Игорь Голубев
Собачья площадка

De te fabula narratur!

(Не твоя ли это история!)

Пролог

Под утро противоугонное устройство сработало второй раз. Если первый раз Валерий вскочил, как когда-то в армии по тревоге, то на этот раз только открыл глаза и включил ночник, ещё не зная, что будет делать дальше. Вскакивать дважды не хотелось. Геркулес поднял голову и посмотрел на хозяина, как бы спрашивая, будут ли они выходить.

– Дернул же черт выбрать именно эту систему, – размышлял Валерий.

Прерывистые пищащие звуки, должно быть, уже разбудили добрую половину дома, и в умах многих потревоженных зрело желание запустить пустую бутылку в этот будильник.

Собака подошла к дивану и ткнулась в руку хозяина, как бы предупреждая о возможных неприятностях.

– От бисова душа, только жрать и умеешь да ворон гонять, а как до дела, нет тебя. Надо к батьке в деревню отправить телят пасти, – рассуждал Валерий.

Тревожные сигналы внезапно прекратились. Наступившая тишина не прервалась шумом отъезжающей машины, что говорило о ложной тревоге и на этот раз. Валерий попробовал уснуть, но сон не приходил.

Рассветало... Первыми утреннюю тишину нарушили вороны. Сначала одна поприветствовала не то своих сородичей, не то жителей дома, за ней другая, и началась утренняя разминка. Валерий встал и подошел к окну. С высоты двор был как на ладони. Три мусорных контейнера оккупированы завтракающей стаей. Утренняя трапеза проходила далеко не в дружеской обстановке, так как за столами то и дело вспыхивали громкие перебранки, часто заканчивающиеся трепкой кого-нибудь. Тогда уже начинали кричать все – и участники, и зрители.

Через некоторое время на смену стае ворон пришла стая бомжей, которая, в отличие от предыдущей, работала в полной тишине, перегружая содержимое баков в свои объемные мешки и сумки. Но вороны не сдавались, и две из них, наиболее возмущенные и дерзкие, отлетев на незначительное расстояние, принялись с присущей им эмоциональностью обсуждать нарушения прав.

Валерий решил последний раз попытаться уснуть, но во дворе разнеслась известная всем утренняя мелодия. Вжик, вжик, вжик – уноси готовенького. Вжик, вжик, вжик – кто на новенького? – заливалась метла, и сладко спящие жильцы один за другим просыпались.

Послышались звуки подъезжающих троллейбусов и заводившихся машин, хлопанье подъездной дверью, одинокий собачий лай. Дом просыпался...

Господина Погера, адвоката, никто не будил. Спал он, за редким исключением, прекрасно, как спят дети или люди с чистой совестью. Совесть Соломона была чиста, как слеза новорожденного теленка при открытой внезапно двери хлева, когда ласковый для матери, но слишком резкий для него солнечный луч падал на радужку коричневого зрачка.

Луч света упал на сомкнутые, почти без ресниц веки. Они дрогнули и беспомощно затрепетали. Он потер лицо, массируя начинающие отвисать защечные мешки, и опустил ноги в тапочки. Обе одновременно, ибо был суеверен. Следующим движением стало окно. Не без труда отворил разбухшую после зимы раму и впустил сырой, утренний воздух.

Внизу натужно взвыл мотор «бычка», пытающегося преодолеть газонный бордюр. Это к складу кавказцев пытался пробиться очередной груз. Развернуться на узком пятачке неопытный водитель не смог и решил воспользоваться отсутствием свидетелей. Но свидетель-то был, и ещё какой – Соломон Погер.

«Что делают, что делают...» – про себя возмутился адвокат, опрометью кинулся на кухню, распахнул холодильник и взял первое, что попалось, – пакет молока.

Господин Погер дождался, когда к водителю выйдет складской, прицелился и, метнув молоко, тут же закрыл окно. Соломон промахнулся. Он и в детстве не отличался особой меткостью, а здесь дело пахло «хулиганкой», в лучшем случае административным наказанием. Впрочем, Соломон мог подать встречный иск, как-то: создание помех или препятствование нормальному проживанию и пользованию недвижимостью владельцев квартир. Ведь перегородили же вход в подъезд!

Соломон выбрал более быстрый способ отомстить. Пакет разорвало прямо у ног складского и шофера, напрочь забрызгав брюки обоих. Снизу понесся мат сразу на двух языках.

Соломон отбежал в глубь комнаты, хотя ни заметить, ни достать его все равно не могли. Зато открылось ещё одно окно двумя этажами выше. Там тоже жили люди веселые. Пообещали, если внизу «головешка» не заткнется, пусть пеняет на себя. Потом на асфальт упало ещё что-то...

Ольга Максимовна все проспала.

Проспал ткнувшийся красным лицом в подушку подполковник Бубнов. Рядом с диваном валялись на ковролине пустая бутылка водки и цветные фотографии, где он был в полной парадной форме подполковника МВД на фоне знамени.

Не проспал Сардор. Он как раз выходил из своего подъезда и держал путь на рынок. Проследив полет керамического горшка, его падение и брызнувшие осколки, повар остановил складского, и готовые сорваться ругательства замерли на полуслове. Неизвестно, что сказал кавказец и что Сардор, но последний обиделся.

Потом эрдель вывел свою полусонную хозяйку на утренний моцион, а за эрделем потянулись все, кому надо было в госучреждения, то есть люди с небольшим достатком, вынужденные выгуливать сами.

Утренняя прогулка, как правило, непродолжительна и по существу отличается от вечерней. Здесь все коротко. Поздоровались, пара фраз, собачка сделала свои дела, и по домам. Это потом, вечерком, можно расслабиться, поговорить, обменяться мнениями о ценах. Причем о ценах говорят все. Раньше такого не было, чтобы мужики да о ценах. А теперь за милую душу. Страстные спорщики.

Через пустырь до магазина просеменила продавщица Маша. У дверей приказала овчарке возвращаться. Сука сделала вид, что беспрекословно подчинилась. Хитрая «немка» тормозила на пустыре и, хорошенько погоняв ворон, справляла нужду, только затем возвращалась к себе домой за кольцевую.

Загудел троллейбус на кольце, и, словно по сигналу, из подъездов посыпались люди.

Это сладкое слово РАБОТА!

Наступало время Бабкома, и первые заседатели начали занимать места на подъездных лавочках согласно выработанной за годы существования дома субординации. Открылись рты, и новости полились рекой. Новости бытового характера могли в один миг перескочить на международную встречу Клинтон – президент и обратно, перемежаясь с погодой и жалобами на боли в крестце. Никакой системы. В этом Бабком интуитивно подражал западным информационным программам. Те, начиная выпуски новостей, В самом начале говорят непременно о погоде будущего дня. И в этом смысле правы – граждан прежде всего интересует, чего ждать от небесной канцелярии. День надо начинать с полезной информации. Начался день.

Глава 1

Каждый подходит к делу по-своему. Одни терпят бедствие сразу, другие пыжатся и хотят доказать всему миру, кто они такие есть, третьи вообще ничего никому не доказывают, так как заранее уверены, что ничего не получится. Итак, есть три варианта человеческого поведения. Они основные. Есть нюансы, отклонения, есть, в конце концов, случай. Вот об этом случае и хотелось рассказать в первую очередь. Только, ради бога, не подумайте, что это юмор.

Иванов ехал в электричке на собственный участок, чтобы отвезти саженцы. Была середина марта, когда сразу не поймешь – ещё холодно или уже теплеет, протираешь запылившиеся за зиму солнечные очки «Полароиды», оказавшиеся вовсе не «Полароидами». Ехал он, ехал. И приехал. На него через проход налево стала засматриваться очень даже ничего девица. Вульгарная, конечно. Чему Иванов удивился несказанно. Любые мало-мальски приличные женщины не заглядывались на него с самого рождения. Вульгарные тем более.

И что она во мне нашла, думал Иванов и то поправлял прическу, то впивался глазами в расписание, которое знал от одной конечной до другой.

Иванов сладко, как в детстве, представил себя Бельмондо и удивился ещё раз. Девушка покинула насиженное место и направилась к его лавке. Вот еще, подумал Иванов, сладко замирая и ощущая пустоту в желудке. Кому дрова, кому топор, а Иванову всегда приходилось собирать щепки. Потому никто не удивился, когда он объявил о своем браке с Виолеттой. Насколько красиво было её имя, настолько невзрачна наружность. Зато Иванов знал твердо – эта не откажет. Но Виолетта сразу взяла правильный тон. Сама-то она давно поставила на себе крест, но когда в учреждении появился такой же, как она, горемыка, Виолетта поняла – мой. И стала вести себя, как вела раньше, то есть совсем так же. Никак. Сейчас уже неважно, когда и как произошло признание, но Виолетта сразу поставила Иванова на место: пусть он не рассчитывает, раз берет некрасивую, некрасивая будет его обстирывать, кормить и молчать в тряпочку. Иванов сказал, что она совсем даже не некрасивая. На том и поладили. Втайне Виолетта, конечно, не считала себя такой уж, ну, совсем никакой. Просто недооцененной.

И вот теперь он сидел и пожирал глазами ноги дамы напротив. Иногда их коленки соприкасались. Иванов специально выдвинул саженцы так, чтобы они всем мешали, и тогда ему приходилось сдвигаться и как бы невзначай касаться её коленей. Его буквально трясло.

–Мне в Фуфелово. А вам? – сама спросила она. – Это я к тому, что ваши кустики мешают. Могут чулки порвать.

– Ах, извините, пропущу. Мне тоже в Фуфелово выходить, – неожиданно соврал Иванов, хотя почему неожиданно, он готовился к этому вранью всю жизнь. И когда играл в сарае в Бельмондо, и когда, томимый неясными образами, жевал травинку на сеновале, дожидаясь, когда пойдут дачницы за земляникой...

Они вышли вместе, и Иванов с ужасом подумал, что следующая электричка через перерыв.

– Следующая электричка нескоро, – никому сказала девица, и Иванов подумал, что ослышался. – Я говорю, что следующая через перерыв, – повторила она, глядя ему в лицо.

Если вдуматься, то в этом не было никакой мистики. Все в дачных поселках соседи, и все делятся друг с другом последними изменениями в расписании движения электропоездов. Все. Но Иванова пробила мистическая дрожь. Началось, подумал он, хотя началось это уже давно. Еще в детстве.

– Ну и что? – сам себе удивляясь и выдержав её взгляд, ответил Иванов. – Мне это как-то...

– До фени?

– Можно я вас провожу?

Это в девять утра? Идиот, подумал Иванов.

– А что? – отвечая самому себе на вопрос, выпалил Иванов. – Время-то сейчас какое...

Они дошли до забора. А за забором, куда пригласили на чашку кофе, для него начался тот самый счастливый и безумный кошмар, которым Иванов не раз и не два – тысячу, десять тысяч раз бредил в грезах. Правда, показывая участок, вынудили посадить здесь же его личные саженцы. Но при чем тут саженцы, когда такое приключение началось.

В доме она взяла инициативу на себя. Да и как не взять, если весь пыл кавалера куда-то улетучился. Выходит, работая с собственными саженцами на благо чужого сада, он как бы в землю зарыл свою решимость.

– А можно я помоюсь? – спросила она у Иванова.

Почему помоюсь? Почему спросила? Иванов кивнул и густо покраснел.

– Скучать не будете? Музыку поставьте, видик. Пультом пользоваться умеете?

Дальше – больше. Иванов смотрел и ничего не видел и не понимал происходящего на экране. Постепенно врубился. Это было жесткое порно. Но порно между мужчинами. Само загадочное слово, каким называется это дело, Иванов сейчас произнести боялся, хотя вовсю щеголял им в курилке учреждения. А как не щеголять? Все пользовались. Забытовили. Иногда им награждали даже женщину-менеджера по связям с прессой.

Врубившись, смотрел уже внимательно за техникой. Столько слышал, а вот увидел впервые. В нем вдруг проснулся стыдненький интерес ко всему скабрезному, нехорошему. Иванов даже подвинулся ближе к экрану.

Он не слышал, как вошла девица. Только почувствовал носом запах дорогого не то шампуня, не то крема. Подлокотник по-кошачьи скрипнул. Девица села на его кресло, и, скосив глаза, Иванов увидел голую красивую коленку. Теперь его внимание раздваивалось. Глаза смотрели на экран, все остальное трепетало от близости упругого тела молодой женщины.

Она погладила его по редким, мягким волосам и почему-то подула в затылок. Черт, плохо, что редкие, зато без лысины, подумал Иванов и осмелился положить руку на голую коленку. Нога ответила ему сначала легким движением, потом разогнулась и сбросила тапочку. Иванов увидел ярко накрашенные ногти и удовлетворился. Он именно такими и представлял её ногти на ногах – ярко-красные. Она подняла воротник рубашки и стащила с него галстук. Было глупо сидеть, уставившись в телевизор, и делать вид, что ничего не замечаешь, но Иванов ничего не мог с собой поделать. Видимо, к этому моменту клубящиеся в нем подозрения начали выстраиваться в ровные ленты, ленты свиваться в спирали, спирали затягиваться в узел. А что может быть проще узла? Его либо надо рубить, либо не надо завязывать. Вот тебе, Коля Иванов, и Гордей...

И он обернулся.

И встретился с ней глазами.

Она загадочно улыбалась. Именно глазами. Так редко кто может – улыбаться одними глазами. Она могла.

– Можно?..

– Тес... Все можно. – Сказано было шепотом, и Иванов прямо сидя начал стаскивать с себя штаны.

Она встала и, опершись о дверной косяк, наблюдала за его лихорадочным раздеванием.

Иванов запутался в штанине и чуть было не грохнулся на палас. Наконец остался в трусах, мысленно благодаря судьбу, что именно сегодня надел свежее белье. Есть, значит. Бог. Он все видит. Он все знает, что и как.

– А вы? – заметил он наконец, что девица как стояла опершись о косяк, так и стоит, загадочно улыбаясь.

Под полупрозрачной тканью смутно угадывались интимные части её тела.

–Сюрприз... – сказала она и поманила его в спальню.

Какие ещё там сюрпризы? Быстрее. Быстрее под одеяло. И... И... И... Буря чувств привела его в полуисступление. Игра стоила свеч. Да пропади они все пропадом со своей моралью. Он готов был поиметь хоть бегемота, хоть курицу.

А перед ним стояла женщина в просвечивающем пеньюаре.

Вот она медленно, плавными движениями сбросила пеньюар с плеча. Потом ещё движение. И вот уже стал виден бюстгальтер... Фу, слово какое придумали. Все равно что аллигатор... Ниже был пояс с чулками. Чулки прочь. Сам пояс тоже. Под поясом ажурные трусики. Но сначала аллигатор. Груди совсем нет. И черт с ней. Трусы долой... Что-то там розовеет в райских кущах? Член? Ну и хрен с ним.

– Ну иди же сюда, иди... – свистящим шепотом позвал Иванов, которому теперь было что бегемот, что птица...

Он все делал так, словно практиковался до этого момента целую жизнь. Ждал, надеялся и верил. Какая к черту Виолетка! Разве можно так с Виолеткой? Да она против этого парня плюнуть и растереть.

В этот день Иванов понял, какой он мужчина.

Глава 2

В это утро от Ольги Максимовны ушел мужик. Вот так запросто. Взял и ушел. Нет, не то чтобы совсем без слов. Он сказал что-то вроде «пора и честь знать» – и ушел. Да и то, к слову будет сказано, она обиделась не сильно. А ведь могла. Ольге Максимовне чуть за сорок. Держится молодцом, потому что держаться надо. Учреждение, в котором она имела счастье служить, вопреки всем законам рыночной экономики, не сокращалось, а, наоборот, распухало. И распухало за счет наглых, молодых девиц со скверным произношением и бедным словарным запасом, зато с богатыми бюстами и крепкими ногами в черном. Тут даже знание трех европейских языков и вшивой латыни не вывезет. Кому нужна латынь, когда нет денег на пластику груди и подтяжку защечных мешочков.

Ольга Максимовна поджарила себе глазунью, поковыряла в ней вилкой и глубоко вздохнула. Мужика она сняла на презентации, куда (видимо, в последний раз) повел её шеф. Что в последний, она кожей почувствовала. Женщины это чувствуют. Так же как уход мужика. Покажите ей ту, для которой уход мужика будет громом среди ясного неба. Она скажет – это не женщина. Это тетёха. Ну да бог с ним, с мужиком. Наверное, семья есть. Дети. А он закуролесил на неделю. Они с ним практически не вылезали из кровати. Только на кухню к холодильнику. Благо набила его, будто знала. Да ещё Тишку выводила на воздух. Нет, все-таки она ещё поборется за место под солнцем. Если шефу надо, найдет себе вторую секретаршу. Безъязыкую, но грудастую и жо... Ольга Максимовна оборвала себя.

Она поднялась и вернулась в спальню к большому, во всю стену, зеркалу. Скинула ночнушку. Нет. Еще очень даже ничего, а если чуть задернуть шторы, то вообще на любителя в самый раз. Значит, поборемся.

Ольга Максимовна повеселела, накинула тренировочный «Nike» и дубленочку – все-таки середина марта – и вывела своего бассета Тишку на лестничную площадку. Пес рвался с поводка, бил себе по щекам ушами и радостно взвизгивал. Он любил общество только своей хозяйки, и все другие мужчины в доме воспринимались им как скучное, но неизбежное зло. Лично ему суки были не нужны с детства. Об этом позаботились.

Но вот и улица, вот и простор. Прямо за домом-кораблем пустырь. В официальных сводках он значится как парк. Ну и пусть. Когда-то здесь школьники высадили с сотню деревьев. Половина принялась. Половина загнулась. Место, говорили, нехорошее. Засыпанная свалка. Налево троллейбусная остановка с вечно разбитыми стеклянными стенами. Вообще эта остановка троллейбусная многим была неприятна. Там троллейбусы круг делали. Водители в железной будке отмечали свои путевые листы, тут же делились новостями, тут же курили, тут же мочились. Тут же подполковнику в отставке Бубнову на прошлой неделе выбили зуб, когда он выгуливал своего шпица ночью. Дрянная собачонка. Ко всем вяжется. Всех норовит за лодыжку укусить. И чего он Чехову глянулся? Какая там порода? Злобность одна...

Ольга Максимовна повела свое сильно раздавшееся веретено с хвостом и ушами подальше от этого места. Под березки. Тут они принялись расти группкой, и образовался некий лоскуток живой жизни. Когда совсем потеплеет, сюда уже не придешь. Днем его займут пенсионеры-козлятники, а вечером тинэйджеры-хулиганы.

Ольга Максимовна спустила бассета с поводка, и тот поглядел на хозяйку умными крыжовинами глаз, словно укорил. Там, чуть дальше, за сваленными в кучу покрышками мочилась сука той же породы.

«Можно поиграть?» – немо спросил бассет.

– Иди, иди, – вслух поощрила его Ольга Максимовна, – только смотри, если линяет, не трись.

– Вы что, всерьез думаете, он вас понимает? – спросил собачник Валера, подошедший откуда-то сзади.

Ольга Максимовна его не любила. Точнее бы сказать, он был ей неприятен. Когда-то нравился. Даже ждала ухаживания. Главным образом, чтобы отшить. В самом деле, кто он такой? Рабочий с шиномонтажа. Надо ещё спросить, не их ли покрышки здесь валяются.

– Он умнее некоторых людей.

– Не спорю. Геркулес, ко мне! – позвал он своего ротвейлера, и тот бросился на зов, воззрился на владелицу никчемного бассета, как бы спрашивая: ну что прицепилась к моему хозяину, стоит ему только моргнуть, и разорву в куски.

И за это тоже не любила она Валеру. Как только завел себе эту громадину, сразу стал считать себя главным собаководом района. Слово «кинолог» Ольга Максимовна тоже не любила. Не понимала, при чем тут кино и собаки.

А завел Валера ротвейлера назло Ольге Максимовне и всей шелупони, которая вьется здесь по пустырю со своими болонками и шпицами. Нос воротит от него, кирзового. Так нате вам, получите. Могу нечаянно спустить с поводка. Он ваших шавок вмиг передавит.

– Что-то генерала не видно, – сказал Валера. Он так нарочно называл подполковника в отставке Бубнова, чтобы позлить мужика. Честный и прямой, Бубнов всякий раз принимался объяснять ему разницу между старшим офицерским корпусом и генералитетом. Валера же прикидывался дурачком и ахал – надо же.

– Брось дурить, парень, ты в армии служил, должен суб-бординацию знать.

Он так и говорил – с двумя «б», искренне считая, что как слышится, так и пишется.

– Наверное, зуб пошел вставлять.

– Вы бы волкодава своего убрали, я Тишу позову...

– Скажите, а зачем вы его так обидели?

– То есть? Ах, вы об этом?

– А об чем же еще. Ни рыба ни мясо. Квелый. Неинтересная у него жизнь.

– А у вас интересная?

Где-то заливисто не то лаял, не то визжал пес.

Глава 3

Подполковник Семен Семенович Бубнов был человек твердых правил и раз и навсегда установившихся привычек. Уволенный в запас, он поначалу сильно растерялся, ведь в конце концов можно было жить и не по уставу. У каждого человека есть свои нравственные критерии, и он по мере возможности им следует. Например, Бубнов предпочитал не врать по мелочам. От вранья по мелочам, справедливо считал он, на свете создаются лишняя путаница и всяческое недоразумение. Взять его покойную супругу. Она и сошла в могилу, свято веря в то, что была той единственной, что заполнила навсегда жизнь курсанта-связиста. В принципе так оно и было. Бывший лихой курсант, а ныне дядечка ещё ого-го, до сих пор с благодарностью вспоминал её борщи.

Теперь, привязывая Альберта, так звали шпица, к перилам у входа в поликлинику, подполковник боялся только одного – сопрут. И ведь вот что обидно – выкинут через день. Не выдержат. Шпиц и с подполковником-то бывал в напряженных отношениях. Не понимал, собака, субординации, считая себя безраздельным хозяином квартиры на втором этаже дома-корабля. Военный пенсионер воевал с ним и обламывал характер в силу привычки, так как занимался воспитанием офицеров всю свою служебную карьеру.

А пришел Бубнов в поликлинику по поводу выбитого зуба.

Он получил талончик в регистратуре, даже не предъявляя пенсионки. Иногда бывали трудности, ибо вид у него цветущий. Ничего не скажешь. Старая закваска. Иной раз даже молодежь места не уступит в транспорте. Поднялся на этаж. Сухо спросил, кто крайний, и пристроился на диван.

Бубнов только достал воскресное приложение и изготовился читать о страстях, как его вызвали в кабинет. Тут все было стерильно. Везде царил порядок почти военный, и поэтому докторов он уважал.

Единственным диссонансом, который отмечал про себя бывший подполковник, был сам специалист – ну очень молодая и красивая дама, резко пахнущая духами дорогой французской фирмы. Но и запах, и красоту Бубнов ей прощал, так как этот запах должен был перешибить больничный, а красота – понятие преходящее. Насмотревшись в армии военных врачих, Бубнов был твердо убежден, что при такой профессии красота не главное.

Сегодня делали слепок. И врач, и техник наперебой отвлекали пациента от неприятной процедуры. Надо было набрать чуть не полный рот замазки и сидеть несколько минут со стиснутыми зубами, чтобы сформировался слепок.

Сидел и слушал. Естественно, молча. А говорить хотелось.

– Семен Семеныч, у вас дети есть? Вы только глазами или головой: да – да, нет – нет. А то мы тут поспорили. Я говорю, что детей сейчас иметь не резон, а Света – это, мол, радость. Но ведь радостью сыт не будешь? Вы посмотрите, что кругом делается. Никому верить нельзя.

– Не слушайте её, Семен Семеныч. Это она от зависти.

– Чему тут завидовать. Сначала надо самой пожить, а уж потом...

– Что потом? Потом бывает суп с котом. Потом остановиться трудно. Привыкнешь всухомятку или с бойфрендом по ресторанам.

– Ой-ой-ой, можно подумать, ты что-то выиграла, родив на четвертом курсе.

– Я всего лишь техник. А ты врач. Много больше меня имеешь?

– Разве в деньгах дело? Зато я не сижу полторы смены. Мне это не нужно, а ты двух мужиков содержишь. Ну вот чем женщина любит?

– Фуфой...

– Только рот не открывать, Семен Семеныч. Так чем?

– Фуфой...

– Душой?.. А что это такое? Это то место, куда потом мужик побольней норовит ударить?

– Фуфой, фуфой...

– Не надо уже нервничать. Фуфой так фуфой. А я думаю, Светочка, железами внутренней секреции. Их у нас вдвое против мужиков.

– Фуфой, фуфой...

Но на него не обращали внимания.

Семен Семенович побагровел, моргал глазами, тряс головой, словно эпилептик, попытался ухватиться за халат, но последнее движение восприняли как заигрывание.

Семен Семенович разлепил набитый замазкой рот и засунул в полость по меньшей мере четыре пальца.

Больше не поместилось. Засунув, начал отчаянно ими там ковырять.

– Кусок, говорю, кусок отвалился и в горле застрял, – сипя, объяснил подполковник и, видя, что его не понимают, продемонстрировал. – Фуфой, фуфой...

– Господи Исусе, Светка, ты закрепитель забыла вмесить, – догадалась врач. – Но ничего, Семен Семеныч, мы сейчас закрепитель вмесим...

Но Семен Семенович решительно отказался, подбежал к окну и попытался выглянуть на улицу. Мешал подъездный козырек. Отсюда не увидишь, что делает шпиц. Почему замолчал? Подполковник, быть может, и стерпел дубль-процедуру, но собаки уже минут пять как не было слышно. Наскоро попрощавшись и разом простив забытый закрепитель и трепотню вместо оказания первой помощи, заторопился на улицу.

Так и есть. Шпица на месте не было. Бубнов проклял и свой зуб, и тот день, вернее, поздний вечер, когда черт дернул его подставить ногу мнимому преступнику, и мужика, справедливо сделавшего его щербатым: ни хрена, мог бы и так походить еще, – случилось то, что случилось... Единственно верным решением было бежать на местную студию кабельного телевидения и давать объявление о пропаже собаки. Причем обещать нашедшим немыслимое обогащение.

«Сволочи бездомные, квартиры пораспродали. Мало того, что подъезды провоняли и паразитов разнесли по городу, так теперь моду взяли – домашних животных воровать и тут же хозяевам впаривать, – в бешенстве думал Бубнов, спеша на телецентр, – убил бы, ей-богу, убил».

Глава 4

Николай Иванов лежал в роскошной, совсем не дачной кровати и ждал, когда Вадик, так звали его новую женщину, сварит, как полагается женщине, кофе. Все внутри Иванова ликовало. Он по-новому смотрел на вещи. Они стали перед глазами чуть рельефнее, чуть красочнее. Каждой клеткой ещё неостывшего тела Иванов впитывал в себя прохладный вечерний воздух, льющийся через открытую фрамугу.

Где-то за дачным поселком просвистела электричка. Как хорошо-то, подумал он, и почему это считается стыдным? В голову сами собой стали приходить примеры из античности. Там совсем не зазорным считалось иметь в своей свите нескольких мальчиков.

– Правда, Вадик уже не мальчик. А папы римские? Не помню номер...

Иванов забыл про саженцы, про работу. И только легким укором перед глазами иногда всплывало лицо Виолетки. Даже не потому, что изменил, а какая она несчастная. Ей не дано. Постой, да ведь у них тоже есть однополая любовь. Впрочем, Иванов никак не мог себе представить, как это можно получить удовольствие, не войдя или не приняв в себя другого человека. Да, да, сегодня не только он входил. Вот ведь какая штука. Понравилось...

А потом вдруг все неожиданно кончилось.

В спальню влетел Вадик с перекошенным от ужаса лицом и неестественно лиловыми ушами, будто его поймал сторож на бахче и неделю держал подвешенным за мочки.

Николай ещё ничего не понял, кроме того, что случилось непоправимое несчастье. Так оно и было. Хозяин дачи, который существовал в природе, но здесь, сейчас, сегодня никак не мог нарисоваться, нарисовался. Об этом сообщил обескровленным, белыми губами Вадим. Но Иванов уже сам слышал хруст подмерзшего за вечер снега, и хруст неумолимо приближался к порогу.

Никогда Иванов не проявлял столько звериной изворотливости, гибкости и молниеносной быстроты, как в эти мгновения.

– Одежду бросишь в окно... – и он уже спрыгивал из кухни в серый осевший весенний сугроб, чудом уцелевший с северной стороны дачи.

Да. Славный поселок.

Если сюда он крался словно тать в ночи, то дорогу до станции одолел в один притоп. По продрогшему перрону гулял влажный ночной воздух весны. Пахло надвигающимся летом, и за лесом истерично взвизгнула электричка.

В тамбуре подобрал приличный окурок, брезговать не приходилось, а в кармане ватных штанов обнаружились замусоленные спички. Весь сегодняшний день пронесся в его мозгу и вылетел дымом первой затяжки. Это был сказочный сон и ничем, кроме растаявшего дыма, окончиться не мог. Так ему и надо.

Николай вышел на своей станции в трех остановках от Москвы и огляделся. Кругом было по-весеннему голо и безрадостно. Белел его дом-корабль. Напротив за зеленым забором мертвым светом горели окна четырех операционных ветеранского госпиталя. И все ничего. Он пошел бы домой. В тепло воняющего подъезда. В запутанность пододеяльника и привычное спросонья ворчание Виолетты. Пошел бы. Но его внимание привлек шум за забором госпиталя. Тут же зияла дыра, и Николай не удержался, заглянул. На грязном снегу огромной бесформенной грудой лежал пес. Чуть в сторонке полукругом сидели на своих хвостах полдюжины разномастных шавок. Сидели и ждали. Перед псом валялась огромная коровья костяра. Гиганта не хватало на то, чтобы разгрызть, но вполне, чтобы защитить добытое. Так они и сидели. Одни дожидались, когда гигант уступит, гигант – что им надоест ожидание. Пусть бой. Последний и решительный. Но кость он не отдаст.

Иванова словно током прошибло. Экая жизненная несправедливость.

– Отдай ты этим гнидам, отдай, – попросил он гиганта, – не связывайся. Это блохастое большинство всегда будет право. Ничего ты им не докажешь. Сгинешь геройской смертью, и все. И никакого толку.

Гигант посмотрел на Николая грустными глазами, и тому показалось, что пес все понял. Больше того, пес был согласен, но ничего не мог поделать с собственной гордостью. Или голодом.

– Ладно, – решил вдруг Иванов, – ты этих сволочей не подпускай, я сейчас.

Откуда взялись решимость и силы? Потом Иванов попытается все себе объяснить. Но не сейчас. Сейчас он почти бегом понесся к подъезду, взбежал на седьмой этаж и решительно утопил кнопку звонка. Дверь открыла заспанная Виолетка. Он решительно отодвинул жену в сторону и прогрохотал ботами на кухню. В холодильнике лежал пергамент с распластанным по нему килограммом творога. Иванов с хрустом подогнул края бумаги и прогрохотал обратно к лифту.

Виолетта окончательно проснулась и ничего не понимала.

– Посадил вишни? – спросила она.

– В саду у дяди Вани...

Иванов уже был в пути. Одна мысль: только бы пес продержался – буравила воображение и придавала всем его движениям нервную незавершенность. Например, не закрыл дверь подъезда. Домовые общественники всегда пеняли на этот факт входящим и выходящим не взирая на лица.

Пес лежал перед костью в той же позе. Они все сохранили паритет.

– Ну что, гады, обулись? – со злорадством обратился он к своре. – Никогда вам в люди не выбиться. Ни один Дарвин не поможет.

Он не думал, что гигант может укусить. Даже мысли такой не мелькнуло. Все шло как-то само собой. Иванов решительно подобрал мосел и, широко, по-олимпийски, размахнувшись, забросил его за забор. Свора молча пронаблюдала за действиями человека, но не шелохнулась. Николай развернул пергамент и положил перед гигантом:

– Кушай.

Гигант по-человечески вздохнул и по-человечески зачавкал. Свора наблюдала с невозмутимостью американских присяжных. Иванов заметил темные пятна на снегу у ног собаки, наклонился и рассмотрел внимательнее. Это была кровь. Собачья. Потому что лапы у гиганта кровоточили. Дождавшись, когда тот, доев, принялся за пергамент, Иванов решительно пресек само действие:

– Так... Подъем. Пошли со мной. Ну, вставай. Нечего тебе с этими ублюдками вожжаться. Дома будет ор, но ты не обращай внимания.

Иванов пролез в пролом, ничуть не сомневаясь, что гигант все понял и следует за ним. Точно. Так оно и было.

Виолетта просто задохнулась при виде огромного пса со слезящимися грустными глазами и грязной шерстью.

– Что это ты придумал?

– А ничего. Привыкли, понимаешь, «В мире животных» смотреть и за африканских жирафов переживать. А ты за нашенского пса попереживай. Все. Я хочу спать. Пошли на кухню.

Он с невозмутимостью римского полководца, только что выигравшего битву, препроводил собаку на кухню, бросил в угол кусок мешковины, которую ещё вчера предполагал употребить на починку дивана, и, коротко приказав «лежать», пошел спать. О жене старался не думать.

Глава 5

Где-то далеко то ли во сне, то ли наяву слышался заливистый лай.

Будильник не проработал и пяти секунд, как огромная ладонь хозяина прекратила эти пиликанья, и Валерий открыл глаза. С потолка на него, вытаращив три зеркальных глаза, смотрел финский светильник. Вот так уже больше года каждое утро и почти каждый вечер они смотрели друг на друга, а «почти» потому, что бывали и такие вечера, когда Валерию было не до этого. Плоский, внешне напоминающий не то краба, не то паука, застывшего на потолке, светильник являл собой образец очень мудрого решения освещения комнаты с высотой потолков два с половиной метра. Раньше здесь висела отечественная люстра, три рожка которой постоянно вступали в единоборство с головой хозяина, но если шишки и синяки на голове проходили быстро, то стеклянные колпаки не восстанавливали свой первозданный вид.

Может, зарядочку сделать, промелькнула шальная мысль, но он тотчас отогнал её.

И все же встал, потянулся, пару раз присел и подошел, натягивая на себя футболку, к окну. Перед ним раскинулась панорама пробуждающейся от зимнего сна природы, озаренная светом утреннего солнца, с многочисленными вкрапинами деяний рук человеческих, как законченных, так и не законченных, с одинаковой печатью бесхозяйственности и разгильдяйства. С высоты восьмого этажа плюс своего почти двухметрового роста Валерий взглянул вниз и замер – они сегодня вышли раньше обычного...

– Вот не спится им... – выругался Валерий. – Да иди же ко мне, придурок, – раздраженно позвал собаку хозяин, словно денщика, который помог бы ему быстрее собраться.

Подбежавший пес с удивлением наблюдал за лихорадочной суетой своего обычно спокойного хозяина.

– Да выметайся быстрее, козел. – Валерий открывал входную дверь.

Еще через минуту хозяин и пес спускались в лифте...

Да, он очень хорошо помнил почти весь тот день, красный лист календаря прошлой осени. Клиентов было немного, однако к обеду в кармане уже кое-что звенело. Вот Валерий да ещё пара хлопцев из аккумуляторного и решили поддержать традицию. Начали резво, потом подошли хлопцы с диагностики, потом загоняли задом «форд» на время, затем хором смело шли в бой за власть Советов и с сожалением, что Боже крыльев ни дав, разошлись по домам. Проснулся Валерий не сам, конечно, уже на кругу троллейбусном, что рядом с домом, и, легко пританцовывая, несмотря на свои сто двадцать три килограмма, пошел к себе.

Высоко подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, запрыгнул в отходящий лифт... Нога примостилась на что-то мягкое, тут же издавшее сначала какой-то пронзительный звук, затем, когда опустилась вторая нога, дикий визг, а уже потом, где-то сбоку, срывающийся от негодования женский голос:

– Как вам не стыдно... Тиша!..

Валерия качнуло на стенку лифта, ноги пошли куда-то в сторону, но он не упал и, оттолкнувшись спиной от стенки, сумел выпрямиться, а правая нога твердо встала на пол. Его опять качнуло, но он и на этот раз устоял, теперь уже благодаря рукам, которые обхватили чью-то шубу. На хозяйке этой шубы и повис Чуб.

Он оглянулся по сторонам, ища глазами, Тишу, которому должно быть стыдно, но никого не увидел и, только опустив глаза, заметил забившуюся в угол собаку, издававшую жалобно-воющие звуки.

Шуба агрессивно зашевелилась и закричала так громко, что на миг стало не по себе, после чего он уже стоял, совершенно протрезвевший, по стойке «смирно» и виновато смотрел на её разъяренную хозяйку.

Лифт остановился на шестом этаже, двери открылись и вновь закрылись, а разнос продолжался. Валерий Остапович никого и никогда не боялся. Он легко, одной рукой, мог бы приподнять эту кричащую женщину вместе со скулящим телохранителем и выставить на лестничную площадку, благо дверь лифта то открывалась, то закрывалась. Однако виноватый стоял и смотрел широко раскрытыми глазами, в которых малознакомое чувство вины вдруг сменилось огромным чувством восхищения.

– И не надейтесь, что я это так оставлю, – пообещала дама с собачкой напоследок, и дверь закрылась.

– Да иди ты, – привык отвечать в таких случаях Валерий громко вслух и ещё что-нибудь добавлял, как правило, про себя.

На этот раз Чуб нажал кнопку своего этажа молча...

Никогда ещё в жизни Валерию не было так грустно в праздничный вечер. Он ходил по квартире и не знал, чем себя занять. Все, что приходило в голову, тотчас же и уходило. Валерий не находил себе места, эта сегодняшняя незнакомка не шла у него из головы.

– Чернии брови, карий очи. Де ж ви навчились зводить... – неожиданно для себя затянул он, да так громко, что вдруг замолчал.

Сон не приходил, а образ блондинки с карими глазами не уходил. В этом было что-то мистическое. Карие глаза полюбил Валерий с раннего детства и сохранил эту любовь на всю жизнь. Именно с карими глазами были те упругие, крутобедрые, темноволосые девчата, что не могли устоять перед гарным хлопцем-механизатором на Полтавщине.

Именно тогда решил Валерий приобрести собаку. Ибо только хорошая собака могла втянуть его на своем поводке в привилегированное общество собачников дома-корабля.

Утренний поход на Птичий рынок не принес результатов, так как не ответил на возникшие вопросы, какую собаку покупать и кого на рынке больше, продавцов или покупателей. Сначала искал, как у нее, бассета, но потом решил, что такой балахон ему не нужен, и, проходив, размышляя и чертыхаясь на толпу, несколько часов, уехал на работу. Только к обеду Валерий появился в автосервисе «Амортизатор», где последнее время трудился в шиномонтажном цехе, чтобы отпроситься на весь день. Он с ужасом вспоминал работу в РЭУ, особенно утренние часы, где трезвому человеку отпроситься было практически невозможно. Спустя два часа, заглянув по дороге в библиотеку, Валерий читал свою первую книгу по собаководству. Вскоре ни о чем, кроме автомобилей, Валерий не знал так много, как о собаках и их содержании. И чем больше читал, тем больше убеждался, что нет в мире лучше собаки, чем ротвейлер. Во-первых, большая – маленькую он брать опасался из-за возможности наступить на нее, и если не раздавить насмерть, то покалечить. Да и уж очень много мелюзги развелось. Во-вторых, они отлично пасут скот, чем обязаны своему происхождению, а следовательно, если что, можно отправить к батьке следить за скотиной. В-третьих, взрослый ротвейлер никогда не подружится с чужим человеком, и это делало его незаменимым сторожем будущего джипа, о котором всегда мечтал.

Валерий прочитал ещё много чего, повлиявшего на его решение. Например, он узнал, что раньше было модно, придя в трактир и отсчитав планируемую сумму, привязывать к ошейнику ожидающего ротвейлера кошелек. Собака с этого момента не только не разрешала хозяину пользоваться кошельком, но и приводила последнего домой, когда он в этом нуждался.

Во второй визит на Птичий рынок было проще. Не прошло и трех часов, как Валерий обмывал с бывшим хозяином покупку, а восьмимесячный Геркулес с недоумением осматривал новую квартиру.

Утром следующего дня пес оставался несговорчив. К вечеру хорошая еда и безысходность сделали свое дело, и собака стала снисходительней. Однако пройдет немало времени, пока Валерий убедится, что собака готова к выходу на охоту. Наконец этот момент наступил. В тот вечер, заморозив себя и собаку, новоиспеченный собаковод решил уже, что бабца не появится, пошел на последний круг и, обойдя дом, увидел её в компании женщины с эрдельтерьером. Это не входило в его планы, так как про бассетов прочитал предостаточно, а вот про эрдельтерьеров мало, хотя и определил породу точно. Но отступать было не в привычках Валерия, и, подтянув к себе поводок с Геркулесом, он направился к дамам.

– Что это вы так внимательно смотрите на наших собак? – первой заговорила молодая с эрделем.

– Люблю смотреть на хороших псов, – как бы между прочим ответил Валерий и закурил.

Пожелав им доброго вечера и приказав своей собаке сидеть. Чуб некоторое время смотрел на бассета, а затем подошел к эрдельтерьеру. Осмотрев беглым взглядом всю собаку, он внимательно уставился на её морду сначала сбоку, а затем сверху и восхитился:

– Да это же девочка!

– Я вижу, – выкрутился специалист. – Я о черепе. Длина черепной части должна быть равна длине морды.

– А у меня равна? – спросила с надеждой хозяйка.

– Несомненно.

– Тишка, ко мне, – позвала Ольга Максимовна отбежавшую собаку.

– Голова должна казаться прямоугольной как при взгляде сверху, так и сбоку, – закончил Валерий.

Нужно было уходить, так как он сказал все, что помнил. Это-то помнил только потому, что, когда читал об особенностях морды эрдельтерьера, в голове промелькнуло: морда просит кирпича.

– У вас тоже собачка хорошая, – похвалил Тишку Чуб и, уходя, добавил: – Вы, пожалуйста, извините меня за лифт. До свидания.

Глава 6

Костерок, как обычно, разжегся с первой спички. Язычок пламени по-хозяйски побежал вверх по скомканному обрывку вчерашней газеты, по лежащим на нем сухим стружкам, вовлекая в процесс все новые и новые веточки, палочки, а затем уже и обломки старых ящиков, куски дверного проема – словом, всего того, что удалось насобирать. Как обычно, с первой спички, потому что разжигал Сардор, а Сардор Рахимович Сардоров, под стать опытному промысловику, умел так положить дрова и поджечь, что второй спички, как правило, не требовалось даже в ветреные зимние дни, не то что сегодня. Сегодня, в это солнечное весеннее утро, даже с дровами у Сардора Рахимовича не было проблем, то есть ноу проблем, как он часто любил выражаться. Ноу проблем сегодня и с мясом – нормальной баранины гораздо больше, чем просроченной, хватало и мяса другой принадлежности. Порезанное кусочками, оно возвышалось над столом аппетитной горкой и смотрелось очень даже ничего. Ноу проблем и с рисом, конечно ничего общего не имевшим с тем рисом, который раз в полгода привозили из Ургенча. Без того риса, которым так славилась древняя Хива, где, по твердому убеждению Сардора, пловом называли рисовую кашу в мясом. Рис сегодняшний, хотя и самый дешевый, был длинненький, чистенький и из самой Америки. Пирамида из него достойно возвышалась над холмиками нарезанной соломкой моркови и кольцами лука. Ассортимент и качество продуктов сегодня, по местным меркам, в пределах нормы. Бывали дни похуже... А бывали и такие, за которые Сардору, видно, всю жизнь придется краснеть при одном воспоминании... Но надо отдать должное повару, он знал дело, что называется, крепко и всегда выводил свою команду, казалось бы, из безнадежной ситуации. А ситуации, что и говорить, случались пиковые. То начальство нагрянет, то милиция, то санэпидемстанция, то другие проверяющие, а то и братва подгребет. А тут не ресторан, где одним можно приготовить так, другим эдак... Здесь же котел. И он один, один большой котел на весь день, вот и крутись как хочешь, чтобы в этом же котле не сварили, – а бывает за что... Это Сардор знал. Но мастер, он везде мастер – Сардор Рахимович и из топора плов сварит, было бы курдючное сало, рис да специи.

Тем временем рынок, на территории которого разгорался костер, начал просыпаться.

Пора начинать, подумал Сардор и налил в казан масло, в которое набросал кусочки жира, сел на раскладной стул и стал ждать. Время пошло – процесс начался. Весеннее солнышко ласково пригревало его широкое и смуглое лицо, а он, прикрыв глаза, чтобы не отвечать на постоянные приветствия, предался утренним размышлениям о жизни.

Воспоминания о детстве – самые сладкие, и это понимали все, кто проходил в эти минуты мимо дремлющего повара, увидев выражение его лица. Родной Учкун – обычная тихая улочка, ограниченная по сторонам двумя рядами дувалов, укрытая тенью чинар над журчащими арыками. Арыки – как приятно было окунаться в них мальчишкой... и как неприятно порой было вылезать из них юношей и уж совсем стыдно взрослым. За глухой стеной одного из дувалов стоял дом родителей Сардора с большим айваном, густо обвитым виноградом. На этой веранде каждый день собиралась большая семья Сардоровых отдохнуть на мягких курпачах и подушках от палящего солнца, утоляя жажду ароматным зеленым чаем с карамелью и пушистым лавашем.

До чего же хороша жизнь, когда деревья ещё большие, вспоминал дремлющий Сардор, невольно улыбаясь.

– Сардор Рахимович, я пришла, здравствуйте, – поприветствовала начальника кокетливым голосом его подчиненная.

Он открыл глаза и увидел Наташу. Перед ним стояла женщина лет тридцати пяти, русоволосая, милая, с высокой полной грудью и роскошными бедрами. Может быть, далеко и не красавица, и не без конкретных изъянов, но в целом мужики должны были западать на нее, и они западали. Вот только толку от этого чуть. Наталья Ивановна не то чтобы знала себе цену и ждала принца, нет, тем более о принцах имела представление. Был когда-то принц, да весь вышел. А вместо себя оставил двоих наследников. Наталья поменяла нескольких хозяев, но закон стаи требовал покровителя. Тут она и выбрала Сардора.

Этот толстяк, всегда в черном костюме со следами капель жира на животе и вечно мятых брюках, с лета прошлого года не только надежно прикрыл её от всякого рода домогательств, но и предложил работу. Поначалу Наталья ждала проявлений знаков внимания, переходивших в ухаживания, а затем в активное преследование, что было сигналом к ультиматуму, за которым, как правило, следовало увольнение работницы по причине её отказа. Но время шло, а начальник вел себя, как отец родной, хотя она была уверена, что нравится ему. Нестандартность ситуации стала занимать подчиненную, а затем и задевать за живое. Уязвленное самолюбие требовало расплаты. Сардор оставался неприступен, что вызывало, с одной стороны, уважение к семьянину, с другой – непреодолимое желание достичь цели. Активное преследование началось после того, как дети отправились к бабушке в Коломну, а в день рождения начальника после небольшого застолья был предъявлен сам ультиматум. Но увольнения не последовало.

Вспомнилось. Все вспомнилось...

Он проснулся в чужой постели. Наталья Ивановна бесстыдно распласталась под боком. В комнате светлело, и начальник, вытащив из мятых брюк черные трусы в стиле ретро, осторожно надел их. Теперь, уже одетым, можно было проанализировать ситуацию и выработать план действий. Он встал и подошел к окну – озаренный первыми лучами солнца, город просыпался. Наступал новый и, если сказать честно, трудный день. Сардор поправил резинку трусов, как он это всегда делал перед началом футбольных матчей, и почувствовал готовность к поединку. Сегодня их будет, видимо, несколько. Первый – с женой, где слабость его обороны и сила нападения противника говорили о неизбежности поражения, но если постараться, то счет можно сделать минимальным. Второй – с хозяином, где, видимо, будет ничья, потому как закрытие точки можно объяснить устранением недостатков согласно предписанию администрации рынка. Третий – с Натальей, здесь можно думать только о победе. Он самодовольно потянулся и посмотрел на спящую, как кот на блины...

Но Сардор оказался хреновым телепатом, Наталья под его восхищенным взглядом даже не пошевельнулась. Настроение было приподнятое, спать не хотелось, но и будить даму сердца тоже было незачем. На журнальном столике, поверх стопки детских книг и дешевых любовных романов, лежал небольшой буклет, выпущенный страховой компанией «АСКО», чье название неоднократно видел на кузовах автомашин. «Вечный именной календарь» – было написано на обложке. Сардор, удобно усевшись в кресле, стал знакомиться с утверждениями Павла Флоренского о существовании тайной гармонии между именем человека и событиями его жизни. Кто такой П. Флоренский, он не знал, но ему стало интересно, что написано про Наталью.

«Природная и родная, женственная и личная, лиричная и застенчивая», пока все было очень близко, «пылкая и снисходительная» – и это сходится, решил Сардор, вспомнив прошедшую ночь, почему-то посмотрел на свой немаленький живот, перетянутый семейными трусами. «Внешне легкомысленная, в сложной ситуации неожиданно самостоятельная» – и это соответствовало той, которая в это время открыла глаза и, сладко потянувшись, позвала его. Вмиг дочитав о Наталье, Сардор встал и подошел к улыбающейся подруге.

– «Любовь – самое утреннее из наших чувств», – громко процитировал обессиленный муж, возвращаясь к жене на одном из последних троллейбусов...

Около подъезда вместо постоянно дежуривших старушек Сардор увидел компанию молодых людей. Он уже проходил мимо них, как вдруг у лица увидел вспышку пламени. Ослепленный, а больше испуганный, отпрыгнул в сторону так быстро, как только позволяла комплекция. Фетровая шляпа упала под ноги. Дружный взрыв хохота свидетельствовал о том что шутка удалась.

– Ну ты. Хмырь, фокусник, – громко аплодировала единственная представительница слабого пола шутке, состоявшей в поджоге выпущенного из зажигалки в ладонь газа.

Сардор присел, чтобы поднять шляпу, но, выбитая ловким ударом ноги, она, подобно летающей тарелке, запарила над асфальтом в сторону соседнего подъезда.

– Долговяз, да ты Цимбаларь, – вновь одобрила девица.

– Оле, оле, оле, оле, Россия – «Спартак», – заголосил самый маленький из присутствующих, услышав имя своего кумира, и ринулся за шляпой, увлекая остальных.

Поединок отличался небывалой активностью. Сардор, в качестве бокового судьи, бегал по газону с призывами остановить матч, но игроки не слушали свистка. И только сильный поперечный пас того же долговязого в темноту пустыря охладил пыл игроков и заставил вернуться на скамейку. Шляпа, несмотря на неплохие аэродинамические возможности, улетела недалеко, и хозяин нашел её почти сразу. Обида за произошедшее душила. Он готов был размазать этого желторотика по газону, но сознание бессилия одного против стаи не давало гневу вырваться наружу.

Сардор молча, сдерживая подступавшие слезы, прошел мимо молодежи к подъезду. Что с нами сталось? Что происходит с нашими детьми и женами? Что творится с друзьями? Вопросы густо и бессмысленно-безответно, словно дождевые черви, копошились в голове.

Блажен, кто, идя с женой и завидев на тротуаре кучкующихся подростков, перейдет на другую сторону, Сардор был один и сворачивать не собирался. Не собирался также и драться, отстаивая свою честь. Таких надо вылавливать по одному. Иначе обступят, и хана... Вполне найдется ножик. Потом доказывай, что ты не верблюд, а того хуже – зашибить можно, тогда вообще не отмоешься – убил подростка. Найдутся и характеристики, и защитники, и общественность, как грибы после дождя.

– Во щи отъел, – услышал он сзади.

– Да и пузо, как на девятом месяце, – подхватила никогда не рожавшая специалистка.

– А мы в следующий раз им самим в футбол сыграем, – пообещал поклонник «Спартака» под одобрительный хохот товарищей.

Так в один момент счастливый любовник превратился в самое несчастное и глубоко обиженное «лицо кавказской национальности».

Впрочем, об адюльтере забыл начисто.

Глава 7

Еще вчера старшина выкраивал время и возможность съездить в ветеранский госпиталь. Друг залег надолго и всерьез. Наконец с утра «окно» появилось, и старшина, сунув в рукав поллитровку, а в руки взяв торт, пересек по диагонали всю Москву и теперь стоял перед глухим забором без единого намека на дырку. Подставив ящик и чудовищно раскорячившись, постоянно рискуя спиртным, он таки преодолел препятствие и оказался на территории.

Одного не учел старшина – собак. Они вывернулись из-за угла, стремительно, злобно и неотвратимо нацелившись на добычу. Пришлось пожертвовать тортом. Прижимая к груди рукав с бутылкой, старшина бросился к центральному входу, но одна из особо назойливых псин все-таки ухватила свое, а именно: клок от парадных брюк старшины.

Соломон, наблюдавший всю сцену от начала до конца, плюнул в сердцах. «Сволочи», – подумал адвокат.

Соломон Погер с детства мечтал стать военным. Он родился за пять лет до начала Великой Отечественной.

Как ни бился Погер-старший, как ни прививал любовь к портновскому делу, Соломон пошел на завод. Честно оттрубил там пять лет и подал документы на юридический. Уже с третьего курса избрал специализацию – имущественные споры. И не какие-нибудь государственные, между двумя заводами или фабриками – тогда прямой путь в арбитраж, – а самые что ни на есть непрестижные – личные. То есть споры по наследству, по разводу.

Нельзя сказать, что Соломон Погер все эти годы перебивался с хлеба на квас, но приобретенная сноровка, богатая клиентура составили ему определенный вес среди московских адвокатов. Слава бежит впереди полководца. Когда рухнула Партия с её иезуитским кодексом партийной чести и началась перестройка, Соломон оказался на коне. Заказы посыпались со всех сторон. Соломоша завел себе секретаря и помощника. Нет, он не вязался в адвокаты «на картотеке» для братвы. Зачем? Богатые тоже женятся и разводятся, а уж помирают толпами.

Сегодня он ждал порекомендованного ему мальчика, чтобы приглядеться, дать пару дельных советов и, может быть, кто знает, поручить первую самостоятельную работенку. По этому случаю Соломоша встал рано. Сварил кофе. Сам выгладил себе рубашку. Отличительным знаком Соломона Погера было то, что он относился ко всем приходящим в дом с почтением, будь то безусый юнец или заслуженный президент страхового общества. Соломон был философ и мог позволить себе пустяковое дело за ничтожный гонорар.

Итак, Соломон гладил сорочку, вдыхал запах горячего крахмала и мурлыкал под нос веселый еврейский мотивчик. Ему стало жарко. Он подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался влажный весенний воздух, в дверь царапнулась такса Раша.

Соломон впустил животное.

– Что? Гуленьки захотела, Рашка? Уже понял. Но сегодня пойдешь гулять с Шуриком. Да, да, с Шуриком. Возьмете в магазине кефир и глазированные сырки. Ты ведь любишь сырки?

За окном во дворе упало что-то громоздкое и раздалась раздраженная гортанная речь вперемежку с отборным русским матом.

Соломон поморщился. Во дворе загружали очередной «бычок» «лица кавказской национальности».

– Сейчас мы этот боевик уберем.

Соломон с сожалением закрыл створку окна. Почти одновременно в дверях мелодично заиграл звонок. Адвокат взглянул на ручные часы и удивился. До назначенного времени оставалось ещё пятнадцать минут. Как раз чтобы надеть рубашку, галстук и поверх демократичный джемпер. Экие нетерпеливые!

Бормоча про себя ругательства, Соломон надел рубашку и не торопясь повязал галстук. Не торопился он потому, что различал клиентов и прочих по звонкам. Казалось бы, звонок электрический, но еврей улавливал в его звуках определенные интонации. Например, звонок стража порядка или начальника РЭУ для него сильно отличался от звонка клиента и уж совсем был не похож на налогового инспектора.

В дверях стоял долговязый молодой человек с портфелем типа «атташе» и в сверкающих ботинках. На улице слякоть, отметил про себя Соломон, значит, платка не пожалел. Это еврею понравилось.

– Здравствуйте, я от...

– Я знаю, от кого вы. А вас не предупредили, что назначено на девять ноль-ноль?

– Да. Но я подумал...

– Думать надо до процесса, во время процесса и Сбербанке. Наперед скажу: если назначено на деть ноль-ноль, то и приходить надо в девять ноль-ноль, а не без пятнадцати и не пятнадцать минут после. Это же элементарно. У вас часы есть?

– Есть.

Молодой человек вытянул запястье и продемонстрировал золотой хронометр.

– Богато, – хмыкнул Соломон. – Напрокат?

Стажер густо покраснел.

Соломон ткнул пальцем в уголок платка, случайно высунувшийся из кармана стажера.

– Это я к тому, если не можете позволить себе после протирки ботинок выкинуть носовой платок, значит, остальное напрокат. Не надо хвалиться перед клиентами. Репутация зарабатывается не этим. Даже не обстановкой в офисе. Взгляните. Немодно, но добротно. А это вселяет уверенность. Конечно, если в будущей работе рассчитываете ориентироваться на определенных клиентов, то и обстановка должна быть другая. Мои клиенты – люди с достатком. Они не летают на субботу-воскресенье в Египет. Зато знают, куда вкладывать деньги.

Стажер вынужден был согласиться. Действительно, мебель не поражала роскошью, зато за рабочим столом стоял компьютер последней модели, в углу цветной принтер и ксерокс, машинка для брошюрования. Целую стену занимал встроенный шкаф, за створками которого затаились папки. На столе лежали Тора, Библия и Коран.

– Прошу прощения...

Соломон опомнился и схватил утюг. Крайне неприятно стало еврею, словно стажер подсмотрел, как он моется.

– Ну-с, молодой человек, и что же подвигло вас на адвокатское поприще? Родители?

Стажер кивнул.

– С одной стороны, это, конечно, хорошо, но с другой – никуда не годится. Впрочем, когда и из чего еврею приходилось выбирать? Вы что-нибудь смыслите в оружии?

– Относительно, – удивился стажер.

– Это плохо. Запомните, молодой человек, к делу надо относиться с ответственностью. Если мы не можем быть профессионалами во всех областях человеческой деятельности, то хотя бы иметь представление о них должны. Пройдемте сюда. Это моя гордость.

Соломон пропустил мальчика в маленькую комнату, где три стены занимали стеллажи с книгами. Корешки с золотым тиснением произвели на стажера должный эффект.

– Возможно, вас ждет разочарование. Здесь нет художественной литературы. Только справочные издания. И ради бога, прошу ничего не комментировать. Ваша задача – слушать.

Может быть, Соломон Погер и продолжил бы педагогический экскурс, но в дверь позвонили.

– Это Шурик. Мой секретарь. Раша, Раша, Рашка! – позвал адвокат. – Гулять!

Откуда ни возьмись вывернулась такса и, бешено стуча крысиным хвостом по полу, по бокам, по ногам хозяина, воззрилась на дверь.

– «Когда вы радуетесь, вглядитесь в глубину своего сердца, и вы увидите, что ныне вы радуетесь именно тому, что прежде печалило вас. Когда вы печалитесь, снова вглядитесь в свое сердце, и вы увидите, что воистину вы плачете о том, что было вашей отрадой». Я вас беру, молодой человек. Идите в Ленинку. Своей библиотеки у вас, как я понимаю, ещё нет. Моей будете пользоваться в исключительных случаях. Так что учитесь в Ленинке. И каждый день по афоризму древних наизусть. Помогает.

Он выпустил стажера и Рашу на лестницу, где собаку безропотно ждал секретарь. Сегодняшняя работа начиналась для него, как обычно, с выгула таксы. Вечером собаку выгуливал сам хозяин.

Открылась дверь лифта, и на лестничную площадку вывалился старик в поношенном коричневом пальто с когда-то барашковым воротником.

– Соломон Погер? – просипел старик простуженно. – У меня к вам дело.

– Господин Погер не принимает. Приходите в пятницу с двух до четырех, – предупредил секретарь.

Неужели примет, подумал стажер и инстинктивно попятился. От бомжа разило вином и немытым телом.

– Мне нужно сейчас, – настаивал бомж, – у меня есть деньги. Я собрал.

Он протянул свернутые в трубку и перехваченные резинкой деньги разного достоинства. Сумма гонорара Соломона никогда не выражалась в таких цифрах. Даже в худшие времена. Но это все, что было у бомжа, и Погер оценил.

– Уходите сейчас же. Вам сказано. Я вызову милицию.

Секретарь, однако, не рискнул взять бомжа за шиворот и столкнуть с площадки, освобождая себе, собаке и стажеру дорогу.

– Подождите, Шура... Вот что, любезный, у вас имущественный спор? – спросил Соломон.

– Я – король Лир, – подтвердил бомж.

– Тогда, любезный, вы слышали моего секретаря, сходите-ка в баню, попарьтесь, побрейтесь, соберитесь с мыслями и ко мне. Держите...

И Соломон Погер вытащил из кошелька сто рублей.

Удивлению стажера не было предела. Он покидал будущего учителя со смешанным чувством восхищения и непонимания. Такого на юридическом факультете Гуманитарного университета не преподавали.

Глава 8

Иванов проснулся за полдень. Долго и бессмысленно смотрел в потолок, надеясь найти там ответы на массу мучивших его, словно с похмелья, вопросов.

И не находил. Сон ли это был? Явь? Если явь, то Вадик поступил с ним, мягко говоря, не очень корректно. Ну явился хозяин дачи, ну пришлось прыгать в окно, но мог же он хоть одежду выкинуть как-нибудь...

Стыда никакого Николаи не испытывал. Наоборот посмотрев на фотографию жены на стене, равнодушно отвернулся. Это первые дни в так называемый медовый месяц она ещё трепыхалась в кровати, изображая крайнюю степень удовольствия, но до того неумело и некрасиво, не как в кино, что муж раскусил сразу. Раскусив, пожалел и себя и её. Видно, не дано. А раз не дано, не стал и принуждать.

По тишине в квартире Николай понял, что жена ушла на работу. Даже будить не стала. Ладно. Перетопчемся. Впрочем, он и не встал бы. Не развалятся. Действительно, производство от его отсутствия не встанет. Просто одним трепачом в курилке меньше. Нет, у него, конечно, были дела, были обязанности. Они ещё вчера казались важными. Еще вчера считал, что без него никто не разберется. Но вот сейчас лежит и ясно понимает, что разберутся и ничего не остановится. Точно ведь. Все будет идти своим чередом.

Другой бы расстроился. Иванов, напротив, повеселел. Дотянулся до телефона и совершенно бодрым, не больным голосом поведал начальнику, что подхватил остаточный грипп, сипит горлом и температурит. Выполнив сию несложную операцию, он прошаркал на кухню и остолбенел. В углу, между раковиной и тумбой, на мешковине, которую хозяин метил на починку дивана, лежал громадных размеров пес с отвисающими щеками и большими грустными глазами.

Будто молния сверкнула под костями черепной коробки Иванова. Он моментально вспомнил ночь, пса у забора в окружении своры бездомных собак, то, как совершенно бесстрашно отобрал у него коровий мосел и угостил творогом. Иванов открыл дверцу холодильника и обнаружил пустую полку. Значит, все это правда. Да как же он осмелился такую животину домой приволочь? И ведь пошла. Не укусила. Потом Иванов вспомнил, что со вчерашнего вечера все его существо проживает в новом качестве, и успокоился. Видно, у собаки тоже в жизни последнее время происходили большие перемены, раз она так просто пошла за чужаком. Постой, да у неё ошейник есть. Или у него? У него.

– Давай-ка вылезай... Зверь. Давай, давай, маэстро, ваш выход.

Гигант по-человечески вздохнул, поднялся и вынес тело на центр кухни. Сразу стало тесно. Иванов рискнул погладить пса по голове. Ему тут же показалось, что животное улыбается.

– Ну-ка, давай посмотрим, что у тебя на ошейнике... Ничего. Ты беглый, что ли? Как звать-то тебя, зверь?

Пес утробно гавкнул, и Иванов отскочил, больно ударившись о дверную ручку.

– А вот это напрасно. Здесь стены тонкие. В одном конце дома в сортир пошел – весь подъезд в курсе. Что же мне с тобой делать? Объявление давать? Жрешь, наверное, по ведру в день. Может, за это и выбросили. Что-то не похоже, чтобы тебя по прежнему месту жительства кто-то обидел. Такого обидишь. Верно говорю, зверь?

Пес снова гавкнул.

– Ну вот, мы же договорились... Постой, может, тебя зовут так? Зверь! Пес открыл пасть.

– Тес... Не гавкать. Я уже все понял. Может, ты дрессированный? Сидеть. Надо же. Сечет. Посмотрим, что у тебя с ногами...

Шерсть на внутренней стороне ляжек вылезла клоками, и кожа на пролысинах шелушилась. Одно яичко распухло до величины среднего грейпфрута. В углах глаз скопилось неимоверное количество загустевших пленок.

– М-да, даже мне, непосвященному, понятно, что тебя, братец, надо лечить.

И все-таки Иванов им любовался. Несмотря на то что Зверь был изрядно потрепан, худ, килограммов шестьдесят, прикинул Николай, но чувствовались в нем порода, достоинство и сила. Такой при надлежащем уходе обещал стать красавцем, а уж защитить себя и хозяина мог без разговоров. То есть без пустого тявканья. Да, такие набрасываются молча. Им устрашать не требуется.

Иванов вспомнил своих соседей. Как чванились они, выгуливая своих питомцев. Клан. Настоящий клан. В доме двенадцать подъездов. В каждом подъезде по двенадцать этажей. На этаже по шесть квартир. В каждой третьей собака. Подсчитать страшно. Каждое утро и каждый вечер, а кто и ночью, разбившись по породам, а то и просто по размерам, по привязанности собак или интересам хозяев, они важно шествовали позади своих питомцев и мысленно плевали на простых смертных. У них специфические разговоры о вязках и достоинствах пород, о собачьих болезнях и радостях, так, словно на поводках не животные, а полноправные члены общества. Еще немного, и хозяева в своем маразме выйдут на демонстрацию и потребуют для подопечных избирательного права. А корм? О, это лебединая песня. В рыбе много фосфора. Сырое мясо сейчас никуда не годится. Не дай бог дать им трубчатые кости, могут поранить желудок... В стране, едрена корень, разруха, а они о собачьем желудке пекутся. В Корее этих собак в ресторанах под соевым соусом подают. Войны на них нет. Пожрали бы любимцев за милую душу, и вся любовь. А срут?.. Весной там, где высились сугробы, отвратительное месиво из завозного чернозема и собачьего дерьма. И отпускают с поводка без намордников. От станции по пустырю ходить страшно. Когда-то здесь собирались делать парк. Иванов мечтал: вот займутся деревья и кусты, скроют безобразный котлован с началом фундамента недостроенного бассейна и будет здесь маленький парадиз, то есть рай. Ведь когда переехали, на пустыре можно было подосиновики собирать, а теперь пустые бутылки да собачье дерьмо.

Иванов ненавидел собачников. Но с недавнего времени, а именно примерно двадцать четыре часа уже, с тех пор как с ним произошло перерождение, вдруг обнаружил, что злоба куда-то исчезла. Более того, в нем начала бродить и смутно оформляться крамольная мысль. Пока ещё не нащупал, но она уже была готова вот-вот вылупиться из скорлупы условностей и устаревших формулировок.

Он порылся в холодильнике и наткнулся на сосиски. Виолетта, конечно, голову оторвет, но у него есть загашник. Спустится в магазинчик, благо лавка находилась прямо на первом этаже дома, купит эти вонючие сосиски и положит на место. А если серьезно, чем этого гиганта кормить, Иванов совершенно не представлял.

Николай вспомнил сослуживца. У того был боксер. Набрать номер – дело нескольких секунд.

– Гарик, слушай и не перебивай. Сделай вид, разговариваешь по работе... Да, это я. Да никакого насморка. Посмотри, там Люська параллельный не взяла?.. Отлично. Я тут пса подобрал. Да. Собаку. Нет, не дворовую. У неё ошейник. Породистая... Твой боксер ей по локоть. Килограммов шестьдесят, может, семьдесят. Щеки висят, окрас коричневый, кожа на шее болтается. То ли обморожен, то ли ещё что, короче, у него изнутри на задних ногах воспаление, кожа шелушится. Язвы. И одно яйцо с дыню «колхозницу». Глаза в парше какой-то... Конъюнктивит? Это же у людей... Триппер? Ну ты даешь. Нет, я объявление дам, но, по-моему, он с какой-то дачи деру дал. Понимаешь, я таких по телику видел – охранники. Только этот больше и добрый... Это он ко мне добрый? Может быть. Так что делать-то? Нет, ещё не гадил. Я ему мешок подстелил. Все равно выводить? Ладно, ночью выведу, пусть терпит. А куда звонить? А если никто не придет? Ветеринара... Глазные капли? Есть, кажется. Слушай, чего он жрет? Все? «Геркулес», макароны, костный бульон... Да, записал... Что? Люська заинтересовалась? Ну бывай, я ещё позвоню к концу рабочего дня...

Иванов положил трубку и задумался. Еще во время разговора мысль, которая раньше только проклевывалась, окончательно оформилась. Он оставит собаку. И никаких объявлений. Виолетка перетерпит. Ничего с ней не случится. Возьмет работу на дом. Никаких денег из семейного бюджета. Пусть заткнется. Зато всем этим ухарям с их шавками покажет, где раки зимуют. Нет. Травить не будет. Сами поймут, кто такой Иванов.

Николай залез в шкаф, где жена хранила лекарства, и начал рыться в ящиках. И ведь не болеет никогда, а снадобий на все случаи жизни. Дорогие и не очень, народные и от самых престижных швейцарских фирм. В другой раз Иванов молча проскрипел бы зубами, но теперь даже обрадовался. Он нашел и капли, и специальную мазь при ожогах. Она покрывает кожу тонким блестящим слоем, застывая корочкой, выполняет функции самой кожи, пропуская внутрь кислород и абсорбируя бактерии. То, что нужно.

С некоторой опаской опустился перед Зверем на колени и начал уговаривать того не кусаться. Гигант все понял. Безропотно дал закапать в глаза капли. Перед тем как капать, Иванов чистой тряпкой выковырнул пленки из углов глаз. Потом принялся за ноги. Гигант отвернулся и смотрел в сторону. Совсем как человек во время операции без наркоза. По крайней мере, именно так представлял себе поведение человека Николай. Он отогнул заднюю ляжку и густо выдавил на внутреннюю поверхность прозрачный послеожоговый гель. Размазывать не рискнул – само растечется.

– Ладно, ты поспи, а я одна нога здесь, другая там – в магазин за «геркулесом» и костями. Сторожи, – шутливо добавил Иванов и, прихватив сумку, вышел из дома.

Он спустился на первый этаж и вышел из подъезда. Утренняя хмурь разошлась, и в небе сияло солнце. В лужах купались воробьи, и у Иванова стало по-настоящему хорошо на душе. Голубые вставки на фасаде дома-корабля приятно гармонировали с небом и настроением новоиспеченного собачника. Он направил стопы к третьему подъезду, где в обычной квартире первого этажа располагался небольшой продовольственный магазинчик. Уж что-что, а «геркулес» там должен быть. За костями придется идти квартал, но он осилит.

Николай подошел к третьему подъезду. За перила был привязан ротвейлер. Он покосился на Иванова и равнодушно зевнул. В другой раз Иванов только обрадовался бы сему факту. В другой, не в этот. Смотреть на меня не хочешь, собака, я для тебя никто. Пустое место. Но ничего, ничего. Пожалеешь еще, мелькнуло в голове Николая, и он бочком поднялся по лестнице.

Как и следовало ожидать, в магазине находился хозяин ротвейлера. Валера о чем-то задушевно беседовал с продавщицей. Николай постарался сделаться незаметным и разглядывал витрину, не вмешиваясь в разговор, хотя вполне мог попросить пару пачек «геркулеса» и макарон. Взвешивать не надо. В конце концов, он покупатель, а не праздный трепач. Но не сделал этого. Просто стоял и разглядывал витрину. Разок Валерий обернулся, и Иванов успокоил его, мол, выбираю.

Валерий закончил разговор и пошел к выходу, равнодушно, как и его ротвейлер, скользнув взглядом по невыразительной фигуре Иванова.

Скотина, подумал про себя Николай. Он посмотрел на продавщицу. Маша, кажется, и попросил «геркулес», макароны и кило сосисок. Заметил, что под очками та скрывает фиолетовый кровоподтек.

– Бодягу надо приложить. Хорошо помогает, – посоветовал он.

– Что? – не поняла та.

– Я говорю, бодягу на глаз...

– Берите... Что еще?

– Ничего, – удивился её тону Иванов, чего она как с цепи сорвалась, я же как лучше хотел...

Невдомек было Иванову, что Маша все утро переживала за свой фонарь под глазом, надеялась, что хорошо замаскировала. Час перед зеркалом, а все равно как напоказ. Культурный человек хоть вид сделал бы, что незаметно, а эти лезут. Валера ладно, свой. А этот-то поскребыш куда?

Николай, оскорбленный в лучших чувствах, побрел в большой магазин за костями. Встал в отдельную очередь среди пенсионеров. Здесь у него тоже вышел казус. Он думал взять без очереди. Кому они нужны-то? Но оказалось, что за костями отдельная очередь. Пенсионеры. Подозрительно пахнущие щетинистые люди. И он среди них. Иванов стоял с таким видом, будто берет по меньшей мере три килограмма антрекотов. Ему почему-то стало стыдно.

– Три кило... Мне для собачки. Бульон, знаете... Очень полезно, – зачем-то объяснил он всем свою покупку.

Сзади заворчал бомж. Что-то вроде «самим не хватает, а тут собакам берут, становись в конец, людям не хватит». Это «людям» окончательно добило Иванова. Это они-то люди?

– Где занял, там и буду стоять, и вы мне не указ, – отрезал Николай.

– Всем хватит – и людям, и животным, – миролюбиво успокоил очередь мясник.

Надо с этим парнем дружить, подумал про себя новоиспеченный собачник, наверняка наши все дружат. Так в мыслях начиналось перерождение обычного Иванова в хозяина большой собаки.

Настроение вновь вернулось в свое утреннее русло, и ноги сами понесли Иванова домой.

Иванов поднялся на этаж и здесь обнаружил свою супругу. Она сидела на подоконнике и свирепо надулась при виде мужа.

– Ты что тут делаешь? Ключи забыла?

– Я ничего не забыла. Я отпросилась. Это ты забыл, что тварь такую привел. Она меня чуть в куски не разорвала.

Николай с ужасом вспомнил, что в квартире оставалась собака. Но откуда же он мог знать, что Виолетта отпросится?

– Откуда мне было знать, что ты отпросишься? – так и сказал Иванов. – Надо предупреждать.

– Я теперь в собственную квартиру не попаду? Предупреждать.

– Не собственная.

– То есть?

– Не приватизированная. А собака что, собаке я дал задание охранять. Пойдем.

Он решительно вставил ключ в замочную скважину. Открыл дверь. В маленькой прихожей стоял Зверь, задрав огромную голову, и смотрел на Иванова внимательными глазами.

– Ты что же это, братец, своих не пускаешь? А ну погладь его. Погладь, не бойся. Зверь, это своя. Своя, понимаешь?

Иванов без всякого чувства приобнял жену за плечи и продемонстрировал любовь. Собаку не обманешь, но, похоже, она поняла, что имел в виду новый хозяин.

Виолетта осторожно протянула руку и потрепала Зверя по загривку. Зверь развернулся и, щелкая когтями по паркету, убрался на кухню.

– Вот видишь... Все понимает и сторож отличный.

– Что у нас красть?

– А музыкальный центр?

– Ему сто лет в обед.

Иванов подумал, что действительно, музыкальный центр не аргумент в пользу того, чтобы Зверь остался в квартире навсегда. Слава богу, хоть не зарычал на Виолетту. Когда Иванов объяснит, что собака престижная, Виолетта поймет. Будет о чем трепаться с подругами. Только на это и рассчитывал Иванов, а пока прошел на кухню, выгрузил продукты и, выбрав самую большую кастрюлю, поставил кости на газ.

– Вечером я его прогуляю. Попозднее, а то порвет ещё какую-нибудь главку! – крикнул он жене с кухни.

Виолетта сразу села на телефон.

Николай в щелочку некоторое время понаблюдал за ней, а когда услышал – «ты представляешь себе, не пустила, меня не пустила, стоило моему на неё цыкнуть, и как шелковая», – понял, что все будет в порядке. Хотя бы на первых порах. Подруги подогреют интерес. К тому же не надо теперь даже изредка выполнять ненавистные теперь супружеские обязанности, уж он-то постарается гулять со Зверем подольше, пока жена не уснет.

На Иванова снизошло спокойствие и блаженство.

Он смотрел, как закипал бульон и на поверхности появились золотистые пятаки жира. По кухне разносились тяжелые запахи.

Зверь наблюдал за каждым движением хозяина.

Глава 9

Назвавшись королем Лиром и получив сторублевую купюру, Евсей не стал расстраиваться. Он давно наблюдал за Соломоном, и адвокат ему нравился. Отрывочные сведения, обрывки фраз кумушек у подъезда и клиентов Погера, садящихся в личные автомобили, позволили сделать вывод о въедливости, а главное, порядочности еврея. Пусть будет что будет, решил Евсей. Адвокат был его последней надеждой.

Евсей вышел из подъезда и направился на пустырь. Утренний развод бомжей он пропустил. Их компашка в составе семи человек каждое утро, как в армии, проводила распределение занятий на день. Еленку со Светкой отправляли к Нечаянной Радости в Марьину Рощу. В преддверии большого религиозного праздника на паперти можно было хорошо заработать. Кривой, бывший вор-карманник, выпущенный по возрасту и сбежавший из дома престарелых где-то под Вологдой, направлялся на Баны (три вокзала: Казанский, Ярославский, Ленинградский) вспомнить старое, а заодно принести в кассу свою лепту. Гашек и Фишер ушли на пакгаузы. Авось подвернется разгрузить что-либо. Хруст пребывал в свободном полете. Это значит центр, это значит тащи все, что плохо лежит. Повезет – найдет в транспорте оставленную сумку. Правда, последнее время предупреждают, чтобы пассажиры не забывали, но все объявления – мертвому припарки. Еще никто не подорвался, но если неделю-другую колесить по кольцу, две-три сумки можно надыбать. Однажды попался даже портфель с документами. Они его вернули, и клиент был счастлив.

В свободном полете из-за своих адвокатских историй оказался и Евсей.

Евсею надо было только позавтракать. Он наметил для себя ВВЦ. Всесоюзный выставочный центр мог гарантировать немного, но стабильно – сотни ларьков, лотков и питейных заведений на свежем воздухе торговали пивом, а вот посуду сами не принимали. Тут главное – объемистая сумка и тайник. Тайник нужен для того, чтобы постоянно не таскать с собой всю посуду, а время от времени опоражниваться для нового захода на цель.

Пятница завтра. Завтра Евсей и побанится. А пока, пока Евсей дошлепал до котлована с началом фундамента, спустился вниз и выбрал для завтрака один из отсеков. Может быть, по замыслу проектировщиков здесь должны были размещаться душевые. Еще в подъезде бомж прихватил стопку сухих рекламных листков, и теперь они стали хорошей растопкой для его небольшого костерка, на который водрузил чайник, а из кармана достал консервную банку – мясо цыпленка в собственном соку. Выкинули на помойку из магазина после торговой инспекции как некондиционный товар. Срок годности просрочен.

Евсей пошарил по карманам в поисках ножа. У него был фирменный швейцарский ножик из тех, что выдают швейцарским альпийским стрелкам и полицейским: два лезвия, штопор, консервный нож, шило, отвертка, ножницы, щипчики для обдирки проводов и многое, многое другое, назначение чего он не знал сам. Нож Евсей нашел месяц назад, и Кривой слезно просил его уступить. Давал немалые деньги – триста рублей. И вот теперь нож пропал. Не иначе как Кривой. Теперь, наверное, отточил его до бритвенной остроты и режет где-нибудь сумки у трех вокзалов. Попадется, и нож отнимут, и накостыляют. Хотя что его осуждать. Из шестидесяти лет – сорок за решеткой. Там и школу прошел, и туберкулез схватил.

Евсей раздул огонь и уставился на него как сомнамбула. Говорят, в огне живут саламандры. Бомж представлял их себе в виде золотистых тритонов с улыбающимися женскими лицами.

Женские лица...

Женские лица преследовали его повсюду.

Евсей, он теперь даже редко вспоминал собственное имя, женился в младенческом возрасте, на прекрасной женщине-комсомолке, которая родила ему трех девочек. Евсей тогда служил инженером на горно-обогатительном комбинате. Все в Советском Союзе думали, что мы никогда в жизни не будем добывать вольфрам, а закупим его в Индии, на самом же деле вовсю добывали, прикрываясь геологическими изысканиями. Так вот, Евсей придумал «грохот», который поверг случайных англичан и американцев в состояние столбняка – ничего подобного по КПД нет и не будет ни в одной из развитых капиталистических стран. Евсею предложили возглавить производство, продать патент. Евсей отказался. А потом пришла перестройка. Проводили игры. Принимали решения. Словом – парламент. Тогда всех сокращали. Но это в прошлом. Он вдруг как-то сразу увидел, что баба его, не в пример райкомовским, и одевалась хуже, и готовила, как баба. Словом, подставили ему деваху из Кустаная. Вот так, ничего не понимая, прежняя баба осталась на бобах и с детьми, а инженер, придумавший «грохот», при новой жене с девочкой. А потом перестройка закончилась. Всем в правительстве вдруг захотелось покупать вольфрам у Индии. И начали покупать. «Грохот», удививший зарубежных заказчиков, сгнил. Знаете, как гниет железо? Кислород всему виной.

Евсей отдавал им все.

Если бы не эта проклятая болезнь... Амнезия...

И вот теперь Евсей сидит в бассейне, варит себе какао из пачки, найденной на помойке у универсама. Вполне хорошее какао.

У него лично было несколько версий собственной жизни, и состояли они из кусочков.

Он сначала отдал квартиру. Как не отдать, ведь ушел к молодой. Потом дачу под Чебоксарами – дочерям. Одна уехала в Лиепаю, другая в Донецк. Но жизнь не покерный расклад, это в картах жизнь можно придумать, в жизни придумывать нечего. Все уже придумано до нас. Расклад для Евсея был запрограммирован ещё Шекспиром – его кинули. Молодая жена сошлась с шофером управления, он, как витязь, оставил ей все, а оставшись один на один с узкоглазой действительностью, запросился в родные края.

Родные края встретили Евсея сурово – в лице коменданта общежития Костромского речного пароходства. По вечерам пили водку, били бутылки о фанерные перегородки и приводили сомнительных женщин. Евсей был далек от такого времяпрепровождения, но все равно заставляли участвовать. В принципе никто и никогда не интересовался, о чем думает бывший инженер. А он разрабатывал для пароходства новый план выхода из кризисной ситуации.

Короче, Евсей разругался и здесь. Его попросили съехать. Он подался на турбинный завод. Здесь без разговоров включили в комиссию по приемке. Дважды побывав на испытаниях, составил бумагу, в которой резко осудил членов комиссии. Что за этим последовало? Правильно. Тогда Евсей решил вернуться домой, попросить у бывшей жены комнатенку и проживать на пенсию. Однако его не приняли. Больше того, ткнули носом в им же подписанную бумагу.

И Евсей поехал в Москву искать правду. Деньги на первое время были, и он расположился в гостинице. В кабинетах встречали любезно, отказывая, улыбались.

Его промурыжили два года. За это время успел сносить выходной костюм, потратить все накопления и приобрести стойкий иммунитет на улыбку. Пойти бы сразу в адвокатуру, предложить, когда было что... Но жизнь ничему не научила Евсея, и только начавшиеся странствия доказали тщетность всех устремлений. Против бумаги человек ничто.

Евсей задумался и чуть было не упустил взвар. Чертыхнувшись, налил. Сел, как в каком-то фильме, и помолился. Молился как умел. Евсея радовало уже одно то, что есть какао и есть огонь.

– «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески несправедливо злословить за Меня.

Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас».

Евсей налил напиток и пригубил. Несмотря на все что перенес, бомж радовался только оттого, что мир кругом вот-вот зазеленеет. Почки на вербах покрылись рыжей пыльцой, и его, Евсея, никто не убил.

– Альберт, Альберт! – разносилось над пустырем.

Это подполковник ищет своего шпица, решил бомж.

После того как Соломон дал ему твердый совет, мысль пойти в баню целиком и полностью подчинила себе всего Евсея. Он потрогал фуфайку, и сторублевая бумага отозвалась ласковым хрустом.

Он ездил в Донецк. Другая страна. Другие законы. В поезде сперли паспорт. Кому был нужен – непонятно. Во всяком случае, Евсея ссадили. Без документов не прокомпостировать билеты.

Все-таки в Донецк он добрался. Встретили как полагается. Евсей за неделю съел столько сала, сколько не ел за всю свою жизнь. Но вечером третьего дня случайно услышал разговор между своей дочерью и её мужем. Выходило, что старик загостился. Он-то, мятежный, хотел как лучше. А оно вона как...

В Лиепаю не поехал вовсе. Зачем? Снова услышать, что никому ничего не жалко? Ну сколько он съест? Евсей никогда не задумывался, что для жизнедеятельности организма нужны калории. Еда. И только теперь, когда очутился в состоянии невесомости, каждый батон хлеба приобрел свой первоначальный смысл.

Евсей вскрыл банку с мясом цыпленка и понюхал. Не то чтобы боялся умереть, умрет, и прах с ним, просто корчиться не хотелось. Больше всего он любил желе. Дрожащую субстанцию, которая таяла во рту и оставляла ощущение полноценности жизни.

Когда Кривой рассказывал о тюрьме, Евсей всегда удивлялся делению по признаку: работаешь – мужик, не работаешь – больше достанется. Но самое страшное – никому нельзя верить. Есть записные трепачи. Они в камере чуть меньше шестерок. Вспоминают. Зэки любят слушать. Всю шелуху сразу отметают. Он. Она. Любовник. Драл он ее? Если не драл, об чем базар? Нет, если бы всех, кто советует, как лечить и чем, если бы все, кто советует, как забивать голы, если бы всех, кто скажет, как написать ту или иную книгу, слушать – надо садиться и писать новую библию.

– Альберт... Альбертик...

С ума, что ли, сошел? Тварь поганая. В прошлый раз этот Альбертик чуть не опрокинул таз с костянкой. Они бульон варили. Засранец.

Евсей поковырял в банке и не нашел никакого удовольствия. Если взять, к примеру, правительство, то он бы решил все по-другому.

Надо было идти на ВВЦ и отрабатывать. Евсей – человек с правилами. Он не может просто взять из общего котла и съесть. Сто рублей на баню. Можно, конечно, пригласить Фишера и Гашека, но тогда это будет не помыв, а размазывание грязи. У Евсея был хороший товарищ, такой же, как он. По несчастью. И жил при бане. Бабки носил своим детям. А дети не принимали. То есть деньги принимали, а банщика не пускали. Стеснялись.

Что же это в мире делается, если дети собственных отцов стесняются?

Когда все уходили, они запирались, раскочегаривали печку и мылись всласть. Вспоминали. Иногда случалось пиво и рыбка. Тогда был полный помыв.

Евсей готов был поделиться последним с любым, кто хоть как-нибудь утешит и скажет неправду про дочерей.

Бомж был глуп.

Никто и никогда, со времен Авраама, никого не жалел.

Евсей вытер слезящиеся глаза и посмотрел на небо. Он думал, что все ответы найдет там. Но на небе ничего не было. Ни одного Божественного знака.

– Уйду я от вас...

Глава 10

– Альберт! Альберт!.. Альба!..

В безутешном горе бродил подполковник по бывшему парку. Он сходил на местное телевидение, где равнодушная деваха выслушала пространные стенания по поводу пропажи собаки, записала окрас, породу, приблизительное время пропажи, хотя бывший военный точно указал часы и минуты. Потом вернулся в опустевшую квартиру, включил телевизор и, дождавшись времени вещания кабельного телевидения, был сильно возмущен тем, что из белого Альберт превратился в пятнистого, а из шпица-кобеля в шпица-суку.

Ничего в нашей стране не меняется. Продавцы, которые, казалось бы, кровно заинтересованы в том, чтобы продать товар, не улыбаются и хамят. В поликлинике тебе ни за что не поставят пломбу из иностранного материала, так как ты пенсионер и обслуживать тебя должны бесплатно, а за бесплатно только кошки на помойке плодятся.

Плюнул подполковник и пошел на пустырь.

– Альберт!.. Альберт!.. Альба!..

На пустыре, как всегда в марте, было грязно, зябко и неуютно. Ни один идиот не прогуливал собак. Больше того, никто из «классиков» не вынес мусор,

Откуда-то тянуло запахом какао. Бубнов собрал все свое самолюбие в кулак и пошел на запах. В канаве сидел бомж. Людей, которые в жизни ничего не смогли сделать и оказались на улице, подполковник не любил. Больше того, никогда не подавал нищим, считая, что, если уж ты родился в СТРАНЕ СОВЕТОВ, соответствуй.

Никогда в жизни у подполковника внутренних войск не было такого чувства, что его надули. Он всегда знал, что командир встает с женщины в шесть утра. Следовательно, заместитель должен вставать на половину часа раньше. И никак иначе. Иначе разрушится вся армейская жизнь. А тут сидит человек и варит на костерке какао.

Пустырь.

Собака пропала.

А он варит.

– Собаку мою не видал?

– Какая из себя? – вопросом на вопрос ответил бомж.

– Брось придуриваться, меня здесь все знают. И шпица моего не хуже.

– Шпица вчера видел. Сегодня нет. Садись. В ногах правды нет.

– А пожалуй, и сяду. Намотался. Сам-то откуда?

– Долгая история. А тебе правда интересно?

– Время есть.

– Раз есть, тогда слушай. Только я издаля начну. Ты «Короля Лира» читал?

– Не довелось.

– Тогда вдвойне интересней. У одного мужика было три дочери и одно королевство. Он взял свое королевство и поделил на три части. И роздал.

– Дочери – это хорошо. Сыновья тоже, но они, мне кажется, как жильцы потом живут. Пока нуждаются в мамкиной сиське и папкиной защите, ещё ничего. Забавные. А потом... Квартиросъемщики на полном пансионе.

– В том-то и вопрос. Вздумал этот Лир жить у всех по очереди. Пенсия... А зачем он им старый да дряхлый и без королевства? Усек?

– Ладно. Понял тебя правильно. Только что ты за королевство имел, чтобы из-за него такая перетурбация совершилась. Зовут-то как?

– А я уж и не помню. Здесь все Евсеем, а раньше... Владимиром Евсеевичем.

Бомж пошевелил губами, как бы пробуя имя на вкус.

– И был я главным инженером горно-обогатительного комбината. У меня машина черная была. Квартира. Жена, дочери и любовница. К ней потом и ушел.

– Как же ты всего лишился?

– Рак у меня двенадцать лет назад обнаружили. Ну, я и отписал все второй своей.

– А рак?

– Не иначе в МВД служил или в «конторе». Одни вопросы. Медики наши долбаные анализы перепутали. Мало один раз, в столицу поехал, и там бардак. Потом один дотошный аспирант, он на мне практиковался, докопался-таки. Не рак. Год я по больницам потерял. Вернулся домой, а мне – вот бог, а вот порог. Она себе помоложе завела. Пустился во все тяжкие. Деньги были. Мы ни в горе, ни в радости пить не умеем. В какой-то компашке дали мне по голове пузырем, очнулся – ни денег, ни документов и не помню ничего. Ни кто я, ни что я.

– Амнезия.

– Врачи сказали, что память вернется, но не сразу.

– Вернулась же.

– Я из больницы сбежал. Думал, похожу по городу, вспомню, может, чего. Оказывается, в другой город меня занесло, за двести кэмэ. Вот и не узнал. Четыре года ходил, как человек Никто. Со справкой. И покатилось все под откос. Страна развалилась. Теперь мои бывшие в другом государстве.

– Писать надо было.

– Кому, мил-человек? Я за эти годы так изменился, родная мать не узнает от такой жизни. Ты думаешь, мне лет семьдесят? А я моложе тебя.

–М-да... Что ж с собакой делать? Ума не приложу.

Евсея не удивила странная реакция подполковника на рассказ. Он уже привык к тому, что люди стали черствее, а к таким, как он, и вовсе.

Впервые из головной мешанины Владимир Евсеевич вычленил для себя собственную историю. Да как ловко вычленил!..

– Пес-то хоть ничего?

– Характер, я тебе скажу, ещё тот.

– Да слыхал я, как вы на прогулке лаетесь.

– Веришь – нет, я ж офицеров гнул-ломал-воспитывал, а этот ну никак. Неподдающийся.

– Характер. Ты походи.

– Похожу. Как тут выбираться?

– В соседнем отсеке лестницу приспособили, но осторожней, не закреплена.

Подполковник пошел, куда указали. Он тоже мог кое-что порассказать, но делиться с бомжом, даже такой удивительной судьбы, не хотел. В их военной среде не положено сопли распускать.

Глава 11

До Всероссийского выставочного центра Евсей добрался на автобусе. Из всех видов муниципального транспорта он больше всего любил ездить на автобусе. Почему так, и сам не знал, но однажды, задумавшись над этим вопросом, не нашел на него точного ответа. Эта любовь подсознательна, но связать её с прошлой жизнью не представлялось возможным по причине отсутствия тогда автобусов. Метро вроде бы быстрее, комфортабельнее, температура более-менее постоянная, а все равно выбирал автобус, будь то лютые морозы или невыносимый зной. Вероятно, будучи человеком вольным, он и транспорт любил тот, который имел возможность быть самостоятельным и не бегать, как собачка, на поводке. Правда, многие не разделяли его точку зрения. Евсей же говорил, что дышать чужими миазмами не согласен, хотя от самого порядком пованивало, особенно зимой, когда не было под боком ни речки, чтобы постирушку устроить, ни теплого подвала с краном. Ну а в последнее время, с появлением на улицах города мерседесовских автобусов, и говорить не о чем.

Именно в таком автобусе подкатил к главному входу Евсей. Миновав шеренгу молодых и не очень молодых торгующих всякой всячиной женщин, он направился по аллее к центральному павильону, за которым находилась первая точка постоянного маршрута. Денек не сулил большого сбора из-за погоды, но пройти дистанцию надо.

– Гамарджоба, – поприветствовал Евсей уже немолодого кавказца, торгующего шашлыком и напитками. – Как дела, Гиви?

– Сам видишь, дорогой, какой день, такие и дела. Возьми вон там, за палаткой, пяток белых со вчерашнего вечера валяется, – ответил Гиви, сразу введя добытчика в размышления.

Сбор бутылок напоминал сбор грибов. Нужно сразу правильно решить, что брать, а что не брать, чтобы выйти из леса с полной корзиной тех грибов, которые лучше. Неправильный же выбор грозит окончанием сбора или с полупустой корзиной, или полной, но не тех. Так и здесь, потому что темные бутылки это все равно что боровики, а светлые – сыроежки. Важна конфигурация. Сегодня, как подсказывал опыт, нужно было брать все, и первые четыре бутылки легли на дно его сумки. Эта сумка, служившая уже около полугода, досталась почти новой, когда её ручки и один бок не вынесли перегрузок на маршруте Москва – Пекин – Москва. Попав во вторые, умелые руки Евсея, давшие ей новую жизнь, она исправно несла службу на внутренних линиях. Пришедшие в негодность ручки были заменены на более крепкие, и аккуратно установлена пара заплаток. Перезимовав вместе с новым хозяином она из бело-красно-синей с бело-голубыми заплатками превратилась в коричнево-серую без заплаток с почти черными ручками из когда-то белой толстой капроновой веревки. Пройдя мимо неработающего фонтана, символизирующего нерушимую в прошлом дружбу народов, он оказался в павильоне атомной энергии. Это была вторая точка маршрута. Здесь ещё пару лет назад настырные китайцы выведывали «секреты наших атомных технологий» с помощью разложенного на прилавках дешевого ширпотреба. Тогда кругом вас окружали их постоянно улыбающиеся лица, переговаривающиеся между собой на одном им понятном языке, а воздух был наполнен запахом чеснока, уксуса и других неотъемлемых составляющих китайской кухни. Сейчас, когда, вероятно, все «атомные секреты» были выведаны, китайцев почти не видно и воздух ароматизирован по-новому. Отсутствие объяснялось также и тем, что они выведали ещё и секреты у коллег из Закавказья. Издавна славившиеся своим трудолюбием, китайцы быстро научились ловить кайф от работы на них уроженок славянских стран СНГ. Это удовольствие усиливалось сознанием того, что платили они за работу гроши.

– Чурка косоглазая, – пробормотал Евсей, встретившись с одним представителем древнего народа.

Он в каждое из посещений отмечал эти перемены, и у него возникало чувство обиды за своих славянских сестер и неприязни к их работодателям, кстати, это же чувство преследовало его и на рынках.

Вторая точка заметно не улучшила дела, так как славянские продавцы за свои места держались крепко и пили в основном пепси. Пошел было к третьей, но остановили.

Примерно одного возраста и телосложения, они были помоложе и помельче Евсея. Светлые, почти одинаковой длины свалявшиеся волосы покрывали вязаные шапочки. Одежда состояла из курток похожего покроя и джинсов. Обувь разная – на одном высокие зимние сапоги, на другом – «луноходы», а вот лица одинаковые. Нет, они не были близнецами, но многочисленные свежие ссадины и синяки сделали свое дело.

– Вот такие дела, старик, – вместо приветствия сказал тот, который в сапогах, и замолчал, понимая, что сказанного достаточно.

Собственно, могли бы и вообще ничего не говорить, общаться жестами, ибо перед ним стояли двое из дворовой команды. Гашек – названный так за свою патологическую любовь к чешскому пиву – и Фишер – равнодушный к пиву, но большой любитель поиграть в шашки.

– Выручай, Евсей, с утра не жрамши, – подсказал основную причину встречи другой, что был в «луноходах» и любил пиво.

Выбитый зуб и перекошенная фигура говорили о том, что ему повезло куда меньше товарища.

– Ждите вон на той лавке, – указал Евсей место встречи, – я через десять минут буду.

Отсутствовал раза в два дольше. Ничего не поделаешь, придется менять, подумал он о стольнике адвоката. Зато сейчас, когда они, распив принесенную чекушку, потягивали из бутылок чешское пиво и не спеша жевали колбасу с белым хлебом, жизнь начинала менять свои краски. Евсей, искренне благодарный адвокату за стольник, с радостью смотрел на медленно приходящих в себя ребят и слушал.

Причиной многих бед, как известно, являются женщины. Так было и в этот раз. Еленка зимовала вместе с Гашеком и Фишером на чердаке в адвокатском доме. Все – уроженцы древнего Мурома, они дружно жили в тепле и уюте, подобрав ключи от замка чердачной двери. Аленка, как звал Еленку Гашек, оказалась прекрасной хозяйкой. На пятачке образовались гостиная: коробка из-под телевизора заменяла стол, – кухня, где шумел «Шмель», и спальня. В последнюю ещё осень перетащили списанные из детского сада матрасики, из которых соорудили хорошую кровать. Потом играли в шашки, а ещё позже кто-то из мужчин набрал из пожарного крана воды, и пили чай с конфетами и пряниками. Два лежбища: одно, пошире, – для мужчин, другое, поуже, – для женщины. Это уже потом, в ходе зимовки, на широком ложе спала то Аленка, то Еленка. В зависимости от того с кем.

Накануне днем она нашла журнал «Караван историй», а часом позже, между его страниц, пятидесятидолларовую купюру. Поздно вечером компания, как всегда незаметно, пробралась к себе домой, где Еленка проявила чудеса щедрости. Выпили много, но и закусили. Что уж говорить о сгущенке... Так вот, бомжи к сладкому относятся очень трепетно.

Первый телефонный звонок у дежурного РЭУ прозвучал около шести утра, а потом началось. В то утро все жильцы пятого подъезда, с шестого по двенадцатый этаж, доложили о своем пробуждении жалобой. Количество и однообразие жалоб говорили о ЧП. Все усугублялось ещё и тем, что достаточно опытная диспетчер буквально за пять минут до первого звонка отпустила дежурного слесаря по семейным обстоятельствам. Уже потом, когда женщины во главе с начальницей пошли подсчитывать убытки, а мужчины, выкурив по сигарете, собирались присоединиться к ним, один из срочно вызванных слесарей заметил отсутствие замка на чердачной двери. Здесь-то и были обнаружены крепко спящие после мощного застолья двое мужчин – Фишер, Гашек и одна женщина – Аленка, именно так её называли всю вторую половину прошедшей ночи.

Больше всех из собравшихся на лестничной площадке жильцов орал Генок. И дернул же его черт месяц назад закончить ремонт. Жил не тужил, а здесь свела его в начале года нелегкая с маляром из Тамбова. Месяц притирались, месяц жили, месяц ремонтировали, за неделю расстались. За Генком остались побеленные потолки, поклеенные импортные обои и долги за материалы и содержание мастера. Та ушла с чувством исполненного долга, полная воспоминаний, но без долгов.

– Говорил же я этой тамбовской волчице, что лучше наши покупать, – возмущался Генок. – Так нет, подавай ей шелкографию...

Как только обнаружили бомжей, Генок стал первым, у кого сдали нервы. Это уже потом начали сдавать у соседей, а заодно и у слесарей. Отоваривали долго, в основном, конечно, за кран, но и за образ жизни тоже перепало. Еленка бегала вокруг, материлась отчаянно, не хуже слесарей и жильцов. Но мужики вошли в раж и искренне советовали не попадаться под горячую руку...

Так на двери появился новый замок.

– Да, мужики, история. А кто же из вас кран-то не закрыл? – спросил Евсей, выслушав приятелей.

И когда не получил ответа, понял, что для них дружба дороже истины.

– Ладно, мужики, с вами хорошо, а без вас сподручнее. Мне деньга позарез нужна.

– Всем нужна, – вяло отозвались дружки, но не будет же Евсей всем объяснять, что нанял адвоката, а за услуги Погера надо платить. К тому же у него сильно чесалась спина, напоминая совет еврея сходить в баню.

Отпустили не без сожаления. Чуяли – деньги ещё есть.

Поехав к Сардору, Евсей попал, что называется, в яблочко.

Человек двадцать с небольшим парней, оккупировав половину столиков, что-то отмечали и, как видно, не один час. Довольный хозяин, уже заметно навеселе, с пониманием отнесся к бедам Евсея. Работать, что называется, в зале не пустили, опасаясь за репутацию заведения, но поставленная задача выполнялась точно и без заминок. Пустые бутылки сложены в крафтмешок, котел блистал, как клинок кавалериста, а дров было заготовлено на пару дней вперед.

Заняв у хозяина полтинник, чтобы заполнить адвокатский вакуум, образовавшийся от покупки чекушки, Евсей вознамерился передохнуть.

Глава 12

Как люди деньги делают? Правильно, по-разному. Честно и нечестно, не покладая и не прикладывая рук, прямым разбоем и гениальным обманом. Способов масса. Тот же месье Бендер знал их уйму. Валера использовал все, кроме разбоя. А что поделаешь, жизнь заставит. Работая в автосервисе, повидал всякое, но самую главную науку – физиономистику постиг в совершенстве. Он чувствовал человека прежде, чем тот произносил первую фразу. Такие способности выгодно отличали его от коллег, хотя и те были не лыком шиты.

Гаражный кооператив «Тюльпан» существовал около десяти лет. Поначалу это была просто огороженная рабицей территория со сварными воротами на массивных петлях и двумя амбарными замками. Потом сетка шагнула на несколько десятков метров в разные стороны от центра, а около все тех же ворот проявилась эстакада из швеллеров и труб, будка и конура для сторожей. Прошло года четыре, когда сетка сделала ещё один бросок,, теперь уже внутрь. Освободившуюся территорию и часть пустыря заняли стройные ряды металлических гаражей и строение автосервиса с громким названием «Амортизатор». Монтажом шин и балансировкой колес здесь занимались два человека – Роланд, по кличке Ролик, и Валерий, которого звали не иначе как Хохол. Будучи крепкими профессионалами, они работали дружно, меняясь через два дня с другой парой профессионалов. Взаимозаменяемость была полной.

Сорокалетний Роланд Холмский – коренной москвич, чем очень гордился. Гордился он и своей древней фамилией, и если бы не его нос и вечная перхоть,

не поддающаяся ни одному шампуню, можно было бы и впрямь поверить в версию о знатном происхождении. Статью не обладал. Может быть, поэтому, а может, и по другой какой причине не любил обслуживать большие машины и уж тем более джипы.

Именно такой первым подкатил в это утро к воротам мастерской.

– Закатывай, – скомандовал Валерий водителю, и четырехдверный «джип-чероки» модификации «лимитед» заехал на подъемник.

Чуб любил обслуживать джипы, и не только потому, что все виды работ стоили в полтора раза дороже, в связи с чем автоматом увеличивался гонорар. Просто все, что было больше обычного, ему нравилось, так как вселяло уверенность и спокойствие. Одно нажатие кнопки, и мощная машина оторвалась от земли. Еще минута, и тяжелое колесо легло в объятия шиномонтажного стенда «Техно». Затем движение рукоятки, и колесо открыло свое резиновое чрево. В такие минуты Валерий вспоминал армейское прошлое, когда, перегнувшись в три погибели, с монтировками и кувалдами, порой по двое, разбортовывали вручную колеса военной техники.

– Хохол, тебя к телефону, – позвали его. Валерий, попросив напарника доделать работу, вышел, чтобы вернуться минут через пять, радостно потирая руки.

– Интересное дело, – сказал он не то Ролику, не то владельцу джипа.

Не прошло и получаса, а переобутый в летнюю резину джип освободил подъемник, и на него заехала машина Роликиного класса.

Валерий не слышал, о чем разговаривал напарник с размалеванной хозяйкой новенькой триста двадцать третьей «мазды», он был весь в ожидании торгов. Сбылась мечта идиота.

– Ролик, дело есть, – обратился к напарнику Валерий, как только тот закончил возиться с машиной. – Сейчас позвонили с прежней работы... В общем, одного лоха обуть надо.

– А в чем дело-то?

– «Хонду» пятую за двенадцать штук отдает, – ответил Валерий и добавил: – Срочно.

– Старье или после ДТП?

– Какое старье, их в девяносто пятом выпускать начали.

– А че тогда дешево?

– Точно не знаю, но, видать, дело темное, раз срочно надо.

– Понятненько, а все равно странно, за двенадцать штук такую «хонду», – рассуждал вслух Ролик.

– Ну ясное дело, не от хорошей жизни. Видать, в угол загнали. А я тут как тут.

– Ив дамки?

– Здесь не зевай. Кому война, а кому мать родна.

– Видать, приспичило, вот только как бы это дело темнее темного не оказалось, – выразил опасения Холмский.

Он не любил и боялся торговаться с крутыми, а на таких машинах ездили обычно именно такие. Хорошо помнил, как покупали машину начальнику. Какой базар «бычки» устроили. Но за начальником тоже не красны девицы стояли. И ещё он не мог забыть обиду, нанесенную сопляком с квадратными плечами. Хорошо помнил его слова.

«Слушай, итальянец, метнись кабанчиком, купи пару пузырей и закусить, надо же событие обмыть», – приказал тогда ему самый младший, протягивая деньги. И пришлось идти... Нет, крутые машины были автомобилями не его класса, будь то ремонт, будь то продажа.

– Да ты не дрейфь, я же покупаю, к тому же посреднические от разницы прилипнут. Тебе что, зелененькие не нужны? – убеждал напарника Валерий. – Мы же не кидать собираемся, а провести добровольное ощипывание.

Автомобиль подкатил к мастерским с точностью до минуты. Широкая колея, покатый капот, характерный «разрез глаз» однозначно говорили всем присутствующим, что подъехала «хонда». Специалисты же, в лице Валерия и Роланда, видели ещё и вседорожник «Хонду CR-V». Сравнительно небольшие колеса и высокая посадка кузова создавали впечатление, что автомобиль привстал на цыпочки, чтобы разглядеть потенциального хозяина в окружении продавцов и консультанта от покупателя.

Продавцов было трое. Валерию было достаточно одного взгляда, чтобы понять – перед ним муж и жена. С ними молодой мужчина, судя по рукам, или консультант-теоретик, или телохранитель. По внешнему виду таких средней комплекции жилистых мужиков трудно с первого взгляда догадаться о роде занятий. Это Чуб испытал, что называется, на своих костях и, к сожалению, на зубах тоже...

Внешность супругов оказалась менее загадочна, так как в муже сразу был виден средней руки предприниматель, а в жене – жена предпринимателя средней руки, степень влияния которой на мужа предстояло определить точнее.

– И сколько вы за неё хотите? – начал Роланд после приветствия.

Он выступал консультантом от покупателя.

– Никак не меньше тринадцати, – моментально ответил муж.

По тому, как он быстро ответил и каким не терпящим возражения голосом, было понятно, что цену он назвал от себя.

Вот жук навозный, подумал про себя Валерий. Оставалось выяснить позиции остальных по этому вопросу.

– А когда мне звонили, то говорили о двенадцати, – продолжал Ролик как бы между прочим, а сам разглядывал машину.

– Это мы говорили, если все оформим за сегодня, – начал оправдываться муж, так как присутствовал при телефонном разговоре и получалось, что машина подорожала за полчаса на тысячу.

– Ну и попробуйте за сегодня, – предложил Валерий и по реакции жены понял, что завышал цену муж по собственной инициативе.

Издали машина выглядела на все сто. Вблизи – так же на все сто, но специалисты сразу поняли, что машина аварийная и удар был в зад слева. Об этом говорило не только идеальное состояние левого заднего крыла и бампера, но и идеальное состояние покрытия. Машину просто так не перекрашивают. На все сто можно утверждать и то, что восстанавливали её очень большие мастера своего дела, настоящие «каретники» —все зазоры были соблюдены идеально. Наружный осмотр не выявил заметных повреждений, но небольшие вмятины на передних крыльях, трещины на переднем бампере и фарах отмечены и зафиксированы.

Ролик, который был, пожалуй, самым активным из присутствующих, бегал с листком бумаги и записывал.

– Не, мужики, надо скинуть за это, – громко заявлял он каждый раз, фиксируя очередной недостаток, словно не замечая присутствия среди продавцов женщины.

Валерий же, напротив, не отходил от представительницы слабого пола и всячески старался, где можно, не повредив делу, быть объективным и снисходительным. Чувствовал, что последнее слово останется за ней, настолько жена внешне превосходила мужа.

Он даже мысленно стал сравнивать бабец с Ольгой Максимовной. Нет, пожалуй, та покруче. У этой нет-нет да проявится нетерпение в жесте, во взгляде. Хотя фигурка классная, не уступит.

– Ну и на сколько всего надо снизить? – спросил недовольный хозяин.

– Бампер – двести пятьдесят, ну и фары по двести, крыло – сто шестьдесят, – определял Ролик цены по памяти.

– Так на крыле только небольшая вмятинка, да и бампер нормальный, – возражал муж, обращаясь почему-то к жене, и, демонстрируя незаурядные способности в устном счете, продолжал: – Это же восемьсот десять долларов, с ума сойти. Фары тоже хорошие.

– Давайте мы новые фары поставим, а старые вам вернем, – предлагал компромисс Валерий, прекрасно понимая, что он не будет принят.

– А зачем они мне?

– А мне? Я же не прошу у вас денег за их снятие и установку. Вы пока подумайте, а мы поработаем, – предложил Роланд.

Продавцы отошли в сторону и начали совещаться, не учитывая акустику помещения, из-за чего их тайные переговоры становились публичными выступлениями женщины, которая стояла ближе.

– Ты что, хочешь, чтобы тебе опять машину разбили или дачу сожгли? ТЫ бы лучше подумал, что завтра будет, если не отдадим, – отвечала жена одной из двух фраз на любые высказывания супруга и их спутника...

– Ребята, так дела не делаются. Я понимаю – ваза хрустальная, но вы в мотор загляните, в салон, – неправильно выбрал позицию консультант продавцов и сразу же получил в свою сторону испепеляющий взгляд, которым могут одаривать только женщины.

– Петик, вас просили способствовать продаже, а не мешать.

Э-э-э, подумал про себя Валерий, да она, никак, спит с ним. Выходит, это шофер. Из мужской солидарности за рогатого вступился.

Осмотр продолжался. Автомобиль стоял, открыв все четыре дверцы, багажник и капот. К салону особых претензий не было. Все согласно паспорту и аккуратному отношению. Ролик уже не бегал между продавцами, а стоял около хозяина и обсуждал состояние машины, что-то фиксируя на бумаге.

– Ну что, давайте под юбку заглянем, – предложил Валерий, и машина повисла в воздухе, демонстрируя обычно невидимые детали.

Состояние днища обнадеживало – оно от аварии не пострадало, если, конечно, одни мастера не переплюнули других. Валерий видел, что машина для четырех лет выглядит неплохо, а стоит ещё лучше. Но если состояние автомобиля нельзя было улучшить, то с ценой это сделать всегда можно. Опытный Чуб чувствовал, что кризис близко, но можно поджать ещё немного.

– Машина ваша в дорожном происшествии участвовала, – констатировал Ролик, – больше десяти с моим оформлением не получится.

Супруги враз замолчали. Он сразу заметно покраснел, она внешне не изменилась, но лихорадочно взвешивала.

– Да ни в каком не происшествии, на неё стоящую грузовик наехал, – возразил до этого почти все время молчавший молодой консультант-шофер.

– Так это ещё хуже, удар-то сзади пришелся, – ответил Роланд, всем своим видом показывая, что это его твердая цена.

– Но они же какой ремонт сделали, что вы, не видите? Сами же специалисты, посмотрите, – защищал не свое, как свое, любовник, впрочем, может, и сам организовал «наезд» на своего шефа ради этой стервы, думал Валера.

– Да кто говорит, отличная работа, только удар-то какой силы был? Вы на днище сбоку посмотрите или, думаете, стойки не повело? Резину, как не регулируй, жевать будет? Будет. Расход топлива увеличится? Увеличится. Нет, это мое последнее слово, – как мог решительнее отрезал Ролик, всем своим видом показывая, что торговаться нечего и надо работать.

Кризис наступил. Надо было на что-то решаться.

Когда Чуб проводил подобные акции с целью перепродажи, было проще. В тех случаях главное навар, сейчас же, когда он покупал машину для себя, возникали дополнительные вопросы. И первый заключался в том, что он всегда хотел иметь джип «ранглер», джип в традициях армейского джипа-виллиса. Однако знакомство с Ольгой Максимовной несколько изменило взгляды фаната джиппера, и теперь он хотел не только гарантированно добраться из точки А в точку Б, но и добраться с максимальным удовольствием. Осматриваемый автомобиль именно той категории, которая отвечает этим требованиям. Второй вопрос заключался в том, что автомобиль из-за аварии был непредсказуем. О том, как скажутся в дальнейшем результаты аварии, не ведал никто, это Валерий понимал, но он также знал, что за такие деньги новую «хонду» не купишь. Были и другие вопросы, но не до них, так как в данном случае время действительно деньги.

Продавцы уже садились в машину, когда сзади послышался голос Валерия.

– Хотите я куплю её у вас за одиннадцать? – спросил он и добавил, чтобы все встало на свои места: – Больше у меня нет. Дайте прокатиться.

Продававшие вновь отошли на совещание. Теперь уже ближе стоял хозяин, и чаще слышались его возмущенные возгласы:

– Что меня, за дурака держат? Пусть лучше опять разобьют, чем за такие деньги.

Однако вскоре замолчал, а потом Валерий с консультантом сели в машину. Все сомнения исчезли, как только Валерий оказался на месте водителя. Регулируемый по высоте руль, прекрасный обзор, несмотря на высокую посадку, компактная панель приборов с четырьмя циферблатами завораживали. Короткий «чирк», и под капотом раздалось тихое шуршание. Несколько кругов по площадке и приговор:

– Беру!

– А как оформление? —спросил хозяин с надеждой в голосе.

– Пополам, – ответил покупатель, понимая, что большего выжать нельзя, и добавил: – Вот только шины «бриджстоун» размером двести пять на семьдесят не самые лучшие.

Расстроенный супруг посмотрел в голодные глаза супруги и обреченно махнул рукой в знак согласия.

Словно подхваченная порывом ветра, «хонда» сорвалась с места и понеслась в ГИБДД для снятия с учета.

– Ну что, порядок? – спросил у Валерия явно довольный собою Ролик. – С тебя бутылка и посреднические, как-никак штуку отыграли и половину оформления, а ты не радуешься.

– Так мне ещё полторы тысячи надо, – ответил виновато Чуб. – Пятьсот знаю где взять, а остальные... Хорошо еще, что эти олухи задаток не догадались взять. Ты не поможешь?

– Ну даешь, Хохол. Где же я за два часа столько достану? – спросил озадаченный Ролик и побежал к телефону, но минут через десять вернулся и, довольный, сообщил: – Порядок.

Глава 13

Сардор проснулся оттого, что бультерьерша Зира лизала его заплывшую физиономию. Он привычным движением рук начал шарить в поисках одеяла, чтобы спрятаться под ним с головой от просящейся на улицу собаки, но не нащупал его. Что-то было не так.

Сардор открыл глаза и только тогда понял, что лежит на курпачах, но не в родительском доме, а в коридоре собственной квартиры. Одеялом служит плащ, подушкой – сложенный пиджак, а брюки и рубашка заменили любимую пижаму. Оттолкнув собаку, он натянул на голову плащ и попробовал снова заснуть, но сон как рукой сняло. Сардор прекрасно помнил, где и с кем накануне пил и как пришел домой, а вот как оказался в коридоре, не помнил. Натальи вчера с ним не было, и это позволяло возмутиться. Сначала хотелось встать и показать, кто в доме хозяин, но благоразумие взяло верх. Однако обидно, что виной всему единственная жена Юлдус, которая, вместо того чтобы родить сына, так унижает мужа. Вот они, женщины Востока с московской пропиской. И как Аллах такое допускает...

А ведь как хорошо все начиналось... В Намангане зрели не только яблоки, там зрели и девочки, среди которых Сардор особенно выделял Юлдус, что означает «звезда». И ему очень хотелось, чтобы она созрела как можно раньше. Юлдус, в отличие от многих подруг, созрела по старинке, только после свадьбы. Ему нравилась молодая жена, как нравилось и то, что она не прекращала зреть ни на минуту. Но это было давно, а сейчас, на пятом десятке, он устал от непрекращающегося процесса созревания, ну хоть плачь. Сардор уже в течение нескольких лет умолял жену быть посдержанней. Его призывы быть гордой по отношению к законному супругу не находили понимания и выливались в громкие скандалы с грязными намеками. В последнее время, когда намеки участились, жить стало ещё тяжелее.

Вот и сейчас. Сардора трясло от несправедливости. Муж, как вонючий ишак в грязном сарае, валяется на полу, а она одна занимает их общее ложе. Надо было что-то решать, а собака не унималась.

Никогда Сардор не был бабником. В этом проявлялось родство всех обстоятельных людей, имеющих принципы, в том числе общие взгляды на женщин, с отставным подполковником Бубновым. Как и Семен Семенович, Сардор не бросался голодной собакой на кость, не поднимал то, что лежит под ногами, и не брал, что плохо лежит. Однако долго оказывать сопротивление женщине было не в его правилах.

Он оделся, затолкал упирающуюся Зиру в спальню к проснувшейся жене и выскочил в коридор. Схватил с пола плащ и под аккомпанемент захлебывающегося лая собаки, душераздирающих криков разъяренной Юлдус и звонких голосов разбуженных девочек покинул квартиру...

– Рахимыч, кончай спать, котел взорвется. – Кто-то засмеялся, явно довольный своею шуткой.

– Кто рано смеется, тому Аллах весь день не нальет, – испугал подошедшего повар.

– А мне Боженька наливает, салям алейкум.

– Вижу, что уже налил, алейкум асалям.

– Да, это нам с Витьком Тофик из второго ряда налил, – не то оправдываясь, не то хвастаясь, сообщил подошедший. – Мы ему коробки разгружали... Слушай, со шпротами покидали и заставили налить, а потом с сардинами покидали и тоже заставили налить, а потом пару мешков, тяжелые падлы поутру-то, с сахаром покидали и говорим, Тофик, ты нам ещё по...

– Василий, хватит слов, – прервал Рахимыч оратора.

– Да, Вася, так пойдем – не в поэты попадем, а в зоопарк... Ты бы подстригся, что ли, – добавил он, увидев затылок приятеля.

– А меня таким бабы больше любят, – заржал Василий и полез в огромную клетчатую сумку, которыми пользуются челноки. – Забирай посуду, а то у нас с Витьком переговоры.

– Давай и отваливай, мне мясо пора закладывать.

– Ну, в общем, так. Вот тарелки, ложки и стаканы. Всех по сто, все за сто и нам с Витьком по сто, – заржал опять Василий, выразительно щелкнув пальцами по горлу.

– Вот тебе сто за все, на все и про все.

– Рахимыч, ты че? А доставка? А посреднические?

– С продавца возьмешь, иди, а то на переговоры опоздаешь, – резко ответил Сардор и отвернулся.

– Нет, правда, ты сегодня чудной какой-то, – не унимался Василий.

Куски мяса с шипением окунулись в раскаленное масло, которое клокотало, подобно камчатским гейзерам, обжаривая свою добычу. Спустя некоторое время та же участь постигла лук с морковью, затем все перемешалось, и из котла начал исходить ни с чем не сравнимый аромат. Сардор убавил огонь и опять задремал, глубоко вдыхая запахи своего детища, знакомые с раннего детства.

Работа на рынке поначалу очень смущала Сардора. Он не был готов заниматься этим делом на глазах десятков совершенно посторонних людей, стеснялся их. Каждый узбек знает, как приготовить плов, многие из них могут делать это хорошо, но чтобы делать по-настоящему, нужна не только практика, но и школа. А учителем у Сардора был сам Негмат-ака, двоюродный дядька по материнской линии. Дядька пристроил его к себе в кулинарное училище, где учил готовить плов будущих поваров. Младший преклонялся перед старшим за то, что тот нормальный и понимающий мужик, и ещё за то, что Негмат-ака был уважаемый человек, которого знал весь город. Ни одно общегородское событие, будь то приезд почетного гостя или свадьба в семье очень уважаемого человека, большой праздник или негласная тусовка городских властей, не обходилось без участия Негмата-ака. В родном городе не было равных в искусстве плововарения. Да, это он любил и умел, а ещё он любил выпить и умел не трепаться. Со временем они стали больше чем родственниками – стали друзьями. Старший научил младшего всему, что умел, и приучил ко всему, что любил. Теперь их везде видели вместе, и если Сардор замещал у казана мастера, то это означало, что друг и наставник уже готов... Со временем эти замены становились все чаще и чаще, а недовольство хозяев все меньше и меньше, потому как на смену одному таланту пришел другой.

– Дядя Сардор... – отвлекли его от воспоминаний.

Сардор посмотрел на парня:

– Что надо?

– Вещица одна есть. Может, возьмешь?,. Жене... Иль Наталье.

Сардор молчал. Он не любил рыночных хмырей, но место не выбирают, в нем оказываются. Сардор оказался на рынке. Терпи. Алкашам иногда ссужал, сам не без греха, а вот ворованное не брал никогда. А уж отличить пропиваемое из семьи от ворованного умел, ничего не скажешь. Этот павловопосадский платок был явно ворованный, а когда Витек, истолковав паузу по-своему, вытащил из пакета маленькую концертную сумочку, все окончательно встало на свои места.

– Ты че! – завопил Витек, – отступая. Сардор зачерпнул кипящего масла и поднес к лицу Витька.

– Больше сюда не приходи. Понял? Я Василию-то скажу. Он тебе холку намылит. Витек отпрыгнул подальше.

– Ну чебурек недоделанный, ты у меня ещё укусишь... – пообещал он.

«Неужели Васька знал? – ломал голову Сардор. – Нет, не знал, иначе этот при нем предложил, а он выждал, когда тот уйдет. До чего же водочка доводит», – думал Сардор.

Находясь в расстроенных чувствах, даже не заметил, как появилась Наталья.

– Здравствуйте, Сардор Рахимович, – прервала раздумья Наталья.

– Доброе утро, Наташа Ивановна, – ответил Сардор суше, чем обычно.

Он долго учился скрывать свои чувства и достиг в этом заметных высот.

–Что-то вы суровый последнее время, Сардор Рахимович? – едва сдерживая смех, спросила Наталья.

– Будешь здесь суровым, от такой жизни.

– А что так? Кто же вам настроение испортил, уж не жена ли?

Сардор закладывал рис, не отвечая на вопросы.

– Я думаю, что вам, Наталья Ивановна за хлебом пора идти.

Вот шайтан в юбке, подумал Сардор, глядя вслед своей помощнице, которая удалялась, зазывающе покачивая бедрами, дразнит каждый день, то языком, то задницей, а то над казаном склонится так, что, того и гляди, груди в рис провалятся.

Помощница ушла.

Три года в столице, а чего он достиг? Что имел в Намангане, то и здесь. На родине даже лучше было. Там его все знали. Здесь тоже знают разные...

Глава 14

Пошел третий день, как Николай Иванов стал владельцем огромной собаки, породы которой сам не знал. Он пробовал на улице подойти к книжному лоточнику, взять и за так посмотреть собачью энциклопедию, но не тут-то было. Опытный книжник сразу распознал в нем интересующегося, но безденежного.

Черт знает, как это он меня вычислил, думал Николай, и вторая мысль, заставившая лоб покрыться испариной, тут же прожгла его: а про то, что произошло с ним четыре дня назад, можно ли вот так, с лету? Наверное, можно. Говорят, они сами себе подобных за версту чуют и в любой толпе найдут. Он ещё по привычке делил мир на «них» и «не них» и стоял как бы особняком.

После сегодняшней консультации с Гариком он решил, опять же по совету, вызвать кинолога – хрен с ним, сбережения кое-какие есть, – определить породу и получить заключение. Потом надо будет вызывать ветеринара или вести собаку на прививки самому. Дальше Гарик обещал помочь с оформлением в клуб. Они даже придумали легенду, откуда Зверь и как достался. Тот же Гарик дал телефон кинолога, и Николай тут же до него дозвонился. Визит стоил двадцать долларов. Кинолог мог оторваться с основной работы только днем, но днем не мог Иванов. Кинолог предложил Иванову оставить ключ в условном месте под ковриком, а самому ни о чем не беспокоиться. Иванов перезвонил жене и попросил положить ключ под коврик. Виолетта была конечно же недовольна, но Николаю глубоко плевать на её недовольство. Впервые рявкнул как мужчина, хотя вот уже четыре дня таковым не являлся. Бдительные сослуживицы оторвались от бумаг и с изумлением наблюдали перерождение хиляка в мужчину. И так бывает...

Вторым этапом было отпроситься у начальства. Конечно, проще выдумать себе какую-нибудь работу в городе, скажем – библиотека, но Иванов уже исчерпал все библиотечные лимиты с этими поездками на дачу. И тут снова помог проныра Гарик. У начальника тоже оказалась собачка. Дворянин. Рассказывали, что из-за этой подобранной им где-то по случаю дворняги первое время начальник даже испытывал трудности в семейной жизни, хотя мужчина положительный и видный. Почти Черномырдин.

Иванов подошел к начальнику и, опустив глаза долу, начал свой горестный рассказ о подобранной собаке.

– Порода-то какая? – живо поинтересовался шеф.

Как и предупреждал Гарик, сердце начальника широко распахнулось.

– Не знаю, – честно признался Николай.

– Дворянин...

Сердце распахнулось ещё шире. Иванов не стал его захлопывать признанием, что Зверь, по всей видимости, пес породистый и даже элитный.

– А Виолетта?.. – поинтересовался начальник. Взаимоотношения чужих жен с собаками очень сильно интересовали начальника.

– А её какое дело? Я что, не зарабатываю, чтобы собаку накормить? Зарабатываю. Она её выгуливает? Нет. Так какого, спрашивается, лезть, – снова удивил, теперь уже всех, своей мужественностью Иванов.

Он видел себя сейчас со стороны глазами отдельских барышень не сереньким человечком среднего роста с редкими волосами на маленькой головенке, а Георгием Победоносцем, сразившимся со змием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.