытягивал шею, пытаясь найти меня, потом плюнул. В половине восьмого он вышел из кондитерской и пошел по улице Флорес. Он шел не спеша, неся хлеб под мышкой, когда мужчины идут пешком, им часто приходят на ум странные вещи. Эзекиел – насильник. Козлоногие сатиры, ну и так далее. На улице было много народу, люди выходили с работы, занимали собой пространство, вливались в толпу. Мой пистолет был заряжен и лежал в кармане куртки. Я ждал подходящего момента.

Пусть он повернет за угол, на свою улицу, там все и произойдет. Эзекиел остановился перед магазином, где продавались сумки. Стал рассматривать витрину. Две продавщицы болтали и смеялись, они ему понравились. Распродажа, не проходите мимо.

Когда мы прошли автобусную остановку, Эзекиел свернул на пустынную улицу и сбавил шаг. Внезапно он остановился, повернулся и посмотрел на меня. Спокойно пошел в мою сторону. Вокруг никого. Вы хотите поговорить со мной, спросил он. Да, хочу. Он улыбнулся, приятная улыбка, о чем? Я вытащил пистолет, прицелился, выстрелил, но первый выстрел пришелся мимо. Что это? Он искренне удивился, он не понимал, что у меня в руках. В руках у меня было оружие. Я снова выстрелил, второй выстрел тоже мимо. Третья пуля попала ему в бедро, четвертая в грудь, он упал, я выстрелил еще два раза и не попал, Эзекиел был еще жив, он стонал, ему было очень больно, он пытался встать, хотел сказать что-то, он хотел идти домой ужинать со своей мамой; больше патронов у меня не было. Он не должен был остаться живым, сейчас или никогда; я отломил кусок деревянной оградки, окружавшей какое-то дерево, и подошел к нему; я ударил его по голове, я лупил его изо всех сил, я выколол ему глаза, Эзекиел еще дышал, у меня болели руки, я воткнул свое деревянное копье этому насильнику в самое сердце, я видел это однажды по телевизору, хрупкая девушка убивает вампира; Эзекиела вырвало кровью и он умер.

Я перешел на другую сторону улицы и пошел обратно.

Когда я открыл дверь своего дома, я увидел, что Эрика и Кледир сидят на диване и хохочут.

8

Заключенный курит крэк, празднуя победу.

Победитель конкурса на лучшую антинаркотическую рекламу, проводившуюся в тюрьме предварительного заключения, Морейра Агиар получил в качестве приза триста пачек сигарет и празднует свою победу, куря крэк в течение целой недели.

Телевизор был включен на полную громкость, новости было слышно даже в ванной. Голоса тоже. Крэк, Эрика до хрипоты хохотала над этим репортажем, я мылился, потом стоял под душем, как под дождем, мне нужно было успокоиться перед разговором с Кледир. Промазать четыре раза! Я был очень зол, все пошло псу под хвост, дурацкая ошибка, Эзекиел мог бы умереть достойно, даже не поняв, что произошло. Сама смерть не страшна. Страшно, когда она заставляет тебя считать: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, от боли нет спасения, турбина в самолете заглохла, четыре, три, два, ты падаешь, падаешь, падаешь, пока не рухнешь в море и не взорвешься – вот что я заставил этого парня пережить. Я промахнулся, я всю жизнь промахивался, бросал начатое на полпути, делал кое-как. Никогда не мог осилить математику. И химию. Я не понимал того, что написано в учебнике. На обложках моих тетрадей то и дело появлялись нарисованные ослиные уши, когда я выходил из класса на перемене и смотрел, как другие уплетают печенье «Мирабель».

Эрика постучала в дверь, ты уже полчаса сидишь в ванной.

Когда я вышел, Кледир сказала, что нам надо поговорить. Только не здесь, попросила она.

Напротив моего дома стоял припаркованный «Комби», я присел на капот и стал ждать, пока Кледир заговорит. Я очень хотел, чтобы Кледир меня простила, и она простила, хотя день для этого был самый неподходящий. Я плохо вытер голову, вода капала у меня с затылка и намочила воротник рубашки. Я хочу тебе сказать две вещи. Во-первых, я тебя люблю. А во-вторых, ты самый настоящий сукин сын. Я беременна, Майкел, беременна. Ты идиот, ты кретин, вот ты кто. Я хотела стать твоей женой, хотела заниматься с тобой любовью, хотела говорить тебе, что люблю, мы могли бы построить нашу жизнь вместе, работать, растить детей, купить дом, проводить отпуск в Сантусе, собираться всей семьей по воскресеньям за обеденным столом и жить нормальной жизнью, как живут все, но тебе обязательно нужно было все испортить. Причинить мне боль, швырнуть меня на пол и изнасиловать, не отнекивайся, это было самое настоящее изнасилование, насильственный половой акт. Я всю жизнь верила, что все у меня будет, как надо. Я была девушкой. Я собиралась выйти замуж за Одаира. Одаир работает в банке «Кайша Экономика». Одаир купил домик, у Одаира есть машина, Одаир любит меня, и тоже любит жаренное на углях мясо, Одаир хозяйственный, у Одаира есть Ридер, Одаир хочет детей, Одаир верит в Бога, Одаир был бы хорошим мужем. Одаир, Одаир, Одаир… И угораздило же тебя прийти в Маппин покупать одежду и сказать мне между делом, что жизнь без любви грустная штука. Ты взял и все испортил, и теперь у меня проблем выше крыши. Я беременна, ты что, не понял? Ребенок твой, что будем делать? Будешь стоять и молчать? Скажи уже что-нибудь.

Я только что убил человека, а тут еще беременная Кледир; скажи что-нибудь, не молчи ради Бога, умоляла она. Давай поженимся, выдавил я. Она перестала плакать. Ты хочешь этого?

Эрика, танцуя, приоткрыла дверь и выставила мусор за порог, музыка играла на всю громкость, она улыбнулась нам. Я сделал ей знак, чтобы она вернулась в дом, она подняла руки, выставив напоказ полоску кожи на животе, между футболкой и юбкой, сверкнула пупком, извиваясь в танце и развлекая нас. Я улыбнулся, Кледир осклабилась; Эрика исчезла, но мы еще продолжали слышать ее голос. Я познакомлюсь с твоей мамой, сказал я, мы обязательно поженимся; мы строили самые разнообразные планы, хотя я понимал, что внутри меня уже оборвалась какая-то очень важная жилка.

Я проводил мою будущую супругу и вернулся домой бегом, Эрика должна была узнать о моих новостях как можно раньше. Я не хотел, чтобы она почувствовала себя брошенной, все останется по-прежнему, мне, по крайней мере, верилось, что так и будет. Кледир придется согласиться. В нашем доме будет отдельная комната для Эрики, я сам обставлю эту комнату, там будет удобная кровать и куча подушек. Эрика сможет учиться, если захочет. Разве она сама не повторяет изо дня в день, что хотела бы узнать больше о том, как устроен мир, почему на нашей планете происходят те или иные вещи, почему идет дождь, случаются ураганы и землетрясения. Ну так в чем же дело? Все это не имело никакого отношения к моей свадьбе, но таким образом я мог бы заставить Эрику почувствовать себя счастливой.

Решено: я ей все расскажу. Но была одна загвоздка. Когда Эрике было грустно, когда она была напугана или подавлена, когда все у нее налилось из рук или, напротив, когда ее охватывала безумная радость, из ее груди вырывался на свободу этакий паровоз; он гнался за тобой, настигал, безжалостно проезжал через тебя, превратив тебя самого в кровавое месиво. Я хотел рассказать о моей свадьбе, о моем ребенке, который должен был родиться, но на меня уже летел этот поезд, свистя и набирая скорость, грозя размазать по рельсам, гремя всеми своими мисочками, крем-красками, лопаточками и папильотками, давай займемся твоими волосами, у корней уже пора подкрасить, заявила она. Я был совершенно не расположен заниматься этим, мне было тоскливо, очень тоскливо, но выбора у меня не было, я чувствовал себя пассажиром ее бешено мчащегося поезда. Дай-ка сюда, подержи, возьми расческу, оставь так, не мешай мне, возьми расческу, возьми расческу, возьми расческу…

Через час кожа у меня на голове уже горела. Мы пошли в ванную, я разделся до трусов, Эрика принялась намыливать мне волосы. Ее нога касалась моей, грудью она прижималась к моему плечу, я чувствовал ее дыхание, запах ее волос; бури, громы и ураганы бушевали вокруг и внутри меня.

Я остался доволен, взглянув на себя в зеркало, – мои волосы стали еще светлее, чем раньше. Тебе нравится? Очень, ответил я. Тогда так и скажи: бла-го-ле-пи-е, медленно и по слогам. Этот прикол все знают. Это значит: круто, классно, отпад. Бла-го-ле-пи-е, повторил я. Мы стояли почти касаясь друг друга, я почувствовал желание поцеловать ее, ты мне нравишься, сказала она, особенно сейчас.

Майкел, – позвал меня кто-то с улицы.

Мы вышли. Робинсон и Маркан сидели в «Додж Дарте» цвета коричневый металлик и жевали жвачку. Да ты чокнулся, парень, тебя же все ждут, хотят обнять тебя. Поехали отпразднуем. Отпразднуем что? – поинтересовалась Эрика. Я не хотел брать Эрику с собой, не хотел ей рассказывать, что я убил человека, еще одного человека, но она села в машину Марка-на, не дожидаясь приглашения. Это что, «Додж Дарт»? Эрика обожала машины, она вообще была способна восхищаться чем угодно. «Додж Дарт», ну ничего себе! Робинсон предложил ей кокаин, я был против, Эрике всего пятнадцать лет, но, прежде чем я сказал «нет», она уже успела ширануться, обожаю кокаин, обожаю марихуану, обожаю крэк, говорила она, все больше и больше возбуждаясь.

Я тоже ширанулся, но на этот раз все было по-другому: внутри меня словно что-то взорвалось, и этот взрыв я ощутил почти физически. Я чувствовал, как моя кровь прокачивается через сердце, как воздух проходит через мои легкие, я напрочь забыл о том, что убил козлоногого сатира, забыл о том, что мне на роду написано все время ошибаться, забыл о том, что Кледир беременна, забыл обо всем, я думал лишь, как бы мне поразвлечься.

На пересечении Санту-Амару и проспекта Жуселину Кубичека два парня возились около какой-то старой красной колымаги, меняя колесо. Я высунулся из машины: эй ты, олень, фиг тебе на воротник! Получилось очень смешно, Эрике шутка понравилась, и мы стали цепляться ко всем подряд: шибздик, козел однорогий, шлюхино отродье, эй, девка, возьми поглубже, сделай мне приятно. Маркан тоже вошел во вкус и поддал газу, наплевав на светофоры, он подрезал другие машины, распугивал пешеходов; здорово все-таки ехать вот так, всем вместе, это был один из тех волшебных моментов в жизни, когда ты сидишь в «Додж Дарте», а весь мир проносится за окном мимо тебя. Вдруг какой-то идиот, алкаш несчастный, выскочил прямо перед машиной и, описав в воздухе дугу, плюхнулся на мостовую. Этот сукин сын все испортил. Мы вышли, Робинсон нагнулся над ним пощупать пульс, пульса не было. Он умер, завопил Робинсон. Вашу мать, мы же убили его, мы убили парня, в какое же дерьмо мы вляпались! Его голос срывался на крик, он чуть не плакал, бегая в истерике вокруг этого пьянчуги. Маркан тоже раскис, давайте отвезем его в больницу. Мы никого никуда не повезем, сказал я, он умер, ты что, не понял? Эрика смотрела на нас из машины. Мы не виноваты, это несчастный случай. Парень напился и поплелся через улицу, черт возьми, мы-то здесь при чем? Я огляделся – никого. Заводи машину, Маркан, поехали отсюда. Машина рванула со свистом, никто из нас ни разу не обернулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.