Сергей Могилевцев
Собачья жизнь
комедия в двух действиях

Веселая комедия, действие которой происходит во дворе маленького южного города на берегу моря. В доме живут две семьи, глава одной из которых, Иосиф Францевич Заозерский, по общему мнению считается полным придурком. Это и понятно – в семье не без урода! В то время, когда вся женская половина этого тихого двора занята делом, то есть торгует на рынке, сам Заозерский шатается с собакой по берегу моря, и совершает великие научные открытия. Самой собаки не видно, но из-за сцены время от времени раздается ее веселый и радостный лай. Заозерский же во время своих прогулок с собакой придумал великую теорию «всемирного роста камней», и даже послал заявку на изобретение во французскую Академию. Разумеется, за подобную наглость он был наказан родственниками и соседями, и целый год провел на излечении в психушке. Каково же было всеобщее изумление, когда через год, когда, казалось бы, справедливость восторжествовала, и псих Заозерский возвратился из психушки домой, во дворе тихого домика появляется почтальон, и приносит огромный конверт, украшенный печатями и вензелями. Оказывается, из Парижа, из самой французской Академии, Заозерскому прислали письмо с патентом на его великое изобретение. Кроме того, рассматривается вопрос о принятии Заозерского во французскую Академию, и этого придурка срочно приглашают в Париж! Все, разумеется, в шоке.

Пьеса вошла в короткий «Антибукеровский» список за 1999-й год.

Камень сильнее золота, серебра и железа.

Восточная мудрость.

УЧАСТВУЮТ:

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч З а о з е р с к и й, в недавнем прошлом учитель географии, ныне человек неопределенных занятий, 41-го года.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а, его жена, еще недавно учительница младших классов, торгует на рынке, 38-ми лет.

Н и н е л ь Ф р а н ц е в н а Б р и т о у с о в а, его сестра, по образованию медработник, давно уже торгует на рынке, 40-ка лет.

О к с а н а, его дочь, независимая особа 16-ти лет, учится в школе.

Г р и н ь к о А р к а д и й, ее друг, бывший курсант морского училища, 19-ти лет.

К о з а д о е в В а с и л и й П е т р о в и ч, сосед Заозерских, в прошлом моряк, ныне человек неопределенных занятий, 48-ми лет.

П о л и н а М а т в е е в н а, его жена, домохозяйка-инвалид, 44 года, торгует на рынке.

А н д р е й В и к т о р о в и ч Б а й б а к о в, бывший профессор физики из Москвы, сейчас в отпуске по сокращении штатов, отдыхающий, 61 года от роду.

Б р о н и с л а в а Л ь в о в н а, его жена, 59-ти лет.

П о ч т а л ь о н.

С о б а к а з а с ц е н о й.

Место действия: ничем непримечательный городок на берегу Черного моря. Между первым и вторым действием прошел ровно год.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Южный двор на склоне холма, над которым уступами поднимаются такие же небольшие дворы, так что вверх уходит бесконечная панорама потемневших от времени крыш, покрытых то красной черепицей, то досками или фанерой; везде, где возможно, видны фиговые деревья, грецкий орех, лавр и смоковницы. В глубине сцены большой деревянный дом, вдоль фасада которого протянулась веранда; посередине веранды лестница из нескольких ступенек, спускающаяся во двор, к которой сбоку приткнута большая собачья будка; крыльцо поддерживается двумя деревянными столбами, давно некрашенными и достигающими крыши; веранда обнесена деревянным бордюром с перилами; слева и справа по двери и по окну; левую половину дома занимает семья З а о з е р с к и х, правую – семья К о з а д о е в ы х; посередине двора клумба с цветами и длинный стол, вдоль которого расположены две вкопанные в землю скамьи; рядом на веревках сушится белье; двор обнесен старым деревянным забором; с левой стороны в заборе – калитка, ведущая прямо на улицу; на веранде около каждой двери – стол, стулья и необходимые предметы южного обихода: газовая плита, лопата, спиннинг, лыжи на антресолях, рыбацкая сеть, полочки, шкафчики, посуда и прочее; стол посередине двора общий; собачья будка принадлежит семье З а о з е р с к и х.

Летнее утро. Веранда и двор пустые. Издалека доносится лай собаки.

Явление первое

С улицы во двор заходит И о с и ф Ф р а н ц е в и ч; в руке у него старая спортивная сумка, наполненная чем-то тяжелым; он возбужден, весел, с размаху бросает сумку на стол, кричит, обращаясь к оставшейся за калиткой с о б а к е, но рассчитывая, очевидно, и на иных, невидимых до времени с л у ш а т е л е й.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч.Ого – го – оо! жучка моя, вот мы и дома! добрались наконец-то, разлюбезная моя лохматая псинка, подружка моих печальных, неласковых дней; побегай пока по улице, покрути хвосты несчастным уличным шалопаям, попугай радостным лаем зазевавшихся случайных прохожих, порезвись на воле в свое удовольствие, отведи свою душеньку, как и положено обычной уличной шавке, ибо твоему хозяину сегодня не до тебя; у твоего хозяина сегодня найдутся дела поважнее! резвись, собачка моя, радуйся летнему погожему дню; радуйся солнцу, морю и ясному синему небу; потому что скоро наступит осень, и радоваться будет уже нечему, разве что только воспоминаниям о безвозвратно ушедшей веселой поре; когда оба мы, беззаботные и красивые, бродили по окрестным полям и лугам, внимая звукам Божьего мира, а также краскам его, запахам и всему остальному; приветствуя его, этот мир, тем, чем наделила нас от рожденья природа.

С улицы раздается веселый собачий лай.

Лай, жучка моя, лай, не щадя ни уха, ни сна ленивых обитателей этих Богом забытых трущоб, этих авгиевых, наполненных старым хламом, заросших фигами и лавром конюшен, со спрятанными внутри них старыми сонными клячами, которые сейчас, попомни мои слова, не преминут явить миру и кесарю свои мерзкие лошадиные морды.

Окно в квартире З а о з е р с к и х со скрипом открывается, и из него выглядывает сонная и недовольная голова А н т о н и д ы И л ь и н и ч н ы.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(спросонья, злым голосом). Ты чего это, старый козел, кричишь здесь ни свет ни заря; ты чего это добрым людям спать не даешь?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч. Ага, проснулась, не заставила себя долго ждать, сразу же выглянула, как только упомянул я про мерзкие лошадиные морды; явилась – не запылилась, как говорят добрые люди, когда увидят они явление необычное и из ряда вон выходящее; а ведь ты, Антонида, вне всякого сомнения, – явление необычное и из ряда вон выходящее; что, разве не так? не может быть, чтобы я ошибался, ведь это же надо было придумать, – только упомянул я про мерзкие лошадиные морды, которые обитают в этих забытых Богом конюшнях, как ты – раз, два, словно чертик из табакерки, – сразу же и выглянула из окошка; или из стойла, или еще из чего, не знаю уж, как и определить это райское место, этот шалаш под синими небесами, этот вертеп под лазоревым небом, в котором ты, Антонида, проводишь бессонные длинные ночи, высчитывая, как бы на завтрашний день половчее прийти в свой рыбный ряд, и побойчее разложить на прилавке свои вонючие, вздувшиеся от солнца селедки.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(привычно-равнодушно, зевая). Ах ты, мерзавец!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(кричит). От твоих селедок, любезная Антонида, провонял уже весь наш великолепный вертеп! Я, законный твой муж и супруг, не могу уже ночью мирно и тихо обнять тебя за тонкую талию, и вынужден ночевать где-то на берегу, на откосе, под сенью лавра и раскидистых миндальных деревьев, потому что вся твоя осиная талия, все твои прелестные тонкие ручки, ножки, и все остальное так провоняло мерзким селедочным духом, что подойти к тебе ближе, чем на километр, я, Антонида, увы, не могу! не могу потому, что воротит меня от твоего застойного рыбьего духа, и вынужден я, вместо того, чтобы честно исполнять свой законный супружеский долг, ночевать у моря в обществе верной лохматой псины, от которой тоже, конечно, попахивает, но не так, как от тебя, любезная Антонида!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(продолжая зевать). Ах ты, подлец!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(немного помолчав, нерешительно). Кончила бы ты, что ли, продавать на рынке свою селедку, пошла бы опять в школу, в младшие классы, привносить детишкам хорошее, доброе, вечное; глядишь, Антонида, я бы опять тебя полюбил.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(перестав зевать, в крайней степени возмущения). Ах же ты, старый козел! это от кого несет рыбьим духом, так что не в состоянии исполнять он свои законные супружеские обязательства? это кто должен опять вернуться в нищую школу, на нищенскую зарплату, привносить сопливым детишкам хорошее, доброе, вечное? а ихние мамаши, значит, в это же самое время займут мое место в рыбном ряду? законное, отвоеванное ценой крови и пота? и вместо меня будут людям продавать керченскую селедку, чтобы хоть как-то пополнить свой скромный бюджет, свою семейную прохудившуюся казну; чтобы хоть что-то купить своим сопливым, ни на что не годным оборвышам, чтобы немного их приодеть, да приобуть, да накормить сытным куском, чтобы не были они похожи на тебя, злостного оборванца, да на твою паршивую рыжую суку, с которой ты целыми днями гуляешь вдоль берега моря, словно какой-то драный кобель, себе на посмешище, и мне на погибель?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(весело). Не бранись, Антонида, я не шатун, и не драный кобель, а свободный философ и наблюдатель природы; и жучка моя не паршивая сука, а великолепная породистая собака, мой верный друг, который один у меня и остался; вот если бы ты, Антонида, вместо того, чтобы под видом керченской сельди продавать на рынке тухлую кильку, которую берешь ты у разных жуликов и перекупщиков, сопровождала меня в моих ежедневных походах вдоль моря, я бы тебя носил на руках!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(показывая кукиш). А этого, мерзавец, не хочешь?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(с досадой). Да, куда тебе, порода не та! нет в тебе, Анто-нида, тех благородных и древних кровей, тех жизненных и стремительных соков, которые бурлят в жилах этой собаки; нет в тебе, Антонида, породы, воспитанной тысячами поколений стремительных и отважных созданий, спутников рыцарей в вересковых шотландских холмах, загонщиков кабанов и оленей в заповедных королевских лесах, ловцов волков, зайцев и лис в графских охотах снежной и морозной Руси, – нет в тебе ничего такого, похожего на азарт, на погоню за счастьем, за истиной, за красотой; нет потому, что выродилась ты, Антонида, растеряла свою былую породу, за которую я когда-то и взял тебя в жены; а потому вынужден я один ходить среди своих пустынных брегов, в мучительных поисках единого закона природы и красоты, и никого, кроме моей лохматой подружки, не будет у меня еще долгие годы!

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(в крайней степени возмущения). Это у кого пропала порода? это у кого из керченской сельди превратилась она в тухлую кильку? это у меня превратилась в кильку порода, это я не ловила в королевских лесах медведей, лис и косуль? это меня ты когда-то приветил и полюбил, а теперь, значит, отрекаешься в пользу своей рыжей суки, которая тебе ассистент и жена в поисках истины, и вместе с которой ты в конце концов отыщешь главный закон вселенной? ну погоди же у меня, старый облезлый козел, морская блоха, погонщик медуз, медведей и зайцев, охотник на кабанов, лисиц и слонов, сейчас я до тебя доберусь! сейчас я покажу тебе зеленые вересковые пастбища; сейчас я покажу тебе графские королевские развлечения; сейчас ты узнаешь, как с такими искателями красоты разговаривают у нас в рыбном ряду! (Пытается закинуть ногу на подоконник и выбраться на веранду через окно.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(смущенно). Антонида Ильинична, ведь есть для этого дверь! при твоей-то комплекции …

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а скрывается в комнате, слышны звуки опрокидываемой мебели и приглушенные крики: «У нас в рыбном ряду таких искателей истины и красоты…»; «Да ты мне за подобное наглое оскорбление…»; «Это у меня, значит, порода пропала…»; «Это у меня, говоришь, не керченская селедка, а у других, значит…» и пр.

Явление второе

Открывается окно в квартире К о з а д о е в ы х, и из него показывается взлох-маченная со сна голова П о л и– н ы М а т в е е в н ы. Она возбуждена словесной перепалкой соседей, радостно оглядывается по сторонам, предвкушая, очевидно, скорое продолжение.

П о л и н а М а т в е в н а(радостно). Что за шум, а драки нет? по случаю чего, дорогие соседи, кричите вы так сильно, что муж мой, заслуженный моряк Козадо-ев, вообразил себя вновь капитаном дальнего плавания, и вместо того, чтобы спать до обеда, и видеть сны о бурях и штилях, вот-вот появится здесь следом за мной? что не поделили вы между собой, отчего, дорогая соседка Антонида Ильи-нична, так сильно бранишь ты Иосифа Францевича?

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(выходя на веранду, все так же раздраженно). Да как же не бранить мне его, дорогая соседка и товарка Полина Матвеевна, если этот неотесанный и несносный болван утверждает, что моя керченская селедка, которой торгую я в рыбном ряду, на самом деле не селедка, а килька; купленная якобы у скупщиков-перекупщиков, которые вместе со мной травят ни в чем не повинных людей! Да как же могу я мириться со столь наглыми утверждениями; как могу не возмущаться, не пытаться помешать наглым речам?

П о л и н а М а т в е е в н а. Твоя правда, Антонида Ильинична, – назвать керченскую селедку поддельною килькой, которой травишь ты ни в чем неповинных людей – это значит застрелить тебя в самое сердце; это значит рассказать о столь страшном секрете, про который никому, кроме нас, бедных торговок рыбой, да еще некоторых скупщиков-перекупщиков, у которых мы покупаем эту самую тухлую кильку, решительно неизвестно.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а. Неизвестно, Полина Матвеевна, совсем неизвестно!

П о л и н а М а т в е е в н а(продолжает). Да ведь и то сказать – чем бы жили мы, бедные и несчастные торговые женщины, сидящие с утра и до вечера на местном вонючем базаре, ворочающие тяжелые рыбные бочки, мокнущие под дождем, изнывающие под знойным июньским солнцем, терпящие обвинения дотошных, не в меру любопытных клиентов, – чем бы жили мы в это подлое время, если бы не шли на этот обман; если бы действительно под видом селедки не продавали тухлую и лежалую кильку, от которой отказались даже голодные, вечно недовольные чайки? от которой, если уж честно сказать, за версту воняет так сильно, что только лишь мы, закаленные в различных баталиях воины, можем переносить эти стойкие местные ароматы; которые, по прошествии времени, становятся для нас столь же привычными, как запах французских духов для некоторых столичных кокоток? и кто после этого может нас упрекнуть, может сказать, что наш невинный и такой беззлобный обман достоин осуждения и наказания? кто может бросить в нас камень? кто он, этот злодей и клеветник, покажите мне его, я хочу на него посмотреть; я хочу сама швырнуть в него камень! (Замахивается воображаемым камнем в сторону с л у ш а т е л е й.)

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(истошно вопит, показывает пальцем на мужа). Вот он, вот он, подлый и наглый предатель, возводящий напраслину на жену и на ее достойных и верных подруг, с утра и до вечера вкалывающих, как волы, приносящих в дом жалкую, в муках и крови выношенную копейку! вот он, злодей, рассказывающий всем посторонним главный секрет нашего рыбного ряда; вот он, злобный и безответственный негодяй, посмевший сказать вслух такое, что другие люди не говорят никогда, потому что за раскрытие этой тайны можно больно и дорого поплатиться.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(весело). Да, я раскрыл всем вашу страшную тайну, – тайну вашего вонючего рыбного ряда: вы торгуете килькой под видом керченской сельди; вы превращаете мартышек в слонов, – вы, самодовольные и непроби-ваемые местные фокусники, над которыми я, как художник и наблюдатель природы, искренне и от всей души хохочу! (Начинает смеяться.)

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(задохнувшись от гнева, не сразу находя подходящее выражение). А ты… а ты… а ты собираешь на берегу эти свои никчемные камни! жалкий собиратель мокрых камней, которых уже столько скопилось в квартире, что из них, кажется, можно выстроить целый дворец. (Язвительно.) Уж лучше продавать кильку под видом селедки, чем тащить в дом дурацкие камни!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(подбегает к столу, раскрывает спортивную сумку, и высыпает из нее кучу разноцветных камней; подбрасывает их над столом). Да, вот они, вот они, мои волшебные камни! собранные во время моих ежедневных странствий, моих нелегких трудов и походов вместе с лохматой и верной псиной; во время наших с ней ежедневных мытарств, ночевок под звездным небом, сладких снов у кромки воды, под шум прибоя и радостный ночной вой на луну. Вот они, вот они, простые, ничем непримечательные прибрежные камни, вовсе не драгоценные, вовсе не алмазы, не рубины и изумруды, но такие необходимые для меня, что дороже любых алмазов и бриллиантов на свете. Вот они, вот! (Черпает пригоршнями со стола разноцветные мокрые камни и в волнении подбрасывает их вверх.) Вот оно, мое сокровище, моя главная в жизни удача, за исключением, конечно, ее, – моей лохматой и верной подружки (показывает рукой на пустую собачью будку), оставленной мною сейчас там, на улице, за забором, на широких и каменных, ведущих к морю дорожках; ибо надобно вам, почтенные торговки краденой килькой, отважные фокусницы местного рыбного ряда, ревностные хранительницы мерзкого духа его и хулители всего прекрасного и чудесного, что есть под луной, – надобно вам наконец-то уразуметь, что все дороги в мире сложены из камней, и все они в конце концов спускаются к морю.

А н т о н и д а И л ь и н и ч н а(с досады плюет). Пропади ты пропадом со своими алмазами, бриллиантами и изумрудами! пропади ты пропадом со своими камнями, собакой и морем, которое непременно в конце-концов тебя доконает; мне, если на то пошло, моя пожива дороже; пора, в конце-концов, одеваться и отправляться на рынок; у нас в рыбном ряду палец в рот никому не клади; у нас, ежели зазеваешься, или опоздаешь чуток, вмиг останешься без места и без навара. (Скрывается в окне.)

П о л и н аМ а т в е е в н а(вторит ей). Это уж точно, у нас в рыбном ряду промашки и оплошности никому не прощают; у нас ежели что, вмиг и палец откусят, и бочку с сельдью из-под носа уволокут! (Также скрывается с глаз.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч в одиночестве очарованно пересыпает, словно алмазы, с ладони на ладонь, свои мокрые камни.

Явление третье

Открывается дверь в квартире К о з а д о е в ы х, и на веранду выходит В а с и л и й П е т р о в и ч; он не вполне еще трезв со вчерашнего, небрежно одет, но держится молодцом; на голове у о т с т а в н о г о к а п и т а н а белая морская фуражка с кокардой, весьма засаленная и помятая.

В а с и л и й П е т р о в и ч(простуженным басом). Здорово, сосед! Все любуешься на свое каменное сокровище, все пересчитываешь свой утренний законный трофей, свой ежедневный улов, который вытягиваешь ты со дна синего моря, как вытягивают рыбаки свои тяжелые сети? и как только не надоест тебе собирать эти мокрые кругляши, которые, не спорю, очень ярко блестят на жарком июньском солнце, но, как только нагреются и немного обсохнут, сразу же превращаются в круглые серые голыши; и как только хватает терпения у тебя собирать этот ненужный мусор, который, я с этим тоже не спорю, вполне годен в качестве строительного материала для возведения нового дома, но никогда не сравнится с живой трепещущей рыбой, попавшей в крепкие рыбацкие сети?

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(радостно). Не надоест, Василий Петрович, не надоест ни за что!

В а с и л и й П е т р о в и ч(продолжает). Уж если не в силах ты бросить эту бесполезную и пустую работу, то хоть закидывай по утрам одну или две закидушки, таскай потихоньку ершиков и карасиков, все же хоть какой-то улов и навар будет у тебя ко времени возвращения; все же не одни камни принесешь ты домой строгой супруге; эх, дела земные, дела сухопутные! то ли дело ширь океана, плеск волны о борт корабля, крики чаек за широкой кормой, верные друзья в прокуренной тесной каюте, и никакой тебе сварливой жены, никакого бабьего противного визга! (Смотрит пристально на 3 а о з е р с к о г о, внезапно смягчается.) Ну ладно, ладно, чего уж там, давай показывай свои мокрые камни; так и быть, послушаю тебя натощак; тебя как послушаешь натощак, так непременно к завтраку нагуливаешь аппетит; уж больно хорошо ты про свои камня рассказываешь. (Подходит к З а о з е р с к о м у и садится на скамью рядом с ним и кучей камней.)

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(польщенный таким вниманием, суетясь, торопливо). Да как же не рассказывать про них хорошо, как не восторгаться этим каменным чудом природы? из которого сложены и горы, и глубокие океанские впадины; которое держит на себе и океанские воды, и реки, и все живое, в том числе и ничтожного, смертного и немощного человека? как не восторгаться всем этим сверкающим в полдень великолепием, которое, слегка накрытое прозрачной волной, играет на солнце, как россыпь драгоценных камней? Ты, Василий Петрович, можешь, конечно, восхищаться океанским простором, криком чаек, пенной струёй за бортом, тесным матросским кубриком, и всем остальным в том же духе, но для меня, поверь, какой-нибудь серый, невзрачный камушек, какой-нибудь круглый голыш с нашего песчаного пляжа, намоченный невзначай теплой волной, вдруг заиграет такими яркими красками, так заискрится на теплом желтом песке, в компании таких же разноцветных собратьев, что, кажется, большего Божьего чуда и невозможно придумать!

В а с и л и й П е т р о в и ч(добродушно). Ну-ну, ты уж загнешь, так загнешь; тебя послушать, так все в мире состоит из камней, и нет на свете большего чуда и счастья, чем простой невзрачный булыжник, приткнувшийся где-нибудь на пыльной обочине; поэт ты, Иосиф Францевич, право слово, поэт! и как это только Антонида Ильинична выносит эту твою поэтическую натуру? надо же – камни назвать самый прекрасным, что существует в природе!

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(горячо). Да, Василий Петрович, да, именно так! не изумруды, не алмазы, не рубины и яхонты, а самые последние пыльные камни, валяющиеся по обочинам разных дорог, вдоль которых проходим мы равнодушно, устремляя свой взор к иным горизонтам, гораздо дороже мне, чем все сокровища мира; не все золото, дорогой Василий Петрович, что блестит и искрится; иногда и на обочине, и в пыли можно отыскать истинное сокровище; ты только взгляни, ты только присмотрись к ним повнимательнее, – как блестят, как играют разными гранями, – не хуже, чем твои алмазы, или рубины! (Пересыпает восторженно с ладони на ладонь мокрые камни.)

В а с и л и й П е т р о в и ч(гудит басом). Ну, поэт! ну, рассмешил!

З а о з е р с к и й. Но ведь не это, дорогой ты мой сосед Василий Петрович, – не мгновенное преображение самого последнего, залежалого и забытого камня, возникающее от соприкосновения его с влагой небес или моря, привлекает меня в этой истории; подумаешь – преображение замарашки в прекрасного принца, превращение ртути в золото, а Золушки – в блистательную принцессу! все это задачки для поэтов, сказочников и алхимиков; меня же, как философа, ведущего по причине семейной неустроенности бродячий, можно даже сказать – кочевой образ жизни, ночующего в компании верной собаки, а частенько вообще в чистом поле, привлекает в этой истории совершено иное; у меня, как у бродячего человека, к тому же по натуре ученого и зоркого наблюдателя, выработался свой собственный, особенный подход к разным природным явлениям; мне нужно, понимаешь ли, понять душу предмета, душу звезды, душу моря, душу грозы, или вот этого, такого непримечательного, такого, вроде бы, обыкновенного камня; мне важно проследить его зарождение, его стремление вверх, к солнцу и свету, его недолгую жизнь на поверхности нашей планеты и последующее погружение вниз, в глубину, в холод и мрак смерти и неизвестности.

В а с и л и й П е т р о в и ч(назидательно). Ты говоришь о камнях так же, как о растениях, о траве, или цветах; а ведь они, дорогуша мой, неживые; они ведь простые и бездушные камни; они не растут, не размножаются, и не зреют, как хлеб на полях; потому что неживое не умеет расти, а должно спокойно лежать, раз уж уготована ему такая судьба.

И о с и ф Ф р а н ц е в и ч(радостно). А вот и не так, а вот и не так! растут, еще как растут, Василий Петрович! (Оглядывается по сторонам, приглушенным голосом.) Ты не поверишь, но мной открыт главный закон, главная причина любого движения, любого изменения на земле; в своих бесконечных скитаньях с лохматым другом, – вдоль берега моря, с вечной спортивной сумкой, набитой разноцветными мокрыми кругляшами, – я обнаружил такое, чего до меня не мог обнаружить никто; быть может – только Ньютон в своих прогулках вдоль спелых, отягощенных плодами яблонь, открывший закон всемирного тяготения; но там, у моего великого предшественника, действуют силы небесные, силы космические, силы всемирные; недаром же и закон его называется не иначе, как закон всемирного тяготения; я же открыл силу противоположного направления; я открыл, Василий Петрович, ни много, ни мало, как силу, заставляющую расти обыкновенные камни!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.