Роберта Джеллис
Сладкая месть

OCR Roland; SpellCheck SAD

«Сладкая месть»: «ЭКСМО», 1997

ISBN 5-251-00638-1

Оригинал: Roberta Gellis, 1983

SYBELLE

Перевод: М.: Попурри

Аннотация

1

Сибель молча внимала рассуждениям леди Элинор и лорда Иэна о человеке, который мог стать ее мужем. Вряд ли ее не волновало собственное будущее, однако правила приличия обязывали юную шестнадцатилетнюю девушку смиренно принимать решение старших в семье: замужество вообще никак не связывалось с симпатиями или с тем более серьезными чувствами, а считалось делом политических союзов и основывалось на правах владения собственностью – мнение и желания женщины редко принимались во внимание в вопросах заключения брачных контрактов. Но в случае с Сибель причина крылась вовсе не в следовании каким-то там правилам: девушка была не только любимой дочерью и обожаемой внучкой – она являлась наследницей замка Роузлинд. Поэтому сейчас Сибель слушала бабушку с дедушкой, конечно, с интересом, но без волнения – и этим отличалась от большинства девушек, а может, была счастливее их. Сибель не боялась, что ей навяжут ненавистного или страшного мужа, ибо знала, что родные могут ей дать добрый совет, но навязать?! Нет, женщины этого рода выбирали свою судьбу сами. И Сибель уже отказала многим женихам, которых ей предлагали. Тем более что недостатка в женихах при таком могуществе семьи не предвиделось ближайших лет семьдесят ее жизни.

И все-таки Сибель заметила, что обычное чувство облегчения, которое появлялось на лицах ее родителей, когда она отвергала первых претендентов, за последний год сменилось некоторой озабоченностью и тревогой. Она начала понимать, что в ее шестнадцать уже давно пора быть замужем......

Когда Сибель впорхнула в комнату, чтобы посоветоваться с бабушкой по хозяйственным вопросам – женщины Роузлинда всегда присматривали за своими работниками и вникали в самые что ни на есть прозаические проблемы управления землями, в отличие от большинства высокородных дам, что предпочитали музицирование и праздную болтовню, а из работы знали лишь вышивание золотом, – ее встретили две пары нежных любящих глаз: карие, с золотым блеском, глаза леди Элинор и глубокие, словно тихий бездонный колодец, бархатные очи лорда Иэна. Тревога, сквозившая в его взгляде минуту назад, когда он обсуждал с Элинор последствия недавнего поражения короля Генриха, исчезла, и лицо расплылось в теплой улыбке: Сибель была его любимицей.

Иэн и Элинор сидели, как это часто бывало в последние годы, в маленькой уютной комнате, спрятавшейся за просторным залом. И хотя очаг в ней не был большим и не мог вмещать такие огромные поленья, как те, что трещали и сыпали искрами в каминах обеденной залы, в комнате не ощущалось холода. Во многом от него защищали прекрасные гобелены. Они придавали комнате особенный уют – тонкая работа изображала сцены парадной королевской охоты, разгоняли мрак, давали глазам ощущение теплоты и, кроме того, действительно закрывали от пронизывающей сырости каменных стен, храня тепло пляшущего в очаге огня.

В комнате царил мир, и чувствовалась полная защищенность от ноябрьских ветров, поднимавших на море огромные волны, которые разбивались о скалу под высоченными каменными стенами крепости Роузлинд. Сюда не доносились шум и суета большого зала. С годами оба, Элинор и Иэн, все больше дорожили минутами покоя, которые им удавалось урвать у жизни. Нельзя сказать, что за всю жизнь они накопили хотя бы день безоблачного счастья. Непоследовательность короля Генриха III давно вносила суматоху в жизнь Англии, а сейчас привела к открытому бунту многих влиятельных баронов, военным стычкам и к унизительному поражению короля от когда-то самого преданного его вассала – Ричарда Маршала, графа Пемброка, которой пользовался благосклонностью лорда Ллевелина, принца Уэльса.

И вот сегодня в замок Роузлинд пришло послание, которое и обрадовало, и повергло в замешательство леди Элинор.

Элинор, дочитав письмо, подняла голову и обратила взор на мужа. Наблюдая за выражением лица лорда Иэна, когда тот первым читал письмо, она с облегчением поняла, что надо быть готовой к неожиданным, но отнюдь не трагическим или страшным известиям. И теперь Иэн отвечал ей взглядом, в котором почти не осталось удивления и неверия – лишь тревожная задумчивость.

– Это шутка? – спросила Элинор, протягивая письмо мужу.

– О нет, – тяжело вздохнув, ответил Иэн. – Оно подписано полным титулом лорда Ллевелина и скреплено печатью. Это вовсе не шутка. Это официальное приглашение на свадьбу нашего сына Саймона и Рианнон, дочери Ллевелина, принца Уэльса.

Элинор бросила письмо на маленький столик возле себя с такой яростью, что стоявший на нем кубок с вином даже покачнулся. Губы Иэна слегка дрогнули. Характер Элинор хоть и смягчился за шестьдесят прожитых лет, но душа ее осталась все так же непосредственна.

– Тогда старик теряет разум! – резко выпалила она. – Никто не устраивает свадьбу в разгар войны, если семьи жениха и невесты находятся в разных лагерях!

– Ллевелин не старше меня, – со смехом напомнил ей Иэн, – и я хотел бы обладать столь же ясным рассудком, как он.

Выражение лица Элинор тут же смягчилось, и она встала, чтобы с любовью обнять мужа.

– С твоим разумом все в порядке, – прошептала она. – У тебя страдает сердце, любовь моя, от того, что слишком мягко и податливо.

Иэн ответил мягким поцелуем на нежные объятия леди Элинор.

– Ну, с сердцем ли, с головой ли, – весело произнес он, – у Ллевелина все в порядке. В каком-то смысле сейчас не самое плохое время для свиданий.

– По-моему, ты такой же сумасшедший, как и он! – рассмеялась Элинор. – Ты тоже забыл о войне?

Иэн вздохнул.

– Хотел бы я об этом забыть. Но подумай – после неожиданной атаки лорда Ллевелина и графа Пемброка у короля едва ли осталось хоть пенни, чтобы одеть своих людей, накормить их, не говоря о том, чтобы им заплатить. Генрих сидит в Глостере, но что он может сделать? Собственные вассалы бросили его, а наемники недовольны и вот-вот готовы взбунтоваться. Он бессилен что-либо предпринять.

– Вероятно, все обстоит именно так, как ты говоришь, но король полон решимости взять реванш... А может быть, – задумчиво произнесла Элинор, – Ллевелин надеется таким образом втянуть и нашу семью в ссору с королем?

– Он слишком хорошо меня знает, – улыбнулся Иэн. – Конечно, Ллевелин не возражал бы против того, чтобы моя поездка в Уэльс на свадьбу сына усилила бы тревогу короля. Но для нас это безопасно, Элинор. Генрих благословил эту свадьбу. И – что еще более важно! – даже епископ Винчестерский ничего не предпримет против нас. Вероятнее всего, он просто промолчит...

– Тогда почему Ллевелин решил устроить свадьбу именно сейчас? Это что, просто шалость?

– Шалость, которая дорогого стоит. Нет, чего Ллевелин действительно хочет, так это известий.

– Чепуха! – раздраженно перебила мужа Элинор. – Какие новости мы можем ему сообщить? Мы расстались с Генрихом еще прошлым летом. Ллевелину должно быть известно, что даже Джеффри сторонится короля с тех пор, как Генрих нарушил свою клятву, данную Ричарду Пемброку.

– Не думаю, что Ллевелину нужны известия о Генрихе, – подчеркнул Иэн. – Уверен, у него есть доверенные осведомители, может быть, даже в самой крепости Глостер, и они докладывают ему о каждом шаге короля. Ллевелина интересует настроение английских баронов и духовенства. – Иэн широко улыбнулся и на мгновение стал похож на мальчишку, несмотря на все признаки приближающейся старости. – Ллевелин хочет знать, сколько времени у него осталось, чтобы набивать сундуки награбленным добром, прежде чем король предложит Ричарду мир.

Рука Элинор покоилась на плече мужа. Ее ясные темные глаза сверкнули золотисто-зелеными искрами.

– А скоро наступит мир, Иэн?

Он накрыл ее руку своей ладонью.

– Скоро? Этого я не могу сказать, просто молюсь и надеюсь. Как ты знаешь, Генрих не из тех, кто продолжает добиваться своей цели даже тогда, когда это начинает приносить неудобства или тем более становится опасным. Более того, короля может осудить церковь, а ведь он этого очень боится.

– Но не при епископе Винчестерском, который все время твердит ему, что тот поступает правильно. – Элинор поцеловала мужа в затылок и вернулась на свое место.

– Я думаю, после избрания Эдмунда Эбингдонского архиепископом Кентерберийским ситуация изменится, – сказал Иэн. – Эдмунд – святой, и он не побоится призвать к примирению обе враждующие стороны...

– Что и делают уже в течение почти целого года все епископы, кроме прихвостней Винчестера, – прервав мужа, взволнованно проговорила Элинор, и ее глаза вновь засверкали.

Иэн улыбнулся.

– Но Генрих истинно верует, и Эдмунд в его глазах будет пользоваться авторитетом еще до того, как получит мантию.

– Да, Эдмунд – святой, – согласилась Элинор, – но все-таки не больший, чем епископ Лондонский, а Роджеру до сих пор не удалось добиться примирения.

– Потому что Роджер – такой же епископ, как и Винчестер, – сказал Иэн. – По мнению короля, они оба одинаково близки Богу, хотя всему остальному свету совершенно очевидно, что Роджер сразу же предстанет перед ликом Господа, когда тот сочтет необходимым призвать его на небеса...

– А Винчестер отправится прямо к дьяволу! – выпалила Элинор.

Глаза Иэна светились печалью.

– Нет, – вздохнул он. – Несмотря на все неприятности, которые он навлек на нашу несчастную страну, Питер де Рош – не дьявол. В нем нет злого духа. Бог не проклянет человека за непонимание.

– Когда-то он был твоим другом, и ты никогда не перестанешь любить его, – раздраженным тоном сказала Элинор. – Но именно Винчестер, и только он, вбил в голову Генриха мысль о том, что король должен быть всемогущим и править без советов или согласия его баронов, несмотря на закон или традиции. И именно Винчестер преднамеренно подтолкнул Ричарда Маршала к бунту, рассчитывая на то, что, в случае победы, все остальные смирятся и отдадут свои привилегии без сопротивления.

– Но Винчестер думал таким образом восстановить мир и порядок в стране, – примирительно сказал Иэн, стараясь унять не на шутку разгневавшуюся Элинор.

– Винчестер думал таким образом прибрать покорную страну к своим рукам! – раздраженно отозвалась Элинор на последнее замечание, но, увидев замешательство на лице мужа, вскочила, снова поцеловала его, рассмеялась и вернулась на свое место. – Хорошо, – продолжала она, – я согласна с тобой!.. Тогда я пожелаю ему мучения в чистилище вместо огня ада!

Последние слова заставили рассмеяться Иэна.

– Твои представления о милосердии, моя любовь, веселят мне кровь. Но единственное, что я хотел разъяснить, так это то, что нам не следует опасаться, что Винчестер предаст нас анафеме, если мы отправимся в Уэльс на свадьбу нашего сына. – И Иэн обратил свой нежный взор на впорхнувшую в комнату старшую внучку.

Иэн давно уже перестал вспоминать о том, что Джоанна, мать Сибель, была его приемной дочерью, а не родной. Он знал, что Элинор вспоминает своего первого мужа, Саймона Леманя, с любовью, которую постаралась передать не только его детям – Джоанне и Адаму, но и сыну от второго брака – Саймону. Элинор не возражала против того, чтобы Иэн называл Джоанну дочерью, а Сибель – внучкой.

Сибель мимоходом обронила поцелуй на макушку деда и направилась прямиком к Элинор, держа в протянутой руке льняной стебель.

– Мне кажется, этот отмачивается уже достаточно долго, – сказала она.

Элинор взяла стебель и растрепала его, а затем пощупала ворсинки.

– Да, – согласилась она, – но останься – пусть горничная передаст женщинам, чтобы приступали к работе. Я хочу, чтобы ты написала письмо матери и отцу и сообщила им, что Иэн и я через пять дней отбываем в Уэльс.

– Уэльс? – переспросила Сибель, глядя на них расширившимися от удивления прекрасными глазами цвета зрелого янтаря. – Что-нибудь с Саймоном? – Теперь ее голос по-настоящему задрожал.

– Нет-нет, родная, с твоим братом все в порядке, – поспешил успокоить ее Иэн.

Элинор не могла удержаться от язвительного замечания:

– Если не считать того, что он еще больше обезумел, чем прежде, то, я думаю, ничего особенного.

Сибель растерянно переводила взгляд с дедушки на бабушку.

– Что Саймон натворил на сей раз? – с опаской спросила она.

Сибель любила всех в семье, но Саймона она просто обожала, ибо он, хотя и доводился ей дядей, был всего лишь на шесть лет старше и стал Сибель настоящим товарищем по детским играм. Саймон до сих пор, оставался ее ближайшим другом и поверенным всех ее сокровенных тайн. Однако она признавала, что Саймон оказался очень необычным ростком на древе семьи, все представители которой посвящали жизнь расширению своих владений, преумножению богатств и усилению власти. Поэтому Саймон часто ссорился с родителями, особенно со своей практичной и темпераментной матерью. Однако сейчас, вместо того чтобы выказать признаки ярости, яркие глаза Элинор лучились радостью.

– Впервые в жизни он поступил правильно, – сказала она. – Я говорю так, поскольку мы только что получили от принца Ллевелина официальное приглашение на свадьбу Саймона и Рианнон.

– О, замечательно! – воскликнула Сибель. – Я знала, что он уговорит ее! – Вдруг ее глаза снова расширились. – Но зачем вы едете в Уэльс сейчас? Ведь наверняка...

– Наверняка у лорда Ллевелина припрятано для нас столько неприятностей, сколько у паршивой дворняги блох, – едко бросила Элинор. – Если только не Саймону пришла в голову эта безумная затея – устроить свадьбу в самый разгар войны! Назначена дата – первое число декабря.

Сибель улыбнулась:

– Это не безумие, а суеверие. Саймон всегда говорил, что женится в тот же день, в какой ты выходила замуж, бабушка. Он говорил, что эта примета помогла моим маме и папе, поэтому они очень счастливы друг с другом.

– Счастливые браки не определяются днем свадьбы, – ответила Элинор, но выражение ее лица смягчилось, и она продолжала более спокойным тоном: – Счастливыми браки становятся при доброй воле, хорошем отношении и искреннем желании обеих сторон. В любом случае... – Она улыбнулась, но голос оставался серьезным. – В ситуации Саймона и Рианнон свадьба могла быть отложена до первого декабря будущего года, когда, спаси Господи, наша поездка в Уэльс не ввергла бы короля в искушение объявить о нашей измене.

– Послушай, Элинор, – запротестовал Иэн, глядя на нее с усмешкой, – ты сама себе противоречишь. Ты же знаешь, что идея пышной свадьбы принадлежит не Саймону. Ясно, что если бы Саймон хотел жениться первого декабря, то он бы предпочел предстать с Рианнон перед любым священником в присутствии нескольких свидетелей и этим ограничиться. А Рианнон уж тем более! Торжества – наверняка мысль Ллевелина. Я говорил тебе о целях, которые он, вероятно, преследует.

Сибель почти не прислушивалась к их разговору, ее золотисто-бронзовые брови были сведены воедино так, что между ними пролегла глубокая морщина.

– Можно, я поеду с вами? – осторожно спросила она. – Я не знаю, соберется ли папа – не потому, что ему не хочется, а потому, что он опасается причинить королю Генриху больше огорчений, чем уже причинил. Но я... я хотела бы посмотреть, как Саймон женится, и снова повидать Рианнон.

– И, может быть, повстречаться с Уолтером де Клером? – добавила Элинор, но, увидев смущение внучки, поспешила объясниться: – Нет, я не дразню тебя, Сибель, я спрашиваю серьезно. Когда бы Уолтер ни появлялся в нашей семье, он всегда выискивает глазами тебя. Правда, нет уверенности в том, что он окажется в Билте, но, по последним известиям, он сейчас вместе с Ричардом Маршалом. Ричард, конечно, будет приглашен на свадьбу Саймона, и, похоже, если Уолтер с ним, то он тоже приедет, поскольку они знакомы с Саймоном с ранней юности. Я знаю, твой отец одобрил бы брак между тобой и Уолтером. Ему нравится Уолтер, а принадлежащие ему земли – это как раз то, что нам надо.

– Элинор! – резко оборвал жену Иэн. – Не дави на Сибель своими разговорами о предпочтениях Джеффри и владениях Уолтера. Крепость Роузлинд – достаточно богатое и сильное владение. Нам не нужны никакие девичьи жертвоприношения.

– А я и не давлю на нее, – запротестовала Элинор. – Я просто спрашиваю или, может быть, хочу предупредить. У меня есть такое чувство, что Уолтер попросит руки Сибель, как только снова увидит ее. Мне кажется, что он испросил бы согласия Джеффри еще раньше, если бы не боялся, что его в любой момент могут объявить мятежником и лишить владений.

– Это самое резонное, – подчеркнул Иэн. – С его стороны, оказалось мудрым и благородным поступком не торопиться со сватовством и не добиваться благосклонности девушки в такое смутное время. Должен сказать, что мне Уолтер де Клер кажется человеком чести.

Сибель молча внимала беседе бабушки с дедушкой, потому что понимала, что леди Элинор никогда не прикажет своей внучке идти под венец с нежеланным мужчиной, будь он даже богат, как Крез, а лорд Иэн обрушит всю силу своего гнева и меча на того, кто посмеет предположить, что такое вообще возможно. Мужчины семьи замка Роузлинд ценили свободу выбора своих женщин, поэтому такими счастливыми и оказались браки Джоанны и Джеффри, Адама и Джиллиан.

Сибель до сих пор не задумывалась всерьез о браке. Хотя, по правде говоря, она находила Уолтера де Клера привлекательным. Это ее слегка озадачивало, поскольку девушку окружали очень красивые мужчины, а Уолтера нельзя было назвать красавцем. Не то чтобы в его внешности нашлись откровенно отталкивающие черты – он был высокого роста, как Саймон или Иэн, и так же крепко сложен, как ее дядюшка Адам. И все же по сравнению с захватывающей дух красотой Саймона, унаследованной им от Иэна, или даже с величавой осанкой Адама Уолтер выглядел простовато. Пока Сибель подбирала слова, перед ее мысленным взором возникло лицо Уолтера: сильный квадратный подбородок, широкий подвижный рот, который всегда ей улыбался, но мог быть, как ей думалось, твердым и жестким, тонкий, с легкой горбинкой, нос, ясные, словно зимнее небо в погожий день, синие глаза. Мысли Сибель остановили свой бег. Да, именно глаза Уолтера ей нравились больше всего. Они светились юмором и умом.

– О, я тоже так думаю, – засмеялась Элинор, соглашаясь с характеристикой, данной Иэном благородству Уолтера. – Он такой же плохой, как и ты, и я говорю это не для красного словца. Нет, ты все-таки хуже. Иэн похож на Саймона – я имею в виду моего первого мужа, – сказала Элинор, обращаясь к Сибель, которая смотрела на нее с удивлением. – Мой Саймон слыл великим человеком, потому что был так благороден, что мог лбом прошибить каменную стену.

Но Сибель была удивлена не потому, что перепутала сына Элинор с ее первым мужем, так как они оба носили имя Саймон. Она смотрела удивленно потому, что впервые поняла из всего услышанного, что Уолтер де Клер похож на ее деда, которого она не знала. Отец ее матери был на тридцать лет старше своей жены и умер, когда Джоанне было девять лет. Насколько Джоанна любила своего отчима – а она просто обожала его, – настолько же была убеждена в том, что память о ее родном отце не должна умереть. Джоанна не раз рассказывала маленькой Сибель о внешности своего отца и его личности.

Многое из того, что Джоанна описала дочери, было, конечно, идеализировано, но Сибель не понимала этого. И хотя Элинор все реже вспоминала вслух своего первого мужа, гордость за этого прекрасного человека, прозвучавшая в ее голосе, подтверждала рассказы Джоанны. Сибель тоже обожала Иэна, но безграничное восхищение ее родным дедом передалось и ей. Сравнение Уолтера с первым мужем Элинор значило для Сибель больше, чем могла предположить ее бабушка. Однако этот разговор и неожиданно обнаруженное сходство между двумя незнакомыми, но не безразличными ей мужчинами заставили Сибель ощутить странное смущение, и, чтобы скрыть его, она поспешила сменить тему.

– Но вы всегда говорили, что это дедушка настолько благороден, что старается лбом прошибить стену, – дразнящим тоном сказала Сибель.

– Твоим дедушкой был Саймон, Сибель, – напомнил ей Иэн. Хотя Иэн и привык считать детей Элинор от первого брака своими родными, но он был сквайром Саймона и его лучшим другом. И он тоже не хотел, чтобы память о Саймоне умерла.

При этом вторичном напоминании слабый румянец выступил на щеках Сибель, но она только весело сказала:

– Да, я знаю. Мама часто говорит о нем. Удобно иметь трех дедушек: двоих здесь и одного – на небесах. Как бы я ни ошибалась, всегда кто-нибудь из них примет мою сторону!

Элинор, подняв брови, внимательно наблюдала за симпатичным личиком внучки. Может быть, этот слабый румянец был вызван какой-то особой причиной, а может быть, появился при воспоминании о чем-то неприятном. Сибель была внешне точной копией своих родителей: она унаследовала блестящие рыжие волосы от Джоанны, а их светло-коричневый с бронзовым отливом оттенок – от Джеффри, молочно-белый цвет кожи – от Джоанны, а мягкий золотисто-кремовый глянец румянца – от Джеффри. Но глаза были полностью отцовскими, а чувство юмора, к сожалению, полностью Джоанны. Сибель тоже могла намазать маслом пол, чтобы посмеяться над тем, как кто-нибудь, неся полную пригоршню яиц, поскользнётся на нем.

– Итак, госпожа, – с шутливой суровостью сказала Элинор, – вы можете уводить своего дедушку в разговоры на другую тему, но меня не так-то просто одурачить. В равной степени и хорошо, и плохо иметь мужем такого мужчину, как Уолтер, который готов жить и умереть за свою честь. Одному Богу известно, скольких страданий и беспокойства стоило мне иметь в мужьях людей такого типа. Должна тебя предупредить, что Уолтер де Клер из тех, кто не отступает, даже столкнувшись лицом к лицу с бедою, если честь требует от него идти вперед.

– Так и должно быть, – с нажимом произнес Иэн. – В ком нет чести, нет и человека. А есть только животное, ходящее на двух ногах.

– Тьфу ты! – воскликнула Элинор, употребив любимое в последнее время выражение ее мужа. – Джеффри не обвинишь в отсутствии чести, но он не лезет на рожон, по крайней мере, не так часто, как ты. Но что заставило меня сначала вспомнить об Уолтере де Клере – так это то, что ты, Иэн, сказал перед тем, как вошла Сибель: Винчестер вконец напуган и не хочет наживать новых врагов. Если Уолтер тоже почувствует, что Винчестер больше не станет призывать короля к отмщению, он почти наверняка открыто объявит о своих намерениях. Это, возможно, и не случится сейчас, но произойдет очень скоро. Поэтому Сибель должна решить, каково ее отношение к Уолтеру.

На лице Сибель, принявшем свой обычный цвет, вновь вспыхнул румянец.

– Но я не знаю.

– Что за детский лепет, Сибель? – резко сказала Элинор. – Ты должна знать, по вкусу тебе Уолтер или нет.

– Элинор! – воскликнул Иэн. – Если Сибель в нерешительности, мы можем пока отказать Уолтеру.

– Но это нечестно по отношению к нему, – указала Элинор, с облегчением заметив, что Сибель смотрела на нее и не видела выражения лица Иэна, сначала удивленного, а затем ироничного.

Иэн знал, что уж совсем не похоже на Элинор – волноваться о том, что честно или нечестно по отношению к другим, когда затрагивались интересы ее собственной семьи. Элинор могла быть доброй и справедливой и, как правило, таковой и была. Однако интересы Роузлинда и всех, связанных с этим местом кровными узами, были превыше всего, остальное оказывалось второстепенным. Хотя Иэн и не обладал даром видеть предметы насквозь, но более двадцати лет, прожитых им с Элинор, обострили его восприятие. Он понял, что Элинор беспокоилась о Сибель, а не об Уолтере – но это было не совсем так. Элинор хотела, чтобы Сибель выбрала Уолтера, а как только он вошел бы в семью, то стал бы частью того, что принадлежит ей, тем, о ком она начала бы преданно заботиться.

Пока все эти мысли роились в голове Иэна, Элинор продолжала говорить спокойно и задумчиво:

– По крайней мере, если ответ будет скорее «нет», чем «да», то Сибель, думаю, должна сказать нам сейчас, чтобы мы смогли предупредить Уолтера о том, что брачного контракта не будет. Я не прошу Сибель приговаривать себя окончательно, только сказать, кажется ли ей Уолтер возможным кандидатом в мужья или нет. Вполне понятно, что ей симпатичен этот человек, но женщине может нравиться мужчина, не вызывая у нее ни малейшего желания лечь с ним в постель, вопреки тому, что думает большинство священников.

– Но это послужило основанием для многих браков, – заметила Сибель. Голос ее звучал безразлично, однако появившийся румянец, который она не могла скрыть, как и волнение в голосе, выдавал ее.

– Не для женщин нашей семьи, – твердо сказала Элинор. – Только любовь может заставить нас забыть о Роузлинде.

– Да и то не совсем, – язвительно вставил Иэн.

– Как ты можешь так говорить? – воскликнула Элинор, притворно расширив от обиды глаза. – Разве не всегда я была покорна и послушна вашей воле, мой господин?

Иэн усмехнулся и прикрыл ладонью глаза, а Сибель рассмеялась.

– Бабушка! – запротестовала она. – Подумайте о бедном отце Эдгаре. Вы знаете, что он не так молод, а скамья в исповедальне очень твердая. Ему придется часами сидеть на ней, если вы станете доказывать, что покорны и послушны.

– Послушание и покорность не надо доказывать, – заметила Элинор, преднамеренно изобразив непонимание, но глаза ее блестели от скрываемого смеха. – А ты, невоспитанное дитя, должна, прежде всего, подумать о том, как неудобно будет стоять коленопреклоненной твоей бабушке с ее ревматизмом в коленях, а не об отце Эдгаре с его пухлым задом.

– Ревматизм в коленях! – воскликнула Сибель. – Когда вы верхом отправляетесь на охоту, у вас в коленях не оказывается никакого ревматизма. Он появляется только тогда, когда вам надо преклонить колени, чего вы не любите делать!

– Разве я не говорила, что она плохо воспитана? – притворно пожаловалась Элинор Иэну. – Какое неуважение к пожилой слабой бабушке!

– Ничего удивительного, – ответил Иэн с шутливой серьезностью. – Не ты ли только что рассказывала, что ее дедушка Саймон был лишен дипломатичности? Сибель совершенно естественно унаследовала эту черту характера.

– Она, похоже, унаследовала и его способность сбивать меня с толку, – с притворным укором сказала Элинор, одновременно нежно касаясь рукой внучки. – Но на этот раз не выйдет. Если ты хочешь поехать с нами в Уэльс, Сибель, любовь моя, то, по крайней мере, должна быть сразу же готова сказать «нет». Я уверена, что если Уолтер увидит тебя на свадьбе, сама обстановка праздника заставит его решиться открыто объявить о своих намерениях.

«А если нет, – мысленно продолжил Иэн, – то Элинор сама все устроит». Но вслух он не сказал ни слова. Он заметил румянец, вспыхнувший на лице Сибель; ему тоже нравился Уолтер и мысль о его браке с Сибель. И у него оставалось достаточно времени вмешаться, если бы он увидел, что оказанное на Сибель давление делает ее несчастной. Ответ, данный Сибель бабушке, когда та закончила прощупывать почву, укрепил его в принятом решении.

– Я не хочу говорить «нет», – призналась Сибель. – Я знаю, что мне не надо тянуть с замужеством, и Уолтер мне кажется привлекательным, но... но, я не уверена, что он будет хорошим мужем.

Двумя днями позже в Хемеле родители Сибель – лорд Джеффри Фиц-Вильям и его супруга, леди Джоанна, – также обсуждали тему женитьбы Саймона на Рианнон. Они получили оба письма с интервалом в один час: одно – от дочери с сообщением о том, что Иэн и Элинор собираются поехать на свадьбу, а другое – с приглашением принца Ллевелина.

Смеркалось, и факелы вдоль стен центрального зала были уже зажжены. Хемел построили давно, и сквозь узкие прорези окон, глубоко посаженных в его толстые стены, проходило недостаточно света даже в солнечный день. А ноябрьским вечером, затянутые тонкой потрепанной промасленной кожей для защиты от самых сильных ветров и холода, эти окна становились настолько бесполезными, что о них можно было и вовсе не вспоминать.

Но место владельца замка было устроено возле одного из больших каминов и выглядело уютным. В камине ревело и сыпало искрами огромное пламя; в высоких стальных подсвечниках горели без дыма и гари толстые свечи из настоящего пчелиного воска; обтянутые мягкой тканью стулья давали ощущение комфорта, а резные подножные скамейки позволяли поднять ноги на такую высоту, чтобы уберечь их от гуляющих по полу сквозняков. В то же время многие из слуг, сидящих на простых скамьях или даже на толстых подстилках из тростника прямо на полу, чувствовали себя не менее спокойно, чем хозяева. Их жизнь протекала если не счастливо, то просто. Единственное, что им приходилось делать, – подчиняться; их не волновали проблемы отказа от присяги верности королю или философские вопросы добра и зла.

Джоанна с тревогой наблюдала за мужем. Она знала содержание обоих писем, поскольку только что прочитала их, и очень хотела увидеть свадьбу своего сводного брата Саймона, которого нежно любила. Поскольку леди Элинор частенько бывала в отъезде, сопровождая Иэна, Джоанне в девичестве приходилось часто брать заботу о Роузлинде и о Саймоне на себя. Она относилась к нему, как к младшему брату и старшему сыну одновременно. Но в то же время Джоанна чувствовала, что не может настаивать на поездке Джеффри в Уэльс. Ссора короля с его баронами, спровоцированная епископом Винчестерским, касалась Джеффри непосредственно и заставляла его разрываться на части. Умом и всеми своими чувствами он был на стороне Ричарда Маршала, графа Пемброкского, и поддерживал Великую хартию вольностей; с другой стороны, Джеффри приходился королю кузеном, хоть и незаконнорожденным. И что было еще важнее – Генрих всегда оставался добр к Джеффри.

До прихода Винчестера Джеффри был доверенным советником и управляющим многих королевских замков. Более того, Генрих упорно сопротивлялся желанию Винчестера лишить Джеффри всех его почестей и владений, несмотря на то, что Джеффри не одобрял советы Винчестера и фантазии Генриха. Доверие короля требовало присяги верности, и Джеффри принес такую присягу, однако слишком многое из того, что происходило, делалось против его воли.

А затем произошел разгром в Аске. Опять, вопреки советам не только одного Джеффри, но и всех мало-мальски известных в Уэльсе баронов, король послушался Винчестера и атаковал владение Пемброка в Аске, располагая силами смешанной армии, состоящей из английских рекрутов и иностранных наемников. Но атака были обречена на провал еще до ее начала. Во время набегов, совершенных валлийскими бандами принца Ллевелина, были разрушены осадные приспособления армии Генриха и уничтожены значительные запасы оружия и еды. А тактика выжженной земли, перенятая Ричардом Маршалом у своих валлийских вассалов, не оставила людям Генриха шанса прожить за счет даров природы или восстановить потерянное, что делало длительную осаду невозможной. Несколько прямых атак были отбиты с гораздо большими потерями в армии короля, чем со стороны защитников Аска.

Чтобы король не бежал, поджав хвост, как побитая дворняжка, и не выглядел полным дураком, было устроено перемирие. Пемброк уступил свой замок на условиях, что он будет возвращен ему через пятнадцать дней в целости и сохранности и с нетронутыми запасами и что король соберет совет, на котором рассмотрит претензии Пемброка, Джилберта Бассетта и других баронов. Джеффри, некоторые священники и представители знати поручились в том, что король сдержит слово и Аск будет возвращен Ричарду. Вместо этого на графа устроили засаду с целью захватить его и заточить в тюрьму за «преступление», которое состояло в том, что он требовал от Генриха выполнить условия перемирия.

Ричард избежал засады, и Аск снова перешел в руки своего владельца без единой капли пролитой крови. Фактически, Пемброк мог бы потребовать от священнослужителей применить свое право отлучения от церкви против короля, а от тех из благородных господ, кто давал поручительство, – привести своих вассалов и выступить на его стороне. Однако граф не зашел так далеко, хотя он был уже сыт по горло вероломством короля. Когда Генрих привел во второй раз свою армию в Уэльс, чтобы наказать Ричарда за «предательство и дерзость», Ричард согласился на неожиданную атаку на королевский лагерь в Гросмонте, которую спланировал и возглавил его союзник принц Ллевелин. Во время атаки армия короля тихо и без кровопролития была раздета догола.

Из-за того, что епископ Винчестерский отдалил от себя всех английских баронов, как своими глумлениями, так и выпадами против Хартии вольностей, которая определяла их права и привилегии, только несколько мелких вассалов могло откликнуться на его призыв собрать войско. Большинство могущественных вассалов должны были отказаться, потому что они либо выступали гарантами исполнения королем его клятвы, данной графу Пемброку, что совершенно не допускало возможности враждебных действий по отношению к нему с их стороны, либо были просто сыты недостойным поведением Генриха.

Вновь собранная армия короля состояла почти полностью из иностранных наемников под командованием капитанов из Пуату. Единственными исключениями стали Роджер Бигод, граф Норфолкский, и Вильям Лонгспи, граф Солсбери – отец Джеффри. Участие Роджера Бигода в этой войне объяснялось сочетанием в нем молодости, неопытности, страстной любви к борьбе ради чистого удовольствия, которое доставляла ему любая битва, и тем фактом, что он доводился королю зятем, женившись на сестре Генриха – Изабелле. С графом Солсбери дело обстояло совершенно иначе.

Джеффри поднял голову, оторвав взгляд от письма принца Ллевелина, и встретил обеспокоенный взгляд Джоанны.

– Да, – твердо сказал он, – мы поедем на свадьбу. – Когда он говорил, губы у него становились тоньше и жестче.

Последовала короткая пауза, во время которой Джоанна не переставала внимательно наблюдать за выражением лица мужа.

– Ты всегда так добр ко мне, Джеффри, – медленно произнесла она. – Я очень хочу увидеть свадьбу Саймона, ты знаешь это. Но тем не менее...

Джеффри невесело рассмеялся.

– Нет ничего такого, о чем бы ты меня попросила, а я не сделал, Джоанна, но я делаю это не для тебя. Отчасти я хочу дать Генриху и Винчестеру дополнительный повод для беспокойства. Если бы они сами были честными людьми, то поняли бы, что в Уэльсе я не сделаю и не скажу ничего такого, что могло бы причинить им вред, и на душе у них было бы спокойно. Однако они настолько глупы и так мало верят в честность людей, что, несомненно, подумают, будто я замыслил измену, раз отправился на свадьбу моего шурина.

– Но разве это не опасно? – взволнованно спросила Джоанна.

Выражение лица Джеффри смягчилось.

– Ты имеешь в виду – для Вильяма и Иэна? Моя радость, не думаешь же ты, что я могу исключительно ради того, чтобы проучить кого-нибудь, подвергнуть опасности своих сыновей? Мальчики в Оксфорде... Мы возьмем их с собой. Разве это не нормально, что они поедут на свадьбу своего дяди?

Сначала лицо Джоанны засияло радостью, но почти в то же мгновение тень глубокой задумчивости накрыла его. Джоанна нахмурилась.

– Не слишком ли мы далеко зайдем, взяв с собой мальчиков без разрешения? Не хочешь же ты на самом деле порвать с королем, не так ли?

К удивлению Джоанны, Джеффри не спешил заверить ее в том, что собирается сохранить преданность своему кузену. Он держался так, будто не расслышал ее вопроса.

– Не могу же я опоздать на свадьбу, дожидаясь ответа? – насмешливо ответил он вопросом на вопрос. – Конечно, я напишу королю и объясню ему свои действия.

На какое-то мгновение горечь исчезла с лица Джеффри, а в глазах засверкали золотистые искорки удовольствия при мысли о том, какова будет реакция Генриха на такое письмо, но веселье длилось недолго. Его глаза не потускнели, а заблестели еще ярче от вспыхнувшей в них злости.

– И я надеюсь, что он впадет в такую ярость, что завопит об измене. Пусть приезжает сюда и грызет зубами стены Хемела, пока Иэн и Адам не ударят его с тыла! Между нами, мы будем...

– Джеффри... – Джоанна наклонилась вперед и положила руку поверх руки мужа; он крепко сжал тонкое нежное запястье жены. – Ведь ты этого не хочешь! И ты знаешь, что Генрих не завопит об измене, пока ты сам не вынудишь его. Потому что, несмотря на все его выходки под стать трудному ребенку, он любит тебя.

– Разве? – твердо и холодно спросил Джеффри. – Разве он любит меня? Ведь только мне назло, только чтобы причинить мне боль, он приказал отцу лично возглавить свое войско. Бедный папа, он настолько покалечен, что едва может взобраться на лошадь. При этом он испытывает такую боль... Это жестоко, просто жестоко! – Голос Джеффри дрогнул.

– А ты уверен, что это Генрих? – спросила Джоанна. Она с благодарностью и облегчением подумала о том, что тяжелая тема всплыла сама собой. Несколько раз она пыталась усмирить гнев Джеффри, но он загонял свою обиду глубоко внутрь себя, что было совсем ему не свойственно. – Генрих привязан к твоему отцу, – продолжила она ласковым и спокойным голосом. – Лично мне кажется, что здесь чувствуется рука Винчестера – предложить подобное, полагая, что ради спасения своего отца ты нарушишь клятву, данную Ричарду. И не думаю, что двуличие Винчестера помешало бы ему самому призвать твоего отца, потребовав от него при этом вести себя и говорить так, как будто бы он пришел к королю по собственной воле и желанию.

– Но зачем бы папа... О Боже! Очень похоже на то, что ты права, Джоанна. Конечно, эта змея могла написать папе и сообщить, что король разгневан – вынужден признать, это могло быть недалеко от истины! – и что если папа приедет лично со своими людьми, то Генрих успокоится и не причинит никакого вреда ни мне, ни моим детям. А еще епископ! Ему бы служить в обители сатаны, а не в храме Божьем!

– Ну... – Джоанна гладила руку мужа. – Мы точно не знаем, чья тут вина, и, наверное, никогда не узнаем. Дав слово, твой отец останется тверд, как камень, и будет утверждать, что это была его собственная идея – вот увидишь.

Джеффри кивнул головой, его взгляд был направлен в никуда. Наблюдая за выражением лица мужа, Джоанна была готова расплакаться от радости. Казалось, он помолодел лет на десять и сбросил с себя тяжкий груз горечи. В отличие от Иэна, Джеффри не был исполнен любовью ко всему человечеству. Джеффри вообще относился к людям предубежденно и ясно видел недостатки даже тех, кого больше всех любил. Тем не менее, если уж он кого-то любил, то любил крепко, несмотря на все их несовершенство. Таких было немного, не считая его отца и мачехи, их детей и их родственников по браку, но особое место среди них занимали король Генрих и брат Генриха – Ричард Корнуолл.

Джеффри часто раздражала непоследовательность Генриха, его порывы, заводящие слишком далеко, манера перекладывать вину на других и внезапные вспышки недовольства, но в то же время он больше всех остальных разделял любовь короля к музыке и искусству. Джеффри искренне восхищался взмывающими ввысь храмами, которые строил Генрих, и прекрасными скульптурами, которыми он их украшал. Генрих дал Джеффри много власти, и Джеффри щедро делился богатством с королем, не жалея на его артистические занятия ни денег, ни людей, ни труда, когда надо было на собственном горбу перетаскивать груды камней и складывать их в аккуратные стопки своими руками. В такие моменты Джеффри меньше думал о Боге и о душе, чем о чистой красоте, но он чувствовал, что Господь простит ему это.

За все годы правления король, несмотря на всю вредность характера и свойственную ему пакостность (как считала про себя Джоанна), ни разу не совершил ничего такого, что могло бы навредить его кузену, так искренне разделявшему его любовь к прекрасному. Жестокость, проявленная Генрихом по отношению к его престарелому отцу, потрясла Джеффри и поколебала веру в своего друга и брата. Поэтому Джеффри так бурно отреагировал на участие отца в этой постыдной войне короля со своим вассалом. Сам же Джеффри отказался участвовать во второй, неправедной атаке на графа Пемброка.

Джоанна догадывалась, о чем думает Джеффри. Хотя муж никогда раньше не касался этой темы, она слишком хорошо его знала. На самом деле Джоанна не очень верила в то, что сказала: будто именно Винчестер виноват в том, что отец Джеффри был призван на войну. Она сама недолюбливала Генриха. Будь он ее ребенком, его бы научили держать себя в узде и больше заниматься делами королевства, а не проектировать храмы и наслаждаться созерцанием статуй и песнопениями.

Тем не менее, ее вполне устраивала версия о виновности Винчестера, так как она помогала снять с плеч мужа часть груза, делавшего его несчастным. Джоанна надеялась, что страна в скором времени избавится от Винчестера – Генрих не любил неудач. С другой стороны, сам король был еще молод, и его правление могло продлиться долгие годы. И Джоанна со всей свойственной ей трезвостью и практичностью решила, что если Джеффри и суждено иметь на кого-то зуб, то пусть лучше он злится на Винчестера, чем на короля.

Ее взгляд, полный любви и восхищения, остановился на муже. В этот момент Джоанна не испытывала ничего, кроме нежности, но она хорошо знала, что одного поворота головы или его особенного взгляда достаточно для того, чтобы ее нежность в одно мгновение переросла в страсть. Как только она подумала об этом, теплая волна желания захлестнула ее, а вместе с ней и радостное чувство благодарности за то, что и взаимная страсть не умирала. И в это же мгновение, словно почувствовав ее желание, Джеффри внимательно посмотрел на жену. В ту же секунду Джоанна вспыхнула: ее кожа была так бела, что даже самый слабый румянец сразу становился заметен. От сознания того, что цвет лица у нее изменился, Джоанна покраснела еще больше и опустила глаза.

При виде того, как Джоанна залилась краской, беспокойство пронзило Джеффри. Хотя жена никогда не лгала, но ему не мог не быть известен ее талант подчинять правду своим целям, развитый в ней не меньше, если не больше, чем в ее матери. Он как раз размышлял над тем, какую часть из того, что она сказала, надо подвергнуть тщательной проверке, и тут чуть не рассмеялся. Когда Джоанна преподносила факты так, что они представали в новом свете, вид у нее был невинный, как у ангела. Именно в тот момент, когда Джоанна потупила очи, Джеффри связал ее румянец, молниеносное нежелание встречаться с ним взглядом и свадьбу Саймона. Тревога исчезла с его лица, и у него вырвался сдавленный нежный смешок.

– Думаю, эта поездка в Уэльс будет приятной – если я выживу, конечно, – сказал он, желая поддразнить Джоанну. – Раз уж мысль о свадьбе так действует на тебя... – Он внезапно поднялся и направился к спинке ее стула. Шаг, еще один короткий шаг – и вот он уже положил руку ей на шею. – Нам не обязательно ждать, пока мы отправимся в путь... – Голос его стал серьезным и от этого более низким и глубоким.

Появилось почти ощутимое колебание, прежде чем Джоанна слегка покачала головой и откинулась назад так, чтобы увидеть глаза мужа.

– Уже накрывают столы к вечерней трапезе, – сдавленным голосом произнесла она.

– Тогда после ужина, о Смущеннолицая Невинность? И мы поднимемся в нашу опочивальню по отдельности, чтобы не травмировать челядь? – Джеффри опять дразнил ее, но его губы стали полнее, чем обычно, а глаза ярко блестели.

Джоанна рассмеялась.

– После ужина, – согласилась она. – Было бы невыносимо думать о том, как все они смотрят на блюда с едой на столе и ждут нас. – Она подняла одну бровь. – Не люблю, когда меня торопят.

– Обещаю, что не стану этого делать, – мягко сказал Джеффри, и его пальцы медленно скользнули по ее затылку и шее, когда он убирал руку.

2

– Ты никогда не думала, любовь моя, – лениво произнес Джеффри, – о том, что за одной свадьбой часто следует другая?

Обычно они оба засыпали после акта любви, но на этот раз их охватила только приятная истома, хотя минуту назад страсть бушевала в обоих и привела на вершину блаженства. Джеффри лежал на спине, запрокинув руки за голову, и разглядывал красивые вышитые узоры на пологе кровати. Он мог даже различить блестящие нити, красные и золотистые на голубом фоне, потому что они неплотно задернули шторы. Голова Джоанны покоилась на груди, и ее огненно-рыжие волосы укрывали тело мужа, будто одеялом. Свет, проникавший сквозь полузадернутый полог кровати, вспыхивал на них, и казалось, что по телу Джеффри перекатываются огоньки.

– Уолтер де Клер сейчас с Пемброком, – продолжал Джеффри, – и Сибель пишет, что если у нас нет возражений, то мы можем сопровождать Элинор и Иэна. Когда Уолтер увидит Сибель на свадебных торжествах, мне кажется, он сделает ей предложение.

– Я думала, что он сделает ей предложение, когда мы все встретились в Лондоне в начале прошлого месяца. Когда этого не произошло, я удивилась и подумала, неужели его остановила та ссора между ними из-за набегов его людей на поля около Кингслера. Сибель – девушка с характером и не очень следит за своим языком, когда рассердится.

Не переставая гладить тело мужа, Джоанна лениво завернула в один из завитков на груди Джеффри несколько своих тонких прядей, как бы заключив их в плен. Временами Джоанне любовь по-прежнему представлялась пленом, хотя теперь она уже не страшилась ужасов сладкого заточения, не жалела даже о боли, которую доставляла ей постоянная тревога за мужа. И все же мысль о том, что дочери предстоит пережить все страхи за любимого человека, подвергающегося постоянной опасности, тревожила ее.

При всем своем уме Джеффри никогда не мог понять подобных проблем. Он нахмурился, вытащил руки из-за головы и приподнял лицо Джоанны так, чтобы видеть его. С этим движением все заточенные ею пряди волос освободились, и она улыбнулась. Затем села возле мужа, чтобы снять напряжение, которое ощутила у себя на шее при взгляде на него.

– Он почти сделал предложение, но ты говоришь так, будто рада, что я остановил его, – сказал Джеффри. – У тебя есть какие-нибудь возражения против Уолтера? Мне придется принять чье-нибудь предложение руки и сердца, и очень скоро. Сибель уже шестнадцать, и она должна быть хотя бы помолвлена уже минимум два года. Мои извинения становятся все менее убедительными.

– У меня вовсе нет никаких возражений, – ответила Джоанна, – а лишь маленькая оговорка. Я не уверена, что Уолтер примет наши условия. Они... необычны.

– Мягко говоря, – с усмешкой согласился Джеффри. – Но это верный способ проверить чувства мужчины. Мужчина, который согласен жениться, зная, что его жена будет до самой его смерти сама владеть своими землями, испытывает желание к женщине, а не к ее землям или богатству.

– Мама и я тоже на это надеемся, – сказала Джоанна. – Но я не уверена, что Уолтер поймет наши намерения правильно, а не подумает, что это дипломатическая хитрость.

– Если он ничего не понял после того, как Сибель прогнала его людей назад в лагерь, заставила его по уши покраснеть за нерасторопность и неумение управлять воинами и пригрозила, что если такое повторится еще раз, то она выставит целый гарнизон Кингслера, а его лично повесит за пятки, то он намного глупее, чем я предполагал.

– Не глупее, – возразила Джоанна, лаская мускулистую грудь Джеффри. – Он хочет ее. Это видно по тому, как он следит за ней взглядом, как ему трудно отвести от нее глаза. Мужчины, если им чего-нибудь хочется, обманывают сами себя. Они забывают о шипах, когда добираются до розы.

– Женщины тоже, – заметил Джеффри, сжимая ее руку в своей. Ее ласки начали возбуждать его, что, как он подозревал, и было ее целью, и он хотел раз и навсегда покончить с темой замужества дочери. Из всех мужчин, которые увивались вокруг Сибель, Джеффри предпочитал Уолтера. Несмотря на слова, он чувствовал нежелание Джоанны оказать на Сибель давление, чтобы заставить ее согласиться на брак с Уолтером. Джеффри любил дочь и ни на минуту не хотел допустить мысли о том, что ее можно насильно выдать замуж за не понравившегося ей мужчину, но, судя по всему, Сибель благоволила Уолтеру. Всем остальным членам семьи Уолтер тоже нравился. Его владения располагались в очень благоприятном месте по отношению ко всей собственности семьи, и поскольку Сибель все равно надо было за кого-то выходить замуж, то ее следовало подтолкнуть к Уолтеру.

– В письме Сибель Уолтер не упоминается, – продолжал Джеффри, – но я не могу поверить, что Элинор не сказала ей о том, что он, скорее всего, прибудет на свадьбу. Если бы она не хотела его видеть, то предпочла бы остаться в Роузлинде. У меня такое чувство, что Сибель не против выйти замуж за Уолтера. Я не прав?

– Нет, прав, действительно нравится, – медленно произнесла Джоанна, – и не потому, что она что-либо говорила, а именно из-за того, что промолчала. Ты знаешь ее манеру высмеивать тех молодых людей, которые ухаживали за ней. Но она никогда не насмехалась над Уолтером. – Она вздохнула. – Я полагаю, ты должен серьезно отнестись к любому предложению с его стороны, но хотела бы, чтобы избранник нашей дочери был помоложе.

– Он всего на двенадцать или четырнадцать лет старше Сибель, – возразил Джеффри, – и его едва ли можно назвать стариком. Я подозреваю, что именно его возраст отчасти ее и привлекает. Я действительно знаю, как она высмеивает всех своих более молодых поклонников. Дело в том, что в Уолтере нет ничего такого, что могло бы вызвать насмешку. Он достаточно опытен, чтобы не обронить глупого слова.

– Да, – голос Джоанны звучал ровно. – Но есть и обратная сторона. Сибель не потерпит неверности. Поймет ли это Уолтер? Он привык к определенному образу жизни... Вот почему я сказала, что хотела бы, чтобы избранник был помоложе. Уолтеру будет трудно переменить привычки... Сибель, я надеюсь, не ревнива, но она должна быть единственной его женщиной.

– О, я знаю таких неревнивых женщин! – засмеялся Джеффри. – Чего бы я лишился сначала, если бы был неверен: головы, мужской плоти или просто жизни, о моя неревнивая жена? Сибель – не единственная женщина на свете, которая так считает. Но я не знаю, почему ты сомневаешься в том, что мужчина может изменить свой образ жизни. Посмотри на Иэна и Адама, да и на Саймона тоже.

– Это не одно и то же, – с сомнением произнесла Джоанна. – Иэн всегда любил мою мать, с тех самых пор, как впервые увидел ее, когда ему было семнадцать. Все остальные женщины, которые появлялись и исчезали в период, когда мама была замужем за моим отцом, ровным счетом ничего не значили для него. Трудно ждать от мужчины с такой внешностью, как у Иэна, что он свято будет хранить обет безбрачия.

На губах Джоанны появилась улыбка.

– Женщины чуть ли не бросались на него и не брали его силой прямо на глазах у матери. До того, как папа умер, у Иэна не было никакой надежды заполучить маму, так почему он должен был отказывать им? А с Адамом и Саймоном тоже все по-другому. Они с детства росли с Иэном, как со своим наставником. Он вбил им в головы, что мужчина может и должен развлекаться в юности, чтобы точно знать, чего он хочет от своей жены, а затем быть верен только ей. Ты тоже, любовь моя, учился у Иэна...

Джеффри скривил от неудовольствия рот.

– Я не нуждался в его уроках. Я слишком хорошо узнал другую сторону медали, еще когда жил при дворе короля Джона. Но что заставляет тебя усомниться в том, что Уолтер знает, чего хочет? Скажу тебе просто, любовь моя: если Сибель не возражает, я приветствую их брак. Тут есть еще одно преимущество. Нас не наводнит армия сомнительных родственников. Прошлому поколению де Клеров не повезло. Уолтер – последний их представитель по младшей линии, а в старшей ветви нет никого, кроме Глостера.

– Это хорошо, – с готовностью согласилась Джоанна. – Это значит, что все земли принадлежат ему одному, и он будет первым претендентом на титул графа Глостерского, если что-нибудь случится с молодым Ричардом – спаси его Господи, потому что он очаровательный мальчик. Но что еще более важно – я думаю, что Уолтер будет тянуться к нам. Он одинок, и ему хочется иметь свой очаг и дом.

– Да, и это также говорит в пользу того, что он станет Сибель хорошим мужем, – твердо сказал Джеффри. – Я не думаю, что тебе надо бояться, не начнет ли он шляться по другим женщинам. Как только она получит его, то сумеет удержать – разве нет, любовь моя?

– Ты прав, – ответила Джоанна, на этот раз более уверенно. Затем она улыбнулась, наклонилась и пощекотала Джеффри в очень чувствительном месте. – А если нет, то это твоя вина, и ты не такой, как все остальные мужчины. Я не могу научить мою дочь тому, чего не знаю сама, а всему, что я знаю, я научилась у тебя.

Джеффри ни единым словом не ответил на вызов жены. Он нашел более интересное и волнующее дело для своего рта, чем пустой разговор, и более подходящий способ, подумал он, задохнувшись от наслаждения и почувствовав, как затрепетала Джоанна, убедить свою жену в том, что все радости брака не должны оставаться недоступными для их дочери.

Хотя до Билта было намного ближе, приглашение принца Ллевелина пришло в крепость Пемброк не раньше, чем в Хемел. Это произошло из-за того, что Ричард Маршал несколько дней держал письмо у себя, прежде чем отправить его своей жене Жервез с сопроводительной запиской от своего имени, в которой ей приказывалось прибыть в Брекон для встречи с ним. Даже если бы Ричард находился в Пемброкской крепости вместе со своей женой, приглашение на свадьбу не произвело бы на них такого же впечатления, как на Джеффри и Джоанну. Правда состояла в том, что Ричард не питал любви или даже симпатии к своей жене.

Конечно, Ричард Маршал женился не по любви; он выбрал старшую дочь Алана, графа де Динана и виконта де Рога из-за земель и титулов, которые должны были перейти к нему после смерти ее отца. Но Ричард женился по доброй воле, намереваясь любить и почитать свою жену, как его отец любил и почитал его мать. К несчастью, Жервез оказалась совсем не похожей на Изабель, покойную графиню Пемброкскую. Жервез была молода, глупа и воспитана совсем в другом духе, чем Ричард. Если бы Жервез родила ребенка, это сблизило бы их, потому что оба очень хотели иметь детей, и у них появилось бы что-то общее; но несколько раз беременность Жервез заканчивалась неудачно, что усилило напряженность в отношениях между супругами. Вскоре общество друг друга стало так неприятно обоим, что шансов зачать ребенка почти не осталось.

Через несколько лет отец Жервез скончался, и земли, как и было, обещано, перешли во владение Ричарду. Это, однако, еще больше отдалило супругов друг от друга. Жервез ждала, что будет устроена какая-нибудь специальная церемония с оказанием ей почестей и принесением клятвы вассалами. Но Ричард вступил во владение землями жены без какого-либо упоминания о ней, потому что не доверял ей.

Ситуация усугубилась после смерти мужа сестры Жервез – Мари де ле Морес. Поскольку отец обеих сестер был мертв и у них не было братьев, Мари стала подопечной Ричарда после того, как младший брат ее покойного мужа, к которому по наследству перешли его земли, твердо заявил о том, что не станет содержать вдову. Наверное, если бы Ричард мог, он стал бы бороться за право Мари на причитающуюся ей часть наследства, как она того требовала.

К несчастью, в это время скончался, не оставив наследников, старший брат Ричарда – Вильям, и Ричарду было необходимо немедленно отправиться в Англию и взять на себя управление обширными землями, оставшимися ему в наследство. Из-за проблем Мари и Жервез Ричард вынужден был отложить отъезд, что едва не привело к катастрофе. Хьюберт де Бург, канцлер Англии, захватил земли Ричарда и объявил их собственностью короны, и Ричарду пришлось угрожать Англии гражданской войной для того, чтобы вернуть свои земли.

Вполне понятно, что пренебрежение к потере ею прав на вдовью часть наследства не могло способствовать сближению Мари с Ричардом. Он пытался дать ей понять, что сознает, как неприятно и горестно положение бесприданницы. Он уверял, что фактически она не будет бесприданницей, объяснял, что причитавшаяся доля мужниного наследства так незначительна по сравнению с богатствами графства Пемброк, что он возместит ей – в качестве подарка – в деньгах или выкупленных землях то, чего лишил ее брат мужа. Когда-нибудь потом, когда у него будет время и силы, он заявит претензии на ее собственность де ле Моресам.

И хотя сначала Мари была удовлетворена таким решением дел, вскоре она стала думать, что это какая-то уловка. Ричард отправил ее и Жервез для их безопасности в Пемброкскую крепость – изолированное место вдали от английского двора и практически всякой светской жизни. Там они пробыли что-то около двух лет. Мари начала думать, что таким образом Ричард пытался избежать исполнения своих обязательств по отношению к ней; Жервез опасалась, не станет ли эта ссылка в чужую страну первым шагом на пути к избавлению от нее, и каждая из сестер подпитывала страх и недоверие другой.

Правда на самом деле была совсем не такой ужасной. Ричард переживал серьезные политические проблемы, и он просто поместил женщин там, где их не могли бы схватить и использовать в качестве заложниц против него. А после этого он выкинул эту самую печальную и неразрешимую проблему из своей головы. Он использовал короткую передышку, которая появилась у него после получения графства Пемброкского, для того, чтобы съездить в Ирландию и посмотреть, как его младший брат Джилберт управляется со своими ирландскими поместьями. Но не успел Ричард вернуться, как Генрих сместил де Бурга с поста канцлера. После этого канцлером был объявлен епископ Винчестерский, и отношения с королем стали ухудшаться так быстро, что у Ричарда не находилось времени подумать о двух не любимых им женщинах, но даже если бы он напряженно размышлял об их удовольствиях, то вряд ли смог что-либо придумать. Вскоре он был, по существу, объявлен вне закона. У него не осталось ни денег, ни связей, чтобы удовлетворить их стремление к блестящей придворной жизни.

В конце 1233 года Ричард не по своей воле оказался во главе мятежа, выросшего из отдельных хаотичных атак и превратившегося в восстание. Между графом Пемброкским и принцем Ллевелином было достигнуто определенное соглашение о союзе, и их первая совместная акция окончилась блестящей победой соединенных сил валлийских мятежников против королевской армии в Гросмонте. Лишенные оружия и запасов, малочисленные английские сторонники короля в гневе отправились домой, а король со своими почти беспомощными наемниками отступил к Глостеру.

По мнению принца Ллевелина, наступил момент, чтобы подвести итоги и обдумать следующие шаги. А когда Ллевелин подводил итоги, он подводил итоги всему. Граф Пемброк мог забыть, что у него есть жена, но Ллевелин не забыл. Поэтому, когда он писал Ричарду приглашение на свадьбу Саймона и Рианнон, он добавил особую просьбу – в самой вежливой форме, – чтобы Пемброк привез с собой жену, которую Ллевелин никогда не видел, и, конечно, всех дам, которых она пожелает взять с собой.

Ричард держал приглашение дня два, пытаясь решить, что менее опасно: позволить Жервез и Мари отвести душу при уэльском дворе, где они наверняка обидят половину людей своим презрительным отношением к «варварам», или укрепить в мозгу Ллевелина недоверие к себе отказом привезти с собой женскую половину домочадцев. Наконец, Ричард признал, что присутствие Жервез и Мари на торжестве станет меньшим из двух зол. Будучи честным человеком, он признал, что колебался так долго только из-за собственного нежелания выносить ворчание Жервез и нытье Мари.

Когда Ричард принял решение, его взгляд скользнул по залу и остановился на Уолтере де Клере. Через несколько минут до Уолтера дошло, что Ричард смотрит на него, он извинился перед людьми, с которыми разговаривал, и подошел, чтобы выяснить, чего хочет Ричард.

Оторвавшись от своих неприятных мыслей, Ричард сразу понял, почему его невидящий взгляд остановился на Уолтере. Уолтер представлял собой еще одну проблему, почти столь же неприятную, как Жервез и Мари. Нет, Уолтер не ворчал и не ныл – на самом деле Ричарду он очень нравился, его общество доставляло ему удовольствие, – но, тем не менее, его присутствие в данное время огорчало графа. Уолтер был его последователем, бередившим рану в слишком деликатной душе Ричарда.

Все мужчины, собравшиеся под эгидой Ричарда, тем или иным образом потерпели от короля или его ставленников, кроме, конечно, валлийцев, присоединившихся по своим причинам. Но валлийцы никогда и не были вассалами короля Генриха, за исключением каких-нибудь особых случаев. Уолтер же приносил присягу Генриху; более того, он не потерпел от короля ничего такого, что могло бы оправдать его неповиновение. Преданность Уолтера делу Ричарда имела под собой основу простого мужского благородства.

Личный протест Ричарда против короля имел ту же почву – король и Питер де Рош нарушили условия Великой Хартии Вольностей[1], на которой Генрих присягал, когда вступал на престол. Тем не менее, граф старался не вовлекать в борьбу людей, не претерпевших личного оскорбления или ущерба, который можно было надеяться возместить в случае успеха восстания. Желание Уолтера присоединиться к Пемброку тяжким грузом давило на сердце графа, поскольку молодой человек мог все потерять, ничего не приобретя взамен. До сих пор Ричарду удавалось уговорить Уолтера не кричать о своем неповиновении, что неизбежно заставило бы Генриха объявить его вне закона. Однако Ричард знал, что скоро снова начнется борьба. И если эта борьба нанесет обиду королю, а Уолтер примет в ней участие, долг чести потребует от де Клера официально отречься от присяги на верность Генриху.

Внезапно Ричарда осенила мысль, которая могла стать решением обеих проблем сразу.

– Да, – сказал он Уолтеру, – у меня есть к тебе поручение. Не знаю, понравится оно тебе или нет.

– Я к вашим услугам, – заверил его Уолтер, слегка озадаченный замечанием Ричарда.

Единственным, о чем был способен предположить Уолтер, из того, что могло заставить Ричарда заговорить о «нравится-не-нравится», мог стать приказ шпионить. Уолтер знал, что он, как никто другой, подходил для этого задания, потому что имел свободный доступ в дом брата короля, Ричарда Корнуолла, который женился на вдове старшего брата Уолтера. Но пока Уолтер размышлял над тем, найдет ли он в себе силы согласиться на такое поручение, Ричард разразился смехом. Уолтер часто заморгал. Он знал Ричарда. Необходимость подбить товарища на исполнение неприглядных обязанностей могла вызвать у него слезы, но не смех.

– У меня здесь, – давясь от смеха, Ричард толкнул пергамент на другую сторону стола к Уолтеру, – приглашение, по значимости равное приказу, принца Ллевелина привезти мою жену и ее дам на свадьбу Саймона де Випона. Я два дня держал его, размышляя над тем, что будет более смертельной обидой: привезти или не привезти ее.

– Что вы имеете в виду? – спросил Уолтер, тоже улыбаясь. Явное веселье Ричарда говорило о том, что его разговоры о смертельной обиде были не всерьез.

– Я полусерьезен, – переводя дыхание, сказал Ричард. – Очевидно, я не могу отказаться привезти моих женщин в Билт. Это вселило бы недоверие в душу лорда Ллевелина, чего мне на самом деле не хочется. С другой стороны, Жервез и ее сестра Мари по-своему очень милы. Они привыкли к элегантности французского двора, и я опасаюсь, что они станут насмехаться над манерами и обычаями валлийцев. Поскольку их приезда не избежать, я хотел бы, чтобы ты отправился в Пемброкскую крепость и сопроводил их до Брекона, где я вас встречу.

– Брекона? – удивленно переспросил Уолтер. – Вы захватили крепость Боун?

– Конечно, нет, – ответил Ричард. – Скажем так: ее сдали мне в аренду, поскольку она находится слишком далеко от остальных земель Херефорда и не используется сейчас. Таким образом, земли защищены от набегов. Но вернемся к Жервез и Мари. Если тебе удастся убедить их в необходимости вести себя вежливо и не демонстрировать своего презрения к убогости валлийского двора, я стану молиться на тебя. Если нет, – голос Ричарда внезапно приобрел сухой и грубый оттенок, – я не буду винить тебя. Я слишком хорошо знаю Жервез. Ее не всегда можно урезонить.

– Я постараюсь... – Уолтер не считал себя вправе задавать Ричарду вопросы по поводу его личных дел, но, видимо, выражение лица и голос выдали его сомнения.

Ричард попытался скрыть улыбку.

– Ты удивляешься, почему я сам не еду, поскольку никаких внезапных срочных действий не предвидится, и, скорее всего, до нашей следующей встречи с Ллевелином, ничего планироваться не будет. Ты думаешь, что это только разозлит мою жену, и она еще меньше захочет сопровождать меня, если я пошлю за ней незнакомца. – Он вздохнул. – Мы зашли намного дальше этого. Если я попрошу Жервез последить за своими манерами, она только рассвирепеет.

Уолтер открыл было рот, а потом снова закрыл его. Если Ричард имел обыкновение говорить своей жене, даме, которая столько лет провела при дворе, чтобы она следила за своими манерами, не удивительно, что она выходила из себя.

Не зная, что он сам себя выдал, Ричард серьезно продолжал:

– Я не хочу сказать, что Жервез и Мари – Мари де ле Морес, вдова на моем попечении, сестра моей жены – мегеры или... или непорядочные женщины. Несомненно, наши разногласия – в такой же степени моя вина, как и их. Им не сладко сидеть взаперти, но я не могу подвергать их риску быть захваченными королем. Может, поездка в Билт поможет им разогнать скуку.

Пемброк резко умолк, и Уолтер поспешил успокоить «то, заверив, что будет рад сопровождать леди Пемброк и леди Мари. Граф пожал плечами и вздохнул.

– Я благодарен тебе, – сказал он. – Надеюсь только, что Жервез и Мари не придет в голову какая-нибудь бредовая идея, и они не вздумают наказать тебя за мои прегрешения. Я напишу Жервез...

– Пожалуйста, милорд, – поспешно прервал его Уолтер, не думая о приличиях, – не говорите обо мне ничего, кроме того, что вы приказали мне сопровождать их и что вы уверены в моих способностях обеспечить их безопасность.

Ричард посмотрел на него, затем опять пожал плечами и согласился. Он понял, что Уолтер почувствовал – попытки умаслить ему дорогу причинят больше вреда, чем принесут пользы. Наверное, так оно и было, мысленно признал граф, если не принимать в расчет того факта, что женщины вообще неразумны. У Ричарда вырвался глубокий вздох облегчения. Он хотя бы на неделю отсрочит встречу с женой, а Уолтер будет в безопасности, по крайней мере, две недели.

3

На следующее утро с первыми лучами солнца Уолтер повел свой отряд на запад. Несмотря на предупреждения Ричарда, он был рад этому поручению. Оно помогало ему отвлечься от собственных проблем, которые вот уже в течение многих недель занимали все его мысли. Найти им решение он не мог, и это причиняло ему невыносимые муки.

Первая проблема была связана с землями, которые он получил в наследство после смерти его брата Генри семь месяцев назад. Вопрос состоял в том, принадлежат ли земли ему или нет. Уолтер ненавидел своего брата и поэтому никогда не встречался с ним. Он фактически ничего и не знал ни о поместьях, ни об управляющих ими кастелянах[2]. Кроме того, Генри умер загадочной смертью: он был пронзен стрелой во время охоты, на которой присутствовали все его кастеляны, каждый из которых поклялся в том, что остальные находились в поле его зрения и были невиновны в смерти господина.

Поскольку Уолтер был в охоте не новичок, он знал, что такая ситуация, когда все находятся в поле зрения друг друга, практически невозможна во время преследования добычи. А в любой другой момент нет необходимости пользоваться стрелами. Однако тут Уолтер ничего не мог сделать, так как король уже принял свидетельства кастелянов. Да и, по правде говоря, Уолтеру не хотелось расследовать убийство брата. Даже если смерть Генри не была несчастным случаем, он был совершенно уверен, что Генри уже раз десять заслужил ее.

Что действительно стало проблемой для Уолтера – так это та деликатная политическая ситуация, в которой он оказался, и то, что у него не было способа защитить свои права сюзерена[3], если бы кастеляны не признали его. Его собственное поместье в Голдклиффе, унаследованное от матери, было небольшим и не могло дать ему ни достаточного числа людей, ни золота, чтобы нанять армию для подавления любого из непокорных кастелянов.

В сложившихся обстоятельствах Уолтер ограничился тем, что послал кастелянам замков Фой, Барбери, Торнбери и Рыцарской Башни письма, в которых сообщал, что принимает наследство брата. Он не назначил им времени, когда бы они могли приехать засвидетельствовать ему свою верность, и не предложил самому приехать в крепости, которые теперь формально ему принадлежали. Таким образом, он хоть и принял на себя владение наследством, но и не спровоцировал кастелянов на открытый отказ признать его своим сюзереном. Уолтер не опасался бы их отказа, будь у него достаточно сил сравнять их с землей после этого. Он не пытался уйти от боя; единственное, чего он старался избежать, так это выглядеть обидчивым слюнтяем, жалобно требующим, чтобы ему дали то, чего у него не хватает сил взять по собственной воле.

И еще Уолтер хотел, чтобы отношения с кастелянами брата оставались его личным делом. Ему не хотелось своим контролем над собственными владениями быть обязанным доброй воле короля или даже тем людям, которым он доверял гораздо больше, чем Генриху – таким, как Ричард Корнуолл или граф Пемброк. Но в этом крылась только половина проблемы. Все, что ему надо было сделать, – так это жениться на девушке из семьи, достаточно влиятельной, чтобы дать ему возможность внушать благоговейный страх или, лучше, уважение кастелянов. Поскольку брак представлял собой кровную связь, вопрос о великодушном одолжении тут не ставился.

Ему не надо было даже долго думать, подбирая подходящую семью. Уолтер был сквайром Вильяма Маршала, предыдущего графа Пемброка, когда тому в учение отдали Саймона де Випона. Все полюбили Саймона; его невозможно было не любить, за исключением тех нередких моментов, когда его хотелось убить за очередную несносную выходку. Но даже шалости его были милы и безвредны и исходили скорее от живости характера и юмора, а не от желания навредить. Поэтому Саймона быстро прощали. Но, тем не менее, его следовало наказывать, и, будучи старшим сквайром, Уолтер часто выступал в качестве орудия такого наказания. Несмотря на это, из всех домочадцев замка Саймон больше всего привязался именно к Уолтеру.

Естественно, в результате того, что Саймон предпочитал общество Уолтера, последний услышал многое о доме Саймона и его семье. В то время Уолтер не придавал особого значения восхищенным россказням мальчишки, но они оставили значительно более глубокий след в его памяти, чем ему казалось. После смерти одного за другим родителей и самого старшего брата Уолтер вовсе лишился семьи, поскольку не считал возможным установить более близкие отношения с братом Генри, чем те, что были ему навязаны. И он стал все чаще задумываться о беспокойном, но счастливом и любящем клане Роузлинда, который описывал Саймон. Но, тогда он не мог замахнуться на них, так как Уолтер считал, что мужчина, во владении которого находится только одно жалкое поместье на южном побережье, не может считать себя подходящей парой для девушки из такой богатой и влиятельной семьи.

Со смертью брата статус Уолтера изменился. Сумей он завладеть поместьями, он составил бы подходящую партию для любой богатой наследницы Англии. С другой стороны, имея у себя в тылу клан Роузлинда, он мог быть уверенным, что ни один кастелян в здравом уме не выступит против него. Однако Уолтер не относился к тем, кто готов пренебречь внешностью девушки ради собственной выгоды. Он даже и не знал, есть ли в Роузлинде невеста на выданье, а ему не хотелось ждать лет пять или десять, пока его невеста достигнет брачного возраста. Он стремился иметь дом и очаг, которые мог бы назвать своими.

Так, спустя несколько недель после смерти брата, Уолтер предстал перед родителями Саймона на правах друга их сына. Его встретили тепло, поскольку дома Саймон рассказывал об Уолтере де Клере столько же, сколько Уолтеру он рассказывал о доме. И в ту же секунду любые сомнения Уолтера в том, что рассказы Саймона, рисовавшие ему идеализированную картину семьи, были продиктованы тоской по дому, развеялись в прах. Картина ожила и была реальна, как само золото.

Уолтер собирался осторожно выяснить, подходит ли он семье и есть ли у них невеста на выданье – и тут он увидел Сибель. И если он не сделал ей предложения через пять минут после того, как впервые встретил ее, так только потому, что не к кому было обратиться. Никого из родителей Сибель не было в крепости Роузлинда, но это дало ему время вспомнить, что он не может просить ее руки, пока не выяснит точно собственное положение. До тех пор, пока он не объяснит отцу Сибель, что с его стороны предложение может заслуживать интерес, он не должен предлагать им союза. Но, задумываясь о возможной женитьбе, Уолтер сразу переставал доверять собственным чувствам. Страстное желание обладать этой девушкой, вызванное ее небывалой красотой, оказывалось, по мнению Уолтера, плохим основанием для брака. Надо бы, говорил он сам себе, узнать характер Сибель и решить, подходит ли она ему в жены. Уолтер задержался на несколько недель в Роузлинде, стараясь проводить как можно больше времени с Сибель.

Немного времени потребовалось Уолтеру, чтобы почувствовать восхищение хозяином и хозяйкой, но их внучкой он был просто ослеплен. Лорд Иэн и леди Элинор были очень учтивы. Они терпеливо повторяли свои вопросы и реплики, которые он не слышал, погруженный в созерцание своей путеводной звезды или в мысли о ней. Они никогда не смеялись над ним, по крайней мере, в его присутствии, хотя некоторая насмешливость иногда мелькала в выражении их лиц или звучала в нотах голоса. Осознав, что он по уши влюбился, Уолтер, ничего не сказав, уехал из крепости Роузлинд и только тогда понял, что Иэн и Элинор подтрунивали над ним, и связал это с его преждевременным ухаживанием за Сибель.

Немедленный отъезд был необходим, поскольку долг чести не позволил Уолтеру оказывать Сибель знаки внимания без разрешения на то ее отца, даже при молчаливом одобрении со стороны ее бабушки и дедушки. Хотя Уолтер знал, что не сделал и не сказал ничего такого, что явно выдавало бы его любовь или взывало к ответному чувству, он был не настолько глуп или подл, чтобы считать, что в таких случаях необходимы открытые слова или действия. Все, что было в его силах, – это поскорее покинуть Роузлинд и надеяться на то, что туман желания, который, как он теперь понимал, окутал его, не подействовал на Сибель. Было бы смертельным преступлением вызвать симпатии девушки, а затем выяснить, что ее отец не одобряет этот союз.

Уолтер очень винил себя за беспечность и тупость. Он никак не мог понять, почему ему потребовалось так много времени для того, чтобы понять, как он запутался или что он, может быть, впутывает Сибель. Странно, что он не распознал в своих чувствах любовь, но, после того как он мысленно отделил от своих эмоций страстное плотское влечение, осталось, как ему показалось, только чисто дружеское расположение. Правда, что у него в пояснице начинало печь и ломить каждый раз, как он смотрел на Сибель или думал о ней, но то же самое происходило с ним и в отношении других женщин.

Конечно, он не испытывал ни одно из тех чувств, что так красиво воспеваются в песнях, стихах и романтических историях. Не однажды он ощущал головокружение и немел в присутствии существа, бывшего бесконечно выше его. Общество Сибель доставляло ему огромное удовольствие; она оказалась самой разумной девушкой из всех, кого он встречал в своей жизни, и с готовностью рассуждала о таких серьезных вещах, как управление землями, способы получения хорошего урожая или разведение скота. Правдой было и то, что Уолтер скучал без нее, и он понимал это. Но он не испытывал ничего подобного тем страшным мукам, которые переживали герои любовных историй.

Интересно, думал Уолтер, сколь долго еще он не понимал бы, как глубоко влюблен, если бы леди Элинор шутливо не упомянула однажды о том, что Сибель уже достигла своей первой зрелости в качестве невесты на выданье? В ответ на это Уолтер со смешанным чувством ярости и страха подумал о том, что, быть может, в этот самый момент лорд Джеффри заключает брачный договор для своей дочери, и пелена в тот же миг спала с его глаз.

На следующий день он покинул Роузлинд, не сказав Сибель ничего, кроме нескольких прощальных слов, хотя он говорил лорду Иэну, что собирается ехать в Хемел. К несчастью, Джеффри там не оказалось, он присоединился к королю. Уолтер последовал за ним, зная, что его с радостью примут вместе с Ричардом Корнуоллом.

Он прибыл в Оксфорд двадцать четвертого июня, как раз к началу неудачно закончившегося совета, и был охвачен страхом, узнав, как ухудшилась ситуация в стране, пока он слонялся по Роузлинду. По мере того как яростная борьба между королем и его баронами становилась все очевиднее, усиливалась внутренняя борьба Уолтера между желанием обладать Сибель и пониманием того, что здравый смысл, симпатии и долг чести склоняли его на сторону графа Пемброка против короля.

Явное недовольство лорда Джеффри поведением короля настолько придало смелости Уолтеру, что он отважился рассказать о своих трудностях со взятием во владение земель. Джеффри согласился, что Уолтер поступил разумно, и сказал, что было бы мудро больше не предпринимать никаких шагов до завершения настоящего кризиса. Но Джеффри проявил явный интерес, и это прибавило Уолтеру надежды. Поэтому он очень подробно описал свои владения и то, чего они могли бы стоить. Джеффри из тактичности не рассмеялся. Он знал о том, что Уолтер гостил в Роузлинде, и о том, какое неизгладимое впечатление произвела на него Сибель. Леди Элинор красочно описала все в своих письмах.

Однако когда Уолтер честно рассказал о том, что он думает по поводу поведения Генриха, Джеффри немного охладел. Он не стал, как на то надеялся Уолтер, подталкивать его попросить руки дочери, а просьба уже была готова сорваться с губ Уолтера. Вместо этого Джеффри дал четко понять, что, как бы мало он ни оправдывал действий короля, как бы настойчиво ни советовал Генриху прийти к соглашению с графом Пемброкским, если между ними все-таки произойдет разрыв, то Джеффри примет сторону короля.

И все же Джеффри не мог окончательно противостоять умоляющему выражению глаз Уолтера. Хотя он и сказал, что сейчас неподходящее время для разговоров о брачных союзах, но вместе с тем дал понять, что он рад дружбе с Уолтером, несмотря на все возможные политические разногласия в будущем. С одной стороны, это помешало Уолтеру сделать официальное предложение, но с другой – предполагало, что Джеффри также не примет никакой просьбы отдать Сибель в жены любому другому мужчине.

К сожалению, кризис не растворился в море брани, и примирение не было достигнуто, на что так надеялся Уолтер. Но он, как ни старался, не мог убедить себя в том, что клятва, которую он дал королю, принимая во владение свои земли, была важнее и связывала его сильнее, чем те принципы, которые поддерживал граф Пемброкский. Фактически, у Уолтера не было земель. Уолтер знал свой долг, и, чтобы исполнить его, он с болью в сердце должен был побороть любовь к Сибель. Он предложил свой меч и своих людей из Голдклиффа – всех, что у него были, – в распоряжение Ричарда Маршала.

Ричард не отказал ему, но предостерег, насколько это возможно, от явного разрыва с королем. Чем меньше будет численность людей, из-за которых ему придется спорить с королем, тем легче добиться мира. Он предложил Уолтеру исполнять чисто оборонительные функции: помогать защищать собственность людей, объявленных вне закона, от набегов противников, жаждущих награбить богатство, хоть они и выступают от имени короля. Сердце Уолтера исполнилось радостью. Он не мог сделать предложения Сибель, потому что все еще сохранялась опасность того, что король объявит его вне закона, хотя со своей стороны он не нанесет явной обиды королю. Но пока этого не случилось, он может навестить семью Сибель и, если ему повезет и она будет там, снова увидеть ее.

Им удалось встретиться несколько раз. Уолтер нашел возможность съездить в Хемел после совета, назначенного на девятое июля, на который не приехала вся высшая знать, дабы показать свое недовольство действиями короля. А еще Уолтер видел Сибель в августе во время третьего созыва, когда Ричарду удалось вырваться из устроенной для него ловушки. Нельзя сказать, что радость этих встреч ничто не омрачило. Уолтер обнаружил, что Сибель так же глубоко интересовалась политикой, как и управлением поместьями.

Кроме того, Уолтер узнал, что мужчины клана Роузлинда давали своим женщинам небывалые свободы. Сибель высказывала свое мнение решительно, а ее отец, дяди и дедушка не только позволяли ей это делать, не вмешиваясь, но и слушали и отвечали ей так, как будто она была мужчиной. Если они отклоняли ее аргументы, что случалось на удивление редко, то не на основании того, что это вообще было не ее делом или что ее доводы звучали женской чушью, а потому, что она была молода, и ей не хватало опыта в этом вопросе. Самым потрясающим во всем этом оказалось то, что Сибель – и Уолтер должен был признаться в этом – большей частью говорила вещи не менее или даже более разумные, чем мужчины.

Уолтера это совершенно потрясло. Это выходило за рамки того, что он считал нормальным поведением. Ни одна женщина из тех, кого он знал, никогда, если ее специально не попросили об этом, не вступила бы в беседу мужчин. Однако пережитый шок был ничтожен по сравнению со следующим открытием, которое вскоре пришлось сделать Уолтеру.

Очевидное предательство короля по отношению к графу Пемброкскому, был ли его вдохновителем епископ Винчестерский или нет, положило конец любым надеждам на мирное разрешение конфликта. Беспорядки усилились из-за того, что нечестные люди использовали предлог объявления королем неповинных вне закона для того, чтобы нападать, грабить и отбирать у них все, что им нравилось. Уолтер занимался охраной нескольких удаленных поместий на восток от Апэйвона. В том районе были люди, которые, не объявляя открыто о своей поддержке Пемброку, сочувствовали его целям и оказывали ему помощь продуктами, дровами и людьми. И поэтому Уолтер высылал небольшие отряды, воинов, чтобы собрать все эти вещи.

К несчастью, один из отрядов решил провернуть свое небольшое дельце. Вместо того чтобы просто собрать все, что им добровольно отдавали союзники, они отправились еще дальше на восток, чтобы посмотреть, не могут ли они там поживиться и для себя лично. По дороге они сначала убили овцу, а затем избили пастуха, который пытался оказать им сопротивление. Воины были родом не из этих мест и, конечно, не знали, что вторглись на территорию графства Кингслер.

К тому времени, как они добрались до селения, напали на дом и утащили всякие безделушки и столовое серебро жены бейлифа[4], пастух успел сообщить о случившемся. Из крепости Кингслера выехал гарнизон, но бандиты уже напоролись на строгую проверку. Сибель вместе с десятью вооруженными мужчинами для своей охраны объезжала поля неподалеку, чтобы лично проверить урожай пшеницы. Она и ее люди, естественно, отправились на спасение пострадавших, как только услышали сигнал тревоги.

Ее воины вполне удовлетворились бы тем, что смогли просто прогнать налетчиков, поскольку те немного превосходили численностью, а их главной заботой оставалась, конечно, безопасность госпожи. Но когда приехали люди из замка, Сибель решила поймать преступников и заставить их вернуть все украденное, а затем повесить на цепях в разных местах в назидание остальным. И она приказала своему отряду мчать во всю прыть.

Зная, что их ждет в случае поимки, люди Уолтера бежали назад более прямой дорогой, чем ехали туда. Они надеялись, что сумеют уйти от преследователей или добраться до своего командира раньше их и объяснят ему свою «ошибку», чтобы он мог защитить их. Но им до конца не удалось осуществить ни тот, ни другой план. Хотя их и не поймали, им не удалось оторваться от отряда Сибель настолько, чтобы иметь время либо исчезнуть, либо объясниться. Отряд из Кингслера с грохотом влетел в лагерь Уолтера, наступая на пятки преступникам. Всем (кроме Уолтера) очень повезло, что Сибель узнала цвета флага де Клеров и что один из воинов Уолтера, Дэй из Голдклиффа, признал Сибель и поспешил им навстречу, чтобы выяснить, в чем дело. По крайней мере, так удалось избежать кровопролития.

Уолтер провел всю ночь в сражении с грабителями на севере и теперь, спотыкаясь, вышел из палатки, полуголый и полусонный, и, к великому несчастью, женщина, которая была с ним, вылетела из шатра вслед за ним, вереща от страха, в поисках места, где можно спрятаться. То, что Сибель сказала после этого, было неделикатно, неблагородно и в целом несправедливо. Она сказала, что Уолтер настолько погряз в распутстве, что у него не хватает времени следить за своими людьми. На самом деле Уолтер закрывал глаза на некоторые мелкие нарушения то здесь, то там собственности людей, преданных королю. Наверное, ему надо было более четко описать, на какие территории запрещается вторгаться. Но, конечно, распутство тут было ни при чем.

Излив свою злость на Уолтера, Сибель спокойно рассудила, что не может требовать того, чтобы повесили двенадцать или пятнадцать хорошо обученных воинов, которые могли понадобиться в серьезном деле. Если им преподать хороший урок, они больше не станут зариться на собственность Кингслера; ведь они не мошенники без дела и занятия, их действиями можно управлять. Поэтому Сибель свысока посмотрела на Уолтера, который не мог поверить ни глазам, ни ушам и стоял, совершенно онемевший, не в силах отвести взгляда от богини гнева, которая бичевала его. Потом она строго потребовала, чтобы все украденные вещи были возвращены.

– Оставляю за вами право наказать виновных, – холодно добавила она, – хотя, Бог знает, хватит ли вам честности или хотя бы умения, чтобы справиться с таким простым делом.

– Что вы здесь делаете? – Уолтер наконец справился со своим оцепенением.

– Защищаю свою собственность от врагов и, кажется, так называемых друзей, которые не могут следить за своими помощниками, так как слишком заняты шлюхами!

Но Уолтер был не в состоянии реагировать на очередной удар. Он все еще не мог прийти в себя, увидев, что Сибель – а это было совершенно очевидно – ведет отряд вооруженных людей в бой.

– Послушайте! Я имею в виду, что вы делаете в вооруженном отряде? Почему вы не в безопасности, не в какой-нибудь крепости?

– Вы собираетесь вернуть то, что мне принадлежит? – высокомерно спросила Сибель. – Это не ваше дело, что я делаю для защиты своих земель, Мне нужно дать моим людям приказ силой отбить то, что по праву наше? Вы, по крайней мере сейчас, кажется, не в состоянии вернуть силой нечестным способом добытое добро!

Это было абсолютной правдой, поскольку Уолтер крепко сжимал одной рукой неподпоясанные полы халата, а в другой держал меч. Если бы Сибель не видела женщины, она, наверное, объяснила бы, что оказалась среди воинов случайно, отчасти из-за того, что азарт погони охватил и ее, а также потому, что не хотела задерживать своих людей, дав приказ части отряда повернуть назад вместе с ней. Но в сложившейся ситуации необъяснимая ярость овладела ею и заставила вести себя так, как будто то, что она сделала, оказывалось обычным для нее, что было на самом деле глупо. От сознания того, что поступает глупо, Сибель пришла в еще большую ярость.

Обличительная речь Сибель, наконец, дошла до затуманенного сознания Уолтера. Вдруг осознав, как он, должно быть, смешон, Уолтер прорычал:

– Проследите за тем, Дэй, чтобы возвратили все вещи, а затем приведите мародеров ко мне. – После этого он удалился, сжавшись от ярости.

К счастью для людей Уолтера, у их хозяина было здоровое чувство юмора, и, будучи младшим из трех братьев, он недолго лелеял в себе чувство собственной значимости в этом мире. К тому времени, когда Дэй сумел определить, кто из людей находился в ту ночь в дозоре, уклонившемся от своего маршрута, отобрал у них награбленное и вернул все вещи людям Сибель, несколько человек которой специально оставались для этой цели, Уолтер совершенно оправился от смущения и смог оценить весь комизм ситуации, безотносительно личностей ее участников. Поэтому он не стал отдавать приказ, чтобы виновные были запороты до смерти или повешены, что он мог сделать, пока не пришел в себя. Каждый участник набега получил пятьдесят ударов плетью, предводитель – сто, и все были удовлетворены свершившимся возмездием.

А еще немного позже Уолтер уже покатывался со смеху, представляя картину, как он стоял, словно деревянный истукан, широко разинув рот, пока Сибель учила его своим обязанностям. Это было смешно – Уолтер понимал это – даже при всем том, что шутка стоила ему дорого. В то же время, однако, он был потрясен не языком Сибель – хотя ее словарный запас выходил далеко за рамки того, что должна знать хорошо воспитанная девушка, – но тем фактом, что Сибель сопровождала мужчин и, казалось, была вполне готова к тому, чтобы следить за битвой, а потом Уолтером тоном строгого наставника. Такая смелость и уверенность не могли быть присущи женщине. Но самым потрясающим открытием для Уолтера стало то, что, по крайней мере, наполовину его неспособность ответить Сибель объяснялась силой радости и желания, которые вспыхнули в нем, когда он увидел ее так неожиданно.

Уолтер начал подозревать, что женитьба на Сибель будет не таким простым делом, как он думал. Он не мог поверить в то, что она была просто мегерой. Он достаточно много времени провел в обществе девушки и наблюдал ее манеру держаться со слугами и серфами[5] в крепости деда. Ее уважали, но не боялись. И она была очень сердита, когда издевалась над ним. Но Уолтера беспокоил не характер Сибель, а ее тон и то, что он ощутил такое страстное влечение к ней, как и всегда, – настолько страстное, что не осмелился ослабить руку, сжимающую полы халата, – в то время как он должен был быть возмущен ее поведением.

Личные неприятности быстро отошли на второй план после того, как исчезла последняя капля надежды на быстрое окончание восстания, ибо король нарушил свое обещание вернуть Аск графу Пемброку. В нависшем вслед за этим над их головами напряженном ожидании кровавой и бесконечной гражданской войны ссора Сибель и Уолтера отошла далеко на задворки памяти. Для Сибель саму ссору легко было забыть – за исключением женщины, которая выскочила из палатки Уолтера. Он тоже мог бы окончательно выкинуть это происшествие из головы, если бы мастерское участие Сибель в политических спорах в доме ее отца не продолжало напоминать ему о случившемся.

4

Зайди Уолтер чуть дальше в своих разговорах с Джеффри, проникнись каким-никаким чувством ответственности, он бы страдал гораздо меньше. Если уж на то пошло, прояви Сибель хоть малейший признак, что она с нетерпением ждет, когда Уолтер сделает ей предложение, он бы в равной степени почувствовал ответственность, принял девушку такой, какая она есть, и, если бы этот брак не пришелся ему по душе, винил бы в беспечности только себя. Но подобные обязательства не связывали его. Уолтер знал, что он всецело волен идти дальше или отступить.

Ясно как день, что каждый раз, когда голова Уолтера не была забита военными проблемами, он размышлял над данным вопросом. Разлука ничуть не ослабила его страсти к Сибель. Никогда еще ему не встречалась женщина, которая бы так возбуждала и радовала его; однако особенности ее характера доставляли ему немало тревоги.

О том, чтобы подчинить Сибель своей воле силой, не развязав при этом войны с кланом Роузлинда, тоже не могло быть речи. Девушка не считала побои справедливым наказанием, и один удар по этому милому личику поднял бы на ноги не только Саймона в Уэльсе, Адама в Суссексе и Джеффри в Хемеле, но заставил бы метать громы и молнии даже Иэна, вынудив его обрушиться на обидчика всеми силами Роузлинда. Нет, Уолтер отнюдь не желал добиться полного повиновения супруги побоями, но он чувствовал, что в результате любого недопонимания между ним и Сибель можно навлечь на себя немалую опасность. К сожалению, мысли о безрассудности женитьбы на ней лишь распаляли страсть Уолтера к девушке.

При сложившихся обстоятельствах де Клер только обрадовался поручению Ричарда сопровождать его супругу и невестку из Пемброкского замка в Брекон. Естественно, стоило Уолтеру услышать о свадьбе Саймона, как за внешним спокойствием его лица все закипело и забурлило. Всяческие непрактичные идеи, которые, судя по всему, давали надежду на скорую встречу с Сибель, непрерывно атаковали его мысли. Устранив такую возможность, Уолтер немного успокоился, а необходимость как можно вежливее убедить леди Жервез в том, что ей не следует так или иначе оскорблять принца Ллевелина и его сородичей по клану, завершила процесс умиротворения души. Данная проблема была увлекательна, так что, добравшись до замка Пемброк, Уолтер пребывал в довольно бодром расположении духа.

Сооруженную в низине высоченную круглую башню, достигавшую в высоту около семидесяти пяти футов, можно было заметить с расстояния нескольких лье. Даже издали она служила грозным предостережением, а остальная часть замка завершала собой эту угрозу. Каменная стена, укрепленная огромными полукруглыми башнями, была расположена на узком плато скалы, которая выдавалась между двумя речушками, терявшимися в гавани.

У подножия стен раскинулся, прижимаясь к крепости, городок. Издали, сквозь серую пелену дождя, местечко выглядело жалким и невзрачным, но, подъехав ближе, Уолтер заметил, что дома гораздо лучше и уютней, чем можно было ожидать на таком далеком западе. По сути дела, вблизи городок Пемброк имел самодовольный вид жирного, наглого сенешаля, сознающего свою значимость для хозяина и получающего таким образом его покровительство.

Благодаря обычной валлийской погоде Уолтер прибыл в замок, промокнув до нитки и перепачкавшись грязью; благодаря тому, что слуги в Пемброке глубоко почитали своего господина и не привыкли к соблюдению чрезмерных формальностей, де Клера проводили к леди Жервез тотчас же, как он представился посланником Ричарда. Данные обстоятельства лишь только возбудили интерес Уолтера к его задаче, поскольку он предстал перед дамами весь в грязи и лохмотьях, едва ли являя образец элегантного придворного. Первые впечатления от встречи с супругой графа заставили Уолтера посочувствовать Ричарду всей душой.

В поведении леди Пемброк не было ни капли приветливости, хотя картина, которую она собой являла, греясь в наиболее удобном месте у камина и играя с сестрой в шашки, казалась почти идиллической. Нет, внешность этой женщины скорее располагала – Жервез оказалась миленькой полненькой куколкой с темными блестящими волосами и большими красивыми глазами. Уолтер распознал ее немедленно, поскольку золотисто-розовое платье, отделанное горностаем, расшитый апостольник[6], украшенный драгоценными камнями, и обилие колец на пальцах – все это сильно отличалось от наряда сестры. Кроме того, Жервез обладала более утонченными манерами. Она жестом остановила Уолтера и велела хорошо одетой служанке принести письма, будто более близкий контакт с визитером мог каким-то образом оскорбить ее.

Уолтер едва ли обратил внимание на эту грубость. Как и следовало ожидать, взгляд его скользнул со старшей сестры на младшую, задержался на мгновение и вежливо уплыл в сторону, но образ Мари запечатлелся в нем. Она была – Уолтер помешкал и подобрал слово – как конфетка. Мари тоже была брюнеткой, но скорее розовой, нежели оливковой, с лицом в форме сердечка, с огромными черными глазами, тонким носиком и маленькими, необыкновенно алыми, чуть надутыми губками, которые очень соответствовали ее сочной внешности. Прежде чем взглянуть на письмо, которое держала в руках ее сестра, Мари бросила на Уолтера томный взгляд из-под длинных опущенных ресниц.

Ознакомившись с письмом супруга и приглашением Ллевелина, Жервез, так и не пригласив Уолтера присесть, и не предложив ему переодеться и подкрепиться с дороги, повернулась к сестре.

– Нам позволено покинуть эту тюрьму на несколько дней, – язвительно объявила она. – Очевидно, нас вызывают на некий примитивный ритуал туземцев. Повторяю: не приглашают, а вызывают.

Мари со своего места не могла разобрать слов, но заметила качество пергамента, изящные линии почерка писаря, да и саму золотую печать, болтавшуюся на веревке. Жервез могла рвать и метать от злости, но Мари нисколько не сомневалась в том, что данное приглашение прислали отнюдь не последние варвары.

Мари улыбнулась Уолтеру, повернувшись так, чтобы этого не заметила Жервез. Пока Мари не покинула стены замка Пемброк, она не собиралась брать на себя смелость досаждать сестре. Жервез вполне могла оставить ее в замке просто назло; однако Мари не собиралась упускать возможность втереться в доверие к посланнику Ричарда, который мог оказаться очень полезным.

– Кто вы? – спросила Жервез у терпеливо ожидавшего Уолтера.

– Меня зовут Уолтер де Клер, мадам, – безмятежно ответил Уолтер, маскируя свое веселое настроение. На своем веку он не раз имел дела со злобными придворными дамочками; он знал, как себя с ними вести – к тому же от него не ускользнула улыбка Мари.

– Вы просто сопровождающий или надзиратель? – ядовито осведомилась Жервез.

– Уверяю вас, что я просто сопровождающий, леди Пемброк. Я обязан следить за вашей безопасностью и удобствами.

– А если я не пожелаю ехать?

Вызывающее поведение Жервез не оставляло никаких сомнений, но Уолтеру не хотелось ни утруждать себя мольбами и объяснениями, почему ее супругу так необходима эта поездка, ни расточать угрозы. Он отнесся к этой дерзости как к бесполезной выходке, как к попытке запугать его, поставить в неловкое положение, облегчив тем самым собственную беспомощность и разочарование. Уолтер отлично понимал, что Жервез не перестанет работать своим ядовитым язычком, пока не покинет замок Пемброк.

– Я не инструктирован и не уполномочен сопровождать вас в Брекон и Билт против вашей воли, – спокойно сказал Уолтер. – Если вы не пожелаете поехать, ваше право. Мне останется лишь сожалеть об этом, ибо вы пропустите интереснейшее зрелище. Любой праздник, совершаемый под покровительством принца Ллевелина, обыкновенно бывает переполнен весельем.

– Принца! – презрительно воскликнула Жервез. – Принца чего? Пяти паршивых овец, бесплодных гор и дюжины голых дикарей?

Уолтер опустил взгляд, чтобы скрыть выражение глаз. Его ветвь рода де Клеров жила и сражалась с валлийским кланом Марчей почти два века. Многие англичане могли думать так же, как Жервез, но Уолтер оставался при своем мнении. Валлийцы действительно в большинстве своем до сих пор жили по старинке – охотой и скотоводством; все их богатство заключалось в стадах коров и овец, которые паслись, кочуя с места на место; но никто, как бы он ни ненавидел валлийцев, не посмел бы назвать уэльскую знать «дикарями». И все же, несмотря на возрастающее раздражение, лицо Уолтера сохраняло прежнее спокойствие.

– Я не отрицаю, что вы столкнетесь с иными манерами и обычаями некоторых гостей, – заметил Уолтер, – но там будут и англичане. Возможно, приедет кузен короля Генриха лорд Джеффри Фиц-Вильям, поскольку жених приходится ему шурином.

Уолтер знал, что именно подобной приманкой и можно было привлечь такую женщину, как Жервез, но прилив тепла, нахлынувший на мужчину изнутри, не имел никакого отношения к интересу, который не смогла скрыть графиня. Он понимал, что с семьей приедет и Сибель. Тотчас же Уолтер ощутил смутное чувство вины в отношении того, что его так привлекала Мари. Отвлеченный этой мыслью, он на мгновение удивился, поскольку не последовало ни возгласов удивления, ни криков неверия. Мари, изучавшая письма, отложенные сестрой в сторону, вдруг вскочила на ноги и принялась что-то шептать Жервез на ухо.

Небольшая заминка дала Уолтеру достаточно времени, чтобы осознать тот факт, что женщины не в курсе политической ситуации; возможно, они и понятия не имели о том, что идет война. Он колебался, говорить ли им об этом, затем решил, что лучше всего сообщить о войне немного погодя. В нынешнем расположении духа Жервез наверняка откажется ехать, если решит, что отказ нанесет ущерб репутации ее супруга. К тому же Уолтер не знал ее достаточно хорошо и не мог угадать, пересмотрит ли она свое решение позже, уразумев, что, навредив Ричарду, она навредит и самой себе, или, в силу необыкновенной тупости и упрямства, станет действовать себе во вред, желая досадить мужу.

Уолтер был готов к любого рода вопросам, но только не к тому, что последовало. Подняв и перечитав письмо Ричарда, Жервез снова отложила его и уставилась на мужчину, нахмурив брови.

– Вы приходитесь дядей графу Глостерскому? – наконец спросила она.

– Да, – ответил Уолтер, гадая, какое отношение к данному делу имели его узы с бедным маленьким Ричардом.

– Но, любезнейший, – воскликнула Жервез, поднявшись и направившись к нему в то время, как Мари зазвонила в маленький колокольчик, вызывая слуг, – почему вы сразу об этом не сказали? И что заставляет вас быть на посылках у Ричарда?

На первый вопрос Уолтер вообще не мог придумать благоразумного ответа. Неужели эта женщина думала, что он ворвется в зал с криком: «Я – дядюшка графа Глостера»? Да и какую ценность имело его родство с беспомощным мальчиком, чьи владения находились в руках короля? Позже Уолтер понял, что для Жервез имело значение лишь его отношение к титулованному роду, но в эту минуту он полностью сосредоточился на ее втором вопросе, ответить на который мог с наибольшей выгодой для своих целей.

Уолтер улыбнулся, поднял брови и сказал:

– Вам непременно должно быть известно, почему я приехал. Я просто жаждал познакомиться с вами. Возможно, Англия находится на краю света, но мы не настолько далеки от его центра, чтобы до нас не дошла слава о вашей красоте, леди Жервез.

Явная лесть достигла своей цели. Хотя Жервез не сказала, как польщена, она немедленно принялась отдавать распоряжения относительно всяческих удобств для Уолтера, браня служанок, будто именно по их недосмотру с мужчины до сих пор не сняли плащ, не приготовили ему сухую одежду и баню. На мгновение Уолтера посетила неблагопристойная мысль: а не зашел ли он в своих комплиментах столь далеко, что женщина теперь с готовностью предложит ему и себя? Такое случалось неоднократно, но для Уолтера жена друга всегда оставалась особой священной, какой бы аморальной она ни была. Однако повода для беспокойства не возникло. К немалому восторгу мужчины, его проводила в подготовленную палату Мари. Но, к сожалению, она там не задержалась. Несмотря на соблазнительную улыбку, подобную ее первому мимолетному взгляду, Мари лишь отдала распоряжения пожилой – и довольно безобразной – служанке, которая помыла его и помогла одеться.

Когда Уолтер снова присоединился к дамам – чистый, сухой, выбритый, аккуратно причесанный, – он обнаружил у очага накрытый ужин. Его в самой любезной форме пригласили присоединиться к трапезе, а он в свою очередь, как и принято, с благодарностями ответил на любезность необыкновенно изящным поклоном. Безусловно, он получил одобрение, а манеры Жервез не оставляли желать ничего лучшего. Уолтеру пришлось напомнить себе, как неучтиво она вела себя каких-то несколько часов назад.

Обменявшись с женщинами комплиментами и избитыми приветственными и благодарственными фразами, Уолтер был готов удовлетворить любопытство, которое наверняка, по его мнению, испытывали хозяйки к предстоящей свадьбе. Однако он опять ошибся. Все вопросы касались лишь его самого: был ли он женат, каким состоянием располагал. Уолтер удивился, но решил, что дамы, возможно, из вежливости сочли нужным проявить интерес к гостю.

Кроме того, Уолтер должен был поддерживать хорошее настроение леди Жервез, чтобы потом удалось убедить ее не забывать о вежливости при валлийском дворе. Следовательно, он отвечал на вопросы женщин вполне исчерпывающе, если не считать одного нюанса. Он не обмолвился о своей надежде заполучить в жены Сибель, поскольку просто не имел такого права; тем не менее он без утайки рассказал им историю о своем наследстве, совсем позабыв о намерении не упоминать о войне, после чего приготовился к крикам ужаса и пугливым вопросам о конфликте с королем, в который оказался втянут и Ричард, но на лице Жервез не появилось и тени тревоги, а Мари смотрела на него так, будто гораздо больше интересовалась его лицом, нежели речами.

– Вы хотите сказать, что, несмотря на то, что в настоящее время вы не имеете власти над землями, они все равно принадлежат вам, – задумчиво проговорила Жервез. – Разве не возникло спорного вопроса о праве на собственность со стороны графа Глостерского, например?

– Ричард всего лишь ребенок, – машинально ответил Уолтер, гадая, уж не пропустили ли Жервез и Мари каким-то образом его упоминание о войне мимо ушей. – Глостер не наделен властью, чтобы оспаривать мое право на земли, да и, кроме того, он бы никогда так не поступил. Он любит меня и отличается исключительно мягким нравом. Да, земли принадлежат мне, но в такие времена никто не скачет прямо в замок, чтобы заявить о своем праве на собственность. Это ошибочный ход. Существует множество кастелянов, которые дорожат своей клятвой верности, но, опасаюсь, люди моего брата к ним не относятся. А может быть... я и не прав по отношению к ним. Так или иначе, мои дела могут подождать.

– Почему? – спросила Мари.

– В королевстве и без того хватает беспорядков, – терпеливо заметил Уолтер. – Я не собираюсь прибавлять к ним еще и свои беды.

– Но если вы с помощью сильного войска захватите замки, – не унималась Жервез, пропустив замечание Уолтера мимо ушей, – они станут вашими. Разве я не права?

– Это так, – снова механически согласился Уолтер.

До него лишь теперь дошло, что Жервез и Мари знали о войне; просто война не интересовала их, и они игнорировали всякое упоминание о ней! Такое отношение поразило Уолтера, поскольку, в случае поражения Ричарда, их положение бесспорно усугубится. А затем он понял, что Жервез, возможно, так не считала. Что бы ни случилось с Ричардом – это не отразится на ее собственности во Франции. Вероятно, она полагала, что сможет легко вернуться туда. Возможно, она даже желала этого.

Эта мысль повлекла за собой другую. Вне всяких сомнений, Ричарду не нравилось общество Жервез. Тогда зачем он привез ее в Англию? Затем, что не мог положиться на супругу, оставив ее во Франции? Уолтер напомнил себе, что это не его дело. Ему лишь нужно было укрощать Жервез, чтобы она ненароком не оскорбила Ллевелина. Эту обязанность возложил на него Ричард, и он должен был выполнять ее, невзирая на свое отношение к этой глупой женщине.

– Что же, – улыбнувшись, продолжил Уолтер, – земли отойдут ко мне, если предводитель войска не захочет оставить за собой то, что он отвоюет для меня.

– Ричард бы так не поступил, – капризно сказала Жервез. – Вы можете доверять ему, уверяю вас. Не по этой ли причине вы не обратились к нему за помощью? Не потому ли, что не доверяете ему?

Уолтер широко раскрыл глаза. Он не верил своим ушам. Дважды он упомянул о том, что идет война и что его дела пока не так уж важны. Неужели эта глупая гусыня решила, что он мог подумать о том, чтобы просить у Ричарда армию – или какую-то ее часть – в ущерб личным интересам графа? Такая мысль была нелепа, даже если опустить катастрофические последствия для страны, которые возникли бы с появлением на территории Англии мятежного войска.

Словно решив, будто Уолтер сомневается в своем доверии по отношению к Ричарду, Мари опустила свою руку на его, но у мужчины возникло впечатление, что она просто хотела прикоснуться к нему.

– На самом деле Ричард – самый честный человек, – убедительно сказала она. – Мы отнюдь здесь не пленницы. Жервез сказала так просто потому, что нам скучно. Я уверена, что нас бы не стали ограничивать, если бы нам было куда поехать.

– Вы не понимаете меня, – сказал Уолтер, наконец, обретя дар речи. – Я полностью доверяю графу Пемброкскому. Я знал его еще в детстве и был членом семьи его брата. Я очень люблю и почитаю Ричарда. Поскольку я верю в дело Пемброка, то по своей доброй воле присоединился к нему в его противостоянии королю. А на подобный шаг не легко решиться.

– В таком случае, за чем же дело? – улыбнулась ему Жервез. – Ричард весьма щедр на благосклонность по отношению к друзьям детства и подопечным своего брата. Вам лишь нужно попросить его.

Невероятных усилий стоило Уолтеру удержаться и не взреветь: «Вы, глупая идиотка, идет война!» По сути дела, последнюю часть фразы он все же произнес вслух сдавленным от неукротимого желания закричать голосом.

Жервез подняла брови.

– Ах да, война... Это совсем вылетело у меня из головы. Как странно, всякий раз, когда Ричард отлынивает от каких-нибудь дел, причиной этому становится война. Конечно, война важнее всего остального, – не без досады съязвила она.

– Эта война, по крайней мере, стоит выше моих незначительных неурядиц, – успокаивающе заметил Уолтер. – Мои проблемы могут быть улажены в следующем году так же легко, как и теперь.

– Вы хотите сказать, что скоро война закончится, и тогда вы обратитесь за помощью к Ричарду? – спросила Мари.

– Насчет войны не знаю, – ответил Уолтер. – Надеюсь, что король внемлет-таки голосу разума. Что же касается беспокойства графа Пемброкского относительно моей собственности, то, думаю, что с воцарением мира на нашей земле эта проблема просто испарится.

На самом же деле Уолтер надеялся на то, что обручится с Сибель, и поддержка Роузлинда устранит всякую необходимость в чьей-либо помощи. Однако он не был столь самодовольным хлыщом, чтобы определенно утверждать о благосклонном отношении к нему со стороны лорда Джеффри, пока тот действительно не признал его. Неопределенный ответ был вполне искренним, и он надеялся, что Жервез и Мари перестанут понуждать его просить помощи Ричарда, или, что еще хуже, понуждать Ричарда оказать ему подмогу.

Взгляд Мари просветлел. За Ричардом имелся должок: его пристрастие к собственным делам привело ее к полному разорению. Поначалу она боялась, что он склонен позабыть о своем долге или полностью аннулировать его, заточив ее в этом замке. Однако теперь не оставалось сомнений, что он имеет иные намерения, а они вполне удовлетворяли Мари.

Конечно, она бы предпочла, чтобы Уолтер сам носил представительный титул, но, будучи вдовой, женщина не претендовала на многое, да и дядюшка графа Глостерского едва ли мог вызвать унизительное к себе отношение. За титулом дело не станет, если Ричард выиграет войну, о которой не переставал твердить сэр Уолтер. Куда более важным являлось то, что сэр Уолтер, был богат и не состоял в браке ни теперь, ни прежде. А это означало, что у него не было прямых наследников его владений. Учитывая все эти факты, Мари немедленно пришла к заключению, что Ричард послал этого мужчину, чтобы подготовить его к союзу, который покончит с ее вдовьим уделом.

Уолтер, сам того не ведая, потворствовал укреплению этой мысли, будучи более внимательным к Мари, чем к Жервез, когда подавал ей блюда и наливал вино. Резкое замечание Жервез дало ему понять, что он награждает ее более привлекательную, по его мнению, сестру чересчур откровенными знаками внимания. После этого он постарался не благоволить ни к той, ни к другой, но было слишком поздно. Он уже внушил Мари мысль, что всецело принадлежал ей.

Заверив дам, что надеется с окончанием войны завладеть своими землями, Уолтер смог наконец-то увести беседу подальше от его личных проблем. Мари спросила, почему он решил, что король Генрих внемлет голосу разума теперь, если он не делал этого последние два года, лишний раз убедив Уолтера: она отлично знала о войне, но предпочитала помалкивать о ней.

– Потому что к Ричарду примыкают все новые и новые люди, – ответил Уолтер, – и, честно говоря, Ллевелин активно вступил в эту драку.

– Вы намекаете, что валлийский дикарь способен выиграть войну, которую не смогла выиграть добрая половина английской знати? – неприязненно спросила Жервез.

– Принц Ллевелин не дикарь, – ответил Уолтер, слегка снисходительно улыбнувшись, будто ему было известно нечто такое, чего не знала она. – Конечно, время от времени он склонен поступать, как варвар, чтобы заманить врага в ловушку или дурачить при публике самонадеянных глупцов, считающих его маленьким, ничтожным человеком. Насмехаясь над глупыми невеждами, которые, не познакомившись с ним как следует, смотрят на него свысока, как на грубого, нецивилизованного дикаря, Ллевелин просто забавляется. Его придворные только и ждут случая, чтобы посмеяться над теми, кто полон презрения.

– По-моему, насмехаться над своими гостями – крайне неприлично, – заметила Жервез, но насторожилась.

– О, сам принц Ллевелин всегда вежлив, – невинно обронил Уолтер, значительно преувеличив сей факт, ибо Ллевелин для достижения своей цели мог быть и грубым, и несносным. – Его речь полна поэзии и изящества, но иногда он задает вопросы, которые могут показаться бесхитростными, или делает замечания, которые можно посчитать наивными. Тиски ловушки сжимаются лишь в том случае, если кто-нибудь неблагоразумный отвечает с презрением или насмешкой. Со всеми же воспитанными людьми Ллевелин весьма обходителен. Но это пустая болтовня. Такая элегантная леди, как вы, просто не способна забыть о приличии и проявить нетерпение в речах даже с теми, чьи манеры немного грубоваты. Я уверен, что ни вам, ни леди Мари нет нужды опасаться подвоха со стороны принца Ллевелина.

Уолтер с облегчением заметил, что эта комбинация завуалированной угрозы и явно фальшивой лести, которую его личный опыт опровергал, заставила Жервез призадуматься. Зато Мари оставалась совершенно безучастной, хотя она отнюдь не собиралась проявлять грубость. Она отбросила эту идею, как только почувствовала, что Ричард прислал Уолтера как второго возможного претендента в мужья, и что свадьба в Билте позволит ей познакомиться с другими доступными мужчинами. Мари больше не злилась на Ричарда; она была вполне им довольна. Хотя она не находила Уолтера достаточно привлекательным внешне, он обладал хорошими манерами, прекрасным происхождением и немалым богатством. Мари была удовлетворена. Если ей не подвернется кто-нибудь с такими же качествами, оказавшись при этом еще и красавцем, она примет Уолтера.

Таким образом, Мари принялась обсуждать, что необходимо взять с собой в Билт. Поскольку Жервез не обрывала сестру, было ясно, что она больше не намерена даже симулировать нежелание ехать. Уолтер не сомневался, что, несмотря на множество гостей, в замке найдут отдельные покои и ложе для Ричарда, но он не был уверен в той же степени, что Жервез разделит это ложе со своим супругом. Мужчине не приличествовало задавать подобный вопрос; Уолтер пошел на компромисс и предложил перевезти в Билт кровать Мари – втайне думая, что сестры смогут спать вместе в случае необходимости, – прихватив с собой также кресла и подушки. Жервез закивала, но Мари рассмеялась.

– Я не знаю, удовлетворяет ли такое решение вопроса мою сестру, – сказала Мари, – но лично мне бы хотелось знать, какие одежды с собой взять. Будут ли наряды дам соответствовать последней моде? Настолько ли они бедны, что не могут позволить себе драгоценностей? Я не желаю оскорбить кого-либо не только своими манерами, но и нарядами.

– Я не слишком сведущ в подобных вопросах, – решительно начал Уолтер, – но можете не опасаться, что затмите своими драгоценностями других дам.

Ему вспомнились жемчужные, изумрудные и бриллиантовые реки, завоеванные для леди Элинор ее мужьями. Она всегда надевала эти украшения на придворные торжества. Мало чем отличались от ее драгоценностей и прекрасные дары леди Джоанны. Создавалось впечатление, что любящий супруг стремится утопить ее в пучинах лунных камней и сапфиров, Адаму больше всего нравились рубины, и они прекрасно сочетались с его темной розой – Джиллиан. У Саймона пока не появлялось подходящего шанса преподнести Рианнон драгоценные подарки, но Уолтер знал, что девушка едва ли нуждается в подношениях. Он вспомнил, как переливались на ее наряде всеми цветами радуги драгоценности, оставленные дедом.

– Не стоит вам беспокоиться и о том, – задумчиво продолжал Уолтер, – что ваши платья сочтут слишком модными. Роузлинд огромный порт, и леди Джоанна, по крайней мере, всегда одевается по самой последней моде.

– Конечно же, мы можем не опасаться, что будем выглядеть чересчур модно, – проворчала Жервез, – поскольку не видели ничего нового почти два года. Я сказала, что мы здесь отнюдь не пленницы, но, если принять во внимание то, что мы полностью отрезаны от внешнего мира, наше положение ничуть не лучше, чем положение тех, кто томится в заточении.

– В таком случае, не сомневаюсь, что мы отлично сойдемся с большинством дам, – поспешила вставить Мари. – В конце концов, сестра, грандиозное событие в Уэльсе все же не сможет соперничать с самым скромным торжеством при французском дворе.

Уолтер ощутил прилив благодарности за то, что его избавили от необходимости высказываться по поводу поведения Ричарда относительно его женщин, которые были вынуждены оставаться в замке Пемброк. В действительности Уолтер с одобрением и пониманием отнесся к банальностям, необходимым в качестве гарантии женской безопасности – чрезмерная любовь порой порождает чересчур покровительственное отношение. Тем не менее, он знал, что эти банальности будут раздражать Жервез, которая ждала поддержки ее точки зрения, обвиняющей Ричарда в ведении войны, причинявшей ей беспокойства. В связи с этим Уолтер смотрел теперь на Мари с искренним одобрением.

Жервез презрительно фыркнула и вскинула голову, но больше затруднительных ситуаций не создавала. Она догадывалась о намерениях Мари относительно Уолтера. Зная о целеустремленной сосредоточенности своего мужа на вопросах войны и политики гораздо лучше сестры, Жервез не считала, что Ричард послал Уолтера намеренно, поскольку тот подходил Мари, но страстно хотела, чтобы Мари вышла замуж за Уолтера, если удастся его заполучить.

Отсутствие титулованного статуса у Уолтера радовало Жервез. Меньше всего ей хотелось, чтобы Мари стала равной ей по титулу, да и предполагаемое богатство Уолтера радовало ее в той же степени. Жервез не могла отказывать сестре в дорогой одежде и различных предметах роскоши, но ей надоело постоянно извлекать деньги на это из своего собственного кошелька.

Скука послужила гораздо лучшим стимулом для сборов, чем сам Уолтер, и он проявил достаточно сообразительности, чтобы понять это. Без всяких понуждений с его стороны Жервез и Мари уже через два дня были готовы выехать. В отличие от Ричарда, который непременно проявил бы несдержанность в подобной ситуации, Уолтера ничуть не раздражало медлительное продвижение, причиной которому служили телега с поклажей и громоздкая, роскошная дорожная двуколка. После смерти отца Уолтер часто сопровождал матушку в различных путешествиях и привык ко всему. Более того, пока дождь не лил особенно сильно, рядом с ним почти все время ехала Мари.

Уолтеру нравилось ее общество, хотя между ними не возникало того непринужденного взаимопонимания, какое он испытывал с Сибель. Мари, прежде всего, жаждала комплиментов, а затем – различных сплетен. Ее интересовали родственные связи всех, с кем им предстояло встретиться. И хотя Уолтер, стараясь угодить ей, поделился с ней всем, что знал о людях, его ремарки вскоре заставили Мари звонко рассмеяться и игриво подмигнуть ему.

– Либо все мужчины и женщины в Англии – святоши, – прощебетала она, – либо вы – сама невинность. Неужели вам известны только благочестивые стороны людей?

Уолтер почувствовал приступ отвращения, но ничем не выказал этого, а лишь просто пожал плечами.

– Я – не священник. Меня не интересуют грехи других людей. Мне вполне хватает и собственных.

– А грехи женщин вас тоже не волнуют? – не унималась Мари.

– Мне просто неинтересно говорить о них, – ответил Уолтер, надеясь отбить у девушки охоту к разговору на эту тему и в то же время не проявить открытой грубости, использовав резкое замечание, которое приструнило бы любую женщину, напрашивающуюся на неприятности.

– В таком случае, вы слишком беспокоитесь за свои собственные грехи, – весело парировала Мари.

Уголок широкого рта Уолтера подернулся, а веки наполовину прикрыли его светло-голубые глаза, придав им сонный, сладострастный вид. Однако он ограничился лишь неопределенным замечанием:

– Нет, не слишком.

Уолтера охватила волна физического возбуждения. Он не ошибся в своем ответе. Мари де ле Морес хотела поиграть. При первой встрече он сравнил ее с лакомым кусочком, однако все эти вопросы о его владениях и супружеском статусе заставили его насторожиться. Он опасался проявлять особый интерес, ибо Мари не соответствовала типу женщины, которую он желал бы иметь в качестве жены. Эта мысль воскресила в памяти Сибель, и Уолтер ощутил острую боль вины, которую сменило чувство негодования. О какой вине может идти речь, сказал он себе! Его не связывали с Сибель никакие обещания. Лорд Джеффри даже и виду не подавал, что ждет его предложения. Кроме того, женитьба не имеет никакого отношения к той любовной игре, в которую он так или иначе жаждал поиграть с Мари.

Мари о чем-то мило болтала, и Уолтер не отрывал от нее взгляда. Неплохо было бы понежиться с ней в постели, а поскольку Ричард и сам был не прочь в меру попользоваться своей свободой, Уолтер не думал, что могут возникнуть какие-то моральные преграды. Но была еще одна проблема: возможно, Ричард преследовал политические цели в отношении своей невестки, хотел создать союз, который не предполагал участие в жизни Мари других мужчин. Однако он легко выявит отношение Ричарда, когда они встретятся с ним в Бреконе, До тех же пор ему придется ходить по туго натянутому канату, не слишком обнадеживая леди Мари. Однако условия на дороге в ноябре не очень-то благоприятствовали развитию недозволенного любовного романа, поэтому опасность его слишком быстрого вызревания из словесного флирта была невелика.

Ни дождь, ни повозки с поклажей не задерживали продвижение путников из Хемела. Решив поехать на свадьбу, Джеффри и Джоанна отправились в путь с восходом солнца на следующее же утро, прибыв в замок Роузлинд поздно вечером, за день до того, как Иэн и Элинор заявили о своей поездке в Уэльс. Под началом сэра Ги замку ничего не угрожало, к тому же Адам и Джиллиан согласились остаться в Англии на случай маловероятного нападения на семейные владения, что неизбежно повлекло бы за собой сбор войск. Из Роузлинда все семейство двинулось прямо на север по направлению в Оксфорд, почти все время держась бездорожья, переходя вброд ручьи и реки.

Джоанна с беспокойством наблюдала за отчимом и матушкой, но энергичностью Элинор мало чем отличалась от дочери, несмотря на то, что довольно забавно ворчала и жаловалась во время каждого привала на ломоту в костях. В первую очередь Джоанну беспокоил Иэн, который давно уже страдал болезнью легких и одышкой, а если старику становилось холодно, кашель мучил его чуть ли не до смерти. Поэтому приходилось постоянно следить за тем, чтобы ему было сухо и тепло – задача не из легких в ноябрьские дни в Англии, особенно если ваш пациент относится к своей слабости с огромным нетерпением.

Однако Элинор и Джоанна имели свои средства, чтобы уберечь Иэна от холода. Женщины часто переодевали его, ласкали под благовидным предлогом, что позволяло им убеждаться в сухости его одежды. Чему Иэн действительно не мог противиться, так это проявлению любви со стороны жены и падчерицы, даже если догадывался об их истинных целях. Ко всему прочему для него придумали тонкую промасленную накидку из пергамента, которая во время сильного дождя защищала от влаги.

На ночь путники остановились в Эбингдонском аббатстве, а следующим утром подобрали в Оксфорде сыновей Джеффри и Джоанны, Вильяма и Иэна, которые были безудержно рады избавиться от скучного распорядка, включавшего в себя лишь уроки да учебные бои. Вильям особенно негодовал по поводу того, что ему приходится оставаться в тылу, когда король воюет. Он постоянно громко жаловался по мере их продвижения на запад, что никогда не научится сражаться, если не достигнет мастерства на собственном опыте.

Хотя Джеффри не обнадеживал Вильяма в присутствии Джоанны, выглядел он задумчивым. В свои четырнадцать (именно столько лет было Вильяму) Джеффри энергично поддерживал Иэна, своего господина, на стенах осажденного замка, а в шестнадцать лет, после того как Оуэна, старшего сквайра Иэна, посвятили в рыцари, он защищал левое плечо господина в настоящем бою.

С одной стороны, Джеффри становилось не по себе, когда он думал об опасностях, с которыми столкнется его старший сын, если ему разрешат отправиться на войну. С другой стороны, его серьезно тревожила справедливость жалоб Вильяма – из большой любви к сыновьям своего кузена король слишком уж пекся об их безопасности. Джеффри опасался, что доводы Вильяма о том, что он готов к войне, имеют под собой действительно крепкий фундамент, а не являются плодом ребяческой страсти к приключениям, о которых ему ничего не известно. Генрих был слишком эмоционален и обладал слишком малым личным военным опытом, чтобы судить о боевой готовности Вильяма.

Одной из главных целей воспитания в чужой семье являлось стремление найти золотую середину между чрезмерной любовью, а следовательно, и чрезмерной боязливостью настоящего родителя и безразличием человека со стороны. Мальчик, отданный на воспитание в возрасте восьми-десяти лет, завладевает любовью своего господина, который не подвергнет легкомысленно своего подопечного излишней опасности; однако приемный отец мальчика ни в коем случае не должен оставаться слеп к возрастающей доблести и способностям юноши, отдаваясь воспоминаниям о младенческом смехе и поцелуях, о первых неуверенных шагах ребенка, хватающего круглой ручонкой пальцы отца, чтобы удержаться на ногах.

В сущности, Джеффри понимал, что Генриху следовало взять Вильяма с собой и обременить его такими обязанностями по лагерю и в замке, какие бы соответствовали оценке способностей юноши, данной его наставником. Даже если бы Вильяма не допустили на поле брани, он мог, по крайней мере, выполнять обязанности гонца и другие поручения подобного рода. Так бы он поднабрался опыта лагерной жизни, увидел бы разных командиров – и тех, которые заботятся о своих воинах, и тех, которые пренебрегают своими обязанностями, да и просто бы возмужал. Более того, Джеффри понимал, что его сыну уже пора испытать кровопролитие на себе, взглянуть в глаза смерти, увидеть необратимые последствия войны. Одиннадцатилетний Иэн был еще слишком юн, но Вильям наверняка созрел для этого.

Джеффри посоветовал Вильяму набраться терпения, но вопрос был слишком серьезен, и ему хотелось обсудить его с Иэном. Поскольку женщин разместили в домике для гостей в отдельных покоях, они не могли помешать. Но даже при таких обстоятельствах улучить удобную минуту было нелегко. Во-первых, в силу того, что разговор во время еды невозможен, Джеффри пришлось ждать, пока пройдет скромная вечерняя трапеза, состоящая из хлеба и молока, и отойдут ко сну послушные братья. Учтивость требовала, чтобы гости, как и их хозяева, сохраняли молчание и создавали, по крайней мере, видимость внимательности по отношению к зачитываемым вслух молитвам.

Затем внимания своего любящего деда потребовали Вильям и Иэн, желая похвастать приобретенными с момента их последней встречи с прародителем доблестью и навыками. Наконец Джеффри прогнал их спать, отослав и Вильяма, якобы в качестве гаранта того, что маленький Иэн не станет озорничать. Избавившись, в конце концов, от мальчиков, Джеффри поднял вопрос о дальнейшем обучении Вильяма, не обойдя стороной и проблему чрезмерного беспокойства короля Генриха за мальчика.

– Я только что подумал об отличном мужчине, который может служить примером для Вильяма, – сказал вскоре Джеффри. – Не рассказывал ли вам Уолтер де Клер о своих проблемах в отношении его собственности, унаследованной от брата?

– От Уолтера я не слышал ничего, кроме рассеянных вопросов типа «Да?», «Что вы сказали?» – рассмеялся Иэн. – Он вовсе не слушал меня, ибо был очень занят, любуясь Сибель. Я было решил, что он оглох, да вот только каждое слово Сибель он слышал совершенно отчетливо, а она говорит гораздо тише меня, в этом я ручаюсь.

– Она ранила его в самое сердце, – рассмеялся в свою очередь Джеффри. – Полагаю, вам известно, что он помчался за мной в Оксфорд, когда покинул Роузлинд.

– Да, Джоанна писала, но мы бы узнали об этом в любом случае. Видел бы ты его лицо, когда Элинор как бы невзначай обронила в шутку, что Сибель несколько перезрела для брака. Я чуть было не задохнулся, удерживаясь от смеха. Он и перепугался, и обезумел от ярости, решив, что в эту самую минуту ты, возможно, как раз продаешь в рабство его жемчужину.

– Он серьезно подумывал о браке с Сибель, – согласился Джеффри. – Мне ничего не оставалось, как удержать его от предложения своей руки и сердца... Вам известно, что сейчас не время для этого, Иэн. Уолтер даже ради жены не стал бы компрометировать себя в лице Пемброка, а у нас хватает недоразумений с Генрихом и без зятя, который открыто выступает на стороне бунтовщиков.

– Однако его пока не объявили вне закона, – сказал Иэн, – и я не думаю, что это может произойти теперь, пока он сам не заявит о своем открытом неповиновении. Я не сомневаюсь, что Пемброк всячески пытается избежать этого. Судя по письмам Саймона, Уолтера не впутали ни в одно нападение на людей и собственность короля. Держу пари, что Ричард принимает меры, чтобы оградить Уолтера от опасности. Ричард во многом похож на отца – он так же мил, добр и благороден.

– Не спорю, но мы уклоняемся от темы, – заметил Джеффри. – Единственная причина, по которой я заговорил об Уолтере, заключается в том, что, готовясь просить руки Сибель, он подробно описал мне свое состояние, четко подчеркнув все его недостатки и погрешности.

– Весьма честно с его стороны, – сказал Иэн, не скрывая ухмылки.

– Да, – ехидно парировал Джеффри, – только там действительно много неувязок. По закону собственность принадлежит Уолтеру; король сам облек его правом на нее. Но у него не хватает сил подчинить кастелянов, к тому же он не доверяет им. – Джеффри подробно изложил ситуацию, как он слышал об этом от Уолтера.

Иэн слушал его, кивая время от времени.

– Ясно. Ты думаешь, он ухаживал за Сибель только для того, чтобы добиться нашей поддержки? – спросил Иэн, но, вспомнив одурманенное состояние Уолтера, рассмеялся прежде, чем Джеффри успел ответить. – Нет, пожалуй, я беру свои слова назад.

– И все же для подобного вопроса есть все основания, – заметил Джеффри. – Вот что я думаю: он привязан к Саймону и прознал о нашей силе; в связи с этим он приехал в Роузлинд, чтобы убедиться в правдивости Саймона и поинтересоваться, нет ли у нас девушки на выданье. Затем он увидел Сибель.

– Скорее всего ты прав, – согласился Иэн. – Но Уолтер не стал выглядеть от этого хуже в моих глазах. Это вполне приемлемый способ подыскивать себе супругу.

– Да, к тому же это говорит о здравом рассудке Уолтера, но мы снова ушли от сути. Естественно, если Уолтер сделает Сибель предложение, а она согласится, я поддержу Уолтера в попытках подчинить кастелянов его брата...

– Я тоже, – энергично перебил Иэн, глаза его загорелись от удовольствия при мысли о небольшой междуусобной войне, которая не повлечет за собой крупных последствий. – И Адам окажет поддержку. Бедный Адам, он просто вне себя от гнева, что все боевые действия проходят в стороне от его владений, что никто не наносит ему оскорблений и даже не совершает набеги на его земли. К тому же, чем он больше гневается, тем покорнее становятся его соседи.

Джеффри снова рассмеялся.

– Я бы тоже предпочитал сохранять покорность, живи и близ Адама, который носится целыми днями по окрестностям в поисках неприятностей. Но, Иэн, смысл всей этой беседы заключается в том, что я мог бы послать Вильяма с Уолтером, когда тот выступит против кастелянов.

Иэн ответил не сразу. Он был очень чувствителен и тотчас же увидел, как его горячо любимый старший внук взбирается по штурмовой лестнице на стены замка, где вместо необычных приключений находит смерть, ставшую уделом многих молодцов. Но Иэн не замедлил окрестить себя старым дураком. Вильям будет взбираться по лестнице только за Уолтером де Клером, как когда-то Джеффри взбирался за ним, а Уолтер являл собой крепкий бастион. Кроме того, Уолтер вряд ли позволит такому неиспытанному юнцу участвовать в открытом бою.

Иэн медленно закивал головой, одобряя эту мысль.

– Да, если будет заключено брачное соглашение или даже если Уолтер просто сделает предложение, – а он вне всяких сомнений выполнит свои обязательства, – Вильям отлично с ним поладит. Привязанность к подопечному сменит забота о брате своей невесты. Можешь не опасаться легкомысленного отношения к Вильяму со стороны Уолтера. Чрезмерное покровительство твоему сыну тоже не грозит. Как мы уже говорили, у Уолтера хватает здравого смысла.

– Это так, даже если его здравый смысл вызван тем, что в комнате находится Сибель, – улыбнулся Джеффри, поднявшись и потянувшись. – Пойду-ка я спать, Иэн. Спасибо вам. На душе у меня стало гораздо легче. В сущности, если нам удастся поженить Уолтера и Сибель до того, как он захватит свои земли, Вильяму обеспечен благовидный предлог для того, чтобы отправиться с Уолтером. Я попрошу для Вильяма освобождение от королевской службы, чтобы он мог сопровождать свою сестру, которая пуглива, застенчива и нуждается в поддержке представителя своей семьи в новом доме.

Иэн перекидывал через скамейку, на которой сидел, ногу, чтобы подняться, но, услышав такую характеристику Сибель, вскинул голову и залился смехом.

– Но откуда королю знать, что это не так? – рассудительно спросил Джеффри. – В присутствии Генриха она такая же смирненькая тихоня, как и большинство благонравных девушек. А если рядом с Генрихом не будет этого хитрого интригана Винчестера, который только ради того, чтобы навлечь на нас подозрения короля, может шепнуть тому на ухо, что женщины Роузлинда отнюдь не пугливы и не застенчивы, Генрих беспрепятственно примет такой предлог.

Без толку было оправдывать Винчестера в глазах Джеффри, который лично имел зуб на епископа, что было весьма необычно, ибо, как правило, Джеффри отличался исключительной, даже порой поразительной проницательностью, поэтому Иэн просто поднялся, поцеловал своего зятя и похлопал его по плечу. Затем оба покинули трапезную. Иэн направился в крошечную келью на мужской половине домика для гостей, совершенно пустую, если не считать узкой койки, табурета на трех ножках и глиняного горшка для ночных нужд. Джеффри пошел в обратную сторону, по всей видимости, намереваясь заглянуть к сыновьям, дабы убедиться, что они спят, и только затем отправиться в свою маленькую комнатушку.

Оставшись наедине, Иэн принялся сам раздеваться, время от времени посмеиваясь, когда пришлось распутывать завязки и наклоняться, чтобы развязать шнурки на ботинках и кроссгартерах[7]. К счастью, он избавился от доспехов сразу же по прибытии, иначе ему бы пришлось обратиться за помощью.

Джеффри позабыл, что у Иэна уже не было сквайров. Несколько лет назад он отказался взять новых мальчиков, ибо почувствовал, что не сможет должным образом отнестись к их обучению и, что еще хуже, может умереть, так и не подготовив их к посвящению в рыцари. Пока он не представил свету своего последнего молодого протеже, ему всегда помогал раздеваться сквайр, которого иногда заменяла служанка или Элинор.

Без супруги Иэна охватила вдруг волна одиночества, хотя она находилась всего лишь в нескольких сотнях ярдов от него. А затем он ощутил прилив тепла и снова рассмеялся. Он уже был стар. Нелепо, но страсть до сих пор сильно волновала его. А реакция Элинор на его ласки оставалась такой же живой, как всегда. Иэн пожал плечами, наклонился и взял горшок. Такой выход был куда менее приятным, но порой подобная проблема решалась обычным освобождением мочевого пузыря.

Иэн улегся на жесткую монастырскую койку и накрылся тонким одеялом. Затем снова поднялся, недовольно ворча, и укутался в меховой плащ; ему не хотелось испытать очередной приступ закупорки легких посреди свадьбы Саймона. Иэн ненавидел эти приступы скорее потому, что они порождали во всех членах семьи страх, нежели из-за мучительной боли или боязни умереть. Но лицо его тотчас же озарилось нежностью и счастьем; они боялись, поскольку любили его, а он из последних сил боролся за жизнь, потому что любил их. Иэн нуждался в любви. Сколько бы любви ему ни дарили, ее никогда не было много, а сам он, как ни старался, не мог победить и покорить эту любовь.

Естественно, размышления о любви снова напомнили Иэну о Сибель и Уолтере. Станут ли Элинор и Джоанна силой понуждать Сибель? Мать и бабка начинали терять терпение из-за нежелания Сибель обзавестись мужем. Им нужен был кто-нибудь, готовый принять на себя груз и сплотить клан в случае, если ему и Джеффри суждено будет умереть. Конечно, Адам сделает все от него зависящее, но официально он не являлся главой семьи Роузлинда. Саймон тоже не годился для этой цели. Он будет сражаться за Роузлинд, но не станет управлять владениями.

Иэн усмехнулся. Ни Элинор, ни Джоанна никогда бы не допустили подобной мысли. Элинор любила его, а Джоанна любила Джеффри, и женщины, насколько это было в их власти, прогоняли от себя мысль о смерти своих супругов. Но любовь к земле лежала в них гораздо глубже любви к мужчинам. И Элинор, и Джоанна без колебаний отдали бы жизни за своих мужей, но за землю они бы продали не только свои собственные души, но и не посчитались бы с жизнями супругов. Сибель была точно такой же. Она впитала это с молоком матери.

Иэн вздохнул. Он отдал владениям Элинор почти тридцать лет своих трудов, работая под кнутом супружеской любви. Он снова улыбнулся. Это были прекрасные годы, наполненные сражениями, любовью и радостью. Джеффри и женщины были правы; Уолтер идеально подходил для такой цели – он обладал умом, одаренностью, силой и честностью. Будет прекрасно, если он нравится Сибель.

5

Естественно, Сибель не знала о мыслях деда, когда лежала в своей келье, уставившись в потолок. В тусклом свете маленькой масляной лампы Сибель едва ли различала там что-нибудь, но она ничего бы не увидела в любом случае, ибо мысли ее были полностью заняты проблемой, которая волновала Иэна, пока он не уснул. Сибель чувствовала легкое давление со стороны женщин своей семьи, побуждавшее ее принять Уолтера де Клера.

Поначалу матушка казалась совершенно беспристрастной, но теперь она, похоже, заметно благоволила сэру Уолтеру. Сибель не раздражало это давление. Она знала, стоит ей сказать, что Уолтер не устраивает ее, как давление тут же исчезнет, никакого наказания не последует, как не последует ни единого укоризненного взгляда. Более того, Сибель считала, что именно сэру Уолтеру следовало бы быть более решительным, а не ходить вокруг да около. Отец рассказывал о его владениях, о том, что он нуждается в помощи семьи, способной закрепить его права. Но тогда он, безусловно, не мог позволить себе тратить время на бесплодные ухаживания за девушкой, которая не знает, чего хочет, всячески увиливает от прямого ответа и может оставить его без столь необходимого союза.

Сибель нравилось, что существовала необходимость такого союза. То, что сэр Уолтер искал его в Роузлинде, говорило, что он знает о силе семьи. Ее ничуть не обижало то, что поначалу сэра Уолтера интересовала сама семья, а не она сама. Сибель улыбнулась. Возможно, он приехал для того, чтобы взглянуть на семью, но остановил свой взгляд на девушке, когда увидел ее. Или она заблуждалась? А женщина в его палатке?.. «Не будь посмешищем, – твердила себе Сибель. – Подобные вещи никакого отношения не имеют ни к тебе, ни к браку. Бабушка и мама неоднократно говорили тебе, что такие связи значат не больше, чем отправление естественных надобностей».

В отвлеченных мыслях Сибель охотно мирилась с тем, что мужчины прибегают к услугам проституток, чтобы облегчить плотские потребности, схожие с необходимостью в еде или опорожнении кишечника. Саймон не раз рассказывал ей о своих шальных проделках, и Сибель знала, что сэр Уолтер частенько сопровождал его в подобных приключениях. Это ничуть не волновало ее и не ослабляло желания разговаривать и веселиться с сэром Уолтером. Если бы Седрик, оруженосец, вернулся в Кингслер и рассказал ей эту историю, она бы, наверное, покатилась со смеху. Просто смешно, что появление женщины так существенно изменило дело. Как это могло случиться?

Пытаясь понять свою необоснованную реакцию на такой обыкновенный грешок, Сибель снова вспомнила всю сцену, явившуюся к ней с поразительной ясностью: запах ее разгоряченной кобылы; сильно утоптанная земля в лагере; укрытия воинов, обтянутые шкурами; палатка сэра Уолтера с красными и желтыми полосами – цветами рода де Клеров; его щит, прислоненный к палатке у входа (красные шевроны на серебряном покрытии указывали на то, что сэр Уолтер был младшим сыном); сам сэр Уолтер, вылетевший из палатки с мечом в одной руке, в распахнутом халате, обнажавшем его тело, покрытое светло-рыжей порослью.

Вспомнив эту сцену, Сибель улыбнулась и, ощутив тепло и покалывание в теле, приглушенно засмеялась. Ей вдруг стало интересно, что бы она почувствовала, если бы прикоснулась к мужчине с такой богатой растительностью на теле. Мужское тело ей было знакомо лишь по образам отца, деда и Саймона, но ни один из них не отличался такой обильной растительностью на теле. И все же было что-то до боли желанное и знакомое в густо поросшем волосами теле сэра Уолтера. Кто же соответствовал такому описанию?... Дедушка Саймон!

Совершенно неожиданно Сибель вдруг увидела, как она гладит грудь сэра Уолтера, делает завитки из волос на его теле. Этот образ вызвал очень странное ощущение в животе, по всему телу разлилось необыкновенное тепло, очаг которого пульсировал в пояснице. Это ощущение было сладостным, но заставляло ее испытывать волнение. Хотелось вытянуться и выгнуться так, чтобы хрустнули кости. Сибель почувствовала, как заливается краской стыда, ибо мысль, мелькнувшая в ее голове, не должна была родиться в сознании невинной девушки... Сцена в лагере не выходила у нее из головы, но теперь Сибель представлялось, как сэр Уолтер раздевается сам, как помогает снять платье женщине... Нет, это невыносимо! Он целовал эту шлюху, шептал ей горячие страстные слова, а глаза его туманились от страсти!..

В мгновение ока холодная ярость сменила румянец стыдливости, но через минуту Сибель будто вновь обожгло видением женщины, которая полуголой выскочила из палатки Уолтера, где до этого стонала в объятиях мужчины, и, может быть, они, насладившись любовью, так и уснули в объятиях друг друга?.. Вот в чем дело! Женщина! Сибель нашла ответ на свой вопрос. Увидев женщину, она пришла в ярость, поскольку знала, что эта шлюха совокуплялась с сэром Уолтером, а она и сама желала этого мужчину, не столько в будущем, как мужа, сколько именно в этот момент. Его полуобнаженный вид... нет, он был совершенно гол, если не считать распахнутого халата, который он тотчас же запахнул, когда увидел ее. Сибель прыснула от смеха. Потому-то он и не мог поднять свой щит! Он потянулся за ним, увидел ее и поспешил запахнуть полы халата.

«В таком случае, – думала Сибель, – вопрос решен. Он мне действительно очень нравится, так что пускай папа принимает брачное предложение, как только утихнут все эти распри». Она уютно свернулась калачиком, ощущая облегчение и восторг, но вдруг снова нахмурилась. Как-то раз Рианнон делилась с ней своими опасениями, пугаясь, что Саймон не будет хранить ей верность после женитьбы, и Сибель заверила девушку, что этого не случится. Мужчины Роузлинда, гордо заявила в ответ Сибель, не способны на такие вещи. Они женились только тогда, когда не сомневались в своем выборе, и после свадьбы хранили верность. Но Уолтер... Сибель на мгновение задумалась, осознав, что несколько раз уже назвала его не сэром Уолтером, а просто по имени... Уолтер не был связан с Роузлиндом ни традициями, ни кровью.

Сибель знала, что далеко не все мужчины относятся к вопросу о супружеской верности, как к серьезной проблеме. Но в этот же момент улыбка медленно изогнула уголки ее полных губ. Она вспомнила вторую часть своего разговора с Рианнон о верности Саймона. Она сказала девушке, что именно жена должна сделать брак приятной и интересной вещью.

Мужчины, вспомнила Сибель изречение Элинор, – необыкновенно наивные создания в вопросах любви, и в муже без труда можно разжечь беспокойство и страсть. Да... именно так она и сказала, но она лишь повторяла то, что слышала от матери и бабушки. Верит ли она себе сейчас, когда сама столкнулась с такой проблемой? А если не верит?

Матушка намекала, что единственным минусом для нее мог послужить возраст Уолтера и то, что он, возможно, привык к укладу своей жизни. Если так, то тут не обойтись без конфликтов, поскольку Сибель воспитали в духе независимости и первенства по отношению к своей собственности – эта особенность была не только чуждой, но и оскорбительной для большинства мужчин. Не заставит ли это Уолтера подыскать себе другую, более покорную жену? Что тогда останется ей? Эти вопросы не давали Сибель покоя. Не придется ли ей выйти замуж за одного из тех зеленых юнцов, которые ходят за ней по пятам каждый раз, как она появляется в обществе? Несомненно, из любого такого юнца можно вылепить себе мужа и подчинить его жизненному укладу Роузлинда.

Что-то внутри Сибель содрогнулось при мысли, что ей придется стать всем – наставницей мужа, судьей и защитницей Роузлинда и его вассалов, главой всего клана. Нет! Даже бабушка не взваливала на свои плечи столь тяжелый груз. Дедушка не являлся просто боевой машиной, послушно исполняющей приказы жены. Он выполнял роль противовеса и, несмотря на все свое добродушие и мягкость, обладал собственной волей и характером. Сибель помнила вспышки ссор между своими прародителями, когда она боялась, что потолок замка обвалится и рухнет прямо на них.

Мама и папа тоже были на равных. Они не вскипали и не метали громы и молнии так же легко, как дедушка и бабушка, но спорили друг с другом не менее горячо, пользуясь при этом лишь более вежливыми словами. Но, несмотря на все свои споры, мама и папа поддерживали друг друга, заряжаясь силой и энергией от своей любви. «Я не справлюсь со всем сама, – подумала Сибель и почувствовала, как на глаза навернулись слезы. – Мне нужен мужчина, настоящий мужчина. Безусловно, я смогу сдерживать его».

И тут ее одновременно посетили две успокаивающие мысли. Тетя Джиллиан никогда не ссорилась с дядей Адамом, но почти всегда все выходило так, как хотела она. Кроме того, Сибель понимала это, она немало пристыдила Уолтера за дурацкую ошибку, совершенную его людьми. Но он довольно быстро оправился. Он смотрел на нее во время этого столкновения так же, как и прежде.

Приняв решение, Сибель забылась спокойным сном, а утром сообщила матушке, что готова принять предложение Уолтера, если таковое последует. Не выказав удивления, Джоанна одобрительно кивнула. Она заметила, что с тех пор, как они встретились в Роузлинде, Сибель замкнулась в себе, и предположила, что девушка раздумывает над самым важным решением в своей жизни.

– Прекрасно, – сказала Джоанна, не теряя спокойствия, хотя ее сердце захлестнула волна нежности и тревоги при мысли, что Сибель предстоит окунуться в бурные воды женской зрелости. – Однако предоставь мне самой сообщить об этом отцу и деду. Лучше, если они будут думать, что этот вопрос все еще остается спорным. – Она улыбнулась, а в глазах ее засверкали лукавые искорки. – Мужчины, – продолжала Джоанна, – слишком уж отзывчивы на жалобы своих собратьев по полу. Прежде чем мы определимся до конца, Джеффри и Иэн убедят Уолтера в том, что ты – его верная раба.

– Я быстро лишу его иллюзий на этот счет, – колко ответила Сибель.

– Не сомневаюсь в твоих возможностях, – сказала Джоанна, – но это может уязвить его гордость. Пускай Уолтер лучше думает, что его ухаживания помогли ему завладеть нелегкой добычей. Тогда, если он тебя разочарует, ты сможешь легко отступить, притворившись, что все еще сомневаешься. Таким образом, он решит, что все препятствия чинит сам.

Сибель задумчиво нахмурила свои золотистые с бронзовым отливом брови. Она обладала очень прямым и честным нравом, и такая неискренность тревожила ее.

– Бывают времена, – пояснила Джоанна, уразумев, о чем думает дочь, – когда чрезмерная честность творит жестокие вещи. У мужчин есть гордость, и ее нельзя рушить, ибо с осколками гордости исчезает и честь. Женщина должна быть очень осторожна в своем выборе, чтобы не уничтожить гордость мужа.

– Ясно, – ответила Сибель. – Но в отношениях мужа и жены не должно быть ни гордости, ни обмана.

Джоанна улыбнулась.

– Это правда и неправда, любовь моя. Нет никакой лжи в том, если ты добиваешься желаемого результата, оставляя при этом мужчину счастливым и довольным, а не ввергаешь его в опасное состояние, когда он начинает бояться, что является рабом собственной страсти.

– Но проявление благоразумия – это не то же самое, что поклонение страсти, – возразила Сибель.

– Не говори глупостей, – сказала Джоанна, качая головой. – Если женщина не соглашается с мужчиной, он всегда убежден, что не права именно она. А если он уступает, то не верит в свою рассудительность и считает себя обманутым из-за страсти к женщине. Однако, если вместо того, чтобы сказать: «Не будь идиотом!», женщина говорит: «Любимый, ты действительно считаешь, что это так? Как такое возможно? Будь добр, объясни мне еще раз, ведь я только женщина и многого не понимаю...», тогда благоразумие часто берет верх.

– Я видела, как это получается у тети Джиллиан, – рассмеялась Сибель. – И в вопросах, касающихся королевства или даже наших собственных владений, такая тактика, по-моему, самая верная. – Тут она снова призадумалась и нахмурилась. – Но что, если он вообще не станет советоваться со мной? Кроме того... существуют вещи, которым благоразумие просто чуждо...

– Да. Это возвращает нас к тому, почему я не хочу, чтобы Уолтер сразу же отбросил все сомнения насчет тебя. Во время его ухаживаний ты можешь легко раскрыть ему, что именно пробуждает твой интерес, и приучить его говорить тебе то, что ты хочешь слышать. Скорее всего он будет говорить тебе, что твои глаза подобны звездам, а губы, как спелые вишенки, или нести другую похожую чепуху. Не останавливай его слишком резко, а аккуратно подведи беседу к более благоразумной теме.

Это заставило Сибель рассмеяться снова.

– Не вижу никакого абсурда в том, если он будет сравнивать мои глаза со звездами.

– Возможно, если он не будет слишком увлекаться этим, – согласилась Джоанна, рассмеявшись в свою очередь, – но, если Уолтер не найдет сказать ничего другого, разговор очень скоро наскучит тебе.

– Надеюсь, у меня есть что похвалить и кроме глаз, – с деланной серьезностью заметила Сибель.

– Что ты такое говоришь, бессовестная! – воскликнула Джоанна. – Нам следует поспешить, иначе мы застанем ночь в дороге. Помни, о чем я тебе говорила. Если твой отец или Иэн заговорят с тобой об Уолтере, скажем им просто, что ты не возражаешь против него, но хочешь получше с ним познакомиться. Я вполне серьезна, Сибель. Ты должна четко знать, как поведет себя с тобой Уолтер, когда получит разрешение твоего отца. Более того, поскольку ни одно брачное соглашение не может быть подписано без благословения твоей бабушки, ты всегда сможешь отказаться, если решишь, что ошиблась в своих чувствах или в самом Уолтере.

Сибель ничего не ответила на последнее утверждение матушки, просто кивнула ей и побежала собрать те немногие вещи первой необходимости, которые выложили из дорожных коробов служанки. Однако от Джоанны не ускользнуло, что дочь взволновала мысль об отказе Уолтеру. Взгляд Сибель, несмотря на поспешную маскировку, выдал ее чувства.

Джоанна тихонько вздохнула, не зная, радоваться ей или печалиться. Очевидно, Уолтер де Клер интересовал ее дочь гораздо сильнее, чем можно было предположить вначале по ее спокойному поведению. Если Уолтер проявит благоразумие в обращении с ней, Сибель станет ему верной женой и настоящим другом. Джоанна шла в небольшую комнату у входа в домик, чтобы посмотреть, чем она может помочь своей матери, но разговор с Сибель надолго задержал ее. Элинор уже была на улице. До Джоанны долетел через небольшое оконце под потолком голос Джеффри, и она вдруг улыбнулась, ощутив легкость на сердце. Быть рабой любви любимого человека – не так уж и плохо.

Когда Уолтер доставил своих подопечных в замок Брекон, он обнаружил там послание Ричарда, в котором тот просил черкнуть ему в Абергавенни пару слов об их прибытии. Ричард писал, что Уолтер может приехать к нему сам, если возникнет такое желание, но сообщал при этом, что люди Генриха, Болдвин де Гюзне, в чьих руках находился замок Монмут, и Джон Монмутский, пребывавший в Гросмонте, снова проявляют признаки активности. Уолтер все взвесил и решил отправиться в Абергавенни. Их отношения с Мари зашли так далеко, что, оказавшись в довольно большом замке, где при известном усердии можно было найти укромное местечко, ему необходимо было предпринять определенный шаг.

Уолтер не отрицал ни своего сильного физического влечения к Мари, ни того, что она сама обнадеживала его, и в данный момент он не мог заставить себя отказаться от нее; однако если Ричард планировал использовать свою невестку для создания политического союза, он бы совладал с собой. Таким образом, самым безопасным решением было перепоручить дам заботам кастеляна, успокоить их, заверив, что он лично собирается препроводить Ричарда в Брекон как можно быстрее, и удалиться на безопасное расстояние.

Прибыв в Абергавенни сразу же после полуденной службы, Уолтер обнаружил, что Ричард еще утром уехал на юг, в Аск. Поскольку Аск находился всего лишь в десяти милях, Уолтер продолжил путь и, когда в небе стали сгущаться ранние сумерки позднего ноября, предстал перед графом Пемброкским. Уолтера приняли радушно, но с некоторой тенью сожаления, что его весьма позабавило. И хотя он умерил до некоторой степени это сожаление, убедив Ричарда в своей уверенности, что дамы будут вести себя в Билте, соблюдая все правила приличия, тот, похоже, был рад, что Уолтер прибыл в столь поздний для немедленного отправления в Брекон час.

Поскольку Ричард не мог оставить без внимания тему, касавшуюся его жены и невестки, осведомившись из приличия, по крайней мере, об их здоровье и благополучии, Уолтер не преминул ухватиться за возможность, чтобы получить интересующую его информацию. Вскоре стало ясно, что Ричард совершенно равнодушен к поступкам Мари и считает, что скорее приобретет врагов, чем союзников, отдав ее под венец.

– Ради всего святого, Уолтер! – воскликнул Ричард, восприняв все гораздо серьезнее, чем ожидал Уолтер. – Ты ведь не думаешь жениться на ней? Поверь мне, как бы великолепна она ни была, ее приданое не стоит того, чтобы пойти с ней под венец. Не советовал бы я тебе этого даже в том случае, если бы она была в десять раз богаче.

Уолтер думал, что Ричард слишком предосудителен в своих суждениях. Он допускал мысль, что таким резким нападкам на Мари граф во многом был обязан своим проблемам с супругой. Сам он считал, что Мари абсолютно безобидна, если не считать редких проявлений дурацкой гордости и чрезмерного пристрастия к сплетням, что, впрочем, было свойственно всем женщинам. «Ну, нет, не всем», – тотчас же подумал Уолтер. Сибель могла выкинуть время от времени какую-нибудь злую шуточку, но она никогда не сплетничала сама и не желала слышать грязные сплетни от других. Мысль о ней чуть не сорвалась у него с языка.

– Нет, я уже почти что дал клятву... – Уолтер осекся, вспомнив, что он не получал непосредственного одобрения лорда Джеффри и не имел права притязать на Сибель.

Более того, подобное заявление могло бы повлечь за собой серьезные последствия, если бы лорд Джеффри решил по каким-либо соображениям связать Сибель брачным соглашением с кем-то другим. Притязая на немедленную помолвку, можно было свести на нет весь брак. Уолтер вдруг ощутил острое желание заявить о своих притязаниях, заставив, таким образом, отца Сибель принять его. Он слегка покраснел от такой мысли и покачал головой.

– Это будет слишком сильно сказано, – поспешил продолжить он неуверенным голосом. – Я подумываю об одном союзе, но только я о нем и подумываю. Пока я не сделал предложения, и у меня нет... уверенности, что оно будет принято.

– Только скажи, и я постараюсь помочь, если смогу, – предложил Ричард.

Уолтер сделал неудачную попытку улыбнуться. Тот факт, что ему в голову могли приходить столь позорные соображения, наряду с болезненным ощущением, ранившим его в самое сердце при мысли, что Сибель отдадут кому-то еще, – все это лишний раз подтверждало, сколь сильно он нуждался в ней.

– Можете быть уверены, – сказал Уолтер, – что я прибегну к вашим любезным услугам в случае необходимости. Надеюсь... – Он не закончил фразу.

Ричард кивнул.

– Ты хочешь сказать, что я скорее нанесу вред, чем помогу тебе...

– Ради всего святого, нет же! – воскликнул Уолтер. – У меня и в мыслях ничего подобного не было. Я...

– Ладно, только не имей в виду Мари в качестве второй претендентки, – перебил его Ричард, улыбнувшись горячности друга, хотя и не был уверен в его искренности. – Поверь мне, как жена она тебе не годится. Если у меня только появится время, я подыщу ей какого-нибудь придворного лизоблюда. Не смотри на меня так. Они будут счастливы вместе. Я не испытываю к Мари ненависти, но она такова, какова есть.

Хотя Уолтер все еще чувствовал, что для Ричарда и Мари, и Жервез – одного поля ягоды, он не собирался спорить на этот счет. Вместо этого он поинтересовался у Ричарда, не хочет ли тот, чтобы он отвез дам в Билт, и снова позабавился, когда на лице Ричарда появилось выражение явного облегчения. Однако на смену радости пришла твердая, если не сказать несчастная, решительность.

– Нет, – сказал Ричард. – Жервез вправе надеяться, что сопровождать ее буду я. Послать ее к Ллевелину одну – значит, задеть ее чувство собственного достоинства. – Он вздохнул. – Жаль, что они оказались так расторопны... но мне следовало этого ожидать.

– Я могу вернуться и сказать, что вы задержитесь на день-другой, – предложил Уолтер.

– Господь с тобой! – воскликнул Ричард. – Этому никогда не будет конца. – Он изобразил кривую улыбку. – Просто Бассетт планировал напасть завтра на городок Монмут, а я намеревался присматривать за замком, пока оттуда не появится гарнизон... если он вообще появится... чтобы защитить город. Монмут входит в число мест, которые я намерен атаковать.

– Мы с таким же успехом можем ехать через Монмут, как по любой другой дороге, – заметил Уолтер.

– Через Монмут! – Ричард пришел в недоумение. – Но Монмут находится на востоке, а Брекон – на западе.

– Монмут еще и на севере, – с притворной важностью указал Уолтер. – Брекон тоже на севере. Более того, от Монмута до Абергавенни ведет прекрасная дорога вдоль реки Троти.

Ричард взорвался громким смехом.

– Тут ты прав, – согласился он. – К тому же Жервез никогда не узнает, что от этого места до Абергавенни существует гораздо лучший путь вдоль реки Аск. Отлично, мы отправляемся с армией на Монмут... но, предупреждаю тебя, я сдамся и скажу, что это ты сбил меня с пути, если нам припишут медлительность и моя жена узнает от кого-нибудь, что мы сделали такой крюк, В конце концов, я слишком долго жил во Франции, чтобы знать здешние дороги, а южный Уэльс – это твой дом, Уолтер.

6

Очнувшись, Уолтер ощутил под собой настоящую пуховую перину. Сей факт немало озадачил его, и, прежде чем открыть глаза, он все тщательно взвесил. Он не спал в настоящей постели с тех пор, как присоединился к Ричарду, что было вполне обычно для не столь важного приверженца графа. Значит, он, по всей вероятности, в плену, решил Уолтер. Но прежде, чем он осознал всю маловероятность того, что пленника окружают такой роскошью, он застонал и открыл глаза.

– Граф спасся? – спросил Уолтер человека, склонившегося над ним, и, узнав лицо, воскликнул: – Дэй! Ты что тут делаешь?

– Присматриваю за вами, мой господин. Да, граф, безусловно, спасся. Спасся?! А разве ему угрожала опасность?!

Тут до Уолтера дошло, что Дэй не мог попасть с ним в плен. Оруженосец и знать не знал бы, если бы его взяли в плен, ибо он был отослан с отрядом Уолтера в городок Монмут. Уолтер не хотел лишать своих людей возможности поживиться доступной добычей.

Уолтер попытался присесть и снова застонал: от боли изнывали все его косточки, каждый мускул. Такой мучительной боли Уолтер не мог припомнить со времен своей службы в сквайрах, когда его крупное и в то же время ловкое тело придавало ему огромную самоуверенность и служило поводом для хвастовства, – впрочем, хозяин быстро вышиб из него эту дурь, используя Уолтера в качестве партнера по фехтованию.

Дэй подал Уолтеру руку, и тот, выпрямившись, присел; острая боль, беспокоившая его, притупилась и перешла в общее недомогание. Он рассеянно огляделся вокруг, все еще не понимая, где находится. Дэй начал выказывать признаки волнения.

– Вы ранены, господин? – спросил он.

Уолтер в изумлении посмотрел на оруженосца. За исключением головы, все его тело представляло сплошную рану. Затем он понял, что имел в виду Дэй.

– Нет, но у меня такое ощущение, будто меня здорово поколотили с головы до пят. – Он снова оглядел палату. – Где я?

– В замке Абергавенни, – ответил Дэй, встревожившись еще больше. – У вас голова цела? Вас не ударили в голову?

– С головой у меня все в порядке, – ответил Уолтер, – но я понятия не имею, как я здесь оказался и что делаю в этой палате.

– Вы приехали с лордом Пемброком. Он во всеуслышание объявил, что вы спасли его. Граф велел вам лежать здесь.

– Велел мне? – Уолтер попытался поднести к голове левую руку, сморщился от боли и отказался от этой попытки. Пощупал голову правой рукой, но ни вмятин, ни даже больных мест не обнаружил. Очевидно, последняя часть сражения выпала из его памяти отнюдь не из-за удара в голову.

Он перестал обращать на эту проблему внимание, и очередной приступ боли в левом плече заставил его вытянуть шею, чтобы взглянуть на руку. Взору его предстало причудливое сочетание синих, пурпурных и темно-бордовых цветов. Остальные части тела были покрыты такими же синяками, а кое-где – зашитыми разрывами, но лишь левое колено могло соперничать с плечом глубиной и разнообразием оттенков. Уолтер помнил, как получил эту травму. Он осторожно вытянул и согнул ногу; чтобы не взвыть от боли, ему пришлось плотно стиснуть зубы, но колено поддалось движению. А когда он вставал с постели, оно послужило ему опорой, хотя при этом и неимоверно болело.

Уолтер оделся с помощью Дэя и добрел до зала. Первым, кого он увидел, был Ричард, вид которого заставил Уолтера ахнуть от потрясения. Лицо графа являло собой чудовищное зрелище: нос и губы распухли до невероятных размеров и расплылись в еще более причудливых цветах, чем плечо и колено Уолтера. Уолтер бросился вперед и упал бы плашмя, когда подкосилось колено, если бы Дэй не удержал и не подхватил его.

– С вами все в порядке, милорд? – воскликнул Уолтер и тотчас же прикусил губу, когда Ричард сверкнул глазами. Уолтер понимал, что, засмеявшись, поступил бы жестоко, ибо Ричард тоже попытался бы рассмеяться, что еще больше бы повредило его разодранным губам. – Простите, – сказал Уолтер. – Глупый вопрос. Я сам чуть было не убил Дэя, когда он спросил, не ранен ли я. На мне живого места нет. Но вот что странно: после того, как подстрелили капитана, который вел вашу лошадь, я ничего не помню.

– Де Гюзне, – сказал Джилберт Бассетт, сидевший за столом рядом с Ричардом. – Это был сам Болдвин де Гюзне. Король Генрих оставил его во главе Монмута. Мы сглупили, не приняв это во внимание. Де Гюзне, прибывшему из Пуату, было бы все равно, если бы сожгли городок Монмут. Это не его земля. Да и Генрих не волновался бы из-за этого.

Ричард сжал руку Бассетта и потряс ее.

– Ну, – замешкался Бассетт, – мог ли его волновать городок, если у него была возможность взять вас в плен или убить, Пемброк? Вы знаете это. Мы сами себе поставили эту ловушку и угодили в нее. Клянусь, Бог все же проявил благосклонность к нашему делу. Несмотря на всю нашу глупость и легкомыслие, нам все же удалось разбить гарнизон Монмута. О, присаживайтесь, Уолтер, присаживайтесь.

Дэй пододвинул табуретку, и Уолтер с признательностью опустился на нее.

– Если мы нанесли им столь большой урон, – спросил Уолтер, – не удастся ли нам захватить замок прежде, чем на замену всем убитым и раненым подоспеют новые силы?

– Как раз об этом мы с Ричардом и говорили, – сказал Бассетт и тут же улыбнулся. – По крайней мере, я говорил, а Ричард писал свои ответы. Поначалу я был того же мнения, что и вы, Уолтер, но для взятия Монмута потребовалось бы гораздо больше людей, чем мы имеем. Значит, нам пришлось бы обратиться за помощью к лорду Ллевелину, но даже если бы он не отказал нам в ней, минула бы почти неделя, прежде чем мы смогли бы предпринять попытку штурма.

– Нет! – воскликнул Уолтер. – Это слишком большой срок. Мы должны начать штурм немедленно – сегодня же вечером. Из Гудрича люди могут добраться в течение каких-то нескольких часов.... – Он замолчал, все тщательно взвесил, пожал плечами и добавил: – Но скорее всего уже слишком поздно, если только де Гюзне не мертв или не находится в беспамятстве, а всем его капитанам не хватило ума послать весточку о том, что их постигло.

– Об этом же толковал Ричард – вернее сказать, писал, – заметил Бассетт, и Ричард одобрительно кивнул. – Мы не можем помешать им, – продолжал Бассетт. – Если мы начнем осаду, они смогут окружить нас. А мы тоже понесли потери в этой битве.

Уолтер воздержался от прямого ответа. Одевая его, Дэй сообщил, что двое из пятидесяти его людей погибли, а семеро ранены – двое серьезно, остальные легко. Поскольку Уолтер знал, что его люди так же искусны в бою, как и другие, ущерб остальной части войска примерно соответствовал потерям его собственного отряда. А это означало, что десять воинов Ричарда из каждой сотни уже вышли из строя – они были либо мертвы, либо слишком тяжело ранены, чтобы сражаться. Да еще по десять бойцов из ста оказались бы никудышными воинами из-за своих ранений. От него самого едва ли стоило ожидать какой-либо пользы при штурме, где пришлось бы взбираться на стены и действовать в пешем строю.

Уолтер нахмурился.

– Если вы все еще хотите взять Монмут, милорд, – медленно сказал он, – то вам необходимо спрятать в укрытии людей для наблюдения. Нас могут заманить в западню...

– Да, – перебил его Бассетт, – мы думали об этом, но сказать проще, чем сделать. Местность там открытая, и, кроме чахлых деревьев, поблизости нет ничего, где бы можно было укрыться, и они непременно разошлют дозоры, если надумают подтянуть в замок подкрепление.

– У принца Ллевелина есть люди, способные спрятаться за травинкой, – заметил Уолтер. – Вы можете смотреть прямо на них и никого не видеть перед собой. Я видел – или, лучше будет сказать, не замечал, – как люди Саймона де Випона исчезали прямо у меня на глазах.

– Клянусь Богом! – воскликнул Бассетт. – Я тоже был этому свидетелем. К тому же сэр Саймон, безусловно, предоставит нам своих людей. Поскольку он женится, то какое-то время у него не возникнет дела для воинов.

Ричард что-то небрежно нацарапал и пододвинул написанное Уолтеру. «Идея хорошая, но никакого штурма. Враг предупрежден и начеку», – прочитал Уолтер.

Бассетт, также склонившийся над запиской, пожал плечами.

– Да, я тоже так считаю, но нам следует что-то предпринять, и немедленно.

Уолтер выразительно согласился, а Ричард тоже закивал и потянулся за пергаментом. Уолтер пододвинул ему свиток, и Ричард, написав несколько слов, вернул бумагу назад. «Завтра в Брекон. Ты можешь ехать верхом и как можно быстрее добраться до Ллевелина?» – прочитал Уолтер.

– Да, я могу ехать, – ответил Уолтер, поскольку вопрос, по всей видимости, был адресован ему.

На самом деле Уолтер предпочел бы отдохнуть денек-другой и встретиться с Ричардом и его женщинами в Билте, но он понимал, что кто-то должен был говорить за Ричарда с Жервез и Мари. К тому же Уолтер слышал от Дэя о ранениях и потерях, постигших небольшой отряд Ричарда. Старший сквайр графа оказался не таким удачливым, как его хозяин, и по дороге из города, куда его послали за подкреплением к Бассетту, попал в плен. Двое младших сквайров были ранены. Они должны были выжить, по всей вероятности, но Ричард не мог рисковать их благополучием. Он намеревался оставить их в Абергавенни до полного выздоровления.

Следовательно, подумал Уолтер, сопровождать Ричарда в Брекон лучше всего ему самому. У него уже сложились кое-какие отношения с Жервез и Мари. Кроме того, Уолтер вспомнил, что Бассетт не едет на свадьбу. Выбора не было: ему придется отправляться с Ричардом в Брекон.

7

По сути дела, поездка выдалась не такой плохой, как предполагал Уолтер. Ричард страдал от ран почти так же, как и он, и скорость их передвижения редко превышала скорость пешего шага, что позволяло Уолтеру удерживать левую ногу в свободном висячем положении, чему способствовала свернутая рубаха, прилаженная под ногой так, чтобы колено не соприкасалось с седлом. И все же путь проходил в скуке, поскольку Ричард не мог говорить, не ощущая при этом боли, а, впрочем, разговор в любом случае не имел смысла, ибо, когда Ричард пытался говорить, понять его почти было невозможно. Таким образом, Уолтер был предоставлен своим мыслям, большинство из которых выбивало его из колеи.

Он сомневался в своих намерениях насчет Мари. Из того, что говорил о ней Ричард, становилось ясно – поведение невестки никакого отношения не имело к его политическим планам. Следовательно, любовная связь не исключалась, а Уолтер изголодался по женщине своего круга. Но даже если Мари не намеревалась выйти замуж, она могла обидеться, если бы он спал с ней и вел при этом переговоры насчет своего брака с Сибель.

Уолтер выругался. В своих намерениях насчет Сибель он абсолютно не сомневался. Он беспокойно заерзал в седле; свернутая рубаха соскользнула вниз, Уолтер прижал ее ногой, повернул колено и снова выругался – но не из-за боли в суставе. Нелепо, что имя девушки оказывало на него такое действие. Да, он не сомневался в своих намерениях относительно Сибель, но все это зависело не от него. Как бы он хотел сейчас ехать вот так же на свою собственную свадьбу. Тогда бы он мчался во весь опор, невзирая ни на какое колено.

Единственное, в чем сомневался Уолтер, так это в том, следует ли ему снова затевать переговоры с лордом Джеффри. Уолтер не хотел докучать лорду Джеффри, который мог решить, что он скорее стремится получить помощь в возвращении своего наследства, нежели жениться на Сибель. Но если он не станет докучать ему, не подумает ли отец Сибель, что та больше не интересует его? А как отнесется к этому сама Сибель? Уолтер вздрогнул от такой нелепой мысли. Какая разница, как она к этому отнесется? Она подчинится воле отца, да и он будет ей хорошим и нежным мужем, так что она очень скоро полюбит его. Но, несмотря на эти мысли, Уолтер знал, что в чем-то его классическая формула супружеского счастья была ошибочна, когда дело касалось Сибель.

В воображении Уолтера возникли непрошеные образы: Сибель, отчитывающая его за безразличное отношение к обязанностям командира; Сибель, блистающая точнейшими предположениями относительно действий короля в исключительно мужском разговоре; Сибель, решительно возражающая отцу и деду, смело предлагающая свои собственные теории, которые заставляют мужчин серьезно призадуматься над ними. Нет, хотя Уолтер и не сомневался в своих намерениях насчет Сибель, он чувствовал, что эта задача будет посложнее простого получения отцовского благословения на брак.

Что весьма странно, это чувство скорее распалило страсть Уолтера, нежели ослабило ее. Он тут же поспешно отогнал от себя мысли о браке с Сибель, поскольку отлично сознавал все неудобства езды на лошади в состоянии возбуждения, да еще и в доспехах. Мысли о доспехах вернули его к сознанию о боли в левом плече. Уолтер опасался, что это был не просто ушиб. Когда он поднимал руку, надевая кольчугу, боль становилась нестерпимой; это воспоминание навело на неприятную мысль, которая не давала ему покоя вплоть до прибытия в Брекон – кольчугу придется снова снимать. Несмотря на свои отношения с Ричардом, Жервез не могла не спросить о том, что произошло с ее мужем. Уолтеру придется как-то объясниться. Миля сменяла милю, а Уолтер тем временем придумывал историю, которая, по его мнению, наиболее соответствовала краткому описанию событий. Но так уж вышло, что они, благодаря медленному продвижению, прибыли слишком поздно, чтобы затевать беседу с Жервез и Мари. Наутро Уолтер обнаружил, к своему немалому удивлению, что в его тщательно подготовленной истории нужды не оказалось. Ни супруга Ричарда, ни его невестка не выказали ни любопытства, ни волнения по поводу побитого состояния мужчин. В сущности, Мари вела себя с Уолтером так, будто их отношения не могли заходить дальше обмена вежливыми приветствиями. Однако Уолтер не обиделся; он был признателен Мари за ее осторожность и сделал по этому поводу комплимент, едва они оказались вне пределов слышимости остальных.

– Как только настанет час, вы убедитесь, что я идеал благопристойности, – ответила она, бросив на него призывный взгляд из-под ресниц.

– И эталон неблагопристойности в любое другое время? – не без намека подтрунил Уолтер.

– Если меня спровоцируют, – ответила она и быстро провела пальцем по щеке и шее Уолтера.

– Мне не терпится узнать, что же вас спровоцирует, – проговорил Уолтер севшим от возбуждения голосом.

Мари ответила ему мимолетным взглядом, поскольку к ним подошла Жервез и сказала, что, по ее мнению, Ричарду нужна помощь Уолтера. Это было действительно так, и Уолтер весь остаток дня отдавал за Ричарда распоряжения, в общем, был его голосом. Тем не менее, его посещали моментами странные мысли по поводу поведения Мари. Он не мог понять, как ей удавалось проявлять такую открытую приветливость и в то же время не воспользоваться первой же возможностью, которая выдала бы ее чувства, спроси она, почему он хромает и почти не шевелит левой рукой.

Уолтер не хотел, чтобы Мари влюбилась в него; это было и опасно, и нежелательно. Однако, учитывая проявления ее плотского влечения, дружеская заинтересованность в его физическом благополучии оказалась бы вполне естественной. Влюбись он в нее сам, его бы хватил удар, но, поскольку все чувства Уолтера по отношению к Мари исходили из области его поясницы, он не придавал этому значения, лишь слегка призадумывался. На следующий день, который прошел в пути от Брекона до Билта, обе женщины внушили Уолтеру такое отвращение, что его страсть к Мари значительно умерилась.

В отличие от путешествия из Пемброка, Мари не показывалась из дорожного экипажа, чтобы составить ему компанию, – за это Уолтер был ей поначалу признателен. Дорога занимала всего лишь около двадцати миль, но на нее ушел весь день. Частично путь лежал через очень холмистую местность, и, чтобы поднять тяжелые повозки по крутому склону, приходилось распрягать телеги с поклажей и тянуть их упряжью от дорожного экипажа. После этого, естественно, лошадям нужно было дать немного отдохнуть и свести вниз, чтобы затянуть повозку с поклажей. Несколько повторений подобных упражнений, к которым приходилось прибегать и при переправе через ручьи с пологими и грязными берегами, отнюдь не доставляли удовольствия. К полудню терпению Ричарда пришел конец, и, когда повозки и люди оказались в особенно затруднительном положении при переходе глубокого опасного брода, он забылся и принялся отдавать распоряжения. От этого губы его снова разорвало, и Уолтер испытал значительные трудности, останавливая кровотечение.

В тот момент Уолтер с удовольствием убил бы и Жервез, и Мари, хотя последнюю он винил меньше, поскольку она приходилась Ричарду только невесткой. Повозка с поклажей увязла посреди брода; стоя по пояс в воде, пытаясь удержать волов от паники, чтобы те не перевернули повозку, люди не могли найти выход из положения сами. Невзирая на свои чувства к мужу, именно Жервез должна была позаботиться о нем, пока Уолтер пытался помочь людям спасти груз.

При таком обороте дела Уолтер «не заметил», как Ричард отрицательно покачал головой, когда он сказал, что позовет Жервез. Но Уолтер обнаружил, что Ричард не пытался возражать против ухаживаний супруги, желая лишь того, чтобы Уолтер не терял понапрасну времени. Когда он объяснил Жервез, что от нее требуется, та просто закрыла руками лицо, задрожала и сказала, что при виде крови падает в обморок. Это заставило Уолтера открыть от удивления глаза и спросить себя, каково же ей при месячных. Неужели она проводит без сознания всю неделю?

Рассерженный Уолтер вернулся к Ричарду, но тот настоятельными жестами направил его к речке, куда Уолтер прибыл как раз вовремя, чтобы предотвратить беду. Однако этого он достиг лишь ценой купания в холодной воде, поскольку из-за шума воды, рева перепуганных волов и людских криков ему пришлось кинуться в ручей, чтобы люди слышали и видели его.

Промок Уолтер или нет, у него не было желания снимать с себя латы и нижнюю одежду в холодный полдень позднего ноября. Вместо промокшей накидки ему подыскали сухое одеяло, и путники продолжили путешествие с предельной скоростью, которую могли развить уставшие животные в упряжках. Исчезавшая уже опухоль на лице Ричарда приобрела теперь свои начальные размеры, и Уолтер чуть ли не до слез переживал за друга. Печалило его не только нынешнее стесненное положение Ричарда – он знал, что графу приходилось голодать, поскольку состояние его лица не позволяло нормально открывать рот и пережевывать пищу. Теперь пройдет еще несколько дней, прежде чем Ричард сможет нормально есть. Да и его собственным ранам, думал Уолтер, ни истощение, ни холод, ни вода не шли на пользу.

Лишь только сумерки сменились полной тьмой, путники прибыли в Билт, не выказав особой радости, когда их повели прямо в большой зал, где принц Ллевелин сидел рядом с рыцарем, узнавшим цвета графа Пемброкского и пылко приветствовавшим его. К этому времени Уолтер с радостью избавил бы себя от чести быть спутником Ричарда, оставил бы присутствующих и подыскал местечко для отдыха, но, увы, кто-то должен был отвечать на вопросы за Ричарда. С мутными от боли и усталости глазами, Уолтер едва ли различал сидевших вокруг очага людей, но голос леди Элинор удивил и насторожил его.

– Милосердная Мария, что сталось с вашим лицом?! – воскликнула Элинор и в ту же секунду, прежде чем Уолтер успел достаточно приблизиться, чтобы ответить за Ричарда, она поднялась и взяла Ричарда за руку. – Нет, не беспокойтесь. Немедленно пройдемте со мной в вашу палату. Рианнон, у тебя есть припарка, которая снимет эту опухоль?

– Да, я сию минуту приготовлю ее, – ответила Рианнон, вскочив на ноги и пустившись через весь зал к выходу.

Элинор осмотрела рану и сказала:

– Рана не новая, даже если кровь свежая. Глупый мальчишка, вы пытались говорить? Джоанна, сходи и прикажи поварам приготовить для Ричарда какую-нибудь еду, которую он смог бы пропустить через рот и наполнить желудок. Он, должно быть, голоден. – Тут уж Ричард с силой сжал ее руку, и Элинор резко продолжила: – Да, я подумала, что в еде вы нуждаетесь сейчас больше всего, но не нужно ломать мне за это пальцы. Из ваших сопровождающих, что, никто и крупицей разума не обладает?! Где ваши сквайры?!

Озираясь вокруг в поисках сквайров, Элинор не заметила, как скорчилось от боли и тревоги лицо Ричарда при воспоминании о молодом парне, попавшем в плен, и двух раненых мальчиках, но она увидела Уолтера...

– Уолтер! – воскликнула она. – Почему вы ничего не... – но стоило тому заковылять вперед и показать свое лицо в свете огня и свечей, ее голос дрогнул... – Боже правый! – воскликнула она. – Да у вас вид не лучше, чем у Ричарда. Сибель, проводи Уолтера в мою палату и посмотри, что с ним стряслось. Если понадобится моя помощь, пришлешь за мной служанку.

Уолтер отлично понимал, что ему следовало бы выставить вперед Жервез и Мари, которых среди общего беспокойства совершенно не интересовало состояние Пемброка, но слова застряли у него в горле. Когда Сибель поднялась со стула, на котором сидела, страсть, беспокойство, смущение и облегчение – все вскипело в котле изнуренного, изнывающего тела Уолтера, и он зашатался. Находившийся ближе всех лорд Джеффри вскочил, чтобы поддержать его, да и лорд Иэн с Саймоном тоже поднялись, временно закрыв от Уолтера Сибель.

– Обычная усталость, – сказал он, – к тому же здесь есть Жервез, леди Пемброк и ее сестра, леди Мари де ле Морес.

Все головы повернулись к названным дамам. Уолтер уловил мельком, как сверкнули глаза леди Элинор и сжались от гнева губы, когда она поняла, что жена Ричарда сопровождала его и не ухаживала за мужем в его очевидной нужде. Но этот взгляд длился лишь секунду. Затем леди Элинор повернулась и быстро увела Ричарда. Лорд Джеффри и лорд Иэн пришли в замешательство, словно не в силах связать вместе присутствие леди Пемброк и неухоженное состояние ее мужа. Лишь принц Ллевелин, казалось, был спокоен. Он встал и плавно подался вперед.

– Прелестные дамы, – сказал он звучным голосом, – позвольте мне приветствовать вас в этом доме. Не соблаговолите ли остаться у очага и отдохнуть, пока лорда Пемброка приведут в порядок, и мы сможем проводить вас в ваши покои?

Уолтер не слышал дальнейших слов, хотя знал, что Ллевелин продолжает говорить, поскольку Сибель подошла ближе и тихо сказала:

– Вы можете ходить, сэр Уолтер?

Он безмолвно кивнул, освободился от рук Джеффри, затем обрел дар речи и сказал, совершенно не замечая добродушных улыбок Джеффри и Иэна:

– Да, конечно.

Тактично проследовав между отцом и дедом, так, чтобы ее движение не привлекло внимания, Сибель сделала еще несколько шагов и подошла к Уолтеру слева.

– С вашего позволения сюда, пожалуйста, – сказала она.

С мгновение Уолтер не мог пошевелиться. Конечно, он помнил Сибель, такую же прекрасную и желанную, но при виде ее прекрасного лица его словно обухом по голове ударили. В его мыслях она возникала прекрасным видением, однако сейчас, когда это видение обрело плоть и кровь, Сибель не только не разочаровала Уолтера – она предстала перед ним богиней, перед совершенством которой отступали даже его мечты. И этот ангел беспокоился о нем! Сердце затрепетало в его груди, к устам подступали не те слова – не вежливые сдержанные слова благодарности за беспокойство о его здоровье, а горячие и страстные признания в любви, наиболее неуместные в это время и в этом месте.

Сибель заметила Уолтера гораздо раньше, чем он ее.

Несколько утомившись от пересказа и обсуждения новостей, которые и новостями для нее не были, она то и дело обращала взор в зал, не забывая при этом слушать. Она сразу же наметила группу, приближавшуюся к очагу, где высилось главное кресло принца Ллевелина. Она не узнала графа Пемброка, поскольку не видела его с детства, – впрочем, из-за ран она не узнала бы его в любом случае. Однако, несмотря на тусклый свет, она узнала Уолтера с легкостью, поразившей ее и ввергшей в растерянность.

С первого же взгляда заметив, как сильно Уолтер хромает, Сибель поняла, что он ранен, прежде чем это поняла бабушка. Тот факт, что он шагает без поддержки, подавил ее первый импульс броситься к нему на помощь. Она помнила свои гордые слова, когда мать сказала, что ее отец и дед убедят Уолтера, что она уже стала его преданной рабой. «Я быстро лишу его иллюзий на этот счет», – сказала она тогда.

Если бы она ринулась к Уолтеру со слезами на глазах, спрашивая дрожащим голосом, насколько серьезно он ранен, едва ли ей удалось бы убедить его в том, что она отнюдь не всецело принадлежит ему. Сдержанность являлась необходимой и единственно правильной тактикой в данном случае. В доказательство безошибочности ее рассуждений и действий бабушка воздала ей должное, распорядившись, чтобы она позаботилась об Уолтере.

Сосредоточившись на мыслях о ранах, Сибель неправильно истолковала его заминку с ответом, когда попросила следовать за ней. Она решила, что гордость побудила его отвергнуть необходимость в помощи. Глупо, но Сибель привыкла к мысли, что мужскую гордость следует оберегать. Она придвинулась ближе и сказала еще тише:

– Я очень сильна. Вы можете опереться на меня. Никто не заметит.

Уолтер подумал было сказать, что в этом нет необходимости, но, когда открыл рот, побоялся, что издаст что-либо нечленораздельное или вообще ничего не сможет выговорить. Кроме того, мысль о том, что он обовьет Сибель рукой и сможет опереться на нее (пускай даже едва касаясь девушки, поскольку он, естественно, не думал, что она сможет послужить ему хорошей опорой), была настолько сладостной!. Если не считать поцелуя руки, он еще ни разу не прикасался ни к одной части ее тела. Она встала с левой от него стороны, ибо заметила, что он хромал на левую ногу. Совершенно забыв о ране в плече, Уолтер поднял руку, чтобы обнять Сибель за плечи, и едва удержался от вопля.

Хотя Уолтер не издал ничего, кроме низкого рыка, Сибель все мгновенно поняла. Она быстро скользнула к нему с другого бока, подставила свои плечи под его здоровую руку и обняла за талию. Удивление и волна головокружения толкнули Уолтера прямо на нее, но она поддержала его и принялась медленно удаляться от группы у очага. К тому времени, как они достигли выхода из зала, Уолтер справился с равновесием, и Сибель избавилась от опасений, что, несмотря на все его возражения, ей придется позвать на помощь, чтобы поднять его по лестнице в комнату бабушки. Тем не менее, он не убрал руки с плеч Сибель, да и она не предложила ему так поступить.

В палате она подвела его к стулу и мягко высвободилась. Поначалу Сибель перепугалась, когда Уолтер так тяжело навалился на нее, но вскоре поняла, что это была лишь минутная слабость. Она знала, что вполне могла предоставить ему идти самому, однако убедилась при этом, как ей приятно прижиматься к нему сбоку. Возможно, если бы он так не промок, не был облачен в латы и существовал благоразумный повод продлить эти объятия, Сибель так бы и поступила; однако при данных обстоятельствах это было неудобно.

– Постойте минутку, – сказала Сибель. Она быстро разожгла невысокий огонь и сунула в пламя длинную лучину, чтобы зажечь свечи. Проделав все это, она вернулась к Уолтеру и склонилась над ним. – Теперь садитесь, – приказала она, снимая металлическую рубаху. Она подняла ее до уровня груди и замешкалась, вспомнив, что он не может безболезненно поднять левую руку.

– Снимайте же, – сказал Уолтер, смекнув, почему она мешкает. – Не знаю, что там с моим плечом, но я уже несколько раз снимал и надевал кольчугу.

– Я могла бы вызвать оружейника, чтобы он разрезал ее, – предложила Сибель. – Только рукав, так, чтобы легко можно было починить.

– Скорее всего он сделает мне лишь в десять раз хуже. Просто снимите ее, и все.

Сибель решила, что он прав, и как можно быстрее стянула кольчугу. Когда из-под нее показалось лицо Уолтера, оно было бледным, но он был готов к боли и не выказал признаков обморока. Удовлетворенная, Сибель заботливо отложила кольчугу в сторону, как ее и учили.

– Я скажу одному из сквайров моего отца высушить и почистить ее, – уверила она его, – но сначала позвольте мне снять с вас мокрую одежду. Надеюсь, вы еще не простудились. Как вы умудрились так промокнуть? День был погожим. Сейчас идет дождь?

– Нет. Это случилось во время переправы через реку. Завязла телега с поклажей, а лорд Пемброк как раз снова разорвал губы, и... – Он печально засмеялся. – Лучше не вспоминать об этом. Эй! Что вы собираетесь делать с этим ножом?

– Я хочу разрезать вашу тунику и рубаху. Нет надобности причинять вам боль снова. Тревожить руку, которая так сильно болит при этом, очень опасно.

– Нет надобности портить рубаху и тунику из-за пустячной боли, – запротестовал Уолтер. – Мое плечо заживет.

– А вашу рубаху и тунику зашьют, – засмеялась Сибель. – Уж не решили ли вы, что я собираюсь порвать ее в клочья? Мне необходимо лишь разрезать швы, которые можно зашить за несколько минут, что желательно сделать после того, как одежду постирают. – И добавила, сморщив нос: – Вам нужна жена, сэр Уолтер.

Эти слова вырвались сами собой, без всякой мысли – подобными непринужденными замечаниями она сотни раз дразнила Саймона, пока тот не встретил Рианнон. Если бы она продолжила разговор в той же непринужденной манере, эти слова имели бы малый смысл. Однако в эту минуту Сибель вспомнила, с кем говорила. Ее голос дрогнул, лицо залил густой румянец, а рука, державшая нож, выронила его и поднялась, чтобы прикрыть губы.

– Да, – сказал Уолтер столь энергично и многозначительно, что Сибель еще сильнее покраснела. Последовала секундная пауза, и он добавил: – Сибель?

– Вы насмерть простудитесь, – пробормотала она, наклоняясь за ножом. – Знаете ли, я ни на что не намекала. Это лишний раз доказывает старый принцип, что каждая женщина стремится способствовать свадьбе каждого мужчины....

– Да, – повторил Уолтер, – пожалуй.

Слова не несли большого смысла, хотя Сибель все прекрасно поняла, а лицо у Уолтера сделалось таким, что она невольно отпрянула назад. Движение вернуло его к реальности, и он опустил глаза. Неблагородно добиваться девушки, не получив на то разрешения ее отца. Едва соображая, что он делает, Уолтер поднялся и направился к выходу.

– Куда вы? – воскликнула Сибель.

– Я должен поговорить с вашим отцом, – ответил Уолтер. – Я...

– Но не в мокрой же боевой тунике, – возразила Сибель, удерживая смех. Ее смущение рассеялось, и теперь замешательство Уолтера ее забавляло. – Возможно, вы не заметили, – сдержанно добавила она, – но в зале полно гостей. Присаживайтесь. Когда я осмотрю ваши раны, а вы согреетесь и переоденетесь, найти папу вам не составит большого труда. Они проговорят о политике до утра.

Уолтер смерил себя взглядом, мгновение помешкал и вернулся на стул. Сибель опустилась на колени возле него, затем принялась разрезать и разрывать тунику шов за швом. Какое-то время Уолтер упорно смотрел прямо перед собой, но затем осторожно перевел взгляд на Сибель. Как только ему стало ясно, что она была полностью поглощена лишь своим делом, он начал разглядывать ее более пристально.

Безусловно, подумал Уолтер, Сибель наверняка знает, что он намерен просить ее в жены, и она, несомненно, желает этого. Если бы она не хотела этого, то сказала бы, что отец слишком занят для разговоров с ним. Но ничего подобного не произошло. Не хотела ли она намекнуть, что отец примет его предложение и ей это известно? Надежда, порожденная этой мыслью, напрягла мышцы Уолтера, словно «и порывался немедленно броситься к лорду Джеффри.

– Я уколола вас? – спросила Сибель, отдернув нож и обеспокоено подняв глаза.

– Нет, – коротко ответил Уолтер.

Он быстро отвел взгляд в сторону, но, поскольку она и наверняка уже догадалась, что он глазел на нее, Уолтер почувствовал себя в глупом положении и снова посмотрел на нее. Она вернулась к работе, но цвет ее лица стал несколько румянее. Уолтер улыбнулся. Он вел себя, как идиот, но в случае с Сибель совершенно было ясно, что вреда ему от этого не будет. Если женщина знала, что она смутила мужчину, ей это никогда не вредило.

Он снова неловко заерзал на стуле, на этот раз нож действительно уколол его. Сибель с сожалением вскрикнула, но Уолтер сказал, что виноват сам.

– Вам что-то мешает сидеть? – спросила Сибель с притворной невинностью.

– Да, – ответил Уолтер, уловив шутливый тон. Удивленная, Сибель снова подняла глаза.

– Что же? – На этот раз вопрос прозвучал искренне. Она не помнила, чтобы на стуле лежал предмет, который мог бы ему помешать.

– Вопрос, который я хочу задать вашему отцу, – отметил Уолтер. – Мне бы хотелось, чтобы вы поспешили с моей работой.

– Я могу ускорить дело, лишь порезав ткань, – вымолвила Сибель, снова покраснев.

– Сделайте одолжение, – тут же согласился Уолтер. – Ради такого дела я могу пожертвовать старой рубахой и туникой.

С минуту Сибель удивленно смотрела на него, затем залилась звонким смехом. Она не привыкла, чтобы мужчины, не принадлежащие ее семье, отвечали на ее остроты и делали прямые намеки, но такое веселье ей нравилось гораздо больше тех забав, когда она делала дыры в соломенных чучелах.

– Не нужно, – посоветовала она ему, – ибо вы получите один и тот же ответ, пойдете ли вы сейчас или позже. Следовательно, от порчи вашей одежды не будет никакой пользы.

Такой ответ слегка расслабил Уолтера, но, хотя Сибель снова склонилась над работой, он видел изгиб ее щеки и знал, что она улыбается. Уолтер не сомневался, что Сибель не страдала бессердечием. Не была она и кокеткой. А это означало, что он устраивал лорда Джеффри, а она знала об этом и желала этого.

Уолтеру стало легче. Последние несколько швов туники разошлись, и Сибель поднялась, чтобы помочь ему снять рубаху. Уолтер ясно увидел ее лицо. Она улыбалась, но взгляд ее был скорее озорным, нежели признательным или даже послушным, и к Уолтеру вернулась неловкость. Он все еще верил, что Сибель знала о том, что ее отец хочет заключить с ним брачное соглашение, да и сама Сибель не возражала против брака, но за всем этим явно крылся какой-то подвох.

Что бы ни чувствовал Уолтер, неловкость Сибель как рукой сняло. Начав работу над его рубахой, она спросила, как ему удосужилось получить такие увечья. Уолтеру пришлось изложить историю, приготовленную им для Жервез и Мари, но не успел он дойти до атаки Монмутского гарнизона на их небольшой отряд, как Сибель перебила его:

– Боже правый! Вы что, все ненормальные? Одна сотня человек против нескольких тысяч! Я слышала, что лорд Пемброк обратился к высокому рыцарству со словами: «Никогда еще в битве я не поворачивался к врагу спиной. Я не предлагаю поступать именно так сейчас, но пусть все, кто хочет бежать...».

– Он не говорил ничего подобного, – оборвал ее Уолтер. – Он сказал, что если мы обратимся в беспорядочное бегство, то нас захватят врасплох и уничтожат, а если мы повернемся к врагу лицом и смело вступим в бой, то армия, находящаяся неподалеку от нас, успеет прийти к нам на подмогу. Именно так все и случилось.

Во время ответа Уолтера занятые руки Сибель приостановили работу, и она подняла на него глаза.

– Прошу прощения. Мне бы следовало не лезть со своей глупой критикой, не зная всех обстоятельств дела. Не сердитесь. – Ее огромные глаза были крайне серьезны.

Не успев сообразить, что он делает, Уолтер коснулся рукой ее щеки.

– Я не сержусь, – прошептал он. – Не думаю, что я способен сердиться на вас.

Он начал наклоняться вперед. Лицо Сибель приблизилось к нему, но она тут же издала тихий вздох и резко отвернулась. Уолтер выпрямился.

– Вам лучше закончить работу и позволить мне уйти, пока я не натворил чего-нибудь непозволительного, – пробормотал он.

– Пожалуйста, продолжайте. Расскажите мне, что было дальше, – попросила Сибель, будто он ничего и не сделал.

– Больше рассказывать, в сущности, и нечего, если только вас не волнует детальное описание битвы, а я не думаю, что это может вас заинтересовать. Ричард – невозмутимый человек. Он не забыл сказать своему старшему сквайру, одному из рыцарей, посланным к Джилберту Бассетту, что надо предупредить его о том, что мы угодили в ловушку, и разрушить мост, соединяющий армию с замком. Догадываюсь, что его там была настоящая сеча.

Последовала небольшая пауза. Спустя несколько часов, Сибель с восторгом бы отзывалась об ударе, нанесенном делу короля. Ее отец не нарушил бы клятвы верности, данной Генриху, но Сибель такой клятвы не давала и не видела роичин, почему ей не следует высказывать свою точку зрения – в безопасной компании, конечно. Однако стоило рубахе разойтись и обнажить тело Уолтера, демонстрируя несколько гноящихся рубцов и ужасный синяк на плече, Сибель вдруг подумала, что только благодаря некоему чуду битва не сложилась по-иному. Что, если бы именно Уолтер остался лежать на поле брани перед замком Монмут? Но разве другие мужчины не имели жен, сестер, матерей? Она, конечно же, не радовалась их смерти. Вдруг Сибель содрогнулась, вспоминая ввалившиеся глаза матери и бабушки, когда их мужья уходили в бой.

– Что-нибудь не так? – спросил Уолтер, почувствовав дрожь, пробежавшую по ее телу.

– Нет, все нормально, – ответила девушка. – Просто дотронулась до мокрого рукава. Стоя на коленях у огня, я разогрелась от работы.

А когда он, не вполне удовлетворенный ответом, смерил ее недоверчивым взглядом, она принялась лихорадочно придумывать, чем бы отвлечь его внимание, и вспомнила странную фразу, которую он обронил во время своего повествования.

– Вы догадываетесь, что там была настоящая сеча? – вопросительно повторила она. – Что вы имеете в виду? Вас там не было?

– Был, – ответил Уолтер, печально усмехнувшись. – Меня уверили, что я выполнил свой долг, но, сказать по правде, я не очень хорошо помню прибытие армии и то, что произошло после. Когда я очнулся в Абергавенни через день после битвы, то решил, что меня взяли в плен.

– Вам нанесли удар в голову? – обеспокоено спросила Сибель, поспешно поднявшись на ноги и заглянув Уолтеру прямо в глаза. – У вас случались другие провалы памяти?

– Нет, и мне не нанесли удар в голову. Это весьма странно. Я думал так же, как и вы, но голова была единственной уцелевшей частью моего тела. Дэй тоже думал, что меня, должно быть, оглушили, ибо я въехал в замок, свалился на свою походную кровать и не приходил в себя все то время, пока они переносили меня в палату, разоружали и зашивали. Он велел лекарю хорошенько осмотреть мою голову. Лекарь сказал, что там нет следов удара. Я и сам это чувствовал, и все как будто было хорошо.

– Не могу сказать, что я высокого мнения о знаниях лекарей, – заметила Сибель, рассматривая синяк, который открыла. Она разрезала еще несколько ниток и скинула рубаху, разглядывая остальные ссадины на теле Уолтера, и покачала головой. – Здесь что-то не так, – пробормотала она скорее себе, чем ему. – Другие ссадины сливаются в желто-зеленые тона, и здесь нет опухоли.

Она осторожно прощупала раны, бессознательно подвинувшись ближе. Уолтер в ту же секунду резко отвернул голову в сторону.

– Простите, – сказала Сибель. – Я причинила вам боль? Здесь болит больше всего?

– Нет, – ответил Уолтер сдавленным голосом.

– Сейчас не время для героизма! – резко выпалила Сибель. – Я буду гораздо больше вам благодарна, если вы накричите и позволите мне выяснить, в чем дело.

– Я и не строю из себя героя. Уверяю вас, там, где вы касаетесь меня своей рукой, мне не больнее, чем в любой другой части моего тела.

– Тогда почему же вы отворачиваетесь? – спросила Сибель, ибо голова Уолтера все еще была повернута.

– Потому, что, если я поверну голову и, открыв рот, начну говорить, все кончится тем, что я превращусь в младенца, берущего грудь матери.

Сибель открыла от изумления рот и резко отпрянула, сообразив, что ее хорошо сформированная грудь находилась как раз напротив того места, где был бы рот Уолтера, смотри он прямо перед собой.

– Почему же вы мне ничего не сказали об этом? – недовольно спросила она.

Конечно, она злилась не на Уолтера, а на себя. После первого неловкого диалога насчет того, что Уолтеру необходима жена, она твердо решила следить за своей речью и действиями, помнить, что он ей не отец, не брат и не дядя, но снова забылась. Безопасности ради она подошла к нему из-за спины, откуда могла видеть не хуже и не создавать проблем.

Наступила короткая пауза. Уолтер понимал, что Сибель не ожидала, да и не хотела ответа на свой вопрос. Понимал он также, что, по всей вероятности, ему не следует отвечать, по это желание было непреодолимым.

– Зачем мне жаловаться на то, что доставляет удовольствие? – спросил он.

– Какая грубость! – рассердилась Сибель, но испортила строгость сдавленным смешком.

Ей не удавалось, с печалью думала Сибель, следовать сонету матери и держать Уолтера в постоянной неуверенности, но он был таким забавным, что подобная задача оказалась тяжелой. С первым замечанием насчет жены она, бесспорно ошиблась, и после этого разговор как-то не вязался. Если бы он сказал нечто о любви, она бы постаралась сохранять сдержанность и строгость. Но как можно злиться на такие замечания, какие делал он? Она снова улыбнулась, вспомнив, что «штуковиной, мешавшей ему сидеть на стуле», явился вопрос, который он хотел задать ее отцу.

Ее пальцы продолжали исследовать его синяки, и иногда Уолтер вдруг вздрагивал и говорил:

– Здесь.

Сибель тотчас же отнимала руку, уводила ее и осторожно прикасалась к нему в другом месте.

– Лучше? Хуже?

– Не знаю, – отвечал он, стиснув зубы.

Она прощупала выпуклость плеча, верх, заднюю и переднюю стороны, но не стала ничего спрашивать, ибо почувствовала, как слегка расслабилось тело Уолтера.

– Все не так уж и плохо, – удовлетворенно сказала она. – Вы сломали ключицу рядышком с плечевым суставом. Кость срастется легко. Я опасалась, что вы повредили сустав, что было бы очень скверно, ибо даже когда он заживает, то порой костенеет и причиняет постоянную боль. Лекарь, смотревший вас, – неуч.

– Скорее всего, у него хватало забот о тяжело раненных, – возразил Уолтер.

– Скорее всего, – согласилась Сибель.

Она немного колебалась, как поступить с раной, которую обнаружила. Вправить кость ей не составляло труда, но она сомневалась, правильно ли она это сделала. Лучше спросить совета. Ей также понадобятся мази для порезов: они заживали неважно. Будет гораздо проще, если Уолтер примет баню, тогда можно будет промыть все сразу. Единственной другой серьезной раной была травма левой ноги, из-за которой он и хромал. Сибель подошла к нему спереди и сказала отрывисто:

– Встаньте и снимите чауссы[8].

Уолтер слегка подпрыгнул. Открытие Сибель одновременно порадовало и раздосадовало его. Он тоже боялся, что поврежден сустав, ибо такая рана могла оставить его калекой на всю жизнь. Сломанная ключица была гораздо лучше, но досада заключалась в том, что на некоторое время он стал небоеспособным. Он как раз размышлял, как ему с этим поступить, поэтому приказ Сибель застал его врасплох.

– Нет! – воскликнул он.

Сибель уставилась на него изумленным взглядом.

– Но я должна взглянуть на вашу ногу, – сказала она, – Я не могу осмотреть рану через ткань.

– Вы увидите не только мое разбитое колено, но и нечто другое, – сдержанно возразил Уолтер.

Сибель озадаченно нахмурила брови.

– Я знаю, что мужчины сложены иначе, чем женщины. Вы будете не первым голым мужчиной, которого я видела.

– В подобном состоянии – первым, – отрезал Уолтер. – Ради милосердной Марии, Сибель, найдите мне, чем прикрыться. И позвольте мне просить у вашего отца вашей руки. Когда вы будете моей, то можете делать со мной все, что вам будет угодно.

8

На самом деле Уолтеру не удалось поговорить с лордом Джеффри до прихода следующего дня. Столкнувшись с такой решительностью, Сибель убежала, чтобы заодно и получить авторитетное мнение, и встретила свою матушку, уже направлявшуюся к ней. Поскольку за графом Пемброком ухаживали Рианнон и Элинор, Джоанна была свободна и сочла нужным проверить, чем занята дочь. Более того, она решила, что Сибель и Уолтер оставались наедине уже слишком долго. Джоанну несколько раздосадовал озорной каприз матушки столкнуть молодых людей вместе, ибо она чувствовала, что состояние Уолтера может побудить Сибель на чрезмерную заботливость.

В связи с этим Джоанна отправила Сибель присмотреть Уолтеру для ночлега более уединенное местечко, чем большой зал, и такое, где, по крайней мере, имелась хотя бы койка. В переполненном замке Билта такая задача была не из легких. В конечном счете, Сибель пришлось выгнать своего брата Вильяма с койки и, уложив его на соломенный тюфяк рядом с маленьким Иэном, предоставить его место в прихожей апартаментов ее родителей Уолтеру. Прихожая представляла собой переполненную комнатушку, в которой хватало места ровно настолько, чтобы ступать, тщательно выверяя каждый свой шаг.

Уолтер был доволен. Такое размещение вроде бы делало его уже членом семьи, к которой он так жаждал присоединиться, и являлось еще одним молчаливым доказательством, что его просьбу взять в жены Сибель ждали и приветствовали. Полученное от этого душевное спокойствие позволило Уолтеру без лишних споров уступить Джоанне, когда та решительно сказала, что он отправится спать тотчас же, как его помоют, смажут мазями и вправят ему кость.

О чем Джоанна и думать не думала, так это о том, что пыл Уолтера передастся ему и во сне. По сути дела, первую часть ночи его не тревожили никакие сны: он слишком крепко спал для этого. Однако Уолтер был молод и силен. Образы Сибель – ее груди, прижатой к его щеке, сладкого дыхания, нежно щекотавшего ему ухо, – часто нарушали его безмятежный сон. Уолтер просыпался, затем засыпал снова, только для того, чтобы опять окунуться в страну самых интимных фантазий. После одного из таких пробуждений заснуть ему уже не удалось.

Некоторое время он лежал тихо, ожидая, что бессонница успокоит его, но мозг был так же неуправляем в бодрствовании, как и во сне. В конце концов, тихонько вздохнув от нужды и досады, он присел и осторожно соскользнул с койки, намереваясь сходить в уборную. Возможно, если он освободит мочевой пузырь, другая крайняя необходимость исчезнет тоже. Койка скрипнула, и Уолтер замешкался, поглядывая на братьев Сибель. Было бы неразумно будить мальчиков. Никто из них не шелохнулся, и Уолтер улыбнулся, вспоминая свой собственный крепкий сон в таком возрасте. Он встал, неуклюже набросил халат и начал осторожно пробираться к двери. Не успел он дойти до нее, как почувствовал на своей руке легкое прикосновение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Великая Хартия Вольностей – свод законов, регулирующих права и свободы феодалов в их взаимоотношениях с королем.

Вернуться

2

Кастелян – управляющий или коннетабль замка, назначенный на этот пост владельцем замка, который мог и сместить его.

Вернуться

3

Сюзерен – крупный земельный феодал, государь по отношению к зависящим от него вассалам.

Вернуться

4

Бейлиф – лицо, заведующее административными обязанностями поместья; посредник, взимающий налоги и управляющий поместьем или фермой землевладельца.

Вернуться

5

Серф – полусвободный крестьянин.

Вернуться

6

Апостольник – льняной или шелковый головной убор женщин, закрывавший голову, волосы, подбородок, щеки, шею.

Вернуться

7

Кроссгартеры – длинные тонкие полоски материи или кожи, которые обвязывались крест-накрест вокруг ноги ниже колена и поддерживали таким образом чауссы.

Вернуться

8

Чауссы – нижняя одежда – прототип современных кальсон, их шили, а не вязали, следовательно, их трудно было подогнать под размер; они завязывались на талии и приспосабливались к ногам с помощью кроссгартеров.

Вернуться