Джон Соул
Проклятие памяти

Пролог

Послеполуденное солнце освещало окрестные холмы слишком ярко для второй половины августа – так оно светит только на юге, куда его семье давным-давно нужно было отправиться, думал шестнадцатилетний юноша, украдкой пробираясь вдоль живой изгороди, окружавшей обширное ранчо его отца.

Но отец решил остаться.

Весь год, с тех самых пор, как был подписан договор в Гуадалупе Идальго, родители спорили лишь об одном – что делать дальше.

Каждый день мать повторяла одно и то же:

– Они все равно прогонят нас отсюда.

Сидя в плетеном кресле на веранде, мать казалась высокой, как всегда, в черном, хотя утро было по-летнему жаркое. Чувства ее не выдавали даже длинные, тонкие пальцы рук, трудившиеся над вышивкой, – единственным развлечением, которое она позволяла себе в свободную минуту, редко выдававшуюся среди многочисленных домашних забот.

Отец ответил, покачав головой:

– В Лос-Анджелесе они оказывают испанским грандам надлежащие почести. Они и здесь отнесутся к ним так же, говорю тебе.

В глазах матери, доньи Марии, лишь на мгновение появилась тоска и побелели поджатые губы; в голосе же ее слышалось то спокойнее почтение, с которым она неизменно относилась к мужу и которое сумела привить детям.

– Разумеется – ведь в Лос-Анджелесе они не нашли золота. Поэтому та земля им ни к чему. А раз ни к чему – почему бы смеха ради не разрешить кучке испанцев не снимать шляпы? Но нашу землю они заберут, даже если не найдут на ней золота. В Сан-Франциско каждый день прибывают корабли; город полон людей – и все они собираются в дорогу...

– Они собираются на золотые прииски. – В голосе дона Роберто де Мелендес-и-Руис послышалось раздражение.

– Большинство, но не все, Роберто. Кое у кого хватит ума посмотреть немного вперед – и они поймут, что земля надежнее. И они захотят забрать нашу землю. И придут сюда. А кто теперь защитит нас? – мягко возразила донья Мария.

– Есть же форт в Монтерее...

– Он уже давно в их руках. Война окончена, Роберто. И мы проиграли. Наши войска отступили назад, в Мексику, и мы должны следовать за ними.

– Нет! – Дон Роберто вскочил со стула. – Мы же не какие-нибудь мексиканцы, Мария! Мы – калифорнийцы, и дом наш здесь! Мы построили эту гасиенду и потому имеем право остаться на ней! И вот увидишь – останемся!

– Да, останемся, – неожиданно в голосе доньи Марии послышалась горечь. – Но гасиенда все равно уже не будет нашей, поверь. У нас отберут и ее, и ранчо... Мы ничего не сможем поделать с этим, Роберто. Новые люди придут сюда.

И они пришли.

С вершины холма, ярдах в двухстах от ворот ранчо, мальчик увидел вдалеке отряд всадников в синей форме кавалерии Соединенных Штатов, медленной рысью направлявшихся по дороге к покрытому белой известью приземистому зданию гасиенды. В фигурах всадников не было ничего угрожающего – юноша скорее инстинктивно почувствовал исходившую от них опасность. Но, подавив в себе порыв вскочить на лошадь и мчаться к дому, он привязал кобылу к акации за гребнем холма, лег в кусты и притаился.

Он увидел, как отец вышел из ворот, и почти слышал, как он приветствует нежданных гостей и приглашает их в дом со старомодной испанской учтивостью. Однако внутрь двора всадники заезжать не стали. Весь отряд ждал у ворот, пока мальчик-конюший не привел коня для дона Роберто. Тот вскочил в седло, всадники мгновенно окружили его, и вся кавалькада направилась к деревне, белевшей в миле от ранчо островерхим зданием миссии.

Юноша изо всех сил старался успеть за ними – но ему приходилось держаться в стороне от единственной ведущей туда дороги, и он находился еще на полпути к деревне, когда отряд всадников уже въехал в нее.

На мгновение сердце мальчика отпустил крепко сжимавший его страх – он увидел, что всадники заворачивают к зданию миссии; может, его отца привезли сюда лишь для беседы с американским комендантом...

Нет.

Миновав здание миссии, отряд направился к огромному дубу, вокруг которого в давние времена и начали строить деревню. До этого краснокожие дети пустыни раскидывали в тени дуба свои вигвамы, пока францисканские падре не обратили их в свою веру.

Внезапно юноша понял, для чего его отца привезли к этому огромному дереву – как понял и то, что он абсолютно бессилен предотвратить что-либо.

Уйти он тоже не мог. Ему придется увидеть все – до конца.

Его отец застыл, выпрямившись в седле, пока один из всадников перекидывал через сук дуба толстую веревку; другой, подъехавший сзади, связал руки отца за спиной. Затем они подвели вороного жеребца дона Роберто прямо под сук и накинули ему петлю на шею.

Из своего укрытия в густых кустах амальтеи мальчик старался увидеть лицо отца, но тот был слишком далеко, а тень от кроны дуба слишком густая.

Внезапно один из солдат ударил вороного жеребца по крупу ножнами сабли; гневно заржав, животное встало на дыбы.

Через секунду все было кончено. Вороной жеребец галопом мчался по дороге к гасиенде, а тело его хозяина, дона Роберто де Мелендес-и-Руис, висело на дубе, наполовину скрытое его густой тенью.

Развернувшись, отряд той же ленивой рысью направился в обратный путь – по дороге, ведущей к гасиенде.

Подождав, пока солдаты не скроются из вида, юноша, пригнувшись, преодолел полсотни ярдов, отделявших его от дерева. Он долго смотрел в искаженное гримасой боли лицо отца, словно салясь понять, что же скажут ему остекленевшие глаза. Но ничего не было в этих глазах; кроме боли и недоумения, – как будто даже на пороге смерти дон Роберто так и не смог понять, что же случилось с ним.

Но юноша понял.

Отвернувшись, он снова шагнул к кустам.

* * *

Вечерело, и чем ниже солнце клонилось к горизонту, тем длиннее становились тени на плоских вершинах холмов. Вдалеке, над океаном, юноша заметил белесую дымку – ночью будет туман.

Он перевел взгляд и увидел, как внизу, у холма, выходили из ворот гасиенды последние слуги – с пожитками, завязанными в изношенные серапе, босые и угрюмые, низко опустив голову – словно боялись навлечь на себя новую неведомую и оттого еще более страшную кару.

На веранде у западной стены, как всегда, прямая и высокая, сидела в плетеном кресле его мать, держа на коленях пяльцы. Он видел, как двигались пальцы, тянувшие нить, как двигались губы, когда она произносила слова прощания проходившим мимо нее пеонам. Никто из них не ответил ей; лишь двое или трое отважились осторожно кивнуть.

Наконец слуги покинули гасиенду. По сигналу начальника часовые, выставленные у ворот, закрыли их тяжелые створки. Офицер повернулся к донье Марии. В прозрачном вечернем воздухе мальчик отчетливо слышал его слова.

– Где ваш сын, донья Мария?

– Его нет, – ответила она. – Мы отправили его еще на прошлой неделе...

– Не советую лгать, донья Мария. Его видели здесь вчера.

Голос матери вдруг стал громче, и мальчик понял – она говорила это ему, а не тому, кто стоял перед нею.

– Но его нет здесь, сеньор. Он уехал к родственникам в Сонору – там сейчас для него безопаснее.

– Мы ведь все равно найдем его, донья Мария.

– Нет. Вам его никогда не найти. Это он найдет вас – найдет и добьет. А мы не боимся смерти, сеньор. Вы убьете нас, но ничего не добьетесь. С нашей земли мы никогда не уйдем. Мой муж сказал, что мы останемся на ней – и мы на ней останемся. Пусть вы сейчас нас убьете. Это не даст вам ничего. Мой сын вернется сюда – и он вас отыщет.

– В самом деле? – равнодушно спросил капитан. – Вставайте, донья Мария.

С вершины холма юноша видел, как его мать поднялась. Словно повинуясь безмолвному голосу, поднялись и встали рядом с ней сестры.

– Мой сын найдет вас, – снова услышал он голос матери. – Он найдет вас – и убьет вас и ваших людей.

– Туда, – капитан указал на южную стену гасиенды. Он шагнул вперед, и штык на его ружье угрожающе повернулся в сторону стоявших женщин.

Донья Мария смерила его взглядом.

– Мы не боимся смерти... и не позволим понукать нами, как скотиной.

Она аккуратно положила на стол пяльцы. Выпрямившись и взяв дочерей за руки, широким, твердым шагом направилась через двор к стене.

Дойдя, она провела по стене ладонью, затем повернулась и стала молиться, прикрыв глаза. По губам ее юноша мог прочесть каждое слово, которое произносила мать.

От первого выстрела тело его пронзила дрожь, глаза широко раскрылись, словно пытаясь вобрать в себя то, что происходило сейчас у стен его дома.

Мать стояла, как и прежде, высоко подняв голову, но теперь она прижимала пальцы левой руки к груди. Через секунду сквозь них потекла алая струйка крови.

Предзакатную тишину разорвали, словно удары бичей парусину, крики его сестер, которые перекрыл сухой треск ружейных выстрелов. Отразившись от белых стен гасиенды, звуки словно выкатились наружу.

Младшая сестра упала первой; колени ее подогнулись, выстрелы следовали один за другим; несколько раз тело вздрогнуло и затем неподвижно распростерлось в пыли.

Старшая с криком бросилась к ней, протягивая руки, словно желая помочь, но лишь тяжело упала лицом вниз на тело младшей; во дворе вновь затрещали выстрелы.

У стены стояла одна донья Мария, невидящими глазами глядя в черные зрачки ружей, направленных на нее.

– Это ничего вам не даст, – повторила она слабеющим голосом. – Мой сын вернется и убьет вас.

Она медленно осела на землю, и еще несколько секунд отряд разряжал оставшиеся в магазинах патроны в неподвижное уже тело женщины.

* * *

Было уже за полночь, когда мальчик выбрался из своего укрытия и подошел к воротам гасиенды. Над холмами повисла странная тишина – словно все ночные твари сговорились молчанием почтить память умерших. Часовых во дворе не было. Никто не позаботился накрыть трупы. Отряд давно покинул гасиенду, отправившись на поиски других задержавшихся в своих домах людей, – чтобы поступить с ними так же, как и с семьей дона Роберто.

Совсем низко в ночном небе висела луна, и в ее серебристом свете пурпурные пятна той крови, которая текла и в жилах юноши, превратились в серые потеки на голубовато-белой стене. Бледность смерти, покрывавшая лица его сестер и матери, в лунном свете казалось пеленой неведомого сна. Юноша долго стоял над телами, молясь о душах сестер и родителей, и с последней молитвой глубоко спрятал скорбь.

Теперь он был другим и многое предстояло ему сделать.

Мать он поднял первой, вынес ее тело со двора, отнес на самую вершину холма – где и похоронил, выкопав могилу среди густого кустарника.

Рядом с ней он похоронил и сестер – а потом сидел возле свежих могил, пока край горизонта не порозовел в предвестии скорого рассвета. Он ни о чем не думал – казалось, в сознании его остались лишь ужасы этого дня, перечеркнувшие всю предыдущую жизнь.

Когда первые лучи солнца тронули вершину холма, он поднялся и в последний раз взглянул вниз, на гасиенду, где когда-то был его дом.

Слова матери так же глубоко врезались в его душу, как пули – в стену, около которой она умерла; память о сестрах была столь же яркой, как их кровь на этой стене.

Ничто теперь не сотрет из его памяти эти образы – как ничто не сможет потушить и огонь ненависти е его сердце.

И он никогда не покинет эту деревню; это его дом, его земля...

И всегда теперь ночью будет сниться ему один и тот же сон – и он, весь в холодном поту, будет просыпаться от собственного крика.

Один и тот же сон. Всегда – он на вершине холма, единственный свидетель гибели своих близких; всегда будут звучать в его ушах слова матери, превращаясь в четкое понимание – наступает день, и сделать предстоит немало.

Было ли это? Случилось ли все в точности так, как он видел во сне? Крики, выстрелы, алые пятна на белой стене...

Каждую ночь возвращается к нему этот сон. И наутро он знает, что ему следует делать...

Глава 1

Ла-Палома из тех городков, которым не присущи перемены. Расти он начал еще с тех времен, когда был крохотной деревушкой на холмах Пало Аль-то, но рос медленно, и центром его так и осталась бывшая деревенская площадь с белым зданием старинной испанской миссии. В отличие от других калифорнийских миссий эта, однако, не представляла собой ни исторической, ни культурной ценности – а потому не стала ни памятником, ни музеем. По решению муниципалитета ее переоборудовали в городской клуб, а пристройку, в которой раньше размещалась католическая школа, заняла библиотека.

За миссией располагалось маленькое заброшенное кладбище, за кладбищем – обветшавшие дома, где потомки некогда гордых калифорниос, основавших этот городок, влачили жалкое существование, перебиваясь службой в домах гринго, захвативших в давние времена гасиенды их предков, да по воскресеньям судача между собой по-испански о былых временах.

В паре кварталов от миссии находилась проселочная дорога, обочину которой жители Ла-Паломы гордо именовали главной улицей. Она была украшена треугольным куском земли, посреди которого возвышалось корявое туловище огромного дуба. Говорили, что это странное место и два столетия назад было точно таким – и именно его избрали основатели городка ориентиром, от него разбегались дороги на все четыре стороны света. Переулков и пешеходных дорожек в Ла-Паломе не было – прямые, как лучи, улицы расходились от здания миссии, с незапамятных времен так и оставшейся центром этого городка.

Потому окружавший вековое дерево кусок исторической земли именовался коротко и понятно – Площадью. Сам же дуб, на который не одно поколение ла-паломских мальчишек лазило за желудями, вешало качели, вырезало бесчисленные инициалы – причиняло такие поистине адские муки, каких бы не выдержало ни одно нормальное дерево. В ознаменование его возраста и заслуг дуб был обнесен забором, а кокетливый газончик с посыпанными песком тропинками, словно украденный из какого-нибудь английского парка, в свою очередь окружал забор. Аккуратные таблички рекомендовали горожанам по газону не ходить, пикников на нем не устраивать, бросать мусор исключительно в урны – имевшиеся в избытке и покрашенные в темно-песочный цвет; по мнению муниципалитета, цвет соответствовал испанскому колориту города; главная же табличка содержала исчерпывающую информацию о самом необыкновенном дереве, оно объявлялось самым большим и старым дубом во всей Калифорнии, вследствие чего дотрагиваться до него запрещалось кому-либо, кроме наделенных соответствующими полномочиями представителей Управления городских парков. То обстоятельство, что весь штат Управления состоял из двух трудившихся на общественных началах садовников, мало кого смущало.

Просто было не до этого – с тех пор, как Ла-Палому открыл для себя компьютерный мир.

Вернее, началось все с того, что тысячи пришельцев, наводнивших места, ныне известные как Силиконовая долина, вскоре начали обживать обширные территории вокруг Пало Альто и Саннивейл. Понятно, что тихая, сонная Ла-Палома, словно свернувшаяся клубочком вокруг своей Площади с вековым деревом, скрытая от вездесущего калифорнийского солнца эвкалиптовыми аллеями с густым подлеском, окруженная зелеными склонами холмов, – была слишком соблазнительным уголком, чтобы оставаться незамеченной столь долгое время.

А потому первые эшелоны жрецов компьютерного бога достигли Ла-Паломы в рекордно короткий срок. И все свои недавно приобретенные – и весьма немалые – капиталы они употребили на то, чтобы сохранить Ла-Палому такой, как она есть – желанным убежищем от суматошного большого мира.

Как относились к такому их решению местные жители – зависело исключительно от того, с кем из них в данный момент вы говорили об этом.

Для последнего поколения потомков гордых калифорниос приток людей с туго набитой мошной означал прирост рабочих мест. Для деревенских торговцев – увеличение дохода. И те, и другие были приятно удивлены, когда обнаружили, что привычная пляска на грани выживания сменилась спокойной безбедной жизнью.

Других же превращение Ла-Паломы в такого рода заповедник вынудило поменять весь их более-менее налаженный быт. Семья Лонсдейлов не была исключением.

Эллен Лонсдейл родилась и выросла в Ла-Паломе, и даже выйдя замуж, смогла убедить своего мужа Маршалла в том, что Ла-Палома – идеальное место для его медицинской практики: тихий, уютный городок, обещавший надежную постоянную клиентуру. Не говоря уже о том, что будущим детям лучших условий и подобрать было невозможно – детство самой Эллен служило тому подтверждением. Марш полюбил свои приезды в Ла-Палому на студенческие каникулы, а потому уговорить его не составило особого труда.

Первые десять лет супружеской жизни в родном городе прошли для Эллен как во сне. А когда случилось компьютерное нашествие – вместе с ним пришли перемены. Вначале едва заметные, Эллен почти не ощущала их, – а потом было уже слишком поздно.

И теперь, осторожно пробираясь на своем "вольво" по запруженной машинами – как всегда в майский полдень – центральной улице, Эллен снова поймала себя на мысли о том, что Площадь и вековой дуб, бывшие раньше символом города, сейчас стали воплощением и постигших его перемен. А также постигших и ее – придется признаться в этом. И если задуматься об их реальной сути – вряд ли городок покажется таким уж привлекательным.

Взять, например, старые дома – большие неуклюжие постройки, возведенные в стародавние времена гордыми калифорниос, давшими им не менее гордое имя – гасиенды. Их восстановили – и оказалось, что они являют собою зрелище весьма величественное. Но семейные дрязги не спрячешь за красивый фасад; а говорили, что семьи, вселившиеся в роскошные ныне особняки, продают их уже через пару месяцев – и разъезжаются, пав жертвами ими же придуманной жизни, в которой семейных скандалов было не меньше, чем разной хитроумной техники в их кухнях.

И вот теперь – Эллен снова думала об этом – нечто подобное, похоже, грозит и ее семье.

Миновав Площадь, она свернула и через два квартала подъехала к зданию Медицинского центра.

И снова подумала – это здание сродни ограде вокруг дуба на Площади; ни того, ни другого она никак не ожидала увидеть в Ла-Паломе.

И ошибалась, конечно же.

Потому что город рос на глазах – а соответственно росла и практика ее мужа. Его крохотный кабинет стал в один прекрасный день Медицинским центром Ла-Паломы, Центром не то чтобы крупным, но современным и прекрасно оборудованным. Не так давно Эллен наконец решилась оставить безуспешные попытки подсчитать, сколько же человек у Марша в штате – так же, как вскоре после свадьбы она оставила взятую было на себя больничную бухгалтерию. В конце концов Марш мог позволить себе нанять бухгалтера – он владел пятьюдесятью процентами акций Центра.

Иными словами, семейство Лонсдейлов процветало – через две недели им предстояло, покинув коттедж на Санта-Клара-авеню, стать жильцами громадного особняка на Гасиенда-драйв. Прежние хозяева, чета средних лет, подали на развод еще до того, как завершились отделочные работы.

Сама Эллен подозревала, что одной из причин, побуждающих ее вселиться в этот дом – хотя об этом-то она уж точно ни за что не скажет ни мужу, ни их сыну Алексу, – было желание чем-то занять себя, отвлечь свой ум от неизбывной мысли о том, что их собственный брак катится к неминуемой катастрофе. Не они первые и не они последние, особенно в Ла-Паломе, – причем город, казалось, не жаловал не только пришельцев, но и собственных сыновей и особенно дочерей – половина школьных подруг Эллен уже звались "разведенками". Вспомнить только, каким мечтам они предавались в последние перед венчанием дни – и ведь ничего, вначале все шло вроде бы нормально, а потом вдруг словно бы оборвалось – по причинам, непонятным ни одной из них...

Взять, например, Валери Бенсон – она своего мужа в один прекрасный день просто из дому выкинула, громогласно оповестив всех друзей и знакомых о том, что у нее больше нет сил мириться с так называемыми привычками Джорджа, хотя никто так и не узнал впоследствии, какие привычки она, собственно, имела в виду. Теперь вот живет одна в доме, который Джордж ей помогал ремонтировать...

Или Марти Льюис – та, правда, до сих пор живет с мужем, хотя брак их как таковой распался еще несколько лет назад. Этот самый ее муж работал в компьютерной фирме менеджером по продаже; деньги одно время начал получать сумасшедшие, и как результат – скоротечный алкоголизм. В итоге смыслом жизни для Марти стало выбить из своего благоверного хотя бы ежемесячные взносы за дом.

Синтия Эванс тоже, как Марти, живет со своим и тоже давным-давно его потеряла, только ее супруг пал жертвой семидневной и восемнадцатичасовой рабочей недели – дело в Силиконовой долине весьма обычное. Собственно, благодаря такому расписанию компьютерщики и получают свои баснословные барыши. Так вот Синтия, решив, что именно барышами-то она и попользуется, раз нельзя, увы, попользоваться мужем, уговорила его выложить дикую сумму за старую развалину в конце Гасиенда-драйв и дать ей карт-бланш на перестройку оной по ее желанию и разумению.

И вот теперь пришел черед семейства Лонсдейл. Следующие две недели обещают быть похожими на сумасшедший дом – Эллен придется следить за циклевкой полов, покраской стен, штукатуркой, проводкой... и все это, она надеялась, позволит ей не думать о том, что Марш в последнее время стал задерживаться на работе все чаще и что ссориться они стали из-за каждого пустяка... Но есть надежда – лишь слабая надежда, не более, – что новый дом может пробудить интерес Марша к жизни вне больничных стен, а стало быть, и к ней, Эллен. И, может быть, вместе с домом они починят и здание своего семейного бытия, давшее глубокую-глубокую трещину; а ведь она еще когда себе говорила – нельзя требовать слишком много в короткий срок, но...

С трудом втиснув "вольво" на стоянку между темно-синим "мерседесом" и "БМВ", Эллен заперла машину и через несколько секунд уже входила в приемную. Привычным движением натянув на лицо бодрую улыбку, внутри она вся напряглась – опять из-за пары слов может вспыхнуть ссора.

Сколько же их было – хотя бы за последние две недели? С этим надо заканчивать. От ссор страдала она, страдал Марш, а больше всех страдал от них Алекс – в свои шестнадцать он воспринимал дурное настроение родителей гораздо острее, чем могла предположить Эллен. И если они с Маршем сейчас снова начнут собачиться, Алекс сразу догадается об этом, как только они приедут домой.

Барбара Фэннон, ассистент Марша, начинавшая у него медсестрой, когда он только открыл в городе свою практику, увидев Эллен, помахала и улыбнулась ей.

– Он только что закончил совещание с персоналом и ушел к себе. Сказать ему, что вы пришли, миссис Лонсдейл?

– Нет, спасибо. Сделаю ему сюрприз.

Барбара с сомнением поглядела на нее.

– Не очень-то он любит сюрпризы...

– Вот именно потому я и желаю развлечь его таким образом. – Эллен заставила себя заговорщицки подмигнуть Барбаре, в очередной раз досадуя на то, что ассистентка, похоже, знает Марша лучше его супруги. – А то возомнит о себе Бог знает что, а? – Шутливый тон явно не получился. Помахав Барбаре, Эллен направилась к кабинету мужа.

Марш сидел за своим столом, склонив голову над бумагами, и когда он поднял ее, Эллен показалось, что в глазах его блеснул колючий огонек раздражения. Впрочем, погасил он его очень-очень быстро.

– О, привет! Что привело вас сюда, миледи? Я-то думал, ты на стройплощадке сводишь всех с ума и транжиришь наши последние сбережения. – Широкая улыбка на его лице выглядела достаточно убедительной, но от Эллен не ускользнула легкая язвительность в тоне; разумеется, она поспешила убедить себя, что это ей лишь почудилось.

– Нет, у меня встреча с Синтией Эванс.

Она сразу же пожалела о сказанном. В глазах Марша Синтия и Билл Эвансы были живым воплощением всех неблагоприятных перемен, имевших место в Ла-Паломе. Из всех новоявленных жителей города Билл Эванс обладал самым большим состоянием.

– Не волнуйся, милый (черт бы побрал этот виноватый тон!), я ничего покупать не собираюсь – только посмотрю. – Нагнувшись, она поцеловала мужа; Марш не ответил на ее поцелуй, и Эллен, отойдя в сторону, с обиженным видом опустилась на диван у двери. – Хотя с плиткой в патио нужно действительно что-то делать. Она почти вся побитая, а заменить нечем, и...

Марш хмуро покачал головой.

– Позже, – бросил он. – Ведь мы же договорились – пока отделаем только так, чтобы в доме можно было жить – не более.

– Да, помню. – Эллен вздохнула. – Но когда Синтия мне рассказывает, какие штуки они вытворяют там со своей гасиендой, я каждый раз прямо зеленею от зависти.

Отложив ручку, Марш устремил долгий взгляд на жену.

– В таком случае тебе нужно было выходить не за врача, а за компьютерного гения.

Этого тона Эллен боялась больше всего.

Пытаясь сообразить, что бы сказать в ответ, чтобы не дать снова вспыхнуть ссоре, Эллен бесцельно шарила глазами по комнате. Тогда разразился жуткий скандал – она, несмотря на возражения мужа, обставила его кабинет мебелью из розового дерева...

– Ну, наш домишко тоже ветхим не назовешь.

Улыбка, вернувшаяся на лицо Марша, обдала Эллен горячей волной радости.

– Да, уж это верно, – согласился он. – И должен тебе признаться – мне он некоторым образом даже нравится, хотя каждый раз при мысли о том, сколько это стоило, меня просто-таки пробирает дрожь. Но... ты, собственно, за этим сюда приехала? Чтобы порадовать меня известием о твоем рандеву с Синтией Эванс?

Эллен покачала головой.

– Да если бы... Я, видишь ли, приехала за букетом для Алекса. – При виде недоуменного выражения на его лице у Эллен противно заныло сердце. – Алекс, – напомнила она. – Юноша шестнадцати лет от роду. Наш сын, Марш!

Прикусив губу, Марш тихо застонал.

– Эллен, эта чертова работа... Прости, я ведь сразу не... Столько всего в голове держать приходится...

– Марш, – Эллен чувствовала, как подступают слезы, – если бы ты... Нет, ничего. Прости.

– Ты хочешь сказать – если бы я проводил здесь чуть меньше времени и чуть больше – дома? – Марш в упор смотрел на жену. – Я понимаю, Эллен. Я так и сделаю. Попытаюсь, по крайней мере.

Их взгляды встретились, и внезапно просторный кабинет показался обоим тесным – слишком хорошо знали они те слова, которые готовы были друг другу сказать. Слишком часто они их говорили. Спор, старый, как мир, не имеющий конца и разрешения. А спорить-то не о чем по сути. Просто Марш такой же, как все местные мужья и отцы семейств: приходится работать по много часов, на дом и семью не остается времени, да и работа для них, если честно, куда важнее...

– Да знаю, что попытаешься. – Голос Эллен, вопреки ее желанию, звучал сухо, и она уже не пыталась это скрывать. – И знаю еще, что ничего у тебя не выйдет, а я снова буду убеждать себя в том, что это еще ничего не значит и все в конце концов образуется.

Эллен снова пожалела о сказанном, но именно в этот момент Марш, вместо обычной раздраженной гримасы, встал и, подойдя к дивану, взял Эллен за плечи и резко притянул к себе.

– Нет, на сей раз все действительно будет в порядке! Мы с тобой просто не предполагали, что у нас будет такая вот жизнь – и денег больше, чем нам когда-либо могло показаться, и времени куда меньше, чем хотелось бы... Но мы ведь любим друг друга и, что бы ни случилось, с этим справимся. – Наклонив голову, он поцеловал ее. – Ведь правда?

Эллен кивнула, чувствуя, как к сердцу снова подступает теплая волна. В последние годы – и особенно в последние месяцы – столь редкими стали между ними такие вот мгновения, мгновения, когда она чувствовала – Марш снова здесь, он ее, он с ней. Она ответила на его поцелуй и, отстранившись, улыбнулась.

– Мне еще нужно отвезти Алексу его цветы.

– А сам он не может их забрать? – на лице Марша появилось на долю секунды недовольное выражение.

– Времена изменились, – ответила Эллен, стараясь, чтобы голос не дрогнул предательски. – И слушать твои излияния тоски по "ушедшим добрым дням" мне, прости, некогда. Подумай сам – в его возрасте приходилось тебе делать столько, сколько делает он помимо учебы в школе, а? К тому же я все равно собираюсь в город – вот и захвачу цветы, так удобнее.

Глаза Марша сузились и улыбка окончательно исчезла с его лица.

– Ну, когда я был в его возрасте, то уж точно не мог позволить себе ходить в такую шикарную школу и всяких таких ускоренных программ обучения у нас тоже не было. Да ему ее, по-моему, и не потянуть.

– О, Бог мой! – только и могла сказать Эллен; последние надежды на наметившееся было перемирие улетучились.

Неужели ее благоверному нужно превращать даже такой пустяк, как цветы, в очередную лекцию о недостатках их отпрыска? Тем более что их на самом деле почти и нет – неважно, что там думает его папочка. Уже готовая грудью броситься защищать сына, она опомнилась, одернула себя.

– Марш, давай не будем начинать снова... Ну, не сейчас, пожалуйста. А?

Поколебавшись, Марш взглянул на жену и улыбнулся, но улыбка эта не имела ничего общего с прежней – принужденная, натянутая. Снова наклонившись, он одарил супругу сухим прощальным поцелуем. Выходя из кабинета, Эллен подумала: хорошо бы, если эта почти состоявшаяся ссора была на сегодня последней. Марш же, когда за женой закрылась дверь, шагнул к столу, но, поколебавшись, присел на диван и задумался.

Его тоже давно беспокоили участившиеся размолвки, угрожавшие их отношениям, но как быть – он понятия не имел. Проблемы возникали на каждом шагу и все казались неразрешимыми. По его мнению, единственным выходом было уехать из Ла-Паломы – но год назад они вместе с Эллен проголосовали против такого решения. Собственно, это и не было бы решением – а просто бегством.

И школьные неудачи Алекса тоже были вполне решаемым делом, хотя, по убеждению Марша, постарайся Алекс чуть-чуть – он без труда вошел бы в число лучших в колледже.

Настоящая же проблема, в который раз подумал Марш, лишь в одном – с некоторых пор ему стало казаться, что жена его, как и многие женщины Ла-Паломы, твердо уверовала – деньги решают все.

Марш потряс головой, словно пытаясь прогнать навязчивые мысли. Нет, ни в чем Эллен не виновата. Да и никто ни в чем не виноват, собственно. Просто меняется этот проклятый мир – и обоим им нужно приспосабливаться к этим переменам, чтобы брак их не лопнул как мыльный пузырь...

Нет, нужно непременно приехать домой пораньше; к тому же ведь сегодня у Алекса праздник.

* * *

Стоя перед зеркалом в ванной, Алекс Лонсдейл с неудовольствием изучал багровый прыщ на левой щеке. В конце концов он решил, что это и не прыщ вовсе – просто кожа покраснела, потому как он брился отцовской бритвой с излишним усердием. Он последний раз провел бритвой по подбородку, с удовольствием ощущая щекочущее прикосновение, потом, выключив, раскрыл бритву, чтобы, согласно отцовским наставлениям, прочистить ее. Брить, в принципе, было особенно нечего – борода Алекса, бороться с которой он начал сразу после шестнадцатого дня рождения, существовала пока только в его воображении. Тем не менее, когда он потряс бритву над раковиной, из нее выпало несколько черных соринок – вот они, волоски с его подбородка; и ведь точно его, потому что у отца щетина гораздо светлее – песочного оттенка. Удовлетворенно хмыкнув, он собрал бритву и, аккуратно убрав в футляр, осторожно выглянул из ванной и прошмыгнул через холл в свою комнату – слышать доносящиеся из кухни голоса родителей было выше его сил. Опять затеяли ссору...

Как он ненавидел эти их перебранки! А больше всего то, что, несмотря на все его усилия, – он изо всех сил старался не прислушиваться к гневным голосам в кухне – каждое их слово долетало до него. Уж скорей бы переехать в этот новый дом – там, по крайней мере, об этом не придется беспокоиться. Как только опять начнут – убежит в свою комнату в дальнем конце и там запрется. А сейчас – ну каждое слово царапает слух, хотя он и старается изо всех сил не слушать.

Натянув рубашку, юноша критически осмотрел манжеты. Вроде надо скрепить их запонками... Снова сбросив рубашку, с величайшей тщательностью произвел необходимые манипуляции, затем опять надел ее. Левый – ничего, а вот с правым манжетом что-то не получилось. Алекс попробовал еще раз – теперь запонка застегнулась как надо.

Взглянув на часы, он обнаружил, что у него в запасе есть еще минут пять. Алекс влез в брюки, утвердил, где положено, подтяжки. Тут взгляд его упал на лежащий на кровати широкий пояс. Эти складки... где должны быть – наверху, внизу? Не вспомнить. Проведя расческой по жесткой густой шевелюре – чеши не чеши, все равно на лоб падает, – он схватил ненавистный пояс, сдернул с вешалки смокинг... Как он и ожидал, родители, когда он ворвался в кухню, резко оборвали разговор.

– Не помню я, как его завязывать, – пожаловался он, потрясая зажатым в кулаке поясом.

– Складками вниз, – ответила Эллен. – А то он весь у тебя помнется. Повернись-ка.

Взяв у него пояс, она аккуратно обвязала его вокруг талии сына и помогла Алексу влезть в рукава смокинга. Когда он повернулся к ней, чтобы спросить, все ли в порядке, Эллен обвила руками шею сына и крепко поцеловала.

– Выглядишь ты просто потрясно, – сообщила она. Еще раз чмокнув его в щеку, отступила на шаг. – Так что можешь отправляться. Желаю повеселиться как следует, только осторожнее за рулем. – Она тревожно покосилась в сторону мужа и про себя вздохнула с облегчением: судя по выражению его лица, Марш сам был рад передышке в затянувшейся ссоре.

– Все, я побежал, – встрепенулся Алекс. – А то, если я опоздаю, Лайза просто убьет меня.

– Ты раньше сам на себя руки наложишь! – рассмеялась Эллен. – Торопыга, самое-то главное не забудь!

Открыв холодильник, она достала из него тот самый букетик цветов – для Лайзы, естественно, и алую гвоздику, которую вдела сыну в петлицу смокинга.

– А белой не было? – косясь на украшение, недовольно спросил Алекс.

– Тогда нужен был бы белый смокинг, – снова улыбнулась Эллен, откровенно любуясь сыном. Каким-то образом он умудрился унаследовать черты и отца, и матери. Темные глаза и черные волнистые волосы явно ее, а правильные черты и ровный цвет лица – от Марша. Лицо Алекса несло тонкую красоту, которая служила предметом восхищения окружающих еще с раннего детства. В течение последних же нескольких месяцев телефон в доме раскалялся от настойчивых звонков окрестных девиц, втайне надеявшихся, что Алексу в конце концов надоест эта Лайза Кокрэн.

– Ничего удивительного, если тебя выберут королем, а Лайзу – королевой выпускного бала, – заметила Эллен, ее щеки порозовели от удовольствия.

– Да ну брось ты, мам...

– А что, разве короля и королеву больше не выбирают? – Эллен притворилась удивленной.

– Да выбирают.

Покраснев, Алекс принялся шарить в карманах; нащупав бумажник и ключи от машины, облегченно вздохнул и шагнул к двери.

– Только постарайся приехать не позже часа, – напомнила Эллен, – и прошу тебя, милый, будь поосторожнее.

– То есть чтобы я не пил? – уточнил Алекс. – Ладно, не буду. Обещаю. О'кей?

– О'кей, – подал наконец голос Марш Лонсдейл. Подойдя к сыну, он вручил ему две бумажки по десять долларов. – Угостишь подружек колой после танцев.

– Спасибо, па.

Алекс исчез за дверью. Минуту спустя Эллен и Марш услышали, как во дворе загудел мотор.

– За Лайзой он, конечно, заедет на машине – в соседний-то дом! – Марш с трудом сдержал улыбку. Именно о том, стоит ли Алексу ехать на бал на машине, они с Эллен чуть ли не с полудня и спорили.

– А ты как думал, – отозвалась Эллен. – Ты что же, всерьез считаешь, что он способен заставить Лайзу идти до самой школы пешком? Плохо же ты знаешь нашего сына!

– А почему нет? – пожал плечами Марш.

– Да вот потому, – в голосе Эллен неожиданно послышалась усталость. – Ему нужна машина, Марш. Когда мы переедем, нужно... Я просто больше не смогу возить его по городу, заезжать за ним и все такое. Мальчик он вполне самостоятельный, так что...

– Да я и не спорю, – снова пожал плечами Марш. – Я только считаю, машину он должен заработать. То есть не деньги, конечно, на нее заработать – учебой... Только ты не думаешь, что как-то не очень хорошо, если он начнет учиться как следует только для того, чтобы заиметь машину?

Эллен тоже пожала в ответ плечами и начала собирать грязные тарелки со стола.

– По-моему, он и так неплохо учится.

– Но не так хорошо, как мог бы – и ты знаешь это не хуже меня.

– Знаю, – вздохнула Эллен. – Но я просто думаю, что машина и учеба никак между собой не связаны. – Неожиданно на ее лице появилась улыбка. – Слушай, я вот что подумала... Давай подождем, пока он сдаст экзамены, а там и решим, что делать. Если сдаст плохо – тогда я не права и машины он не получит. Проблему с транспортом как-нибудь решим. Но если отметки будут такие же, как сейчас, или лучше – у него будет машина, и дело с концом. Но в любом случае – ссориться по этому поводу мы перестаем, так?

Секунду Марш колебался, затем улыбка появилась и на его лице.

– Договорились, – кивнул он. – А теперь – я помогу тебе с посудой, а потом мы позвоним Кокрэнам и сообразим что-нибудь? – Он заговорщицки подмигнул жене. – Я даже готов доехать на машине до соседнего дома – гулять так гулять!

Напряжение, висевшее в кухне в течение нескольких последних часов, вдруг разом исчезло, словно его сдуло ветром. Супруги Лонсдейл, вместе моющие посуду, являли собой подлинное воплощение семейной идиллии.

* * *

Осторожно завернув за угол, Алекс поставил свой блестящий красный «мустанг» прямо перед домом Кокрэнов. Взяв с сиденья букет для Лайзы, он вышел из машины, пересек лужайку, не постучав, открыл дверь и вошел в дом.

– Есть кто-нибудь? – позвал он.

Через секунду сверху послышались частые шаги и шестилетняя сестра Лайзы, Ким, сбежала по лестнице вниз и кинулась на шею Алексу.

– Ой, это мне? – При виде цветов глаза девчушки широко раскрылись.

– Если Лайза еще не готова, придется и правда взять тебя вместо нее, – пошутил Алекс, осторожно ставя Ким на пол. На площадке лестницы показалась грузная фигура ее отца. – Здравствуйте, мистер Кокрэн.

Приподняв левую бровь, Джим Кокрэн изучающе поглядел на Алекса.

– Ага, его высочество соизволил покинуть замок, дабы отвезти нашу Золушку на бал, – прогрохотал он.

Алекс постарался справиться со смущением – как всегда, без особого успеха.

– Что вы, мистер Кокрэн... никакого замка у нас нет, да и это всего-навсего школьные танцы.

– Что ж, верю, – Кокрэн медленно кивнул. – С другой стороны, на комнату Ким вы, ваше высочество, вроде бы тоже не претендуете. А потому мы с радостью выселим эту молодую леди...

– Не выселишь, не выселишь! – Ким ткнула кулачком в отцовский живот.

– Вот увидишь, выселим, – рассмеялся Кокрэн. – Как насчет стаканчика колы, Алекс? Потому как Лайза там наверху все еще старается привести себя в человеческий вид. – Понизив свой грохочущий бас до того, что могло бы считаться шепотом, если бы он не заполнял по-прежнему весь дом, Кокрэн сообщил: – На самом деле она закончила сей процесс еще час назад. Но выходить не хочет – чтобы ты не подумал, будто она сильно, понимаешь, заинтересована.

– Свидетельствую – это грязная ложь! – раздался сверху голос Лайзы. – Этот человек все время лжет, Алекс. Ни одному его слову верить нельзя!

В отличие от Алекса, Лайзе не удалось унаследовать черты обоих родителей – она была копией своей матери Кэрол. Такая же маленькая, с короткими светлыми волосами, которые она зачесывала назад – так, что самой заметной чертой ее лица были огромные глаза совершенно изумрудного цвета. От отца Лайза, однако, унаследовала решительность – и потому платье, в котором она намеревалась блистать на балу, было такого же ослепительно-изумрудного цвета, в пику традиционно принятым на школьных балах пастельным тонам. Когда Лайза достигла нижней ступеньки лестницы, на лице Алекса уже вовсю сияла восторженная улыбка.

– Выглядишь ты... вот это да! – только и смог он вымолвить.

Лайза наградила его легким реверансом, после чего, оценивающе взглянув на Алекса, преувеличенно кокетливо подмигнула ему.

– Ты тоже ничего. – С минуту она стояла под восхищенным взглядом Алекса, явно ожидая чего-то, наконец не выдержала: – Ты не собираешься мне приколоть цветы?

Мгновенно вспомнив про букет, который он все еще держал в руках, Алекс почувствовал, что мучительно краснеет. К счастью, на выручку ему пришла Кэрол Кокрэн, словно добрая фея, внезапно появившаяся из кухонных дверей.

– М-может, лучше вы, миссис Кокрэн... А то я... еще уколю, чего доброго...

– Да нет, ты прекрасно справишься, Алекс. – Кэрол Кокрэн кинула быстрый взгляд на дочь, и Лайза, спохватившись, усиленно закивала: – Ну что ты, Алекс, просто приколи, как обычно, и все. А то, – она прыснула, – останемся здесь до утра, развлекать папу и маму нашим обществом.

С полминуты Алекс неловко возился с букетом, но в конце концов дело было сделано. Они уже собирались уйти, но в это время вновь возникшая на пороге – но уже с фотоаппаратом в руках – Кэрол Кокрэн жестом пригласила их в гостиную.

– Мам, ну у нас времени нет... – пыталась отбиться Лайза, но Кэрол была тверда, как алмаз.

– Вы же идете на первый в жизни выпускной вечер. Это бывает только раз, дорогие мои, и я желаю запечатлеть это событие. А потом, вы же оба выглядите просто...

– Ой, Алекс, сейчас она опять это скажет, – жалобно протянула Лайза. – Закрой уши, прошу тебя!

– Как хотите, а я все равно скажу, – засмеялась Кэрол, когда ребята с каменными лицами прикрыли ладонями уши. – Вы просто клево выглядите!

Ровно двадцать четыре кадра спустя Алекс и Лайза уже бежали к машине.

* * *

– Не понимаю, почему мы должны здесь торчать.

С этими словами Алекс заглушил мотор "мустанга", терпеливо дожидавшегося проезда на стоянку в очереди между бежевым "альфа-ромео" и белым "порше". Прежде чем Лайза успела ответить, Алекс уже галантно распахнул дверцу с ее стороны.

– Ну-ну, Лонсдейл, – голос раздался откуда-то сзади, – попробуй-ка поцарапай мне тачку, и твою задницу будут собирать по частям.

Ухмыльнувшись, Алекс обернулся и помахал обладателю голоса – своему однокласснику Бобу Кэри. Тот держал за руку свою подружку Кэйт Льюис, но все внимание его явно поглощал сияющий белый лимузин – подарок родителей.

– Да ты же в прошлом месяце ему сам чуть крыло не оторвал! – поддразнил Боба Алекс.

– Ага, а потом мне папаша чуть башку не оторвал, – мрачно кивнул Боб. – И теперь мне, видишь ли, за ремонт приходится платить самому.

Лайза вышла из машины, и Алекс захлопнул дверцу.

– Ладно, братцы, увидимся.

Боб помахал Алексу и Лайзе рукой, и они с Кэйт двинулись в сторону спортивного зала, где обычно устраивались танцы; оттуда уже доносилось буханье музыки.

– Боб мне говорил, мы теперь по струнке перед тобой ходить будем, – поддразнила Алекса Лайза. – Тебя ведь наверняка изберут на будущий год президентом школьного совета. Только не говори, пожалуйста, что тебе все равно – нечего тогда было выставляться в числе кандидатов.

– Да в общем не все равно, – Алекс пожал плечами. – Только я и не выставлялся вовсе. Записали меня в этот листок, и все.

– Да ладно тебе, в конце концов это не так уж плохо. Тебя ведь и так вся школа знает. Только научишься официальным тоном говорить "хелло" – вот и все твои обязанности.

– Ну да, и еще придется на разных торжествах по-дурацки вякать: "Позвольте представить вам мою подругу Лиз" – хотя они все тебя знают чуть не с первого класса.

– Школьные мероприятия призваны повышать нашу коммуникабельность, – строгим тоном произнесла Лайза. И, не сдержавшись, хихикнула: – У тебя как с коммуникабельностью?

– В полном ажуре... только на этих тусовках не дай Бог я забуду чье-нибудь имя – я же с ума сойду.

– Да перестань, привыкнешь. А вот на эту мы точно сейчас опоздаем, так что двигаем.

Взбежав по ступенькам просторного школьного крыльца и миновав вестибюль, они вошли в спортзал и чинно встали в очередь у входа. Несколько минут спустя к ним подошли Боб Кэри и Кэйт. Алекс с тайным удовлетворением заметил, что Боб волнуется не меньше, чем он. Пока они раздумывали, что бы такое сказать в ободрение друг другу, затянувшуюся паузу нарушила Кэйт.

– Мальчишки, ну что вы молчите, как сычи! – воскликнула она негодующе. – Лично я, намерена веселиться. Это у-ни-каль-ное событие, и я никогда, слышите, никогда не забуду ни одной сегодняшней минутки!

– Да мы все не забудем, – заметила Лайза, – не переживай.

Никто из них и не забыл ни одной минуты, даже если бы захотел. Потому что все началось именно в этот вечер.

Глава 2

Грохот рок-н-ролла оборвался последним скрежещущим аккордом, и Алекс, задыхаясь после сумасшедшего танца, обвел взглядом спортзал в поисках Лайзы. Последний раз он ее видел, кажется, целую вечность назад – она танцевала с Бобом Кэри, а Алекс – с его подружкой Кэйт. Потом еще с другими девчонками... Вон Боб стоит у стенки и что-то орет в ухо Дженнифер Лэнг. Скользя между парами, Алекс пробирался к двери – Лайза наверняка вышла подышать. У самого выхода он почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Кэролайн Эванс.

– Привет! – улыбаясь, произнесла она. – Если ты ищешь Лайзу, она в комнате отдыха, они туда с Кэйт и Дженни вместе пошли.

– Тогда пойду выпью коки – если там осталось что-нибудь.

– Да там ее просто залиться. – Этот слегка поддразнивающий тон появлялся у Кэролайн, по мнению Алекса, всякий раз, когда ей хотелось казаться умнее всех. – Потому как ее никто, кроме тебя и Лайзы, не пьет. Пошли к моей машине – я припасла пивка, хочешь баночку?

– Да я за рулем...

Откинув назад голову, Кэролайн разразилась гортанным смехом – репетировала, решил Алекс, часа два, не меньше.

– Ой, ну ведь уже не бывает таких пай-мальчиков, а, Алекс? Даже одну крохотную баночку пива – никак? Ну же, Алекс, спустись на землю!

– Да не в этом дело. – Алекс выдавил из себя усмешку. – Просто если я приеду домой и от меня будет пивом нести, отец у меня точно заберет машину.

– О-о, искренне вам сочувствую, – соболезнующе промурлыкала Кэролайн. – Мою вечеринку, значит, своим присутствием ты не сможешь почтить. – От Кэролайн не ускользнуло, как оживился на секунду взгляд Алекса. Нужно было ковать железо. – Жалко, туда вообще все собираются. Так, на часочек...

Алекс недоверчиво взглянул на Кэролайн. Неужели она действительно устраивает все это на этой их гасиенде? Ведь в Ла-Паломе только о ней и говорят. Мать еще только вчера сказала – Эвансы ни за что не пустят туда никого еще по меньшей мере с месяц, пока работы не будут закончены. А все так и умирают взглянуть хотя бы одним глазком на то, что там вытворяют со старым домом Эвансы. А вернее – как распорядилась Синтия Эванс деньгами мужа.

Поначалу, как только стало известно, что Эвансы купили этот громадный старый дом в конце Гасиенда-драйв, мнение было единодушным – взяли под снос. Дом Бог знает сколько времени стоял абсолютно пустым, был слишком велик для семьи из трех человек без прислуги и развалился уже настолько, что вряд ли кому пришла бы в голову мысль о какой-либо реставрации.

Оказалось – пришла.

Восстанавливать дом начали с внешней стены, вернее, с того, что от нее осталось. Но стену целиком отстроили заново, восстановили – по выцветшим фотографиям, запечатлевшим гасиенду полувековой давности, – деревянные ворота, сделав точную копию старинных, с той лишь разницей, что открывались они нажатием кнопки на пульте и были нашпигованы разнообразными охранными устройствами. А когда восстановление стены было закончено, Синтия рьяно взялась за "реставрацию" старого дома.

Не будет преувеличением сказать, что практически каждый из жителей Ла-Паломы хотя бы раз да наведывался в конец Гасиенда-драйв, но ворота всегда были плотно закрыты. Алекс и сам, и в компании друзей пару раз пытался заглянуть во двор через высокую стену, но удалось увидеть лишь безошибочные приметы строительных работ – новую штукатурку на стенах, свежую черепицу на крыше и жесть на подоконниках.

И вот Кэролайн как бы сама приглашала одноклассников на эту долгожданную экскурсию!

Алекс не отрывал недоверчивого взгляда от Кэролайн.

– А я думал, твои еще с месяц и на порог никого не пустят.

– А они на уик-энд в Сан-Франциско уехали, – улыбнувшись, Кэролайн подмигнула.

– Не знаю вообще-то... – неожиданно Алекс вспомнил о данном отцу обещании не ездить после бала ни на какие вечеринки.

– Чего это ты не знаешь? – осведомилась Лайза, подойдя сзади и просунув ладошку под локоть Алекса.

– Зову его к себе на вечеринку, а он ни в какую, – пожаловалась Кэролайн; Алекс не успел раскрыть рта.

И без того огромные глаза Лайзы стали еще шире.

– А что, будет вечеринка? Там, у вас? На... на гасиенде?

Кэролайн кивнула с наигранной небрежностью.

– Ага, и вроде все собираются – Боб, Кэйт, Дженни Лэнг... ну все, в общем.

Лайза стремительно обернулась к Алексу.

– Ну поедем!

Алекс с несчастным видом молчал. В этот момент музыканты заиграли последний танец и Лайза, сориентировавшись, повлекла Алекса в гущу танцующих пар.

– Что-нибудь не так? – спросила она обеспокоенно. – Почему мы не можем поехать к Кэролайн?

– Мне не хочется, Лиз.

– Просто ты Кэролайн не любишь, – возразила Лайза. – Но тебе ведь с ней и говорить-то не обязательно. Там еще куча народа будет.

– Да нет, не в том дело.

– А в чем же тогда?

– Да я предкам обещал, что ни на какие вечеринки после бала не поеду. Отец мне даже бабок дал – чтобы кого-нибудь потом колой угостить или гамбургером и сразу домой.

Несколько секунд Лайза молчала, потом снова подняла глаза на Алекса.

– Но нам ведь не обязательно говорить им, где мы были!

– Узнают все равно.

– Неужели тебе совсем не хочется посмотреть их дом, Алекс?

– Да ясно, хочется.

– Ну тогда и поехали! И потом, предки же не за вечеринку волнуются, а за то, что ты станешь пить, а ты за рулем. Так что поехать мы поедем – но даже к пиву не притронемся! И поедем тоже ненадолго.

– Послушай, Лайза. Я ведь обещал им...

Однако Лайза уже тянула его с площадки.

– Пошли, найдем Кэйт и Боба. Заедем вчетвером к Кэролайн на пару минут, а потом все поедем есть эти самые гамбургеры. Так что двух зайцев убьем – и дом посмотрим, и своим тебе врать не придется. О'кей?

Алекс уже знал, что, конечно же, уступит ей, хотя делать этого и не следовало. Вообще спорить с Лайзой тяжело – она умела даже заведомую чепуху представить абсолютно логичной.

* * *

Свет фар «мустанга» выхватил из темноты распахнутые ворота гасиенды. Алекс с силой нажал на тормоза.

– Тачки у них здесь или во дворе ставят?

Лайза пожала плечами.

– Вот уж не знаю. Кэролайн вроде и не говорила ничего.

Сзади неожиданно раздался гудок, и к воротам подъехал белый "порше" Боба.

– Вон туда, – махнул Боб из окна. Налево от ворот, как оказалось, у стены уже стояли с десяток машин. Следуя за Бобом, Алекс втиснул "мустанг" рядом с серым "камаро", выключил мотор и повернулся к Лайзе.

– Может, поедем все-таки домой? – предложил он. Но Лайза, рассмеявшись, тряхнула волосами.

– Нет уж, раз приехали, я хочу посмотреть. Пошли – мы же только на минутку.

Она выбралась из машины, и Алекс, секунду поколебавшись, последовал за ней. Минуту спустя из темноты рядом с ними появились Боб и Кэйт и все четверо весело зашагали к ярко освещенным воротам.

– Нет, это... этому просто поверить нельзя, – только и смогла вымолвить Кэйт, когда они, войдя в ворота, застыли, пораженные переменами, произошедшими с развалинами старого дома.

Конюшни, располагавшиеся слева от основного здания, словно по мановению волшебной палочки превратились в комфортабельные гаражи. Причем их вроде бы особенно и не трогали – новыми выглядели лишь кровли, перекрытые, как и сам дом, красной калифорнийской черепицей.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Алекс. – Выглядят они так, будто им лет двести с лишком.

– Кроме вот этого, – Лайза протянула руку вперед. – Ты когда-нибудь еще такое видел?

Почти всю площадь двора, еще с полгода назад бывшего обычным пустырем, густо поросшим сорняками, занимало сверкающее зеркало бассейна, в который низвергался с искусственного утеса каскад пенящейся воды, спадавшей на пять прихотливо расположенных террас и уже с них стекавших в бассейн.

Боб Кэри только тихо присвистнул.

– И какой он величины, вы думаете?

– Достаточной, – хмыкнул Алекс. Переведя взгляд на бывший флигель для прислуги, стоявший в глубине двора, он удивленно протянул: – А это теперь что – охотничий домик?

Но прежде чем кто-то успел ответить, доносившийся со стороны дома грохот музыки перекрыл звонкий голос Кэролайн Эванс:

– Эй, входите! Входите все!

Смущенно переглянувшись, все четверо друг за другом медленно пересекли двор и поднялись по лестнице на обширную лоджию, тянувшуюся через весь фасад дома. У причудливо украшенной парадной двери их ждала сияющая Кэролайн.

– Ну, как вам? Проходите – все уже собрались.

Парадная дверь вела в огромный, выложенный плиткой холл; изогнутый пролет лестницы приглашал наверх. Слева была видна таких же размеров столовая, потом – кухня, а между ними – еще одна комната.

– Это была комната дворецкого! – Кэролайн почти кричала – кто-то наверху прибавил громкость. – Мама не знала, стоит ее оставлять или нет, но потом оставила все-таки.

– Значит, у вас будет дворецкий?

Кэролайн с деланной небрежностью пожала плечами.

– Не знаю, может, и так. Просто мать считает, что Марии одной с хозяйством не справиться.

– Мария Торрес? – скривился Боб. – Да эта старая ведьма и о собственном доме не в состоянии позаботиться! Моя мать, помню, ее выперла через два дня!

– Да нет, она... – начал было Алекс, но слова его потонули в общем хохоте. Даже Лайза не смогла удержаться.

– Да брось, Алекс, она же безнадега полнейшая. Про это все уже давно знают. – Лайза беспокойно оглянулась на Кэролайн. – Ой, а ее сейчас тут рядом нету?

– Ну, если есть, – Кэролайн мотнула головой с недоброй усмешкой, – впечатлений у нее будет предостаточно.

* * *

На верхней площадке лестницы Мария Торрес, шагнув обратно в темноту комнаты, прикрыла за собой дверь. Черное платье делало ее почти невидимой.

Все это время она тихонько сидела в большой спальне в самом конце коридора – той спальне, которая по праву должна была принадлежать ей. Она слышала, как к дому начали подъезжать машины.

Но ведь никто не должен был приезжать сюда еще по меньшей мере несколько часов. Еще несколько часов она могла провести наедине с домом – с ним и населявшими его призраками. Но все рухнуло – теперь дом был полон музыки гринго и детей гринго, которых она ненавидела с молодых ногтей.

Она специально пришла сегодня рано, около семи – открыла дверь своим ключом, когда Кэролайн уехала. Последние четыре часа она ходила по дому и представляла, что он наконец ее, что она не прислуга, не жена какого-нибудь пеона, а хозяйка поместья – донья Мария Руис де Торрес. И когда-нибудь так и будет, когда-нибудь в близком или отдаленном будущем. Всех гринго с позором изгонят из этих мест, и она станет полноправной хозяйкой гасиенды.

Но сейчас ей оставалось лишь притворяться – и ждать. Гринго не хотят, чтобы она в их отсутствие бывала в доме. Поэтому ей придется покинуть гасиенду так же незаметно, как она вошла, и снова спускаться вниз по склону каньона к ее жалкой лачужке за зданием миссии; и ничто в доме не должно выдать ее странного ночного визита.

Она вновь обвела взглядом темную спальню – ту самую, которая по праву должна была принадлежать ей. Тихонько выскользнула за дверь, неслышно спустилась по черной лестнице – никто из ее предков никогда не спускался по ней! – и вышла в ночь, оставив позади кощунственные пляски проклятых гринго. Впереди лежал долгий путь, и древний гнев все сильнее сжимал в тисках ее сердце...

* * *

– Господи Иисусе! – Боб снова присвистнул. – Когда я был здесь в последний раз – тут словно ураган пронесся. А теперь, глядите...

Гостиная, располагавшаяся в противоположной стороне холла, была футов шестьдесят в длину, но казалась еще больше из-за огромного камина, вделанного в дальнюю стену.

Отполированный до блеска дубовый пол был на вид почти черным, белые стены комнаты отражали свет от скрытых светильников, встроенных через равные интервалы, отчего комната казалась даже еще шире. В двадцати футах над головой черные бревна стропил выглядели перекрытиями кафедрального собора.

– Обалдеть можно, – прошептала Лайза.

– Да это только начало, – пожала плечами Кэролайн. – Ладно, смотрите все, что хотите... ой, вы еще подвал не видели. Это отцовские владения – мама терпеть их не может.

Хихикнув, Кэролайн исчезла в гуще танцующих, равномерно дергавшихся под заводной ритм регги.

Чтобы обойти дом, им понадобился по меньшей мере час. Но по окончании прогулки они подозревали, что всего так и не увидели. Спален наверху они насчитали семь – каждая со своей ванной и туалетом, а кроме того, еще библиотека, две небольшие гостиные... Причем все комнаты выглядели так, будто их обставили еще в восемнадцатом веке, а потом время остановило свой бег.

– Ты бы мог здесь жить? – тихо спросила Лайза, когда они вчетвером спускались по лестнице, ведущей в подвал.

– Не знаю... на нормальный дом он все же не очень похож, – ответил Алекс. – Скорее на музей, по-моему. Слушайте, а я не помню, чтобы в этом доме раньше был подвал...

– А его и не было, – ответила Кэйт. – Кэролайн сказала, что ее отец решил себе оборудовать личное пристанище, а в те комнаты ее маменька его не пустила. Вот он и вырыл подвал. Прикинь?

– Да уж, – подал голос Боб Кэри. – Ему, наверное, казалось, что дом еще недостаточно велик.

Лестница шла в коридорчик, дверь в левой стене вела в подсобку, а сам он – в обширное квадратное помещение наподобие кладовой.

Наконец их взорам предстало то самое пристанище мистера Эванса – причем места оно занимало примерно столько же, сколько гостиная над ним. Несколько минут ребята в молчании рассматривали комнату.

– Наворочено у них как-то, – неодобрительно высказалась Лайза, переварив наконец увиденное.

– Это ты просто завидуешь, – поддразнил ее Боб. – Был бы это твой дом, он бы тебе навороченным не казался.

Кэйт наградила Боба укоризненным взглядом.

– Моя мама говорит, что у Эвансов денег гораздо больше, чем вкуса, и она права, по-моему. Ты только посмотри на это, Боб! Это же...

Внутреннее убранство комнаты напоминало телевизионную студию. Всю противоположную стену занимал огромный экран, почти как в кинотеатре, однако это был экран телевизора. Вдоль другой стены громоздились электронные приборы, назначение которых было для ребят весьма таинственным, однако именно они, судя по всему, служили источником громыхавшей наверху музыки.

Особой же критике со стороны Лайзы подверглась не нашпигованная электроникой комната, а находившийся напротив нее бар. Не обыкновенный домашний бар – столик, три стула и полка с напитками. Бар в доме Эвансов тянулся во всю длину подвальной стены. Сама стена, отделенная полированной деревянной стойкой, была сплошь завешена полками с самыми разнообразными видами спиртного. Каждая полка была подсвечена неоновой лампочкой, так что создавался эффект радуги, который еще усиливали боковые зеркальные стены. В этом радужном ореоле несколько подростков, весело суетясь, наливали в высокие стаканы какие-то невообразимые смеси.

– Кто-нибудь чего-нибудь?.. – Боб критически изучал всю эту неразбериху.

– Почему нет? – откликнулась Кэйт. – Есть у них джин?

Боб налил им по четверти стакана, добавил сок, лед и, протянув один из бокалов Кэйт, повернулся к Лайзе и Алексу – узнать, что они предпочитают. Но оказалось, что, пока он выполнял обязанности бармена, Лайза с Алексом куда-то исчезли.

– Вот это да... Кэйт, а куда они подевались?

Кэйт пожала плечами.

– Понятия не имею. Бог с ними, пошли танцевать.

Допив свой джин, она потянула Боба вверх по лестнице. Несколько минут они вместе со всеми упоенно дергались, но когда через несколько минут песня кончилась, принялись искать в толпе Алекса и Лайзу.

– Может, они обиделись на то, что мы все же решили выпить? – предположила наконец Кэйт.

– А какое им дело? Мы-то домой не торопимся. И правда, черт с ними.

– Нет! Давай все-таки их найдем.

Нашли они их во дворе. Лайза и Алекс стояли, взявшись за руки, и смотрели на звезды.

– Эй! – крикнул Боб и помахал им пустым стаканом. – Вы не хотите присоединиться к нам?

– Мы пить не будем, – Алекс недовольно покосился на стакан. – И вообще мы хотели поехать есть гамбургеры.

– Кому охота есть гамбургеры, когда можно выпить? – удивился Боб.

Нагнувшись, он извлек из ведерка со льдом бутылку пива и почти насильно всунул ее в руки Алексу. Алекс секунду смотрел на нее, затем перевел взгляд на Лайзу. Та, поморщившись, покачала головой. Поколебавшись, Алекс решительным движением сорвал пробку и сделал большой глоток.

Лайза негодующе всплеснула руками:

– Алекс!

– Я, если помнишь, вообще не хотел сюда ехать, – Алекс словно оправдывался. – Но уж если мы здесь, хотя бы повеселимся немного.

– Но мы же обещали...

– Знаю, что обещали. А я к тому же и на вечеринки обещал не ездить. Но мы все же поехали. Почему бы в таком случае к ним не присоединиться? – Махнув рукой в сторону дома, Алекс снова глотнул из бутылки. Глаза Лайзы гневно расширились, но прежде чем она успела что-либо сказать, грохот музыки перекрыл громкий голос Кэролайн Эванс. Она стояла на верхней площадке лестницы, ведущей во двор, держа в руках разноцветные полотенца.

– Кто хочет искупаться в бассейне?

На мгновение дом погрузился в тишину, даже музыку выключили, затем чей-то неуверенный голос возразил, что у многих нет с собой купальных костюмов.

– А кому они нужны? – удивилась Кэролайн. – Прыгнем как есть, и все тут!

Неожиданно, дотянувшись до молнии на спине, она на глазах у всех сбросила платье, освободилась от черного кружевного лифчика и таких же трусиков и через секунду уже плыла по ярко освещенной водной глади. Сделав еще несколько гребков, она обернулась и помахала гостям рукой.

– Прыгайте! – позвала она. – Тут классно!

Секундное всеобщее колебание – затем какая-то пара, решившись, последовала примеру Кэролайн. За ними еще трое, и вскоре весь двор был завален разбросанной в беспорядке одеждой, а бассейн – полон голых мальчишечьих и девчоночьих тел. Алекс взглянул на Лайзу.

– Нет! – Она отрицательно помотала головой. – Мы собирались заехать всего на несколько минут и не пить ни в коем случае. И уж меньше всего хотелось бы принимать участие в этом.

– Цыпленок ты, больше ничего. – Алекс уже сбрасывал свой смокинг. Допив бутылку, он поставил ее на землю и начал развязывать шнурки.

– Алекс, не нужно, – тихо попросила Лайза. – Пожалуйста!

– Да брось! Что тут такого? Ты что, никогда раньше не купалась в чем мать родила?

– Ничего такого тут нет, – согласилась Лайза. – Мне только кажется, что не стоит этого делать. Лучше поедем домой.

– А по-моему, лучше нам искупаться, – возразил Алекс. Он уже сбросил рубашку и брюки. – Мне тоже казалось, что не нужно нам сюда ехать, но приехали все же, ведь так? А теперь вот я думаю, что не грех нам выкупаться – нагишом, как все остальные, и тебе в этом тоже поучаствовать.

Стянув цветастые плавки, Алекс прыгнул в бассейн. Секунду спустя он появился на поверхности, отплевываясь и озираясь в поисках Лайзы.

Но Лайзы не было. Она исчезла.

Легкий хмель от выпитого пива тут же прошел. Алекс всматривался в толпу сновавших возле бассейна ребят и девчонок, уверенный, что Лайза осталась ждать его где-то недалеко. Минуту спустя он понял – не осталась. Если уж она решила не принимать в этом, как она сказала, участия – переубеждать ее было бесполезно.

Внезапно Алекс почувствовал себя дураком.

Он же не хотел ехать на эту дурацкую вечеринку, не хотел пить и вовсе уж не хотел ссориться с Лайзой. Выпрыгнув из воды, он схватил первое попавшееся полотенце и, быстро обтеревшись, начал одеваться. Вбежав в дом, он сразу отыскал Боба Кэри – не знает ли он, где Лайза, не ушла ли она? Но Боб Лайзу не видел.

Ни он и никто другой.

Десять минут спустя Алекс уже бежал к воротам.

* * *

Отойдя на четверть мили от дома Эвансов, Лайза Кокрэн замедлила шаг, чтобы перевести дух. Может, все же вернуться на эту мерзкую вечеринку? Да и что такого мерзкого в купании нагишом? И она тоже хороша – из-за этого так расстроиться! В общем-то Алекс прав – она сама захотела туда поехать. Он-то ведь возражал – так нет, она все-таки настояла. С другой стороны, пива он все же выпил, может, и сейчас еще пьет. А если так, домой с ним она точно не поедет.

Остановившись, Лайза напряженно раздумывала, что делать. Может быть, дойти до дома пешком и подождать там Алекса...

А может, лучше всего все-таки вернуться, найти Алекса и убедить его, что уже давно пора ехать. Машину она поведет сама.

Но это будет означать, что она уступила, а уступать Лайзе не позволял характер. В конце концов, она права, а неправ все же Алекс – и поделом ему, пусть мучается из-за того, что она там его бросила.

Утвердительно кивнув, Лайза вновь зашагала вниз по дороге.

* * *

Немыслимым маневром обогнув «порше» Боба Кэри, Алекс вдавил педаль газа в пол. Из-под задних колес брызнул гравий, и машина словно прыгнула в темноту, уносясь к Гасиенда-Драйв от дома Эвансов.

Алекс не знал, как далеко могла уйти Лайза – казалось, что пока он оделся, выбежал из дома и вскочил в "мустанг", прошла целая вечность. Может быть, она уже дома...

Он прибавил газ. Машина неслась, вполне оправдывая свое название. Алекс с ходу обогнул бетонное заграждение оврага на повороте, но машину начало заносить и пришлось слегка сбавить скорость; стрелка на спидометре сползла до семидесяти. Впереди маячил знакомый S-образный поворот со знаком "тридцать миль в час", но Алекс знал – ради безопасности скорость здорово занижают. Поэтому сбросил до шестидесяти.

И тут увидел ее.

Лайза стояла на обочине, зеленое платье в свете фар "мустанга" ярко блестело; еще ярче показались ему ее изумрудные глаза – в них застыл страх.

Или ему это почудилось? Неужели он уже был так близко к ней?

Педаль тормоза почти касалась пола; поздно, сейчас машина ударит ее...

Если бы только она стояла на другой стороне дороги – он съехал бы в кювет и этим спас бы Лайзу. Но сейчас машина неслась прямо на нее.

Нужно попытаться свернуть. Нужно попытаться!

Сняв ногу с тормоза, Алекс из последних сил вывернул руль вправо.

Лайза была от него всего в нескольких ярдах.

А за ней – в темноте – белело что-то еще...

...Лицо – старое, покрытое морщинами, в обрамлении клочковатых седых волос... Даже не старое – было в нем что-то древнее, как сама тьма, и столь же мертвяще жуткое... И глаза, смотревшие на него в упор, – их взгляд он словно ощутил кожей...

Сила этого взгляда заставила его выпустить руль из рук.

В последний момент он, однако, сумел повернуть руль влево – и машина ответила, пронесясь, словно пуля, мимо теряющей от страха рассудок Лайзы, одним скачком преодолев тротуар, – и дальше, к бетонной изгороди, за которой зияла черная пасть оврага...

Немедленно повернуть!

Он вывернул руль в противоположную сторону.

Поздно!

Разворотив бетонную стену, машина зависла над черневшей в темноте пропастью.

– Ла-айза-ааааа!..

Глава 3

Было уже около двух пополуночи, когда Эллен Лонсдейл услышала доносящиеся издалека звуки сирены. Она не спала – все время так и сидела здесь, в гостиной, с того момента, как их покинули Кокрэны. Минуты шли, и волнение Эллен возрастало. Опаздывать было совсем не в характере Алекса, и в первые полчаса она тщетно пыталась бороться с растущей уверенностью – с ним что-то случилось. Звук сирены стал громче. Пару секунд спустя вдалеке завыла еще сирена, затем еще. Их низкий, какой-то траурный вой в клочья разорвал в уставшем мозгу Эллен последние остатки спокойствия.

Это Алекс. Сердцем она чувствовала – что-то случилось с ее сыном, и потому с улицы слышен этот жуткий вой.

И в этот момент в доме зазвонил телефон.

Вот оно, похолодела Эллен. Они звонят, чтобы сообщить мне – он мертв. Ноги словно налились свинцом, но она заставила себя подойти к телефону и сняла трубку после секундного колебания.

– Д-да?

– Эллен?

– Да, я, а...

– Это Барбара. Из Медицинского центра.

Неуверенность, звучавшая в голосе Барбары Фэннон, окончательно подтвердила подозрения Эллен – что-то не так.

– Что? Барбара, что случилось?!

Голос Барбары снова стал деловито-бесстрастным.

– Простите, могу я переговорить с доктором Лонсдейлом?

– Что случилось?! – Эллен почти кричала. Однако, через какой-то миг справившись с собой, ответила по возможности спокойно, что Марш только что вернулся с вызова.

– Простите, Барбара. Одну минутку. Я сейчас позову его.

Пытаясь унять непроизвольную дрожь в руках, она положила трубку на столик рядом с телефоном и, собрав остатки воли, направилась в холл. Марш, протирая слипавшиеся глаза, уже стоял в дверях.

– Что тут происходит? Какой-то вой меня разбудил...

– Это сирены, – выдохнула Эллен. – Что-то случилось, Марш, с тобой хотят поговорить, звонят из Центра...

Уже окончательно проснувшись, Марш кинулся в комнату и поднял телефонную трубку.

– Доктор Лонсдейл слушает.

– Марш? Это Барбара. Я в реанимации, в приемном покое. Я не хотела тебе звонить так поздно, но здесь авария, мы не знаем, насколько тяжелая, а раз ты был на вызове...

– Нет, все нормально. Правильно, что позвонила мне. Сейчас буду. Подробности есть хоть какие-то?

– Никаких. То есть известно, что машина разбилась, по крайней мере, одна, а сколько в ней было народу...

– Ладно, ждите меня.

На том конце линии повисло напряженное молчание.

– Да, и... Все техники из неотложной бригады сейчас на вызовах...

Марш поморщился. За пять лет работы в Центре он так и не научился спокойно принимать расхожее мнение о том, что эти самые техники якобы справляются с аварийными ситуациями лучше, чем дипломированные специалисты.

– Я соображу, что к чему, Барб. Все, конец связи. Через четверть часа увидимся.

Повесив трубку, Марш повернулся к Эллен, стоявшей у кресла за его спиной. Пальцами Эллен сжала спинку так, что побелели ногти.

– Это... Алекс? – произнесла она шепотом.

– Алекс? – озадаченно повторил Марш. Интересно, с чего его жене пришло вдруг такое в голову. – Почему, черт возьми, это должно быть как-то связано с Алексом?

Эллен стоило немалых усилий сдержаться.

– Я... просто у меня такое предчувствие – ничего больше. Алекс никогда раньше так не задерживался. Марш, ответь... с ним что-то случилось?

– Да вообще еще неизвестно, кто это. – Марш пожал плечами. – Произошла авария, но какое отношение имеет к этому Алекс... – Его слова не рассеяли страха Эллен, он увидел это по ее глазам, и, подойдя, крепко обнял жену. – Ну, не мучай себя, голубка. – Эллен не ответила, и Марш, нехотя отпустив ее, направился в спальню, но Эллен, взяв мужа за руку, удержала его. Мольбу, прозвучавшую в ее голосе, Марш за секунду до того увидел в глазах жены.

– Но если это не Алекс, почему тогда они позвонили тебе? Ведь сегодня же дежурит кто-то из интернов?

Марш кивнул.

– Это верно, но неизвестно, сколько людей пострадало в этой аварии. Поэтому я могу понадобиться. – Мягко сняв с локтя пальцы Эллен, он прошел в спальню.

Эллен вошла следом за ним.

– Я поеду с тобой, – неожиданно произнесла она, когда Марш уже начал одеваться.

Он досадливо покачал головой.

– Эллен, ну нет же абсолютно никакой причины...

– Нет, есть. – Эллен изо всех сил пыталась заставить голос не дрожать, но это выходило у нее плохо. – Я чувствую, Марш, это...

– Предчувствие – это еще не основание, – снова покачал головой Марш, и Эллен внутренне сжалась – в голосе мужа сквозило глухое раздражение. Но подавив его, Марш снова подошел к жене и обнял ее. – Ну, перестань мучить себя, родная. Подумай сама. Автомобильные катастрофы очень часто случаются. Вероятность, что это касается Алекса, крайне мала. А я не смогу работать, если оставлю тебя в таком состоянии.

Эллен понимала, что муж прав, но сердце отказывалось слушать. Уняв наконец дрожь, она отстранилась и снова взглянула на Марша.

– Прости, – прошептала она. – Я просто... Нет, ничего, милый, не обращай на меня внимания. Поезжай.

Марш улыбнулся.

– Ну вот, ты снова моя пай-девочка.

Улыбка мужа не рассеяла ее страхов – но, улыбнувшись в ответ, Эллен взяла со столика ключи от машины и протянула Маршу.

– Послушай... – она поймала себя на том, что старается не смотреть ему в глаза. – Как только будет что-то известно о пострадавших в этой аварии, пусть кто-нибудь позвонит мне. Или ты, или Барбара... Не нужно рассказывать ничего – скажите только, что это не Алекс.

– К тому времени, как все это будет известно, Алекс наверняка уже вернется домой, – ответил Марш. Но, снова взглянув на Эллен, кивнул. – Но я непременно попрошу, чтобы тебе позвонили. А если все будет в порядке – вернусь через час или полтора.

Марш вышел, и Эллен медленно опустилась на диван. Самое страшное – ожидание...

* * *

– Бог мой, – только и мог вымолвить сержант Роско Финнерти, когда фары патрульной машины выхватили из темноты груду обломков на дне оврага. – И как она только не взорвалась... – Взяв фонарь, он вышел из машины и широкими шагами направился к месту аварии; за ним едва поспевал сержант Томас Джексон, его напарник. Когда до обломков оставалось несколько ярдов, Финнерти заметил в темноте какое-то движение. Луч фонаря осветил белое от страха лицо подростка.

– Ну и заехал ты, парень, – тихо произнес Финнерти. – Ну ладно, теперь уж мы обо всем позаботимся.

– Но, сэр... – начал было парнишка.

– Слыхал? – прервал его Джексон. – Отойди к обочине и не мешай нам. – Лучом фонаря он осветил жавшуюся друг к другу кучку ребят; Джексон заметил, что одежда у большинства из них была в беспорядке, волосы мокрые. – Твои друзья?

Парень кивнул.

– Вечеринка у вас, что ли, была? Ладно, отправляйся к ним, с вами поговорим позже.

Молча повернувшись, парень медленно пошел вверх по склону; Джексон и Финнерти продолжили путь к обломкам на дне. Сзади они услышали, как хлопали двери; раздались голоса. По склону на дно оврага спускались люди.

Машина, лежавшая на боку, была искорежена до такой степени, что сержант даже не смог поначалу определить марку. Переворачивалась она явно много раз, затем ее волокло на боку, пока она не врезалась в большой камень.

– Водитель-то еще там, – при этих словах Финнерти желудок Джексона начал проявлять все признаки недостойного поведения, которым он отличался при извлечении из-под обломков жертв автомобильных аварий. Однако Джексон, проигнорировав это обстоятельство, стоически шагнул вперед.

– Может, он еще жив?

– Понятия не имею, – пожал плечами Финнерти. – Но вообще вряд ли. – Обернувшись, он посмотрел на Джексона – дурной нрав его желудка он знал давно. – Ты в порядке?

– Даже если и нет – отложим на потом, – пробурчал Джексон. – Больше в ней никого нет?

– Да не видно. Но если и был кто – да непристегнутый, – вылетел, как только она перевернулась. – Он посветил фонариком в лицо Джексону. – Поможешь мне здесь – или пойдешь этого другого поищешь?

– Помогу. По крайней мере, пока не приедут медики. – Подойдя к машине, Джексон уставился на застрявшее в обломках тело, навалившееся грудью на колесо руля. Голова и лицо были в крови. Джексон подумал, что Финнерти, видимо, прав – если этого парня не убило еще при первом ударе, он, как видно, скончался от кровопотери немного спустя. Дело, однако, надо делать, – и с этой мыслью, плотно сжав зубы, Джексон принялся перерезать ремень, который удерживал тело на измочаленном каркасе переднего сиденья.

– Только его самого не трогайте, – голос принадлежал врачу из бригады экстренной медицинской помощи, который вместе со своим напарником только что закончил собирать носилки и теперь решительно направлялся к машине. Джексон и Финнерти как раз перерезали ремень.

– Вы абсолютно уверены, что раньше нам с этим не приходилось иметь дела? – ядовито прищурился Финнерти. – Так я вам говорю – и похуже видывали.

– Ну, это нам решать, – парировал техник; он уже подошел к обломкам машины, бесцеремонно оттерев в сторону Джексона. – Кто-нибудь знает, кто он?

– Если только вы, – огрызнулся Джексон. – А мы, знаете, не ясновидящие. Вытащим его – выясним в участке.

Двое техников "скорой" уже осторожно освобождали тело Алекса из тисков искореженного металла; но Джексону показалось, что прошла целая вечность, прежде чем тело уложили на носилки и прикрыли простыней.

– Еще жив, – кивнул техник в сторону носилок. – Но если не поторопимся – осталось ему недолго. Быстрей!

Взявшись за ручки носилок, все четверо – двое техников и двое полицейских – начали подниматься по склону оврага.

* * *

Кучка подростков все еще стояла на обочине, в молчании глядя на то, как носилки с телом Алекса втаскивают в машину. Кэйт Льюис, придерживая за плечи всхлипывающую Лайзу, старалась встать так, чтобы ей не видна была машина «скорой» и белый продолговатый предмет в ее глубине.

– Он скорее всего еще жив, – ни к кому не обращаясь, прошептал Боб Кэри. – Они ему чем-то голову обмотали только, а лицо не стали закрывать...

Техник, сидевший с краю, захлопнул дверцу. Секунду спустя машина с пронзительным воем мчалась по шоссе; мигалка отбрасывала на темные кусты у обочины кроваво-красные сполохи.

* * *

Напряженную тишину приемного покоя реанимационного отделения Центра нарушил резкий звонок, почти слившийся с гнусавым голосом из селектора:

– Говорит первая бригада. Пациент – белый подросток мужского пола, множественные повреждения тканей лица, перелом руки, повреждения грудной клетки, травмы черепа. Обильное кровотечение.

Перегнувшись через стол, Маршалл Лонсдейл надавил клавишу на корпусе селектора.

– Кто он – не опознали?

– Пока данных нет. Нам бы тут его не потерять – опознать-то потом опознаем...

– Доживет?

Несколько секунд динамик молчал.

– Минуты через две будет ясно. Мы сейчас как раз въезжаем на Ла-Палома драйв...

* * *

Сидя на переднем сиденье патрульной машины, Томас Джексон ждал данных об автомобиле, обломки которого они обнаружили полчаса назад. В окно ему был виден его напарник, Роско Финнерти – он беседовал со стоявшей у дороги группкой ребят, наверное, об их вечеринке, так печально закончилась. Слава Богу, ему самому не пришлось беседовать с ними – он бы вряд ли удержался от искушения выдрать их всех по очереди. Ну почему просто не поплясать и разойтись – тихо и спокойно? Какого черта напиваться до одури и устраивать аварии, а? Нет, никогда он их не сможет понять, это уж точно. Только от трупов его все равно тошнит.

* * *

– Его звали... его имя Алекс Лонсдейл, – Боб Кэри старательно отводил глаза от взгляда сержанта.

– Сын доктора Лонсдейла? Да ты что?!

– Да, он.

– Ты уверен, что именно он сидел за рулем?

– Лайза Кокрэн сама видела, как все случилось.

– Лайза? А это кто?

– Подружка Алекса. Вот она.

Несколько секунд сержант Финнерти изучающе смотрел на хорошенькую зеленоглазую блондинку в платье изумрудного цвета, рыдавшую на плече одной из девиц. Он понимал, что надо бы подойти поговорить с ней, но в конце концов решил повременить с этим – сейчас она вряд ли могла сообщить ему что-нибудь.

– Где она живет, знаешь? – спросил он Боба. Тот с трудом, но припомнил адрес Лайзы; Финнерти записал его в блокнот. – Обожди здесь. – Он зашагал к патрульной машине.

– Уже докопались, – известил его Джексон. – Машина принадлежит парню по имени Александр Лонсдейл. Это ведь не сын доктора Лонсдейла, Росс?

Финнерти мрачно кивнул.

– Он. По крайней мере, эти паршивцы мне именно так сказали. И, судя по всему, он сам машину и вел. Есть даже свидетель – только вот опросить ее пока затруднительно. – Вырвав из блокнота листок с адресом Лайзы, он протянул его Джексону. – Вот тебе ее координаты – свяжешься с ее родичами и сообщишь, что мы попросили ее ненадолго проехать в Центр. Пускай тоже едут туда.

Джексон кинул неуверенный взгляд на партнера.

– Может, лучше отвезти ее в участок и записать показания?

– Это Ла-Палома, а не Фриско, Том. Пострадавший, насколько я понял, ее парень, и состояние у девчонки, прямо сказать, неважное. И – как это говорят? – усугублять его поездкой в участок уж совсем не годится. Так что давай лучше звони в Центр и извести их, какого пациента везем, а потом начинай ловить этих Кокрэнов. Все понял?

Кивнув, Джексон залез в машину и хлопнул дверцей.

* * *

Сидя на прогревшемся за день асфальте, Лайза в который раз – и снова тщетно – пыталась осознать происшедшее. Все было как во сне – и в то же время явью; но память ее хранила лишь какие-то бессвязные фрагменты случившегося.

Вот она на дороге, думает, как же ей все-таки поступить – идти домой или вернуться на вечеринку и отыскать Алекса.

Потом – шум приближающейся машины.

Чувство... да, конечно, радости; она как-то сразу поняла, чья это машина...

Потом – испуг; она явственно помнит это – ей показалось, что машина едет слишком быстро. Она подходит к обочине, чтобы остановить Алекса...

Потом – темнота.

И сразу – мчащаяся прямо на нее машина, в последнюю секунду – свет фар в сторону, и потом – одни только звуки...

Визг скользящих по асфальту шин...

Скрежет...

Удар...

И долгий, страшный крик Алекса: "Ла-айзааааа..."

А потом вновь ничего – только темнота, а потом сразу снова она, сидящая на земле в окружении одноклассников, их лица встревожены и напряжены.

Она даже не смогла объяснить им толком, что случилось. Только повторяла снова и снова имя Алекса и еще указывала в сторону дороги.

В конце концов Боб Кэри понял, о чем она силится им рассказать, и вызвал полицию.

И тут все перепуталось еще больше.

Крики, возня, поиски одежды, разбросанной по краю бассейна...

Потом все побежали вниз.

Кое-кто успел завести машины.

И глаза Кэролайн Эванс, в упор устремленные на нее, и в них, Лайза готова поклясться, страха меньше, чем ярости.

– Это из-за тебя. – Господи, почему она так подумала? – Ты все затеяла, а у меня теперь будут проблемы.

Лайза непонимающе смотрит на нее: о чем она, Боже правый?

– Когда мои узнают, – голос Кэролайн почти срывается на крик, – они запрут меня на все лето!

И Кэйт Льюис, тянущая ее за рукав – подальше от Кэролайн...

А потом вдруг она снова на Гасиенда-драйв, и везде – Господи, так ужасно – воют сирены, кругом огни, люди, кто-то задает ей вопросы, но она не может, не может отвечать...

Сколько это продолжалось? Вечность, наверное.

И как вспышка – когда снизу принесли носилки и она наконец увидела Алекса...

Но нет, это был не Алекс.

Что-то длинное, накрытое простыней.

Она видела это всего секунду – потом Кэйт развернула ее лицом к себе, и больше...

– Лайза? Это ты – Лайза Кокрэн?

Мужской голос вывел ее из оцепенения. Перед нею стоял полицейский.

– Придется тебе проехать с нами. – Он говорил, словно извиняясь. – Мы отвезем тебя в Медицинский центр. – Он протянул руку. – Помочь тебе встать?

– Я... нет... я... – Лайза попыталась подняться, но вновь осела на землю. Сильные руки, подхватив под мышки, поставили ее на ноги. Минуту спустя она уже сидела в патрульной машине; через стекло она увидела еще такую же – в ней сидели несколько ее одноклассников и им что-то говорил другой полицейский.

Но ведь они не знали, что произошло. Знала только она – одна она, Лайза.

Закрыв лицо руками, она наконец расплакалась.

* * *

Динамик селектора в приемной реанимационного отделения ожил снова.

– Первая бригада, – возвестил тот же скрипучий баритон. – Через тридцать секунд будем у вас. Провели опознание пострадавшего. – Неожиданно голос в динамике почти прокричал. – Парни, это Алекс Лонсдейл... сын доктора!

В последующие несколько секунд Марш не мог оторвать взгляда от динамика, убеждая себя, что ему показалось. Наконец он отвел глаза от блестящего кружка на стене и обвел взглядом комнату. И по тому, как все на него смотрели, он понял – нет, расслышал он правильно. Ощупью найдя за спиной стул, он тяжело опустился на пластиковое сиденье.

– Нет, – прошептал он, – нет, не может быть. Кто угодно, только не Алекс...

– Вызовите Фрэнка Мэллори, – отдавала Барбара распоряжения ассистентам. – Его очередь на вызов – следующая... – Обогнув стол, она положила прохладную руку на плечо Лонсдейла. – Возможно, это все же ошибка, Марш. – Она знала, конечно, что экипаж "скорой" не стал бы называть никаких имен, не будучи уверенным.

Марш поднял голову – глаза его были полны ужаса.

– Барб... как мне теперь... сказать Эллен? – Голос едва повиновался ему. – Она... она же чувствовала... она говорила мне... и еще хотела со мной поехать....

– Ну, ну. – Барбара успокаивающе сжала его плечо; этот обычный прием не раз выручал ее с пациентами, находившимися на пороге истерики. Снаружи послышался вой сирены, видимо, прибыла "скорая". – Пойдем, тебе лучше уйти отсюда. – Марш не ответил, и она, взяв его за руку, помогла встать и повела за собой, словно растерявшегося ребенка. – Идем, Марш, я отведу тебя в твой кабинет.

– Нет! – слов Марша почти невозможно было расслышать из-за нестерпимого воя сирены за окном. – Алекс – мой сын, и я должен...

– Должен быть подальше отсюда как раз в тот момент, когда его принесут. Фрэнк Мэллори вот-вот будет здесь и сам им займется. А если запоздает, Бенни Коэн на дежурстве. Он прекрасный специалист. Марш перевел на нее отсутствующий взгляд.

– Бенни – всего-навсего интерн...

– Бенни – интерн, каких поискать. Ты же сам сколько раз говорил мне об этом.

Когда за их спиной открылись двери и бригада санитаров вкатила каталку с тем, что еще так недавно было Алексом, Барбара почти силой вытолкала Марша из приемной.

– Марш, иди немедленно в кабинет. Иди и отхлебни из той бутылки, к которой вы с Фрэнком прикладываетесь всякий раз после успешного принятия родов, да? Обо всем остальном я позабочусь – но о себе сейчас ты должен сам позаботиться. Понимаешь?

Сглотнув, Марш обреченно кивнул.

– Я должен позвонить Эллен...

– Вот этого ты не сделаешь, – нахмурилась Барбара. – Ты пойдешь, нальешь себе полный стакан, выпьешь и будешь ждать, слышишь? Через пять минут я вернусь, и к тому времени кое-что уже будет сделано. Ну, иди же! – Она мягко подтолкнула Марша в направлении кабинета и скрылась за дверями.

Марш постоял с минуту, пытаясь собраться с мыслями.

Барбара права. Он понимал это.

Снова сглотнув, на ватных ногах он двинулся по коридору к своему кабинету.

* * *

В крохотном домике на задах старой миссии, прямо через дорогу от полуразвалившейся кладбищенской стены, Мария Торрес опустила штору на окошке, прошаркала в спальню и с трудом водрузила свое дряхлеющее тело на высокую старинную кровать.

Долгий путь домой совсем утомил ее. Почему-то особенно сегодня.

Не желая, чтобы кто-нибудь видел ее, Мария выбрала кружную дорогу – по склону каньона, через густой подлесок в нескольких ярдах ниже шоссе. Каждый раз, когда она слышала позади вой сирены, а затем мимо проносились огни, она пригибалась к земле, пережидая, пока машина не исчезнет и она снова сможет продолжить свой долгий путь домой.

Но дошла все-таки.

И сейчас она была дома, никто ее не заметил; значит, и с работы ее не выгонят.

С ней ничего не случилось сегодня вечером. А случилось с кем-то из этих проклятых гринго.

Для Марии же происшедшее было сущим подарком небес. Столько дней молилась она о том, чтобы Господь покарал нечестивых гринго. И сегодня – она знала – Всевышний услышал ее – молитвы не прошли даром.

Завтра, или в какой другой день, она узнает, кто именно был в той машине, которая, словно мешок с нечистотами, рухнула на дно большого оврага; и обязательно пойдет в церковь и поставит свечку тому из святых, в чей день ее молитвы были услышаны. Зажженная свеча – это немного, Мария знала, но души предков останутся довольны и этим скромным приношением.

Ночная тишина окутала Ла-Палому. Мария уснула глубоким сном без сновидений.

* * *

Осторожно сняв простыню с головы и плеч лежавшего на каталке тела, Бенни Коэн осматривал большую рваную рану на голове Алекса:

Он наверняка уже мертв – была первая его мысль. То есть он еще может дышать, но мозг его уже умер.

Глава 4

Эллен Лонсдейл знала – предчувствие не обмануло ее. Знала уже в тот момент, когда, открыв парадную дверь, увидела стоявшую на крыльце Кэрол Кокрэн, та комкала в пальцах мокрый платок и смотрела на Эллен покрасневшими от слез глазами.

– Алекс? – сил хватило, только чтобы прошептать.

Кэрол едва уловимо кивнула.

– Да, – прошептала она. – Он... в машине он был один...

– Один? – словно эхо, отозвалась Эллен. А где же была тогда Лайза? Разве не с Алексом? Но спросить она не успела, пытаясь сосредоточиться хотя бы на чем-нибудь – на том, что говорила ей Кэрол...

– Его отвезли прямо в Центр, – продолжала та, выйдя и плотно закрыв за собою двери. – А я отвезу тебя.

На секунду Эллен почувствовала, что ноги отказываются ей повиноваться. И откуда появилось в следующую минуту неожиданное спокойствие – она не сумела бы объяснить. Ровным движением взяла со столика ридикюль, машинально открыла его, чтобы проверить, все ли на месте. Удовлетворенно кивнув, захлопнула сумочку и, пройдя мимо Кэрол, снова распахнула дверь.

– Он... умер?

– Нет, – Кэрол замотала головой. – Он жив, Эллен.

– Тяжелый?

– Не знаю. Думаю, еще не знает никто.

В молчании обе сели в машину Кокрэнов; Кэрол резко приняла с места. Когда машина миновала поворот, Эллен смогла наконец задать мучивший ее вопрос.

– А Лайзы разве с ним не было?

– Нет, не было. Почему – я не знаю. Нам позвонили из полиции и предложили встретиться с ними в Центре – потому что Лайза с ними и тоже там. Я подумала... о, Боже, какая разница, что я подумала, не обращай на меня внимания, Эллен. В любом случае, Лайза жива и здорова... а машина Алекса, оказывается, неподалеку от гасиенды сорвалась в овраг. Они вместе были на вечеринке у Кэролайн.

– А он ведь обещал не ездить ни на какие вечеринки, – собственные слова отдавались в мозгу Эллен, как в пустоте; окончательно обессилев, она привалилась к дверце. – Он обещал... – осекшись, она молчала несколько секунд, мозг внезапно начал сам отдавать приказы. Ты не имеешь права разваливаться. Не имеешь права идти на поводу у эмоций. Ты должна быть сильной. Должна быть сильной ради Алекса. Эллен выпрямилась на сиденье.

– Впрочем, какая разница, что он обещал, – голос ее звучал ровно. – Единственное, что имеет хоть какое-то значение – удастся ли его вытянуть, или... – Повернув голову, она посмотрела на Кэрол. – Если бы ты действительно знала, тяжелый он или нет, ты бы ведь сказала мне, правда?

На секунду сняв правую руку с руля, Кэрол слегка сжала кисть Эллен.

– Ну конечно, сказала бы. И уж точно не стану советовать тебе "не волноваться".

Кэрол замолчала, и Эллен попыталась представить себе, что в принципе могло случиться с сыном. Прервав поток мыслей, она выглянула в окно, обведя взглядом давно знакомую улицу.

– Красивый у нас городок, – неожиданно вырвалось у нее.

– Что? – в голосе Кэрол звучало удивление.

– Да просто посмотрела в окно, – как ни в чем не бывало продолжала Эллен. – А смотреть в него вот так мне, знаешь, давно не случалось. Я же целый день гоняю на машине по городу, но спроси меня, какой он... А оказывается, почти ничего не изменилось со времени нашего детства.

– Да, – медленно ответила Кэрол, недоумевая, ради чего Эллен завела этот разговор. – Многое осталось прежним.

Эллен то ли усмехнулась, то ли сдавленно всхлипнула.

– Ты, видно, думаешь, я рехнулась – в такой момент рассуждать о красотах нашего города? Да нет, не волнуйся. По крайней мере, мне так не кажется. Но если я буду думать о том, что сейчас чувствую, – вот тогда точно сойду с ума.

– А... что ты чувствуешь? Если не хочешь, не говори, я...

– Я чувствую, что он умер, – медленно выговаривая слова, ответила Эллен. – Чувства именно это мне подсказывают. Но на самом деле это не так. Я... я не дам ему умереть, слышишь!?

* * *

Эллен обвела взглядом группку людей, столпившихся в приемной реанимационного отделения. Большинство лиц были ей знакомы, хотя некоторых имен она не помнила, другие же, однако, сразу всплывали в мозгу.

Лайза Кокрэн.

Она сидела на кушетке, прижавшись к отцу; с ней о чем-то разговаривал полицейский. Увидев Эллен, Лайза немедленно вскочила и кинулась к ней на шею.

– Простите, простите, – прорыдала она. – О, миссис Лонсдейл, простите меня, пожалуйста. Ведь я совсем не хотела...

– Что произошло? – бесцветным голосом спросила Эллен.

– Я... я сама не поняла толком, – всхлипывала Лайза. – Мы... мы поссорились... но вовсе не сильно... и я решила пойти домой одна. Алекс, должно быть, решил догнать меня – и вел слишком быстро... – торопясь, Лайза сообщала немногие известные ей подробности, но Эллен слушала ее вполуха. И обе не замечали, что люди, находящиеся в комнате, в полном молчании смотрят на них.

– Так что... это из-за меня, – закончила Лайза. – Это я виновата во всем...

Эллен легонько погладила Лайзу по щеке, затем поцеловала девушку.

– Нет, – тихо сказала она. – Ни в чем ты не виновата. Тебя ведь не было в машине; ты не должна себя ни в чем винить.

Обернувшись, она принялась искать взглядом Барбару Фэннон, и увидела ее.

– Где он сейчас? – спросила ее Эллен. – Где Алекс?

– В операционной. Фрэнк и Бенни там же. А Марш у себя в кабинете, я тебя провожу.

Когда Эллен вошла в кабинет мужа, Марш сидел за столом, глядя перед собой невидящим взглядом, на столе – пустой стакан. Увидев ее, встал, вышел из-за стола и порывисто обнял.

– Ты была права, – этого свистящего шепота она никогда у него раньше не слышала. – Боже мой, как ты была права, Эллен...

– Он мертв? – спросила Эллен в ответ.

Марш отшатнулся, словно его ударили.

– Кто... кто сказал тебе это?

Эллен сильно побледнела.

– Никто. Я просто... просто у меня снова было предчувствие.

– Ну, на этот раз ты ошиблась, – вздохнул Марш. – Он жив, хвала Господу.

Эллен помолчала.

– Но если он жив... Марш, почему я не чувствую, этого?

– Не знаю. Но он жив, Эллен. В тяжелом состоянии, но живой.

Казалось, время остановилось, когда, подняв голову, Эллен пристально смотрела мужу в глаза. В конце концов губы ее тихо произнесли сказанное до того Маршем:

– Он жив. Он жив, знаю. Он не умрет.

И по опавшим щекам женщины, решившей быть сильной ради сына и мужа, потекли слезы.

* * *

Между тем в операционной Фрэнк Мэллори осторожно и тщательно удалил последний различимый фрагмент раздробленной черепной кости с поверхности полушарий мозга и взглянул на монитор.

По всем правилам парень уже давно должен быть в раю.

Но мониторы бесстрастно выдавали иную информацию – в пациенте теплилась жизнь.

Был пульс – нитяной, слабый, но постоянный.

Дыхание – хотя и с помощью респиратора.

Сломанная левая рука Алекса была заключена во временный фиксатор, на самые тяжелые из ран лица наложены швы, чтобы остановить кровотечение.

Но все это было самым простым.

Мозг – вот что было главной проблемой.

Судя по тому, что предстало сейчас перед взором Мэллори, при падении машины на дно оврага Алекс ударился головой; в итоге теменной отдел черепа превратился в кашу, лобный – был серьезно поврежден. Осколки костей застряли в коре мозга – их и удалял Мэллори с такой тщательностью. Затем, призвав на помощь весь свой немалый опыт, он принялся подгонять осколки один к другому, чтобы восстановить кость. Затем нужно было наложить временный бандаж – для того лишь, чтобы поддерживать в пациенте остатки жизни до момента, когда энцефалограмма выдаст прямую линию и медицина признает Алекса мертвым.

– Что вы думаете, мистер Мэллори? – спросил Бенни Коэн.

– Сейчас я стараюсь вообще не думать, – огрызнулся Мэллори, – а просто соединяю друг с другом эти вот кусочки того, что еще недавно было человеческим черепом. И должен тебе сказать, Бен, – это все, что я в данном случае могу сделать.

– То есть он не выкрутится?

– Этого я тоже не говорил, – нахмурился Фрэнк. – Дотянул ведь до этого времени.

Бенни кивнул.

– Но, мягко говоря, с нашей помощью. Сними с него сейчас респиратор – и пропало...

– Множество людей дышит через респиратор. Для этого, собственно, их и придумали.

Фрэнк Мэллори свирепо посмотрел на молодого врача, вскоре взгляд его, однако, смягчился. Бенни ни в чем не виноват – он же не знал, как Фрэнк, Алекса Лонсдейла с самого рождения. А больных Бенни не терял еще ни разу. Вот когда это случится с ним в первый раз, тогда он поймет, каково это – наблюдать чью-то смерть и сознавать при этом, что сделать ты ничего, совсем ничего уже не можешь. Хотя Алекс до сих пор с ними – а потому есть слабенькая надежда, что выкарабкается.

– Ладно... зашиваем, потом рентген и сканирование, – кивнул Мэллори интерну.

Десять минут спустя Мэллори уже шагал к кабинету Марша Лонсдейла, на ходу вытирая руки белым мохнатым полотенцем. При виде его возникшей на пороге долговязой фигуры Марш и Эллен с трудом поднялись на ноги – было видно, что сил у них совсем не осталось.

– Он жив, и сейчас его готовят к рентгену, – Мэллори жестом предложил им снова сесть. – Но дела его плохи, Марш. Плохи по-настоящему.

– Давай говори, – голос Марша был лишен какой бы то ни было интонации.

Мэллори нервно пожал плечами.

– Все я тебе не смогу рассказать – потому что многого еще сам не знаю. Повреждение коры мозга – и боюсь, что весьма обширное.

Губы Эллен побелели, но она так ничего и не произнесла.

– Мы уже запустили все тесты, которые только можно, но получить данные будет трудновато – он до сих пор на респираторе и кардиостимуляторе. – Затем, по желанию Лонсдейлов, Мэллори подробно описал характер травм Алекса – ровно, неторопливо, тоном, усвоенным у одного из профессоров, будучи студентом медицинского колледжа. Когда же он закончил, заговорила Эллен:

– Мы... можем сделать для него что-нибудь?

Мэллори отрицательно покачал головой.

– На данный момент – ничего, миссис Лонсдейл. Нужно попытаться как-то... стабилизировать его и выяснить, насколько серьезны полученные травмы. А это мы узнаем скоро – уже утром. Часам к шести.

– Угу, – словно про себя пробормотала Эллен. И затем: – А могу я... увидеть его?

Мэллори кинул быстрый взгляд на Марша, тот кивнул.

– Разумеется, можете. И даже подежурить около него ночью. Никогда ведь не знаешь, в чем нуждается человек, когда он вот в этаком состоянии... но мне кажется, если он каким-то образом поймет, что вы рядом, это может помочь ему.

* * *

Взглянув на висевшие на стене часы, Барбара Фэннон долго не могла понять, что за время они показывают, а потом сообразила – пять часов утра. А ей казалось, что с тех пор, как «скорая» привезла в Центр Алекса, прошло не более часа...

А дел, между тем, еще невпроворот.

Нужно сделать все необходимые тесты, и ей самой, Барбаре, постараться, чтобы при этом тело Алекса сохраняло максимальный покой. При рентгене, сканировании, и что там еще Фрэнк Мэллори посчитал необходимым. Вернее, Фрэнк вообще решил сделать все, что возможно, – в итоге Барбаре еще нужно заказать на завтра ультразвук, пункцию, артериографию, ЭКГ... Отказался Фрэнк только от пневмоэнцефалограммы – да и то, Барбара знала, только потому, что для этого тело Алекса пришлось бы привести в вертикальное положение. А в его теперешнем состоянии это было попросту невозможно. Только для того, чтобы связаться со всеми необходимыми службами, Барбаре понадобился почти час. И еще – еще? – были те, кто ждал в приемной реанимационного отделения...

В приемной, правда, стало менее людно после того, как Барбара объяснила им, что до утра какие-либо изменения в состоянии Алекса вряд ли наступят – первые тесты начнутся уже сейчас, но результаты их появятся не раньше завтрашнего вечера.

Без семи пять. Ей, в общем, тоже уже можно идти домой. Все, что нужно, и все, что можно, уже было сделано. Только сейчас Барбара поняла, как же она устала. Проверить в последний раз, не остался ли кто в приемной, и домой... Она толкнула дверь, уверенная, что в приемной никого нет.

И ошиблась, конечно же.

В углу, на покрытом клеенкой больничном топчане, сидела Лайза. Слезы на ее щеках уже высохли, она сидела, выпрямившись и устремив неподвижный взгляд в стену. Рядом стояли, застыв, ее родители. Поколебавшись, Барбара вошла в приемную, захлопнув за собой дверь.

– Может быть, вам принести что-нибудь? – тихо спросила она. – Хотите кофе?

Лайза молча покачала головой.

– Может быть, вам удастся уговорить ее поехать с нами домой? – В зеленых глазах Кэрол Кокрэн сквозило отчаяние, но губы уже складывались в привычную вежливо-извиняющуюся улыбку.

– Но я не могу, мама, – прошептала Лайза. – Вдруг он очнется и сразу спросит, где я?

Сев рядом с Лайзой, Барбара взяла ее за руку.

– Видишь ли... Алекс вряд ли придет в себя именно сегодня...

Лайза смотрела на Барбару, словно не видя ее.

– А вообще... он когда-нибудь придет в себя, доктор?

Барбара прекрасно понимала, что говорить с кем бы то ни было о состоянии Алекса Лонсдейла сейчас преждевременно, но она знала, кто такая Лайза Кокрэн и кем была она для Алекса. Много раз Алекс сидел в ее кабинете, после занятий в школе, ожидая прихода родителей, и восторженно рассказывал Барбаре о Лайзе.

– Не знаю пока, – и, заметив, как метнулся в изумрудных глазах Лайзы ужас, поспешила успокоить ее: – Это значит лишь то, что пока у нас еще неполные сведения о его состоянии...

– А если он... очнется – с ним все будет в порядке, как раньше?

Барбара пожала плечами.

– Этого мы тоже не знаем. Остается только ждать... и надеяться.

– Да, я буду ждать, – тихо сказала Лайза.

– Лучше бы тебе поехать домой и хоть немного поспать, – мягко заметила Барбара. – Обещаю, что сразу тебе позвоню, как только что-нибудь выяснится.

– Нет. Я лучше останусь здесь, – Лайза отрицательно покачала головой. – А вдруг он... Я хочу сказать – он же может очнуться все-таки...

Барбара удержала готовое сорваться с языка возражение. Чего тут – девочка ведь права... Алекс вполне может прийти в себя – очень скоро. А может, и никогда... И вдруг она поняла, что и она, и все в клинике желают только одного – чтобы Алекс поскорее очнулся.

Для них, опытных, умелых врачей-профессионалов, любой пациент в состоянии Алекса квалифицировался обычно как "безнадежный случай". Делай что можешь – гласит древнее медицинское правило, но обычно в подобных случаях все усилия оказывались тщетными. Все знали это – и в конечном итоге исполняли лишь своеобразный ритуал, прежде чем признать победу смерти.

А потом заканчивалась смена и все шли домой.

Но Лайза Кокрэн идти домой не хотела, и Барбара Фэннон решила остаться с ней – несмотря на то, что ее дежурство давным-давно закончилось.

– Идемте, – встав, она сделала знак следовать за ней.

Обменявшись нерешительными взглядами, Кокрэны, однако, послушно пошли за Барбарой. Подойдя к одной из дверей, Барбара распахнула ее и приглашающим жестом указала в темноту комнаты.

– Коль скоро мы все решили остаться, хочу, чтобы вам было удобно.

– Это же кабинет Марша, – удивился Джим.

– Его собственный.

– А как же мы здесь?..

– Но вы ведь его друзья, не так ли? А ночь получилась довольно долгой, и кто знает, не будет ли завтрашняя еще длинней. Я, говоря откровенно, собиралась домой, но уж если вы решили остаться, я так просто обязана. Но не в приемной же, согласитесь. – Она повернула выключатель, но верхний свет показался ей слишком ярким; потушив его, она зажгла настенные бра и открыла форточки. – Располагайтесь, а я принесу кофе. Впрочем, если пожелаете что-то покрепче, можете поискать в кабинете – по слухам, Марш всегда хранит у себя на всякий пожарный бутылочку.

– А где именно он, по слухам, ее хранит? – прищурившись, Джим посмотрел на Барбару.

– Понятия не имею, – пожала плечами Барбара. – Но на вашем месте я бы поискала в правой тумбе стола. Да, да, в этой.

* * *

Эллен Лонсдейл сидела в высоком кресле с прямой спинкой, придвинутом вплотную к постели Алекса, она держала сына за руку. Алекс лежал на спине; подвеска удерживала гипс на левой руке сантиметрах в двадцати над матрацем. Лица почти не было видно – его скрывали бинты и маска респиратора. Вокруг кровати стояло много аппаратов. Эллен не знала их предназначения – она понимала лишь, что эти шланги, мониторы и ящики каким-то образом поддерживают жизнь ее мальчика.

Она сидела в этом кресле уже почти пять часов. Небо за окном начало светлеть, и Эллен с трудом привстала, чтобы увидеть глаза своего сына, глаза Алекса.

Раз он жив – они должны быть открыты. Эта мысль почему-то упорно преследовала ее.

Равно как и другие, не менее странные мысли.

Например, несколько раз она ловила себя на том, что внимательно следит за ритмичными колебаниями респиратора. Почему он до сих пор не остановился?

А когда Алексу сделали очередной анализ – она уже не помнит, чего именно, – она, дотронувшись до его руки, отдернула пальцы. Рука сына была теплой; и это почему-то испугало ее.

Впрочем, почему – она понимала.

Потому что, несмотря на все уверения врачей, жуткое ощущение того, что сын мертв, не покидало ее.

По временам она беспокойно вглядывалась в мониторы – ее удивляло, что они продолжают вычерчивать зелененькую кривую – жизнь Алекса.

Ведь он мертв – и по темному экрану должна бежать прямая, только прямая линия...

Потом она долго уверяла себя, что он только спит, а вовсе не умер.

Если бы только он действительно спал...

Нет, он был в коме, и что бы там ни говорили ей, он вряд ли сможет из нее выбраться.

В каком-то уголке сознания назойливый голос без устали твердил ей, что она дожидается не того, когда сын ее откроет глаза и произнесет "мама". Нет – она ждет, когда решится собственной рукой снять с его запекшихся губ респиратор и избавить от страданий – и его, и себя.

Она не помнила, как долго звучал в ней этот мерзкий голос, но понимала, что мало-помалу начинает верить ему. Все равно сегодня, чуть позже – или завтра, может быть – когда результаты всех тестов будут изучены, ей и Маршу придется принять самое трудное решение в их жизни.

Смогут они?

Если мозг Алекса все же мертв, поддерживать в теле его подобие жизни было бы просто жестоко – по отношению к Алексу.

И по отношению к ним.

Она вновь уставилась на приборы, плотным кольцом окружавшие смертное – она была в этом уверена – ложе ее ребенка.

Почему они не дадут ему спокойно умереть?

И тут же поняла – что бы с ним ни случилось, каков бы ни был приговор врачей, умереть ему – она сама – ни за что не позволит.

Потому что если бы могла сделать это – то уже бы наверняка сделала. Возможностей за последние часы у нее было немало. Всего-навсего снять с лица Алекса респиратор. Она умеет отключать сигнализацию. Да и заняло бы это совсем немного времени – одну или две минуты.

Но она не сделала этого. И хотя голос в дальнем уголке мозга продолжал уверять ее, что ее сын мертв, другой голос, возражавший – он жив, и не может умереть, – с каждым часом звучал все громче.

Дверь в палату неожиданно распахнулась и на пороге появилась Барбара Фэннон; тихо прикрыв за собой дверь, она озабоченно взглянула на Эллен.

– Господи, уже восемь утра. Вы же здесь всю ночь, Эллен.

– Я знаю. – Эллен невесело улыбнулась в ответ.

– Марш в кабинете у Фрэнка, первые результаты уже обработаны. Они сказали, что ждут вас, и...

Несколько мгновений Эллен раздумывала, потом медленно покачала головой.

– Нет. Я останусь здесь, с Алексом. Все, что мне... положено знать, Марш и сам мне скажет.

Секунду Барбара колебалась, затем кивнула.

– Хорошо, я передам ему. – Она вышла из палаты, оставив Эллен с Алексом.

* * *

– Дела, в общем, плохи, – сообщил Фрэнк Мэллори. – То есть ситуация близка к наихудшей. И боюсь, что...

– Посмотрим. – Шок и усталость последних часов, казалось, лишили голос Марша Лонсдейла какой бы то ни было интонации. Разум – и это удивляло его самого – оставался, однако, абсолютно ясным. Медленно и скрупулезно он еще и еще раз просматривал результаты многочисленных тестов, проделанных за прошедшую ночь, надеясь, что хотя бы один из них даст ему повод сомневаться в мрачных прогнозах Фрэнка.

Но, похоже, Мэллори прав. Положение действительно было критическим.

Наибольшее опасение вызывало обширное повреждение коры головного мозга. Обломки костей, казалось, усеяли его сплошь; кора была словно вспахана ими. Височная область пострадала больше всего – но и лобный и теменной отделы тоже находились не в лучшем состоянии.

– Ладно... я, в общем-то, в этом не специалист, – произнес наконец Марш, не решаясь высказать то, что они с Фрэнком прекрасно знали: пациенты в состоянии Алекса автоматически заносятся в категорию "неоперабельный случай".

Сам Фрэнк Мэллори всегда предпочитал выражаться определенно.

– Марш... если он вообще выживет, он наверняка не сможет говорить и ходить... а возможно, даже и слышать. Зрение, быть может, он сохранит – затылочный отдел поврежден меньше других, ты сам видел. Но это вряд ли ему поможет – он просто не сможет отдавать себе отчета в происходящем вокруг... да даже о себе самом, чего там... И все это, повторяю, – только в том случае, если он все же выйдет из комы.

– Нет, Фрэнк, я не верю в самое худшее, – взгляд Марша, устремленный на коллегу, был холоден.

– Не веришь или не хочешь верить?

– В данном случае это неважно, – бесстрастным тоном ответил Марш. – Для Алекса будет сделано все, на что только способна медицина.

– Само собой, Марш, – пожал плечами Фрэнк. – Ты же сам знаешь – мы все будем стараться сделать для него все возможное.

Марш Лонсдейл, казалось, не слышал его.

– Фрэнк... я хочу, чтобы ты разыскал Торреса из Пало Альто.

– Торреса? – удивился Фрэнк. – Раймонда Торреса?

– А ты думаешь, кто-нибудь, кроме него, сможет помочь моему сыну?

Мэллори молчал, раздумывая, почему именно этому человеку решил Марш Лонсдейл доверить жизнь Алекса.

Родившийся и выросший в Ла-Паломе, Раймонд Торрес был одним и самых одаренных студентов медицинского колледжа, собственно, сомнений в его одаренности никогда ни у кого не возникало. Из Ла-Паломы Торрес уехал давно, сразу после окончания колледжа, и обосновался в Пало Альто, приезжая в родной город лишь иногда, чтобы навестить свою старую мать Марию. Среди старожилов-"калифорниос" ходили сплетни о том, что мать свою Раймонд Торрес не любит. Она, дескать, напоминает ему о происхождении, а именно об этом Раймонд Торрес жаждал забыть больше всего на свете. О нем и так долгое время говорили как о курьезе – парнишка с задворок миссии сумел каким-то образом выбиться в люди.

Однако за годы, проведенные вдали от Ла-Паломы, Торрес сумел приобрести репутацию человека-загадки даже в самых авторитетных медицинских кругах. Для тех, кто относился к нему с почтением, его высокомерие и отчужденность были несомненными признаками гениальности, для противников – типичными "симптомами выскочки", которому приходится отвоевывать себе место под солнцем.

Не подлежал сомнению, по крайней мере, один факт – Раймонд Торрес был одним из крупнейших специалистов в стране по структуре и деятельности человеческого мозга. В последние годы он несколько изменил направление своих исследований – теперь сферой его интересов стали нейрохирургия и некоторые смежные области.

– Но ведь большинство его работ – на стадии эксперимента, – напомнил Фрэнк. – И, думаю, на человеческом мозге он свои методы еще не опробовал.

– Раймонд Торрес, – голос Марша дрожал, и Фрэнк понял, что прежний бесстрастный тон был лишь попыткой скрыть переполнявшее его отчаяние, – Раймонд Торрес знает о человеческом мозге больше, чем кто-либо другой в нашей, черт ее возьми, благословенной стране. Его опыты по восстановлению функций, Фрэнк, – это больше, чем невозможное. То есть и я бы ни за что не поверил в них, если бы мне не довелось самому увидеть результаты. И я хочу, чтобы он сделал это же с Алексом.

– Но, Марш...

Но Марш уже вскочил на ноги, нетерпеливым движением сдвинув на край стола стопку рентгенограмм, распечаток, графиков и разных других бумаг, описывавших и изображавших с разных сторон изуродованный мозг его сына.

– Алекс еще жив, Фрэнк. И пока он жив, я должен помочь ему. Как – неважно. Я не могу просто взять и оставить все это как есть – ты же сам понимаешь, чем это может ему грозить. "Овощ" – помнишь, как нас коробило от этого слова в колледже? А перспектива – ты же сам сказал мне – именно такова. Хуже этого не может быть ничего, Фрэнк, поэтому приезд Торреса – это хотя бы надежда. Позвони ему, прошу тебя. Прямо сегодня. И скажи, что я хочу поговорить с ним. Просто поговорить. Может быть, удастся убедить его приехать.

Видя, что Мэллори все еще колеблется, Марш подошел к нему и осторожно взял за локоть.

– Фрэнк, пойми, Алекс – это все, что у меня есть. Я не могу дать ему умереть. Самому мне тогда жить, будет незачем.

Когда Марш вышел из кабинета, Фрэнк Мэллори поднял трубку и набрал номер клиники в Пало Альто, где находилась лаборатория Торреса. Разговаривали они примерно двадцать минут – и почти все это время он убеждал Торреса в необходимости увидеться с Маршем Лонсдейлом.

Торрес, по обыкновению, не стал ничего обещать, но согласился встретиться с бывшим однокашником и посмотреть пациента.

Фрэнк повесил трубку. В глубине души он надеялся, что Торрес откажет ему.

Глава 5

Марш Лонсдейл приехал в Пало Альто, где располагалась лаборатория Раймонда Торреса, утром. Сколько он ни пытался заставить себя думать только о деле, приведшем его сюда, ощущение безнадежности и тоски все сильнее сжимало сердце.

Здание института, где располагалась лаборатория Торреса, впечатляло еще издали – своим безобразием. Начинали его строить явно как усадьбу, с большим размахом. Последующие владельцы решили пристроить к основному зданию два крыла и, надо отдать им должное, постарались как-то подогнать их под георгианский стиль центральной части. Однако неудачно – в итоге крылья выстроили в функциональном стиле начала века, который выглядел просто-таки худосочным по сравнению с георгианской мощью главного здания. Строение было окружено стриженым газоном с редкими пальмами; о нынешнем предназначении этого своеобразного памятника архитектуры можно было догадаться лишь по медной доске, укрепленной на большом камне у поворота с основного шоссе на дорогу, ведущую к самому зданию. Надпись на доске гласила: "Институт мозга".

Когда Марш вошел в вестибюль, девушка, сидевшая за конторкой, сразу повела его в кабинет Торреса. Взяв у Марша все его бумаги, она передала их Торресу, но тот, бегло просмотрев, отдал их ассистенту. Взяв папку, ассистент вышел, Торрес предложил Маршу сесть, после чего с излишней, на взгляд Марша, тщательностью принялся набивать и раскуривать трубку.

Маршу потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что манеры и внешность Торреса не соответствовали традиционному образу крупного ученого. Высокий, сухощавый, резкие черты лица – в обрамлении рано поседевших длинных волос, более уместных для актера или певца, чем для нейрохирурга. "Голливудскую" внешность Торреса еще более подчеркивал шелковый, с отливом костюм и холодная, высокомерная, на взгляд Марша, манера держаться. Несмотря на всю свою славу в научном мире, Раймонд Торрес на первый взгляд сильно напоминал преуспевающего домашнего врача в богатом квартале, скорее интересующегося еженедельной партией в гольф, чем собственной медицинской практикой.

Разожженная и пускающая клубы дыма трубка не добавила разговору оживления – собственно, он состоял из нескольких фраз, которыми Торрес удостоил Марша между двумя затяжками. К сожалению, он не сможет дать доктору Лонсдейлу окончательный ответ до тех пор, пока результаты тестов не будут досконально изучены сотрудниками лаборатории. А это займет, очевидно, весь сегодняшний день.

– Я подожду, – кивнул Марш.

Торрес, кинув острый взгляд на коллегу, пожал плечами.

– Как пожелаете... но я могу с тем же успехом позвонить вам, чтобы сообщить о результатах и о решении.

Марш покачал головой.

– Нет. Я предпочел бы услышать о нем от вас лично. Поймите, Алекс – мой единственный сын. А обратится мне больше, кроме вас, не к кому.

Торрес поднялся со стула и снова кинул на Марша взгляд, в нем явственно прочитывалось – "аудиенция окончена".

– Что ж, могу вам только сказать еще раз – как пожелаете, доктор Лонсдейл. Покорнейше прошу извинить – сегодня у меня очень плотный график.

Марш, не веря услышанному, в упор смотрел на хирурга.

– То есть... вы даже не хотите, чтобы я вкратце описал вам ситуацию?

– Но это же все есть в ваших записях, не так ли? – Торрес удивленно поднял на него глаза. – Я подробнейшим образом ознакомлюсь с ними...

– Моего сына, доктор Торрес, в этих записях нет, – Марш изо всех сил старался подавить раздражение. Торрес, казалось, несколько секунд обдумывал услышанное, но когда он снова заговорил, тон его оставался по-прежнему сухим и ровным.

– Видите ли, доктор Лонсдейл, я – исследователь. И стал им именно потому, что никогда не имел наклонностей домашнего терапевта. Многие, я знаю, считают, что мне следовало бы быть более любезным с... с окружающими. Извините, но, откровенно говоря, меня это не волнует – нисколечко. Моя задача – помогать людям делом, а не утешать их. И для того, чтобы помочь вашему сыну, мне не нужно знать его биографию. Меня не интересует ни его личность, ни обстоятельства жизни, ни даже сама авария. Мне нужно знать лишь все о полученных им травмах – чтобы на основе беспристрастного анализа решить, могу ли я помочь ему или нет, к сожалению. Иными словами, вся интересующая меня информация о вашем мальчике должна содержаться в привезенных вами бумагах. Если в них чего-то не хватает, мои ассистенты постараются добыть недостающую информацию. Коль скоро вы решили провести здесь остаток дня – пожалуйста, как вам будет угодно. Но, откровенно говоря, сомневаюсь, чтобы в вас возникла нужда. Единственное, что мне действительно будет необходимо, – это консультация с лечащим врачом мальчика.

– Это Фрэнк Мэллори, доктор.

– Кто бы ни был. – Торрес равнодушно пожал плечами. – Но если вы все же решили остаться – чувствуйте себя как дома, коллега. У нас в Институте роскошная библиотека. – Неожиданно он улыбнулся. – Библиотека, как вы понимаете, сугубо специальная – все о нашей работе. Вы можете, при желании, ознакомиться и с моими работами.

Откровенное самолюбование Торреса не смутило Марша. Без Торреса его сыну не жить – эта мысль постепенно переросла в уверенность. К двум часам дня уверенность Марша даже возросла – недостатки Раймонда Торреса как человека с лихвой восполнялись его профессиональными способностями.

Работы, с коими Марш ознакомился, сидя в институтской библиотеке – а он успел одолеть примерно три десятка статей, чтение отвлекало его от мыслей о сыне, – поражали прежде всего широтой интересов автора. Торрес не только досконально изучил строение человеческого мозга, но и был одним из ведущих специалистов в теории и практике мозговой деятельности. В нескольких его статьях были описаны методы, с помощью которых можно было отключать поврежденные отделы мозга, передавая их функции здоровым частям коры. И хотя главным выводом во всех статьях было то, что чудеса человеческого мышления поддаются все-таки медицинскому контролю, во вех присутствовала и неизменная оговорка – человечество лишь начинает познавать истинные возможности мозга. Вывод одной из публикаций Торреса особенно привлек внимание Марша:

"Система защиты человеческого мозга обладает, на мой взгляд, практически неограниченными возможностями. В частности, в ходе недавних экспериментов нами было установлено, что при нарушении работы одного из отделов мозга функции этого отдела берет на себя неповрежденный участок коры. Иными словами, каждый отдел мозга не только знает, чем занимаются соседние, но и может при необходимости взять на себя функции любого из соседних отделов. Таким образом, сугубо медицинский аспект проблемы состоит, по нашему мнению, в том, чтобы убедить даже сильно поврежденный мозг не сдаваться, а начать работу по распределению функций".

* * *

Марш перечитывал эту статью раз, наверное, в пятый, когда на пороге библиотеки появилась, улыбаясь, девушка из приемной.

– Доктор Лонсдейл? Доктор Торрес хотел бы побеседовать с вами.

Отложив журнал, Марш прошел вслед за девушкой в кабинет Торреса. Хозяин кабинета, кивнув Маршу в знак приветствия, указал ему на кресло рядом с письменным столом. В другом таком же кресле Марш с удивлением увидел Фрэнка Мэллори.

– Фрэнки? Ты здесь?..

– Это я вызвал доктора Мэллори, – рассеял сомнения Марша звучный голос хозяина кабинета. – Нам с ним нужно уточнить кое-какие детали, если позволите.

– Но Алекс...

– Его состояние стабильно, Марш, – Фрэнк успокаивающе поднял руку. – Никаких изменений за последние несколько часов. Бенни все время с ним, и сестры дежурят круглосуточно.

– Может быть, мы могли бы продолжить? – в голосе Торреса явственно слышалось нетерпение. Повернувшись к пульту управления экраном на стене над столом, он щелкнул тумблером. На экране засветилось сильно увеличенная фотография мозга.

– Рискую вас удивить, – повернулся Торрес к гостям, – но это совсем не то, что вы думаете.

– Простите?

– Это не фотография, как, очевидно, показалось вам, а компьютерная модель мозга пациента по имени Александр Лонсдейл. – Выдержав эффектную паузу, Торрес добавил: – До катастрофы, естественно.

Марш и Мэллори снова повернулись к экрану.

– Итак, перед нами картина происшествия, – ровным голосом продолжал Торрес. – Или, вернее, реконструкция его. – Он нажал несколько кнопок на клавиатуре перед экраном, и изображение чуть сдвинулось вверх; внезапно в нижней части появилось темное пятно, стремительно "наехавшее" на изображение мозга, сплющив и исказив его. Как в кино, подумал Марш, только киношники вряд ли будут снимать изнутри человеческую голову, которую проламывают на глазах у зрителей.

В замедленном воспроизведении было отчетливо видно, как череп треснул, затем проломился, и куски кости вошли в мозг, вспарывая, подобно тупым ланцетам, нежную ткань коры. Мэллори и Торрес смотрели молча, не отрываясь, но Марш против воли прикрыл глаза и из его горла вырвался сдавленный стон, отчетливо слышный в тишине кабинета. Изображение на экране внезапно застыло, дотянувшись до клавиатуры, Торрес снова пощелкал кнопками, и на экране появился тот же мозг... нет, теперь он выглядел совсем по-другому.

– Боже, – выдохнул Мэллори. – Но это же... этого не может быть!

– Что вы имеете в виду? – осведомился Торрес.

– Это... это мозг Алекса... то есть он выглядел именно так, когда его только привезли после катастрофы... Но как... как вам удалось?..

– Я объясню вам чуть позже, – кивнул Торрес. – Пока же, доктор Мэллори, я прошу вас сосредоточиться на этой модели. Это очень важно. Итак: насколько точно эта модель воспроизводит состояние мозга пациента непосредственно после катастрофы? – Он предостерегающе поднял руку. – Прошу вас воздержаться от скоропалительных выводов. Изучите модель как следует. Если потребуется, я могу развернуть ее под любым углом, чтобы вы могли видеть интересующий нас объект со всех точек. Но мне необходимо знать, насколько она верна.

Некоторое время Марш, уже плохо воспринимая происходящее, следил, как Мэллори, подавшись к экрану, тщательно изучает изображение, то и дело прося Торреса развернуть его под тем или иным углом. Наконец, глубоко вздохнув, он кивнул.

– Модель абсолютно точная, доктор Торрес. Можно сказать, совершенная. Если и есть в ней неточности – я их не могу обнаружить.

– Прекрасно. Тем легче для вас окажется следующий этап. Прошу вас, не говорите ничего – только внимательно смотрите. Но если ваша память с чем-то не согласится – немедленно скажите мне.

На экране появилось изображение пинцета, который начал удалять из ткани мозга частицы черепа. Затем пинцет исчез, уступив место зонду. Зонд дернулся, и на оболочке появилась свежая ранка. Мэллори, сглотнув, конвульсивно дернулся.

Изображение на экране воспроизводило операцию до мельчайших деталей; каждый кусок кости, извлеченный из мозга Алекса, сопровождался новым движением зонда и новой раной. Наконец, когда стало казаться, что эта демонстрация никогда не закончится, экран погас.

Мэллори сидел не шелохнувшись, перед его глазами все еще стояла только что показанная ему картина проведенной им же самим операции.

– Ну как? – послышался голос Торреса.

Мэллори наконец выдохнул.

– Если вы хотели уличить меня в некомпетентности, это можно было сделать куда менее сложным путем.

– Не будьте смешным, – Торрес слегка нахмурился. – Мне совершенно незачем тратить время на подобного рода представления, кроме того, вас никак не назовешь некомпетентным. Принимая во внимание обстоятельства, вы сделали все возможное – и даже больше. Все, что мне нужно знать, – точно ли воспроизведен ход операции.

После секундной паузы Мэллори кивнул.

– Боюсь, что совершенно точно. Прошу извинить меня. Я действительно делал все, на что был способен.

– Вам незачем извиняться, – тон хозяина кабинета стал холоден. – А над вопросом подумайте еще раз.

– Все точно, – кивнул Фрэнк. – А теперь можете сказать, как вы все это делаете?

– Сам я не занимаюсь этим, – ответил Торрес. – Все делают наши компьютеры. Последние шесть часов, – он взглянул на часы на каминной доске, – мы закладывали в них информацию. В основном – результаты сканирования, которое вы сделали в Ла-Паломе. И, к счастью, превосходно сделали. Но наш компьютер копает, так сказать, несколько глубже вашего. Ваш способен воспроизвести любой участок мозга под любым углом – в двух измерениях. Наш – посложнее... – Внезапно глаза его, до того момента смотревшие спокойно и холодно, загорелись странным огнем. – При наличии всех необходимых данных он способен воспроизвести все, что произошло с мозгом Александра Лонсдейла с момента аварии до процедуры сканирования. Так что мы имеем возможность воспроизвести и размеры, и форму инородного тела, и даже угол его соприкосновения с черепом. То же можно сказать и относительно полученных повреждений. То, что мы видели, воспроизводит реальную ситуацию с точностью примерно 99,624 процента – при условии, что исходные данные были верны. Поэтому я и просил вас, доктор Мэллори, как можно более тщательно изучить модель.

Если бы вы обнаружили в ней какие-то существенные ошибки – это значило бы, что исходные данные нуждаются в уточнении. Но вы их не обнаружили – а значит, мы можем предположить, что вся ситуация была воспроизведена абсолютно точно.

Пока Мэллори молча сидел, обдумывая увиденное, Марш наконец задал Торресу не дававший ему покоя вопрос.

– Но разве эта стадия – самая важная? Логически наиболее важной представляется следующая ступень...

– Абсолютно верно, – прервал его Торрес. – И потому призываю вас быть предельно внимательными. Процессы будут воспроизводиться в ускоренном режиме – но это как раз то, что, по моему мнению, может быть сделано, чтобы помочь Александру.

– Мы зовем его Алексом, – Марш сам удивился собственным словам.

Торрес удивленно приподнял брови.

– А... очень хорошо. Алексу. Собственно, совершенно не имеет значения, как его зовут. – Не обратив внимания на гневный взгляд Марша, он снова потянулся к клавиатуре. Изображение на экране снова задвигалось; Марш и Мэллори, затаив дыхание, следили, как скальпель слой за слоем снимает оболочку мозга. Некоторые участки были удалены полностью; другие, тоже удаленные, были затем словно вложены на место. Кровавая мешанина на экране начала постепенно утрачивать черты хаоса; и вот медленно, очень медленно руки человека начали восстанавливать мозг – с теменной доли, потом затылок, височные... Вскоре все было кончено – и бесформенная груда на экране вновь приняла очертания человеческого мозга. Некоторые участки, однако, покрывал разных оттенков красный цвет, Марш недоумевающе смотрел на экран.

– Эти области более не будут задействованы, – объяснил Торрес. – Светло-розовые – те, что находятся глубже в коре, ярко-красные – расположенные ближе к поверхности. То есть градация, я полагаю, вполне наглядна.

Мэллори кинул быстрый взгляд на Марша, но тот был полностью поглощен застывшим на экране изображением. Наконец он повернулся к Торресу; Фрэнк заметил, что Марш с силой прижал к подбородку сплетенные пальцы – верный признак волнения.

– Все, что вы показали нам, доктор Торрес, – в чистом виде научная фантастика. Глубина надрезов, на которую вы претендуете, и масштабы оперативного вмешательства могут иметь только один исход – летальный. Ведь вы, насколько я понял, заявляете о возможности восстановить мозг Алекса за счет реконструкции нервных клеток. Сомневаюсь, чтобы вы или кто-нибудь другой могли сделать подобное.

Ответом Маршу был лишь сдавленный смешок.

– Разумеется, вы правы, доктор Лонсдейл. Я не в состоянии сделать этого – уверяю вас, и никто не сможет. Я, видите ли, всего лишь человек – и для такой работы слишком неуклюж и велик... и вот именно поэтому вам придется привезти сюда вашего Алексан... прошу прощения, Алекса. – Торрес щелкнул тумблером, изображение на экране погасло. – А сейчас пойдемте со мной. Я намерен еще кое-что показать вам.

Покинув кабинет Торреса, они направились в западное крыло здания института. Охранник у входа, увидев приближавшуюся к нему группу людей, насторожился, затем, узнав Торреса, кивнул и снова вперился взглядом в телевизионный монитор под потолком. Еще пара шагов – и они оказались в предоперационной. Не говоря ни слова, Торрес отошел в сторону, пропуская Мэллори и Марша в двойные двери.

Ничего необычного, однако, они не увидели – стол посреди белого квадратного зала, никелированные стойки с обычным для любой операционной оборудованием. Однако сооружение у правой стены привело Мэллори и Марша в некоторое изумление – ничего подобного им раньше видеть не приходилось.

– Перед вами микрохирургический агрегат, управляемый компьютером. Робот, по сути дела. А еще проще – прибор, позволяющий хирургу – то есть мне в данном случае – повысить точность работы с миллиметров до миллимикрон. В него входит электронный микроскоп, компьютерная программа!, по сравнению с которой то, что вы видели в моем кабинете, выглядит, как... бухгалтерские счеты рядом с микрокалькулятором. В некотором смысле – в голосе Торреса зазвучала плохо скрытая гордость, – сконструировав эту машину, я превратился из нейрохирурга во вполне обычного оператора. Она делает за меня все – микроскоп собирает данные, компьютер анализирует их, принимает решение... И в конце концов уже она советует мне, что куда подсоединить – да и пользуюсь я для этого тоже увеличенной компьютерной моделью. А робот переносит мои действия на реальный человеческий мозг. И неплохо это делает – можете мне поверить. Так что физические повреждения, нанесенные мозгу сына доктора Лонсдейла, устранимы – вполне.

Несколько минут Марш пристально изучал сооружение, затем повернулся к его создателю. Когда он заговорил, в его голосе уже нельзя было расслышать звенящие нотки – остались лишь безмерная усталость и неуверенность.

– А какова вероятность того, что Алекс... сможет пережить операцию?

Торрес слегка нахмурился.

– Предлагаю вам вернуться в мой кабинет. Там я смогу ответить на этот вопрос точнее.

По пути в кабинет Торреса никто из них не произнес ни слова. Войдя, Марш и Мэллори заняли кресла около письменного стола хозяина, сам же Торрес, захчопнув дверь, опять включил матовый экран над столом. Несколько прикосновений длинных тонких пальцев к клавиатуре – и строчки словно сами выплеснулись на монитор:

В случае оперативного вмешательства:

Вероятность выживания спустя одну неделю 90%

Вероятность восстановления сознания 50%

Вероятность частичного выздоровления 20%

Вероятность полного выздоровления 0%

Без оперативного вмешательства:

Вероятность выживания спустя одну неделю 10%

Вероятность восстановления сознания 02%

Вероятность частичного выздоровления 0%

Вероятность полного выздоровления 0%

Несколько минут Марш и Мэллори в молчании изучали столбцы цифр, затем, не отрывая взгляда от экрана, Марш обратился к Торресу:

– А что именно подразумевается под этим... частичным выздоровлением?

– Прежде всего – возможность сохранить самостоятельное дыхание, способность осознавать происходящее и осуществлять... м-м-м... коммуникации с окружающим миром. При отсутствии хотя бы одного из этих критериев говорить о выздоровлении, я полагаю, не представляется возможным. Хотя, так сказать, технически подобный пациент обычно считается пришедшим в сознание, я продолжаю считать его находящимся в состоянии комы. И более того, уверен – оставлять такого рода пациентов в живых негуманно; я не верю, что эти люди не страдают – они просто неспособны выразить свое страдание. Лично я бы не смог выдержать такое существование – даже несколько дней.

Марш чувствовал, как внутри поднимается горячая волна гнева – ведь этот лабораторный червь таким бесстрастным тоном рассуждает о его сыне, об Алексе... И в то же самое время он понимал, что с большинством доводов Торреса он согласен... Он был так поглощен этим противоречием внутри себя, что главный вопрос пришлось задать Фрэнку Мэллори:

– А... полное выздоровление, доктор?

– Именно – полное выздоровление, – кивнул Торрес. – Но в данном случае полного выздоровления, увы, не предвидится. Повреждения коры мозга слишком обширны. Как бы успешно ни прошла операция, полное выздоровление вне обсуждений. Однако есть вероятность – именно вероятность, подчеркиваю – восстановления многих утраченных функций мозга. Пациент, возможно, будет ходить, говорить, думать, слышать и чувствовать. Или – любая комбинация из перечисленных функций.

– То есть вы, как я понял, согласны провести эту операцию?

Торрес пожал плечами.

– Я, знаете ли, не люблю авантюр. Потому как чувствителен к неудачам.

Марш снова почувствовал, как к горлу подступает горячий ком.

– К неудачам? – выдохнул он, вплотную подойдя к Торресу. – Речь идет о моем сыне, доктор. Без вашей помощи он умрет. Так что дело тут не в неудаче или успехе. Простите за банальность – жизнь или смерть.

– Я не говорил, что отказываюсь, – голос Торреса звучал так же невозмутимо, словно он не заметил состояния собеседника. – И при определенных условиях возьмусь за это.

Вздох облегчения, вырвавшийся у Марша, словно отбросил его назад; он обессиленно привалился к спинке кресла и закрыл глаза.

– Любые, – едва слышно произнес он. – Любые условия...

Мэллори неожиданно резко повернулся к хозяину кабинета.

– Какие именно условия вы имеете в виду, доктор?

– Самые элементарные. Во-первых – мне будет предоставлен полный контроль над ходом операции и последующих процедур в течение того срока, который я сочту необходимым... а во-вторых, я не несу никакой ответственности за возможные последствия как во время операции, так и реабилитационного периода. – Марш хотел было возразить, но Торрес продолжал, не дав ему опомниться: – Под реабилитационным периодом я имею в виду срок, который пройдет с окончания операции до того момента, когда я – и только я – признаю пациента готовым к выписке. – Выдвинув ящик стола, он извлек оттуда голубоватый бланк. – Вот договор, который должны подписать родители мальчика, то есть вы и мать. Можете прочесть, если хотите; по моему мнению, вы даже должны это сделать, но предупреждаю, менять в нем я ничего не стану. Либо вы подписываете, либо нет. Если вы и ваша супруга согласны – прошу немедленно привезти вашего сына сюда. Чем больше проходит времени, тем больше риск. Как вы, вероятно, знаете, пациенты в таком состоянии быстро теряют силы. – Торрес поднялся со стула, давая понять, что беседа окончена. – Прошу простить меня за то, что отнял у вас столько времени.

Мэллори встал почти одновременно с Торресом.

– Но предположим, что супруги Лонсдейл согласны, – когда вы думаете назначить операцию и сколько времени она займет?

– Операция будет завтра, – голос Торреса звучал без всякого выражения. – Займет это по крайней мере восемнадцать часов, потребуется пятнадцать человек персонала. И помните, – он повернулся к Маршу, – вероятность неудачи – по меньшей мере процентов восемьдесят. Снова прошу извинить меня, но я не привык лгать людям.

Распахнув дверь, он придержал ее, пропуская Марша и Фрэнка, затем с силой захлопнул ее за их спинами.

* * *

Раймонд Торрес еще долго оставался в своем кабинете после того, как его покинули двое врачей из Ла-Паломы.

Из Ла-Паломы.

Странно, что этот случай – пожалуй, самый сложный во всей его практике – связан не только с его родным городом, но и с женщиной, мысли о которой не оставляли его всю жизнь.

Интересно, вспомнит ли Эллен Лонсдейл хоть что-нибудь о нем? Кто он? Или, вернее, кем он был когда-то...

Нет, наверное.

Ведь в Ла-Паломе, как и во всей Калифорнии, потомки старых калифорниос – к которым относился и он – в глазах гринго были обычными латиносами, а может быть, и того хуже. В лучшем случае их не замечали, в худшем – презирали или ненавидели.

А в ответ, разумеется, и он, и его друзья еще больше ненавидели и презирали проклятых гринго.

Ах, как хорошо – до сих пор! – помнил доктор Торрес долгие ночи в маленькой грязной кухне, где бабушка терпеливо выслушивала жалобы его матери и сестер на несправедливость тех, в чьих домах они работали прачками и служанками, и в утешение рассказывала им легенды о былых временах, еще до ее рождения, когда гасиендой владело семейство Мелендес-и-Руис, а никаких гринго еще не было в Калифорнии. Все тогда было по-другому, и белые дома на холмах служили пристанищем для старинных испанских семей – Торрес, Ортис, Родригес и Фло-рес... имена звучали в бабушкиных устах, словно музыка. В который раз принималась она рассказывать предание о чудовищном злодеянии на их гасиенде, и об изгнании, когда старые семьи были лишены всего – богатства, земли, домов, – и постепенно потомки их превратились в обычных нищих пеонов. Но, неизменно добавляла она, придет день, когда все вернется. Им же остается одно – не дать угаснуть праведной ненависти до того дня, когда в Ла-Палому придет сын дона Роберто де Мелендес-и-Руиса и прогонит гринго с их земли, вернет калифорниос дома и былую славу.

Раймонд терпеливо слушал ее – и знал, что все это, увы, неправда. Предания бабушки – всего лишь старые сказки, и ее разговоры про грядущеее возмездие – есть пустое сотрясение воздуха, они столь же бесплотны, как привидение, которое, по ее мнению, должно было его совершить. И когда пару лет спустя бабушка умерла, он думал, что с ней умерли и все сказки, но нет – оказалось, она успела передать их матери; и теперь та жила ожиданием того дня, когда все – повторяла теперь и она – должно вернуться.

Но ничто не вернется, и гринго так же будут ходить по калифорнийской земле. Однако способ отомстить есть – и знает его он, Раймонд Торрес. Он нашел другой путь, и ему ни к чему обращать внимания ни на нападки гринго, ни на глупые разговоры его сородичей о грядущем судном дне. Его месть будет простой и жестокой. Он узнает все, чем гордятся гринго, – получит такое же образование, как они, превзойдет их в этом и будет сам смотреть на них свысока; но его превосходство будет реальным, и гринго сами однажды это почувствуют.

И вот настал этот день – теперь он нужен им.

И он поможет – хотя представляет, какую ярость вызовет это у матери.

Он поможет им, потому что за все годы презрения, ненависти и насмешек они заплатят ему одним – признанием того, что он – равный. И теперь он заставит понять их, что всегда был равным, даже когда жил в лачуге за кладбищем.

И этот случай, эта нелепая катастрофа на темном шоссе неожиданно предоставила ему прекрасный шанс.

Да, для этого нужен опыт – но ему ли жаловаться на недостаток опыта – и еще кое-что... и вот это поможет ему не только вернуть к жизни Алекса Лонсдейла, но вселить в него силы, далеко превосходящие обычные человеческие возможности.

Подготовку к операции нужно начать сегодня. Сейчас. Немедленно.

Он заставит их признать его гением – и это будет самая лучшая месть.

* * *

– Но почему он не может оперировать его здесь? – в который раз спрашивала мужа. Эллен Лонсдейл. Несколько часов крепкого сна прогнали свинцовую усталость после бессонной ночи, но даже сейчас смысл слов Марша доходил до нее с трудом.

– Из-за оборудования, – Марш уже неоднократно повторял одну и ту же фразу. – У него в операционной много специальной аппаратуры. Ее нельзя перевезти сюда – по крайней мере, невозможно сделать это быстро, к тому же в операционной нашего Центра она просто-напросто не поместится.

– Но Алекс... будет жить?

Но этот вопрос отвечать пришлось Фрэнку.

– Не могу ответить определенно, – Мэллори сокрушенно развел руками. – Надеемся, что он выживет. Пульс у него слабый, но ровный, респиратор и все к нему необходимое установим в машине, когда повезем... Кстати, в Пало Альто есть передвижная лаборатория, можем воспользоваться ею...

После томительной паузы Марш подошел к жене.

– Тебе придется все же решить что-то, Эллен. На этой... бумаге должны быть обе наши подписи.

С минуту Эллен молча смотрела на мужа, не видя его, мысли ее унеслись далеко-далеко в прошлое...

Раймонд Торрес. Симпатичный, высокий; странные, горящие темным огнем глаза. Но никто из девчонок не пытался даже заговорить с ним. Его считали талантливым. Да, точно – он был самым способным в классе. Но ей он казался каким-то не таким – причем она никак не могла понять почему; да ей было и все равно в общем-то. Вел он себя всегда так, словно он в чем-то лучше других – больше знает... потому у него и друзей-то никогда не было даже среди своих, мексиканцев. Могла ли она представить в то время, что от него будет зависеть жизнь ее сына...

– А какой он? – неожиданно спросила она.

Марш с удивлением посмотрел на нее.

– Тебя это волнует?

После секундного колебания Эллен отрицательно мотнула головой.

– Нет, не думаю... Но я знала его, давно, и тогда он был каким-то... казался высокомерным, что ли, иногда это даже пугало меня. У нас в классе его не очень любили.

Марш натянуто улыбнулся.

– Он и сейчас такой. Высокомерный, как ты сказала... и мне он тоже не понравился. Но он может спасти жизнь нашего Алекса.

Эллен снова замолчала. За прожитые годы они с Маршем научились друг друга понимать с полуслова... столько было переговорено, решено самых разных проблем... но в последние несколько месяцев все это вдруг исчезло. Слишком заняты они были. И просто потеряли былую способность понять друг друга. И теперь, когда жизнь сына в опасности, ей придется согласиться с решением мужа.

Эллен опомнилась.

– Ведь выбора у нас нет... верно? – медленно произнесла она. – Поэтому надо пробовать. – Взяв со стола шариковую ручку, она одним росчерком вывела на голубом бланке подпись, не читая его, и, глядя в сторону, протянула Маршу. Внезапно промелькнувшая мысль заставила ее снова повернуться к нему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.