Джо Беверли
Властелин моего сердца

Замок Гайяр

Нормандия

Август 1064 года

Леди Лусия подняла глаза от вышивки и тревожно взглянула на мужа, стремительно вошедшего в зал. Граф Гай де Гайяр выглядел озабоченным.

– Что стряслось? – осмелилась спросить Лусия, поднявшись и подставив щеку для поцелуя.

Лицо графа прояснилось, он крепко обнял жену. Лусии хотелось бы так же легко избавить его от всех забот. Но в Нормандии на это мало надежды, да и ему бы это едва ли понравилось. Здешние мужчины не могут обойтись без драк и членовредительства. Рожденная и воспитанная в Англии, Лусия была бы счастлива, если бы жизнь ее протекала спокойно.

Пятьдесят лет жестоких схваток не нанесли Гаю особого ущерба. Он сохранил прямую осанку, густые волосы, а его зеленые глаза по-прежнему были зоркими и проницательными. Единственные изменения, которые леди Лусия сумела заметить в нем после двадцати лет замужества, – в шевелюре графа появилась седина, да глаза потемнели.

– Вот смотри, – сказал он, усаживаясь в кресло у камина – Вот смотри.

Он протянул жене пергаментный свиток и потянулся за вином, которое держали у огня, чтобы сохранить теплым. Подошел любимый пес графа, Роланд, и положил морду хозяину на колени.

Граф наблюдал за женой, любуясь, как она, аккуратно отложив в сторону затейливую вышивку, снова уселась в кресло напротив, небрежным движением расправив шерстяные юбки, раскинувшиеся вокруг ее ног элегантными складками. Гая все еще поражали и восхищали изящество и красота, которые его английская жена привнесла в их грубое и суровое жилище. Под ее виртуозным руководством в доме всегда, даже к концу зимы, было вдоволь вкусной здоровой пищи. Суровость каменных стен смягчали прекрасные гобелены, а граф и его сыновья носили одежду из тонких изысканных тканей, украшенную богатой каймой с узором, достойным самого короля. В замке Гайяр жилось отлично, и Гай хотел, чтобы так продолжалось и впредь.

Лусия развернула пергамент и слегка наморщила лоб, пытаясь разобрать латынь. Это была единственная морщинка на ее миловидном лице, а волосы под белоснежным покрывалом все еще оставались золотистыми. Гай с тайным восхищением спрашивал себя, не известен ли его жене секрет вечной молодости: ей было уже к сорока, но Лусия была прекрасно сложена, отличалась пышными формами и уравновешенным характером. Будучи англичанкой, она была более образованна, чем ее муж, хотя тот и владел в совершенстве нормандским, и текст письма не доставил ей затруднений.

– Бедный граф Гарольд, – сухо заметила она. – Сначала отнесен бурей к берегам Нормандии, затем захвачен в плен Гаем де Понтье, теперь «освобожден» герцогом Вильгельмом, который за это вынудил Гарольда дать клятву помочь ему занять английский трон. Наверное, граф теперь думает, что навлек на себя гнев Божий. – Лусия вновь взялась за вышивание. – Однако едва ли существуют причины, по которым Господь мог отвернуться от графа, который честно, как и подобает второму лицу в королевстве, исполнял свой долг. Но эта клятва может повлечь за собой большие бедствия. Как поступит Гарольд, когда снова окажется дома, в безопасности? Говорят, здоровье короля Эдуарда ухудшается.

– Клятва есть клятва, как бы она ни была получена, – отвечал Гай. – Каждый, нарушивший свое слово, заслуживает проклятия. Вильгельм долго добивался, чтобы Эдуард назначил его наследником английского трона, а теперь он заручился клятвой величайшего из графов.

– Но граф Гарольд не вправе решать, кому быть королем Англии. Это право принадлежит «уитенагемоту», совету мудрейших.[1]

– Возможно ли, что они выберут Вильгельма?

Графиня покачала головой:

– Нет, даже при поддержке графа Гарольда. Они хотят видеть своим королем англичанина – в зрелых годах и на деле доказавшего способность править.

– Такого, как граф Гарольд Уэссекский, – сказал Гай. – Чего Вильгельм ни за что не допустит теперь.

Он тихо выругался.

– Нормандец опасается славной кровопролитной войны? – проговорила Лусия. – Должно быть, сказывается возраст.

Но ее поддразнивание не облегчило тревоги мужа. Звук рога у ворот замка изменил направление ее мыслей. Без сомнения, он оповещал о возвращении двух младших сыновей де Гайяра, выезжавших с отрядом рыцарей на поиски банды мародеров.

– Эмери, – догадалась она.

Гай кивнул.

– Больше не видать ему поездок в Англию.

У Гая было три сына и две дочери от первой жены. Но их брак с Лусией Бог наградил всего одним ребенком. Лусия хотела, чтобы ее сын не только овладел воинственными навыками нормандца, но и хорошо усвоил английские обычаи и культуру. Поэтому с раннего детства Эмери де Гайяр каждый год проводил часть лета в Мерсии.[2]

– Моя семья никогда бы не позволила нанести вред Эмери, – запротестовала Лусия. – Если Эдвин еще молод, всегда есть Гервард.

Граф Гай фыркнул:

– По-моему, твой брат просто безумец! Он слишком привержен древним обычаям. Что за черт дернул его украсить кожу Эмери этими метками!

– По английской традиции они – знаки великого почета.

– И повод для насмешек в Нормандии! А кольцо, что он ему дал?

– Дружба с великим человеком, скрепленная даром кольца, – большая честь… – Она внезапно замолчала и, побледнев, посмотрела на мужа.

– Это предполагает также определенные обязательства?

Лусия кивнула.

– И что же будет делать Эмери, если эта борьба за трон Англии приведет к вооруженному столкновению между мужчинами Мерсии, включая Герварда и Эдвина, с одной стороны, и герцогом Вильгельмом и всеми де Гайярами – с другой?

Лусия не знала. Дрожь охватила ее при одной мысли об этом.

– Пока вопрос о престолонаследии не разрешится, не бывать твоему сыну больше в Англии, – твердо сказал Гай.

Внезапно во дворе замка раздался шум. Гай подошел к узкому окну. Внизу теснились лошади, собаки, слуги и воины, а причиной суматохи послужили два его младших сына. Безотчетно граф оглядел их, не ранены ли. У Эмери на руке виднелась окровавленная повязка, но, судя по тому, как он оттолкнул со своего пути встречного воина, рана не доставляла ему особых неудобств.

Подошла Лусия. Взглянув через плечо мужа, вскрикнула и заспешила вниз, требуя принести горячую воду и ее целебные травы.

Молодые люди, оба высокие и сильные, были совершенно разными. К своим двадцати и восемнадцати годам они почти полностью сформировались и возмужали. Долгие суровые часы занятий с оружием с раннего детства сделали их руки и плечи сильными, ноги – крепкими и мускулистыми, движения – ловкими и проворными.

Роджер, последний сын первой жены Гая, был массивным и крепким, как и его старшие братья. Он выглядел так, будто ствол падающего дерева отскочил бы от него, не сбив с ног. Эмери, сын Лусии, был более тонкого и легкого телосложения. Древесный ствол убил бы юношу наповал, но тот был достаточно ловок, чтобы уклониться от столкновения.

Оба были гладко выбриты, но Роджер коротко остриг свою темную шевелюру на нормандский манер, светлые же волосы Эмери свободно падали ему на плечи. Юноша с достоинством придерживался английских обычаев, несмотря на насмешки и поддразнивание братьев, но, возможно, теперь, когда его тело было расписано татуировкой, у него не оставалось выбора. Даже на расстоянии Гай мог видеть синий крест на левом плече сына и фантастического, изогнувшегося в прыжке зверя, украшавшего его правую руку ниже локтя, включая тыльную сторону ладони.

Под влиянием Лусии все мужчины дома Гайяров носили одежды из тончайшего полотна, скроенные и расшитые вышивкой так, как было под силу только англичанкам. Подобно всем нормандцам они старались нацепить на себя столько изготовленных в Англии золотых украшений с драгоценными камнями, сколько были в состоянии добыть. Английские золотых дел мастера считались лучшими в Европе.

Эмери любил одеваться в яркие цвета, а английские родственники одарили его множеством изысканных украшений. Вот и сейчас на нем было два золотых браслета с гранатами, стоивших приличного состояния. Свои вкусы он почерпнул у Лусии и ее родных. Когда он достиг зрелости, то стал удивительно похож на брата своей матери, Герварда. Из-за манеры одеваться Эмери казался чужеземцем в родной стране. Иногда Гай думал, что зеленый цвет глаз – это единственное, что ему удалось передать младшему сыну.

Гай налил вина еще в два серебряных кубка. Его жизнь могла оказаться гораздо легче, если бы он не повстречал Лусию, но ни в коем случае не приятнее. Лусия стала светом и теплом его жизни, а ее упрямый сын был его любимцем. Граф надеялся, что юнец не догадывается об этом.

Молодые люди с шумом ворвались в зал, неся с собой запах свежего воздуха, лошадей и крови.

– …никакой необходимости убивать их всех! – кричал Эмери.

– Какой смысл привозить их сюда – чтобы повесить? – с насмешкой спрашивал Роджер.

– Правосудие.

– Саксонское сюсюканье. Они преступники и убийцы.

– Вам удалось выполнить задачу? – вмешался Гай.

Два голоса слились, но Роджер ухитрился перекричать брата:

– Нескольким удалось ускользнуть, но мы убили восьмерых.

Эмери открыл было рот, но, взглянув на отца, прекратил спор и подошел взять предложенное вино.

– Как тебя ранили? – спросил Гай.

– Стрелой. Всего лишь царапина.

– Тем не менее мать собирается заняться ею.

Эмери недовольно скривился, когда Лусия влетела в зал.

– Это пустяки, мама.

– То же самое говорил последний, угодивший на кладбище, – язвительно заметила она. – Если тебе хватило смелости получить эту рану, наберись отваги, чтобы принять лечение. Садись.

Он уселся на скамейку, и Лусия принялась осторожно разматывать повязку. Гай сжалился над сыном и, чтобы отвлечь его мысли от происходящего, протянул ему свиток. Письмо.

Эмери отставил кубок с вином и погрузился в чтение.

– Это… – Он внезапно прервался и с силой втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда мать резко содрала последний виток повязки, обнажив рану, из которой тут же полилась кровь.

– Рана чистая, – запротестовал сын.

– Предоставь мне судить об этом, – сказала графиня, промывая и ощупывая рану.

Эмери снова вернулся к документу.

– Должно быть, его силой вынудили дать клятву… Мама! – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Граф Гарольд никогда бы добровольно не поклялся поддержать притязания герцога на трон.

Гай забрал у сына пергамент, вложив ему в руку кубок с вином.

– Тогда ему следовало умереть, прежде чем поклясться, – уверенно заявил он. – Клятва есть клятва. Что ты о нем знаешь?

Эмери отхлебнул большой глоток.

– Граф Гарольд? Я никогда не встречался с ним… – Он остановился, так как мать нащупала что-то в глубине раны. Спустя какое-то время юноша продолжал: – Граф пользуется уважением и отличный военачальник. Многие годы он от имени короля управлял Англией и стал бы хорошим монархом. – Эмери с вызовом посмотрел на отца.

– Он стал бы клятвопреступником, – возразил Гай.

Эмери осушил кубок и сидел, вглядываясь в глубину отполированной чаши.

– Если совет витанов выберет Гарольда королем, – сказал он наконец, – и Гарольд согласится, что тогда сделает герцог Вильгельм?

– Введет армию.

Эмери побледнел, возможно, из-за жгучего порошка, которым Лусия посыпала его рану. Но Гай и мысли не допускал, что от Эмери ускользнет скрытый смысл происходящих событий. Глядя перед собой, Эмери де Гайяр уронил на пол серебряный кубок, и раздавшийся звук был подобен удару меча о щит.

Женский монастырь Канн

Нормандия

Февраль 1066 года

Комната для посетителей в женском монастыре в Кане была небольшой, но очень удобной. В этот горький день в ней было особенно уютно, потому что два ее узких окна были забраны стеклами, а в огромном каменном очаге пылал огонь. Золотые солнечные лучи, проникавшие сквозь мелкие стеклышки окон, подобно драгоценным камням, обманчиво вспыхивали яркими искрами на стенах и вышитых подушках дивана. Однако веселая игра света не привлекала внимания трех человек, находившихся в комнате. Они словно окаменели.

Двое мужчин были воинами – высокими, мускулистыми, одетыми в изрядно поношенные доспехи и платье. Один – уже старик с седыми волосами и натруженными узловатыми руками с искривленными суставами. Другой – много моложе, шатен и, если не считать возраста, как две капли воды походивший на старшего, без сомнения, его отца.

Третьей была девушка в белом одеянии послушницы. Льняное платье ладно сидело на ее мальчишеской фигуре. По спине спускалась толстая каштановая коса, прикрытая нежным батистовым покрывалом. Тонкие черты лица девушки еще сохраняли детскую мягкость, но в линии губ угадывалась решительность, а большие карие глаза светились умом.

Старший из мужчин, Жильбер де Л'От-Виронь, чувствовал себя неловко в столь изысканной обстановке. Он то принимался ходить, то останавливался, будто опасаясь повредить что-либо из ценных предметов. Марк, его сын, прислонился закованными в доспехи плечами к белой стене, нимало не заботясь о том, что может оставить на ней царапины. Дочь Жильбера, Мадлен, сидела спокойно, выпрямившись, подобно жемчужине в золотой оправе, являя собой идеальный образ монахини.

Но за маской невозмутимости Мадлен скрывалось отчаяние. Две недели назад, на ее пятнадцатилетие, когда мать-настоятельница подняла вопрос о принятии ею монашеского сана, Мадлен вдруг осознала, что вовсе не хочет быть монахиней. Но у нее не было выбора, потому что эту участь предначертала ей ее мать на смертном одре, чтобы она молилась о спасении душ всех членов семьи де Л'От-Виронь. Неожиданный визит отца предоставил ей шанс убедить его изменить ее судьбу. Если бы она могла набраться храбрости попросить его об этом!

– Так что повсюду обстановка накалилась, – мрачно вещал лорд Жильбер, беспокойно расхаживая по комнате и бренча оружием. – Одному Богу известно, когда мы сможем в следующий раз навестить тебя, дочка. Теперь, когда Эдуард, король Англии, умер и англичане короновали этого графа Гарольда, придется нам поработать мечами.

– Надеюсь, англичане не одумаются, – сказал Марк, ковыряя в зубах. – Где война, там и трофеи. Герцог нам кое-что задолжал.

Жильбер хмуро взглянул на сына.

– Мы исполняем долг по отношению к сеньору ради спасения своих душ, а не ради выгоды.

– Кое-какие земные награды тоже оказались бы кстати. Мы десятилетиями сохраняли верность герцогу, и что это нам дало?

– Но почему англичане не захотели признать королем герцога Вильгельма? Ему ведь обещали корону, разве не так?

Марк насмешливо фыркнул:

– Если бы я был англичанином, то никогда бы не признал королем иностранного захватчика. И это только лучше для нас.

Жильбер гневно осудил слово «захватчик», и они снова принялись спорить. Мадлен вздохнула. Ей не нравилась любовь ее брата к войне, но она понимала, что никаких других шансов поправить свое положение у семьи, оказавшейся в это беспокойное время на грани нищеты, нет.

Поместье От-Виронь находилось в Вексене, на территории, служившей предметом бесконечных распрей между Нормандией и Францией, и за последнее десятилетие понесло значительный урон. Жильбер был преданным вассалом герцога Вильгельма, постоянным участником его борьбы за земли и власть, и герцог взамен одаривал его семью милостями, когда у него была такая возможность. Одной из таких милостей было принятие Мадлен в монастырь, основанный герцогом и герцогиней. И если бы на войне с Англией были захвачены трофеи, мужчины из семьи От-Виронь уж точно не остались бы внакладе.

Монастырский колокол зазвонил к вечерне, и Мадлен встала. Отец и сын прекратили перебранку.

– Ах, – сказал лорд Жильбер, не пытаясь скрыть облегчения. – Пришло время нам расстаться. – Он положил руку на голову дочери. – Молись за нас, дочка. Скоро ты станешь настоящей Христовой невестой.

Когда мужчины взяли свои подбитые мехом плащи, Мадлен наконец набралась мужества:

– Отец!

Он обернулся:

– Да?

У нее бешено забилось сердце и внезапно пересохло во рту.

– Отец, возможно ли сделать так, чтобы я не приняла обета?

Он хмуро взглянул на нее.

– О чем ты говоришь?

Мадлен бросила отчаянный взгляд на брата, но его лицо выражало лишь любопытство.

– Я… я не уверена, что мое призвание – стать монахиней.

Лорд Жильбер еще больше нахмурил брови.

– Что?! Если бы ты осталась дома и я нашел для тебя мужчину, ты бы вышла за него замуж. Это то же самое. Твоя мать предназначила тебя принять постриг и молиться за всю нашу семью. И вот пожалуйста!

Мадлен старалась удержать слезы.

– Но… но разве я не должна была почувствовать что-то, отец?

Он разразился гневной тирадой:

– Ты чувствуешь мягкие одежды на своем теле и добрую пищу в животе. Будь благодарна за это! – Затем черты его смягчились. – Ты здесь по обязательству, Мэдди. У нас нет столько денег, чтобы выкупить тебя. И что потом? Когда дело пойдет о замужестве, можно рассчитывать только на жалкие отбросы. Мы не богаты и не могущественны. Хотя, возможно, – добавил он без всякой уверенности, – если начнутся сражения в Англии и будут трофеи, добыча…

Мадлен устремила умоляющий взгляд на брата, который когда-то был для нее образцом героя. Он пожал плечами:

– Мне не хотелось бы быть монахом, но ведь с женщинами все иначе. Сейчас мы не можем найти тебе подходящего мужа.

– Но я хотела бы просто остаться дома и присматривать за вами обоими, – возразила Мадлен.

– Мэдди, за те пять лет, что ты провела здесь, От-Виронь превратился в руины, – сказал Жильбер. – Наши владения посреди поля битвы.

– У меня нет дома? – в отчаянии прошептала Мадлен.

– Твой дом здесь, – возразил отец. – Гораздо лучший, чем ты могла ожидать, разве что герцог решил бы щедро одарить тебя. Настоятельница очень довольна тобой. Ты прилежная ученица, и совершенно ясно, станешь отличной целительницей. Кто знает? Может, ты и сама станешь настоятельницей.

Жильбер старался нарисовать перед дочерью радужную картину, и каждое сказанное им слово было правдой. Мадлен удалось улыбнуться отцу. Он по-своему любил ее и не хотел думать, что она несчастна. Отец погладил ее по голове.

– Здесь лучшее место для тебя, Мэдди, поверь. Мир жесток для людей. Благослови тебя Бог, дочка.

Мадлен присела в реверансе.

– Бог в помощь, – тихо и безнадежно прошептала она.

Но Марк обернулся в дверях:

– Снаружи жестокая жизнь, сестренка. Ты уверена, что хочешь испытать ее?

Уверена – сильное слово, и Мадлен заколебалась, но затем кивнула.

– Тогда повремени с обетами. Эти английские дела скоро завертятся, я убежден. Если мы победим, я приеду и выкуплю тебя.

С этим неосторожным обещанием он удалился. Слезы, так долго сдерживаемые Мадлен, хлынули из ее глаз. Слова Марка не были реальностью. Ее страстное стремление к свободе тоже было лишь мечтой.

Мадлен отерла слезы. Но мечту нельзя стереть так же легко. Девушка рассматривала картину на стене. Вышивка шелковыми нитками по шелку изображала Христа в пустыне, искушаемого мирскими соблазнами, прельщавшими и ее.

Мадлен страстно хотела сама испытать все чудеса жизни, а не только читать о них. Она томилась желанием путешествовать по скованным льдом землям и по жгучим пескам Святой земли. Ей хотелось бы танцевать, скакать на лошади и почувствовать, каково это – когда мужчина касается губами ее губ…

Направляясь в часовню, чтобы присоединиться к монахиням, поющим вечерние молитвы, Мадлен лелеяла в душе искры надежды, вспыхнувшие благодаря сорвавшимся с языка словам брата. Она не станет спешить с постригом.

Вестминстер

Англия

Январь 1067 года

– Я остаюсь в Англии.

Эмери де Гайяр решительно смотрел в лицо отцу, но в каждой линии его стройного тела чувствовалось напряжение.

– Ты сделаешь, как я говорю, – категорично отрезал граф Гай.

Их постоянные столкновения с сыном продолжались уже два месяца, со времени битвы при Гастингсе, с тех самых пор, как Сенлак[3] стали называть Озером крови.

Гарольд и большинство членов его семьи были убиты. Победоносные нормандцы двинулись на Лондон, почти не встречая значительного сопротивления, и там Вильгельм наконец получил признание, которого добился силой оружия. «Уитенагемот» провозгласил его законным королем, и в день Рождества архиепископ Йоркский короновал Вильгельма в Вестминстерском аббатстве, основанном королем Эдуардом.

Теперь для многих нормандцев настало время возвращаться домой.

Вильгельм щедро одарил властью и захваченными землями тех, кто сражался за него. Гай получил отличное имение Роллстон и обширные территории возле уэльской границы. Некоторые знатные лорды должны были остаться, чтобы послужить основой нового королевства. Большинство же стремились поскорее вернуться в свои владения, пока какие-нибудь авантюристы не покусились на их имущество или жен. Постоянно оставались в Англии – в расчете получить за военную службу землю и другую добычу – главным образом младшие сыновья дворянских семей, а также наемники, возводя в пограничных областях страны новые замки и создавая подчиненные Вильгельму марки.[4]

Здесь не было места Эмери, уже терзавшемуся тем, что хранил верность Вильгельму. За несколько месяцев он ожесточился, погрубел, стал упрямым и несговорчивым. Конечно, он был тяжело ранен в битве и находился на волосок от смерти…

– Нет.

Это слово, подобно бомбе, взорвалось в мертвой тишине маленькой комнаты. Первый раз в жизни Эмери так дерзко возразил отцу.

Граф отвернулся, не обращая внимания на протест, словно он никогда и не был высказан.

– Завтра мы отправляемся на побережье, – сказал он оживленно. – В Нормандии будет много работы, поскольку Вильгельму придется подолгу отсутствовать. Ты мне нужен в замке Гайяр, пока я стану помогать герцогине с государственными делами.

Граф оглянулся. Эмери был бледен и очень напряжен. Сын оставался таким со времени решающей битвы. Сразу после Сенлака, обессиленный, страдающий от боли и смятения, он горько рыдал в объятиях отца. Когда же поправился, то дважды отчаянно, до бесчувствия, напивался. Хоть рана и заживала, это не вернуло ему прежнего здоровья и душевного равновесия. Поэтому Гай стремился поскорее увезти его из Англии домой, в Нормандию, к Лусии.

– Роджер может помочь тебе с Гайяром.

– Я оставляю Роджера присматривать за Роллстоном.

Это вызвало взрыв возмущения.

– Роджера?! Да разве он отличит овцу от волка?

– А зачем ему это нужно? Он будет поддерживать порядок.

– Силой оружия? Он разорит имение!

– Всю Англию удерживают силой оружия, – возразил Гай. – Ты нужен мне дома.

Эмери замолчал и отвернулся. Он потянулся рукой к левому плечу, все еще перевязанному, потому что глубокая рана от удара боевым топором еще не полностью зажила. Ему повезло, что он совсем не лишился руки, а то и жизни. Юноша выглянул наружу сквозь узкое окно, под которым виднелись тростниковые крыши лондонских домов.

– Мой дом здесь.

– Клянусь Богом, нет! – проревел Гай, дав волю своему страху и ярости.

Он подтолкнул Эмери к стене.

– Ты нормандец!

Глаза Эмери вспыхнули.

– У меня есть еще и мать!

Он попытался вырваться из рук отца. Гай без колебания теснил его влево, пока Эмери, едва переводя дух, не перестал сопротивляться.

– Ты нормандец, – спокойно произнес Гай в нескольких дюймах от лица сына. – Повтори.

– Я нормандец, – выпалил в ответ Эмери. – Другое дело, горжусь ли я этим. – Он глубоко вздохнул. – Король избрал своим местопребыванием Англию, отец, а он, конечно же, истинный нормандец. Пусть даже он заявляет, что в его жилах течет английская кровь.

Гнев и ужас охватили Гая.

– Это государственная измена, ты… – Он шарахнул Эмери о стену.

Эмери вскрикнул от боли.

Гай заставил себя отпустить сына, чтобы не покалечить его. Притязания Вильгельма на английский трон основывались на его заявлении о кровном родстве с английскими королями Этельредом и Кнутом через его бабку Эмму. Хотя она и была всего лишь вдовой обоих королей и не могла передать королевскую кровь внуку, этот вопрос не дозволялось обсуждать никому, даже Эмери, любимому крестнику Вильгельма.

Что сказала бы Лусия, узнай она, что Гай рискнул потревожить заживающую рану сына, чтобы утвердить свою волю? Уж точно ничего приятного. Но Лусия была слишком мягкой и доброй, чтобы достойно воспитать нормандца. Теперь, когда он перестал нянчиться с мальчишкой, как наседка, жизнь едва теплится в нем.

Граф обернулся:

– Я не потерплю, чтобы мой сын стал предателем!

– Ради всего святого, – закричал в ответ Эмери, – я убивал за короля, как подобает доброму нормандскому вассалу! Англичане поднялись, чтобы дать отпор захватчикам, и я вонзал в них свое копье, отсекал им руки и головы… – Он стиснул зубы и дышал глубоко и прерывисто, словно только что примчался прямо с поля той битвы.

– И тебе это понравилось, не так ли? – со злостью спросил Гай, вплотную подойдя к сыну. – Вошел во вкус охоты на крестьян? Почему же еще ты желаешь остаться здесь, ну?

Граф успел удержать занесенный над ним кулак сына, но только и всего. Эмери был теперь высоким и сильным. Сжимая запястье юноши, Гай с трудом сдерживал сына, тогда как совсем недавно он побеждал – или ему позволяли это. Ни один из них не включил в игру вторую руку, помня о раненом плече Эмери. Мускулистой руке отца не удалось преодолеть сопротивление руки сына. Они зашли в тупик. Их силы оказались равны. Оба вынуждены были признать это.

Эмери глубоко вздохнул и расслабился. Щеки его слегка окрасились, в глазах мелькнул веселый огонек.

– Можешь отпустить меня, отец, – сказал он спокойно. – Извини.

Гай осторожно освободил сына, облегчив боль в своих натруженных пальцах. Эмери отодвинулся, рассеянно потирая сдавленное запястье.

– Я был бы счастлив никогда больше не видеть обнаженного меча, – тихо сказал юноша. – Но мне не избежать этого. Если я останусь здесь, возможно, мне удастся помочь.

– Помочь? Кому? Герварду?

Гай боялся, что Эмери примкнет к наставнику его отроческих лет. Герварда Мерсийского не было в Англии во время решающей битвы, но прошел слух, что он вернулся и поклялся сбросить нормандцев в море.

Эмери удивленно обернулся:

– Нет.

– Ты не собираешься помогать ему в его противостоянии Вильгельму?

Эмери горько рассмеялся:

– После всего, через что мне пришлось пройти, ты думаешь, что теперь я стану предателем?

– Тогда кому? – спросил Гай, искренне озадаченный. – Кому ты собираешься помочь? Вильгельму?

Эмери отошел от окна и стал взволнованно ходить по комнате.

– Народу, – сказал он наконец. – Мне кажется, я смогу помочь английскому народу приспособиться к новым условиям. В этой прекрасной стране есть очень много хорошего. Грешно равнодушно смотреть, как все это сгинет под подошвой военного сапога. Я понимаю обе стороны. Англичане считают нормандцев варварами. Для нормандцев же английские обычаи – вздорные причуды.

– И чье же мнение ты собираешься изменить? – раздраженно спросил Гай.

Грустная улыбка промелькнула на губах Эмери.

– И тех и других, полагаю.

Гаю хотелось прервать сына, сказав: «Единственное, в чем они будут согласны, так это в желании разорвать тебя на мелкие куски». Но эта улыбка обезоружила его.

– Ты можешь взять себе Роллстон, – неожиданно для самого себя сказал он.

Эмери покраснел от удивления.

– Но Роджер…

– Я пока ничего ему не говорил. Есть ведь еще земля возле Уэльса. Он может взять ее. Если характер валлийцев не изменится, твой брат получит возможность сражаться на границе, сколько его душе угодно.

Эмери воспринял слова отца с удивлением и легким недоверием.

– Спасибо.

– Роллстон принадлежал Герварду, – угрюмо сказал Гай. – Так что места тебе знакомы. Ты постараешься сделать имение прибыльным. Однако я должен взять с тебя слово, что ты не будешь иметь никаких дел с этим безумцем.

Когда-то это было бы воспринято как приказ, но сейчас Эмери потребовалось время, чтобы поразмыслить. Гай знал, что теперь перед ним настоящий мужчина. Ему было больно потерять своего последнего ребенка, но он испытывал гордость, видя, каким он стал. Эмери обладал мужеством более глубоким и сложным, чем просто способность тупо убивать… и быть убитым.

– Я даю тебе слово, что не сделаю ничего против короля, – сказал наконец Эмери. – Но если я смогу убедить Герварда помириться с Вильгельмом, то не пожалею на это сил.

Раздражение и гнев вновь охватили Гая. Неужели все опять начнется?

– Этот человек способен повелевать душами людей, Эмери, – предостерег Гай. – Стоит только попасть под его влияние.

– Ты не слишком-то доверяешь мне, верно?

– Я встречался с этим человеком, – решительно сказал Гай. – Он безумен, но это особый вид сумасбродства, которое, подобно маяку, светит в темноте. Если уж он поднял руку на Вильгельма, он будет стоять на этом до самой смерти. Бог знает, сколько людей он увлечет за собой в ад. Дай слово, что не станешь его разыскивать, если только речь не пойдет о его примирении с Вильгельмом. Или ты поклянешься в этом, или отправишься домой в цепях. – Его сын снова прошелся по комнате. – Я сделаю это, Эмери.

– Я знаю, – небрежно ответил юноша. – Мама часто замечала, как сильно я похож на тебя.

Хриплый отрывистый смех, полный веселой ярости, вырвался из горла Гая. Его охватило желание отколотить неразумного юнца, даже если для этого пришлось бы позвать с полдюжины стражников.

Эмери взглянул отцу в лицо, и радость вернулась к Гаю.

– Я даю тебе слово, отец.

Гай не стал рисковать. Из кармашка на поясном ремне он вытащил маленький ковчежец из слоновой кости и, открыв его, представил взглядам кусочек Истинного Креста Господня, хранившийся там.

– Клянись на нем.

Взглянув на отца с добродушной усмешкой, Эмери положил руку на коробочку.

– Перед Крестом Господним, – без колебания произнес он, – я клянусь, что не стану искать с Гервардом встречи, если это не будет ради того, чтобы доставить его к Вильгельму за помилованием.

Гай удовлетворенно кивнул и спрятал реликвию. Он коснулся рукой тяжелого золотого кольца на среднем пальце правой руки сына.

– Лучше бы ты отдал кольцо мне. Эмери отдернул руку.

– Нет! – Он немедленно сбавил тон. – Прости, отец, но я не могу просто так отказаться от него. Я не являюсь человеком Герварда, как подобало бы другу по кольцу, но я надеюсь, что сумею принести пользу как ему, так и королю. Если наступит день, когда не смогу этого сделать, я верну кольцо Герварду.

– Только не лично.

– Хорошо, не лично, – согласился Эмери.

Гай осторожно обнял сына за плечи.

– Я все еще думаю, что мудрее было бы свалить тебя с ног и отволочь домой.

Эмери только пожал плечами:

– Wyrd ben ful araed.

– И что же это значит? – строго спросил Гай.

Меньше всего ему хотелось сейчас вспоминать о смешанном происхождении своего сына.

– «Судьбу нельзя изменить», – сообщил Эмери. – И я думаю, что моя судьба в Англии, отец.

Гай позволил сыну отойти, стараясь обуздать сильное желание двинуть кулаком по перевязанному плечу Эмери.

– Клянусь муками ада, зря я уступал дурацкой идее твоей матери отправлять тебя в эту проклятую страну на лето.

– Что ж, – беспечно сказал Эмери. – Иногда и я думаю так же. Но теперь слишком поздно что-либо менять.

И прежде чем отец успел ответить, юноша вышел.

Женский монастырь Кан

Нормандия

Март 1068 года

Мадлен спешила на вызов матери-настоятельницы, приподняв юбки монастырского одеяния. Она была в огороде для выращивания лекарственных трав, тогда как ей следовало находиться в скриптории, мастерской для переписки рукописей. Поэтому ее и не смогли легко отыскать. За это придется принести покаяние. Конечно, ей грозили неприятности и за бег тоже, но вокруг не было никого, кто мог бы увидеть этот ее безобразный поступок.

Добежав до места, девушка остановилась на миг, переводя дух, поправила покрывало и постучала в дубовую дверь. Получив разрешение, она вошла и в изумлении застыла. Вместо настоятельницы ее ожидала Матильда, герцогиня Нормандская. Теперь она стала также некоронованной королевой Англии, припомнила Мадлен.

– Входи, сестра Мадлен, – сказала Матильда.

Первой тревожной мыслью Мадлен было, что настоятельница, отчаявшись научить ее благопристойному поведению, решила пожаловаться герцогине, чтобы та отчитала ее. Или хуже того, принудила ее принять постриг. Мадлен все еще тянула с этим делом. В Англии уже состоялось сражение; ее отец и брат были щедро вознаграждены; у нее оставалась надежда… Но, конечно, вряд ли такие мелкие вопросы могли интересовать герцогиню.

Матильда жестом указала Мадлен на маленькую скамеечку возле своего кресла. Усевшись, та принялась украдкой разглядывать знатную леди. Герцогиня была покровительницей монастыря, и поэтому девушка ее знала, но никогда прежде Мадлен не приходилось видеть ее так близко. Не верилось, что эта дама небольшого роста и хрупкого телосложения – жена грозного герцога и родила ему шестерых детей. Но у нее были решительные нос и подбородок и проницательные темные глаза.

– У меня печальные новости для тебя, дитя, – сказала герцогиня. – Ты уже получала известие, что твой отец ранен в сражении при высадке герцога в Англии. Рана тогда не казалась смертельной. Но наш Спаситель решил иначе. Она никак не заживала, и несколько месяцев спустя твой отец умер от сердечного приступа и упокоился на небесах.

Девушке было жаль, что она никогда больше не увидит отца, но она не могла не задуматься, поможет эта потеря или помешает осуществлению ее мечты:

– Я буду молиться о его душе, ваша светлость, – промолвила она.

– Более того, – продолжала герцогиня, и Мадлен подняла на нее встревоженный взгляд. – Твой брат Марк утонул две недели назад, возвращаясь из Англии.

Мадлен оцепенела. Марк мертв?! Девушку охватила дрожь… У нее в руке был зажат кубок с вином, и она отхлебнула глоток, чувствуя, как горе захлестывает ее, мир переворачивается и надеждам приходит конец.

Неужели Марк утонул, когда возвращался, чтобы выкупить ее свободу? О чем только она думает? Ведь она должна скорбеть о безвременно оборванной в самый разгар триумфа молодой жизни?! Слеза покатилась по ее щеке, и Мадлен смахнула ее рукой.

– Я буду молиться о его душе тоже, ваша светлость, – пробормотала она.

И тут Мадлен пришло в голову, как это необычно, что герцогиня Нормандская лично явилась, чтобы сообщить простой послушнице эти печальные вести.

– По просьбе твоего отца, дитя, твоим опекуном теперь является мой венценосный супруг. Он отправил меня поговорить с тобой о твоем будущем. Тебе известно, – спросила герцогиня, – что после коронации в Англии король пожаловал твоему отцу баронство за его долгую и преданную службу?

Мадлен кивнула. Это баронство было главным предметом ее мечтаний.

– Баддерсли, – сказала она.

– Это процветающее имение, примыкающее к одной из древних дорог, проложенных в Англии римлянами. Оно было частью земель, принадлежавших человеку по имени Гервард, я полагаю, сыну старого графа Мерсийского. Мой благородный супруг проявляет милосердие к тем, кто поднял на него руку, если они дадут ему клятву верности. Но этот Гервард – нераскаявшийся, упорствующий мятежник и поэтому лишен своего состояния. Возникает вопрос: кто должен теперь владеть имением Баддерсли?

– И Марк погиб, – ошеломленно сказала девушка.

– Земли теперь принадлежат тебе, Мадлен.

– Мне? – безучастно спросила она. – Они должны отойти монастырю?

Герцогиня внимательно посмотрела на нее, затем ответила:

– Нет. По воле короля Англии ты возвращаешься в мир и должна будешь выйти замуж за человека, который сможет управлять этими землями для тебя.

«Замужество», – подумала Мадлен, чувствуя, что у нее кружится голова. Это была ее мечта. Ее освобождение. Но все не так просто. Если бы Марк внес за нее выкуп, он позволил бы ей самой выбрать мужа. Но теперь скорее всего она и ее земли будут пожалованы некоему мужчине, который понятия не имеет о ее склонностях и стремлениях. Могущественные мужчины зачастую слишком стары. Большинство знатных нормандцев, которых Мадлен знала, были грубыми и нечистоплотными сквернословами с выбитыми зубами.

Девушка взглянула на герцогиню.

– Я обязана это сделать, ваша светлость?

Герцогиня пытливо смотрела на нее.

– Такова воля твоего господина, герцога, короля Англии. Если, конечно, ты чувствуешь истинное призвание к монашеской жизни…

Мадлен принялась ходить по небольшой, скромно обставленной комнате, сжимая в руке деревянный крест, висевший у нее на шее, и пытаясь оценить две линии жизни, открывшиеся перед нею. Одна – монастырь – была знакома и однообразно простиралась, насколько мог видеть глаз, – спокойная, упорядоченная, культурная… и унылая. Другая исчезала в таинственной неизвестности. Что ждало ее там? Доброта или жестокость? Покой или невзгоды? Приключения или скука?

Мадлен остановилась перед висевшим на стене распятием из слоновой кости и помолилась Господу, чтобы вразумил ее. Она часто просила Всевышнего избавить ее от участи монахини. Ну что ж, не зря говорят: «Будь осторожен в своих молитвах, ибо можешь получить то, о чем просишь». Монастырь предлагал ей спокойствие и безопасность, но ничего более. Молитвы и обряды, которые приводили других в состояние духовного экстаза, стали для нее просто обыденностью.

– Нет, – сказала она. – Не думаю, что это мое истинное призвание.

Герцогиня кивнула.

– Таково же мнение настоятельницы, хотя ей и жаль расставаться с тобой. Как я поняла, у тебя особый дар к обучению, во всяком случае, в искусстве исцеления. – Герцогиня поднялась. – Есть множество путей служения Господу, моя дорогая. Настали трудные времена, и король нуждается в тебе.

Мадлен не обманывалась. Король нуждается в ней, чтобы подкинуть какому-нибудь мужчине в качестве награды, как охотник бросает собаке внутренности убитой им дичи.

– За кого я должна выйти замуж, ваша светлость?

– Это еще не решено, – ответила герцогиня. – Тут нет никакой спешки. Пока землями занимается твой дядя.

«Дядя Поль», – подумала Мадлен, нисколько не удивившись.

Семья ее матери, как, впрочем, и семья отца, была небогатой и не очень удачливой. Единственная оставшаяся у Мадлен родственница, сестра ее матери Селия, была замужем за обедневшим лордом Полем де Пуисси. У нее не было детей, но Одо, сын Поля от первого брака, всегда считался кузеном Марка и Мадлен. Поль де Пуисси был последовательным неудачником и быстро сумел перекрыть семье своей жены все пути к успеху.

– Ты обучалась здесь главным образом среди молодых женщин, – продолжала герцогиня, – но тебе следует овладеть придворными манерами. Ты должна присоединиться к моим фрейлинам. Весной я жду вызова в Англию, чтобы воссоединиться с мужем. Поэтому времени вполне хватит, чтобы устроить твое будущее.

«Если определенный мужчина еще не выбран, – подумала Мадлен, – тогда, возможно, есть шанс повлиять на судьбу».

– Я прошу вас о милости, ваша светлость. – Легкая ледяная дымка проскользнула во взгляде герцогини.

Мужество едва не покинуло Мадлен, но она торопливо высказала свою просьбу:

– Миледи, я прошу учесть мое мнение при выборе мне мужа.

Матильда и в самом деле холодно восприняла ее слова.

– Ты что же, полагаешь, что мы, король и я, не в состоянии позаботиться о твоем благополучии, девочка?

Мадлен поспешно бросилась на колени.

– Нет, ваша светлость, простите меня!

Герцогиня три раза притопнула и сказала:

– Ну что ж, ты получила необычное воспитание, и это следует принять в расчет. По крайней мере у тебя хватило отваги… – Герцогиня продолжала постукивать ногой по полу.

Мадлен смотрела на эту ногу, гадая, собирается герцогиня всего лишь простить ее или дарует ей возможность высказать свое мнение.

– Я попрошу моего венценосного супруга, чтобы твое желание было принято во внимание, – сказала наконец герцогиня, и Мадлен от неожиданности вздрогнула. – Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы немного отложить твою свадьбу и дать тебе время определиться.

При этом безмерном великодушии Мадлен удивленно взглянула на герцогиню. Та холодно улыбалась.

– О, встань, девочка. Своим смирением ты добилась, чего хотела.

Мадлен осторожно поднялась.

– Тебе не верится? – спросила Матильда. – Это мудро. Ты знаешь, как я выходила замуж?

– Нет, ваша светлость.

Герцогиня широко улыбнулась, вспоминая прошлое.

– Вильгельм попросил моей руки у отца, а я отказалась. Он был незаконнорожденным и не имел прочной власти на своей земле. Я была несколько груба в своем отказе. Однажды Вильгельм в сопровождении слуги прискакал в Блуа и наткнулся на меня на улице, где я проходила со служанкой и охранником. Он схватил меня и отделал хлыстом.

Мадлен едва не задохнулась, но герцогиня улыбалась с любовью.

– Позже он снова попросил моей руки, и я согласилась.

– После того как он отхлестал вас?

– Именно потому. О, не думай, что мне это понравилось. С того самого дня он ни разу не поднял на меня руки, а если бы вздумал, небеса бы обрушились от нашей ссоры! Но мужчина, который осмелился явиться в крепость моего отца и так обойтись со мной, был именно тем, с кем я хотела бы разделить свою судьбу. – Герцогиня расправила ниспадающие складки свободной юбки. – Я одобряю женщину, решившую взять в руки свою судьбу и пытаться управлять ею. Я буду поддерживать тебя, насколько сумею. Выбор мужа – ответственное и нелегкое дело. Будь осторожна и осмотрительна.

Мадлен кивнула.

– Плащ, – потребовала герцогиня. Мадлен взяла мягкую белую накидку, отделанную красной с золотом каймой, и набросила ее на плечи Матильды, скрепив концы массивной золотой брошью с гранатами на плече герцогини.

Матильда одобрительно кивнула.

– Сейчас я направляюсь в Сен-Луи по делам герцогства. Через две недели я снова заеду сюда и возьму тебя в свою свиту.

Мадлен предстояло присоединиться к королевскому двору и отправиться в Англию, вступить в запретный до сих пор мир мужчин и познать брачное ложе.

Воспитываясь в монастыре, она все же не осталась совсем несведущей. Здесь шепотом передавалось множество небылиц и домыслов о грехах, о бесстыдстве и блуде. К тому же до десяти лет она жила в миру. Мадлен знала достаточно о том, что мужчины делают с женщинами, хотя считала маловероятным вопреки уверениям сестры Адели, что некоторые женщины, подобно мужчинам, могут сходить с ума от похоти. А что касается утверждения сестры Бриджит, что мужчины высасывают из женских грудей волшебную жидкость, чтобы их член затвердел для соития… Подобные мысли были неуместны. Мадлен возвращалась в мирскую жизнь. Это значило гораздо больше, чем просто нежный любовник в ее постели.

Девушка отлично усвоила урок, данный ей герцогиней. Ей нужен сильный мужчина, который сумел бы обеспечить безопасность ее имения на беспокойной земле, – отважный воин и осмотрительный управляющий. Цвет его глаз, размеры его конечностей не имели значения. Тогда у герцога Вильгельма не будет предлога отнять у нее завоеванную привилегию и навязать ей мужа по своему выбору.

Глава 1

Баддерсли, Мерсия

Май 1068 года

Мадлен шла по лесной тропинке, разыскивая в подлеске целебные травы. Имение Баддерсли сильно пострадало сначала под неумелым управлением ее больного отца и беззаботного брата, а теперь от жестокой руки ее дяди, Поля де Пуисси.

Какой смысл в завоевании, если все голодают или умирают от болезней? Запасы лечебных снадобий в Баддерсли почти закончились, а огород целебных трав зарос сорняками. Мадлен привезла с собой небольшой сундучок трав, как лекарственных, так и для кухни – прощальный дар матери-настоятельницы. Но нужно было во много раз больше.

Большая часть растений была ей знакома. Она сорвала пригоршню лапчатки, помогавшей при зубной боли. Когда она будет лучше понимать английский язык, может быть, ей удастся поучиться у местных людей. Но это маловероятно. Не только язык разделял ее с англичанами, но и затаенная злоба, с которой они относились к нормандским захватчикам. Совершенно справедливо, думала она, когда здесь правил нормандец, Поль де Пуисси. Мадлен никогда не любила дядю, а теперь начала его просто ненавидеть.

Все шло совсем не так, как она рассчитывала. После двухмесячной подготовки при дворе Матильды в Руане Мадлен присоединилась к свите герцогини по пути в Англию, имея при себе сундуки с прекрасной одеждой, драгоценности и камеристку. Мадлен немного получилась музыке и танцам и приобрела новых друзей, включая тринадцатилетнюю дочь герцогини Агату и ее шестнадцатилетнюю племянницу Джудит. Девушки быстро нашли общий язык, потому что все собирались обзавестись мужьями в Англии.

Теперь Агата и Джудит обитали в Вестминстере, наслаждаясь празднествами по случаю коронации Матильды в качестве королевы Англии. Мадлен, однако, пришлось остаться здесь, в Мерсии, чтобы «ознакомиться со своими землями». Так выразилась Матильда, добавив, что такой богатой наследнице не стоит болтаться при дворе, где на нее начнется охота, как на кролика, выпущенного впереди собак.

Так ли это на самом деле? Девушка подозревала, что король и королева пожалели о своем обещании учесть ее мнение при выборе супруга.

Мадлен откинула с шеи распущенные каштановые волосы. День стоял жаркий. На ней были только сорочка и простое синее льняное платье с короткими рукавами, подпоясанное гладким кожаным ремнем с двумя карманами – для листьев и корней. Но главной ее задачей сейчас был не сбор растений, а изучение кладовой природы.

Девушка сошла с тропинки, чтобы осмотреть низкий кустарник, и ее юбка зацепилась за ветку. Она подоткнула юбку повыше за пояс, смяв при этом аккуратные складки, уложенные ее камеристкой Дороти, и укоротив платье до длины, более подходящей крестьянке, чем леди. «Дороти упала бы в обморок, увидев меня», – подумала Мадлен с усмешкой.

Но Дороти осталась с вышиванием в руках под дубом и не могла высказать своего неодобрения.

Кустарник действительно оказался белладонной, как Мадлен и рассчитывала. Она постаралась это запомнить. Хотя ягоды были опасны, листья могли помочь тем, кто был возбужден или страдал от боли. Вернувшись на тропинку, девушка заметила гамамелис, бузину и кое-какие мхи, растущие на дубе. Она нашла ежевику. Если Баддерсли будут и дальше управлять в том же духе, то дары леса станут единственной пищей, которая поможет им зимой не умереть с голоду.

Мадлен поняла, почему все начинания ее дяди Поля оканчивались ничем. Он угрожал, орал и пускал в ход хлыст, но не умел организовать людей для работы, как не мог предусмотреть и предотвратить грядущие неприятности. Тетушка Селия была не лучше. Она больше смыслила в управлении, чем ее муж, но ее проповеди и брань из-за любого проступка, ее уверенность, что все ее обманывают, не поощряли к хорошей службе.

Мадлен с треском отломила засохшую ветку с вяза. Это была ее земля. Первое, что она сделает, когда выберет себе мужа, – это вышвырнет отсюда Поля и Селию. И они это знали.

Они были рады убрать ее с глаз долой и не чинили препятствий, когда Мадлен отправлялась изучать окрестности, но отпускали ее при условии, что она возьмет с собой Дороти и охранника. Мадлен оставляла камеристку сидеть в тени. Люди Поля болтались без дела и были счастливы охранять девушку вместо госпожи. Однако Мадлен никогда не забредала слишком далеко. Здешние люди были покорны, но недружелюбны, и ей так же хотелось одной наткнуться на кого-нибудь в лесу, как повстречаться с диким вепрем. Девушка оглянулась, чтобы убедиться, что Дороти и стражник в поле ее зрения.

Но тут Мадлен заметила за деревьями блеск воды. Она поспешила вперед: многие целебные растения предпочитают влажную почву по берегам рек. Громкий всплеск остановил ее. Большая рыба? Или крупное животное? Она стала осторожнее и украдкой выглянула из-за ствола ивы.

В реке купался мужчина. Над водой отчетливо виднелась его спина – стройная, золотистая от загара и блестящая от влаги. Когда он поплыл к берегу, ей стало видно его лицо. Однако она мало что разглядела. Молодой. Но это и так очевидно…

Еще на глубине он встал на ноги и начал пробираться к берегу. Мадлен затаила дыхание, когда его тело стало мало-помалу появляться из воды. У него были сильные, бугрившиеся мышцами, широкие плечи, плавно опускавшиеся к твердой груди; украшавшие грудь рельефные мускулы образовывали идеально ровную центральную ложбинку, которую подчеркивала размытая линия потемневших от влаги волос, скрывавшихся в воде. Обнаженный, как бы часть природы, он был подобен совершенному дикому животному.

Мужчина остановился, когда вода все еще скрывала его бедра, и поднял руки, чтобы отбросить назад длинные волосы. Его плечи напряглись, и верхняя часть тела, к восторгу Мадлен, казалось, приняла форму сердца. Он встряхнул головой, как собака. Во все стороны полетели брызги, сверкая на солнце, подобно алмазам. И он снова двинулся из воды, дюйм за дюймом открывая свое тело.

Учащенно дыша, Мадлен следила за ним.

Внезапно он повернулся спиной, встревоженный каким-то звуком. Мадлен отвернулась, ужаснувшись своему порочному любопытству и тому разочарованию, которое почувствовала. Она знала, как устроен мужчина. Ей не раз приходилось обряжать покойников.

Однако этот человек ничуть не походил на покойника. Он не был похож ни на кого из мужчин, которых она до сих пор видела. Девушка быстро обернулась. Он стоял, подобно статуе, глядя на дальний берег реки. Проследив за его взглядом, Мадлен увидела трех желтовато-коричневых ланей, осторожно приближающихся к воде. Они были настороже, но мужчина стоял так неподвижно и тихо, что они без опаски погрузили морды в воду, чтобы напиться.

Мадлен снова взглянула на мужчину. Со спины он выглядел еще более привлекательно. Его стройная фигура от широких плеч до твердых ягодиц была поистине совершенным творением небесного мастера. Только любящая рука Всевышнего могла начертать столь плавные линии… Мадлен представила себе, как ее палец скользит по его позвоночнику от шеи до самой ложбинки… Девушка зажмурилась и произнесла про себя молитву:

– «…и избави нас от искушения…»

Но это не помогло. Она приоткрыла глаза. Он не шелохнулся и застыл как изваяние. Не было никаких признаков его происхождения или положения, но подлинным волосам она поняла, что он англичанин. Хотя они потемнели от воды, ясно было, что они светлые, вероятно, золотисто-белокурые, которые чаще встречались здесь, чем в Нормандии.

Но он явно не был крестьянином. Он был слишком высок, гармонично сложен и прекрасно развит, чтобы принадлежать к низшему сословию. Требовались хорошее питание с самого рождения и долгие годы усиленных тренировок, чтобы иметь такое тело – сильное и ловкое, способное удерживать в руке меч или топор в продолжение долгой битвы, управлять боевым конем, взбираться на стены, натягивать лук…

Вода с его волос стекала струйкой по позвоночнику до самых ягодиц. Мадлен поймала себя на том, что мысленно ловит языком эти капли воды, продвигаясь вверх по этой возбуждающей ложбинке до самой шеи… Она зажала рот рукой и зажмурила глаза. Что за дикие мысли!

Вдруг что-то послышалось ей, и она открыла глаза. Он исчез, оставив только круги на воде, пропали и лани. Неужели такой слабый шум мог их встревожить? Чары рассеялись. Мадлен прислонилась к дереву – ослабевшая, задыхающаяся и пристыженная.

Как фантастично и призрачно все это было и сколь порочны оказались ее мысли! Ей следовало бы исповедаться. Но разве она посмеет?!

Кто бы это мог быть? В этих краях не осталось знатных англичан. Мадлен скорее поверила бы, что он явился из волшебной страны – принц реки, король леса. Разве она не видела на его теле темных знаков, явно магических? Сегодня она уже не осмелится разыскивать растения возле реки. Ведь ее могут околдовать и затащить в воду, где она будет жить пленницей волшебного принца.

Но Мадлен дрожала далеко не от страха. Так увлечься мужчиной… На цыпочках она устремилась назад, к Дороти и Конраду. Туда, где будет в безопасности от волшебства и собственной испорченности…

И тут ее схватили. Окутали плащом. В мгновение ока сильная рука прижала Мадлен спиной к своему обладателю, а широкая мозолистая ладонь закрыла ей рот. Ее фантазии превратились в реальность, в которой не было волшебного принца. Она вырывалась и пыталась кричать. Это был сакс. Он перережет ей горло!

Он что-то сказал, она не поняла, но вежливый тон успокоил ее, и она прекратила бесполезное сопротивление, хотя ее все еще била дрожь, а сердце бешено колотилось. Он продолжал говорить на картавом английском, который Мадлен слышала целыми днями, но все еще едва понимала, несмотря на занятия с местным священником. Незнакомец, несомненно, принял ее за одну из служанок замка. Ей следует продолжать притворяться. Скорее всего это английский разбойник, и если он поймет, что она нормандка, то непременно убьет ее.

Однако его успокаивающий голос разогнал ее страхи. Звук этого голоса, плащ, тепло его тела позади, обвивающая ее рука – все было полно очарования. Был ли он все еще обнажен? Она вообразила у себя за спиной его великолепное тело, отделенное от нее всего двумя слоями ткани. Ее охватила дрожь, не имеющая отношения к страху.

Он держал ее так, что она не могла его видеть. Только тропинку впереди, вытоптанную множеством ног, свод зеленых ветвей над головой, желтые и белые цветы в подлеске. Она слышала пение птиц, жужжание насекомых и его завораживающий голос.

Он сказал что-то и осторожно убрал ладонь с ее губ. Мадлен решила, что он попросил ее не кричать. Она облизнула губы и ощутила на них его вкус. Его рука скользнула вниз, к ее шее, затем снова вверх, нежно прижав ее голову к своей груди. Она все еще не могла его видеть, но почувствовала под волосами ткань. Она была разочарована, что он оказался одетым. При этой мысли щеки ее запылали…

Он тихо рассмеялся и снова зашептал что-то, тогда как его рука продолжала гладить ее шею, оставляя на ней огненный след. Затем она двинулась дальше, опалив жаром ее правую грудь. Мадлен сдавленно застонала. Даже сквозь платье и плащ она почувствовала тепло его руки, словно та соприкасалась с ее обнаженной кожей. Сосок девушки набух и затвердел, став невыносимо чувствительным, а рука незнакомца, подобно бабочке, двигалась медленными осторожными кругами. Глубокий ласковый голос говорил о любви и грешных наслаждениях… Мадлен сгорала от желания ответить, протянуть руку и коснуться его ладони, обернуться и поцеловать его, но ее связывал плащ. Ей хотелось заговорить, но она не осмелилась. Тогда он узнал бы, что она нормандка.

Его правая рука опять задвигалась, оставив ее грудь. Теперь, следуя ее тайному желанию, его ладонь скользнула ниже, туда, где соединялись ее бедра, и задержалась там. Она молча запротестовала, пытаясь отступить назад, но двигаться было некуда, да и ее грешное тело не желало убегать… И задвигалось под его рукой.

Он рассмеялся, тихо вздыхая возле ее пылающей щеки. Затем снова зашептал свои заклинания, а его рука скользнула вверх по ее телу, над ее левой грудью к шее. Его пальцы легли на ее затылок, и он приподнял ее влажные тяжелые волосы. Голос его умолк. Ощущение его губ на своей шее у линии волос дрожью растеклось по ее спине. От прикосновения его языка к обнаженной коже девушка чувствовала сначала влажное горячее тепло, затем холод, когда свежий ветерок находил оставленные им следы. Незнакомец делал то, о чем прежде грезила она, и пробежался языком вниз по ее позвоночнику, но влага, которую он мог здесь найти, была не холодной речной водой, а горячим потом.

Дрожь пронизала ее, словно она подхватила лихорадку. Его радостный смех эхом отдавался внутри ее. Она тоже рассмеялась, зачарованная до потери рассудка. Она уже собиралась заговорить, обернуться, встретить поцелуй, которого страстно желала. Но тут…

– Прощай, – сказал он по-английски. Уж это-то она поняла.

Он перекинул плащ ей на лицо и исчез.

Мадлен без сил рухнула на землю. Он действительно был из волшебного мира, раз сумел так околдовать ее. Но плащ в ее руках свидетельствовал, что это человек и его чары были человеческими и потому гораздо более опасными. Плащ был сшит из тонкой зеленой шерсти двух оттенков и украшен красной с темно-зеленым каймой. Он явно принадлежал далеко не бедному человеку. И не лесному разбойнику, человеку вне закона, если, конечно, тот не украл его. Но уж точно не волшебному принцу.

Ей бы хотелось сохранить его, но последовали бы нежелательные расспросы. Мадлен аккуратно сложила плащ, оставила его на земле и вернулась к своим сопровождающим. Она ведь не закричала. В Библии сказано, что если женщина не звала на помощь, она не может заявлять о насилии.

Как странно. Как удивительно прекрасно! Какая жалость, что он не для нее. Этот принц из волшебной страны не мог существовать в реальном мире, где она должна выбрать себе мужа. Но все же Мадлен помолилась о том, чтобы, когда она окажется на брачном ложе, ее муж обращался с ней также, как таинственный принц.

Эмери де Гайяр посмеивался на ходу, убегая. Когда он напал из засады на тайного соглядатая, то не ожидал найти такую прелестную пышечку. Ему хотелось бы продолжить это дело позже. У нее было восхитительное тело, отзывчивое на ласки.

Сначала он предположил, что это местная деревенская девчонка, но потом догадался, что она нормандка, вероятно, одна из служанок госпожи Селии. Мало кто из англичан имел такой темный цвет кожи. В ней чувствовалась примесь крови из южной Франции или Испании.

С ее стороны умно было хранить молчание и скрывать это. К тому же она не понимает по-английски. Иначе бы среагировала, когда он подробно описывал все, что собирался проделать с ее телом. Эмери снова рассмеялся. Он даже не мог позволить себе украсть легкий поцелуй из опасения, что она увидит его. Эмери де Гайяр не хотел, чтобы его имя связывали с неким Эдвальдом, человеком вне закона, помогавшим английскому люду устоять против нормандских притеснителей.

Человек постарше, с бородой, показался из-за деревьев.

– Ты, как я вижу, не торопишься? Что ты ухмыляешься, как болван?

– Просто от удовольствия поплавать, Гирт, – сказал Эмери. – Большая радость снова стать чистым!

Гирт был человеком Герварда. Это ему поручали заботиться о юном Эмери, когда тот приезжал в Англию. Гирт учил Эмери английским умениям и обычаям – приверженности традициям, уважению к дискуссиям, стоическому приятию судьбы.

Когда Гирт внезапно появился в Роллстоне, Эмери узнал, что Гервард вернулся в Англию и хочет организовать сопротивление. Долг Эмери по отношению к Вильгельму велел ему передать Гирта в руки короля. Но вместо этого он принял его без всяких вопросов. Гирт, без сомнения, был посланником и шпионом, но он был для Эмери также связующим звеном с населением, открывал ему доступ к образу мыслей и взглядам здешних людей. Ему это было необходимо: он старался объяснить простолюдинам нормандские законы и обычаи, чтобы помочь им пережить вторжение.

Гирт выдвинул идею обойти эту часть Англии, переодевшись лесными бродягами, объявленными вне закона. Это оказалось опасно, но очень полезно. Хотя Эмери де Гайяр выглядел англичанином и хорошо знал язык, всем было известно, что он нормандец, а значит, враг. Как Эдвальда, человека вне закона, его везде радушно принимали и не стеснялись говорить при нем правду. Во многих имениях дела шли неплохо и при нормандских лордах, но в ряде мест люди жестоко страдали, как, например, здесь, в Баддерсли.

– Ну, так как ты собираешься поступить с этим имением? – спросил Гирт.

– Не знаю, что еще можно сделать. – Эмери застегнул пояс и присел, чтобы завязать шнурки. – Я разъяснил права крестьян старосте. Если злоупотребления продолжатся, он должен отправить прошение королю.

– А де Пуисси позволит ему отправиться в Уинчестер и подать жалобу? – спросил Гирт с насмешкой.

– Вильгельм все время в разъездах. Он приедет и сюда.

– И отделает этого дьявола, как он того заслуживает?

– И исправит несправедливость. – Эмери встал. – Вильгельм старается управлять по закону. Волнения и беспорядки сильно этому мешают. Гирт усмехнулся:

– Никто и не собирается ему помогать. Предполагается отправить этого ублюдка туда, откуда он явился.

– Пустые мечты, Гирт. Вильгельм закрепился в Англии, как мощный дуб, и он устроит здесь ад, прежде чем уступит хоть акр своей земли. Но он поступает справедливо со всеми, кто подчиняется ему. Если Гервард даст ему клятву верности, то получит назад часть своих земель.

– Получит назад, – с отвращением повторил Гирт. – Земля человека принадлежит ему, а не королю, чтобы тот ее отнимал и раздавал.

– Но не по нормандским законам, а земля мятежников всегда подлежала изъятию. Вильгельм уважает права лояльных граждан.

– А как насчет права человека быть свободным? Я слышал, некий лорд в окрестностях Банбери превращает в рабов всех свободных людей. И где же при этом твой справедливый король?

Эмери взглянул ему в лицо.

– Вильгельм не может знать обо всем.

– Ему могли бы об этом сказать. Ты, например. Если уж ты желаешь поддерживать обе стороны.

Это был вызов.

Эмери кивнул:

– Я и в самом деле могу. У нас есть время побывать в Банбери, перед тем как вернуться в Роллстон. – Он с сожалением оглядел свое чистое тело и одежду. – Если бы я знал, то не стал бы мыться.

Когда Эмери связывал в узел рваную одежду, которую носил, будучи лесным бродягой, то заметил удовлетворенное выражение на лице Гирта.

– Мы идем только посмотреть и доложить, а не действовать. Я не позволю втянуть меня в изменнические действия, Гирт.

– А кто тебя втягивает? – невинно спросил Гирт.

Эмери покачал головой и направился к месту их стоянки.

– Ты где-то оставил свой плащ, – заметил Гирт.

Эмери ухмыльнулся:

– Точно. Подожди.

Вернувшись, Эмери прижал плащ к лицу и ощутил тот же нежный аромат, который вдыхал, касаясь ее кожи. Возможно, розмарин и вербена.

Гирт неодобрительно посмотрел на него.

– Так вот почему ты так задержался. Ты, конечно, быстро действуешь, парень, но стоило ли так рисковать? Я думал, тебе не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил здесь Эмери де Гайяра, нормандского лорда.

– Она меня не видела.

Гирт хлопнул себя по колену и расхохотался:

– Пошли скорее, пока ее муж не явился сюда с топором.

Закутавшись в плащ от ночной прохлады, Эмери лежал без сна, не в силах выбросить из головы прелестную смуглянку. Он старался думать о предстоящем деле, но мысли постоянно возвращались к плавной линии ее бедер, шелку волос, теплому аромату кожи.

Боже милостивый, не так уж много времени прошло с тех пор, как он был с женщиной! Юноша беспокойно перевернулся и плотнее закутался в плащ. Аромат вербены и розмарина витал над ним. Он сдался и позволил своим мыслям двигаться в желаемом направлении.

Она была прехорошенькой. К сожалению, он не видел ее лица. Но память сохранила нежный овал щеки и ощущение прикосновения к ней. Гладкая, позолоченная солнцем кожа, облегающая нежную плоть, разгоряченная и пряная на вкус…

Он перевернулся на спину и стал смотреть в звездное небо. Может, нужно просто явиться в Баддерсли и получить удовольствие, которое девчонка так охотно готова была ему подарить? Но это было бы безумием. Хоть Баддерсли никогда не было главным имением Герварда, Эмери бывал в нем достаточно часто и его здесь знали. Маскировка была надежной, но кто-нибудь вполне мог связать Эдвальда, лесного бродягу, с Эмери де Гайяром. Стоило ли подвергаться такой опасности из-за смазливой девчонки?

На следующее утро Эмери проснулся в полной уверенности, что полностью излечился. Они с Гиртом позавтракали рыбой с хлебом и водой и направились в Банбери. Оделись они бедными крестьянами – грубая домотканая туника, подпоясанная плетеным кожаным ремнем и вместо плаща кусок тяжелой шерстяной ткани с прорезанной дырой для головы. Обуты они были в кожаные сандалии на босу ногу.

Они несли на спине большие узлы и выглядели мелкими торговцами. Если бы на их пути оказался нормандский патруль, надо было объяснить, почему они идут по этой дороге и несут с собой одежду более высокого качества, чем надета на них.

Эмери пришлось снова замаскироваться – измазать тело и испачкать волосы. Так что когда они отправились в путь, солнце стояло уже довольно высоко. Ворча и ругаясь, он стянул плащ и прикрепил его поверх узла.

– Что-то ты с утра зол, словно голодный волк, – сказал Гирт.

– Вместо того чтобы по жаре и пыли два дня тащиться в Банбери, – пожаловался Эмери, – мне следовало бы, умывшись, шагать домой, в Роллстон.

Гирт ухмыльнулся:

– Или назад, под юбки к некоей девчонке. Ты так вертелся и метался всю ночь, что не дал мне глаз сомкнуть.

Это была чистая правда. Скверное настроение Эмери объяснялось тем, что он не довел до конца дело с миловидной смуглянкой.

Они передвигались быстро и осторожно, готовые к любой неожиданности. В эти суровые времена в Англии опасно было находиться вне дома. Когда они проходили по гребню холма, Эмери заметил белое пятно внизу, возле речки. Усмехнувшись, он остановился. Это снова была она, и довольно далеко от места вчерашней встречи. Он счел ее предусмотрительность привлекательной. Эмери стал бы думать о ней хуже, обнаружив, что она пришла туда же.

– В чем дело? – спросил Гирт, хватаясь за нож.

– Лань внизу у реки. – Эмери сбросил свой тюк.

– У нас нет времени для охоты… – Тут Гирт заметил, куда смотрит Эмери. – Особенно такого рода. Позволь только ей увидеть тебя, парень, и в следующий раз она узнает тебя.

– Сомневаюсь. Обычно видят то, что ожидают. Да и вряд ли мы встретимся еще.

Эмери позаботился о том, чтобы грязная тряпка, которой он обвязал руку, прикрывала татуировку на его правом запястье. Это было главной приметой, которая могла его выдать. По заросшему кустарником склону холма Эмери спустился к речке. Он был отлично тренирован для охоты в лесу и сумел приблизиться к девушке на несколько шагов незамеченным.

Она грациозно перепрыгивала с камня на камень в неглубокой речке, вглядываясь в воду. Юбку и сорочку она подоткнула под пояс, и Эмери мог любоваться ее длинными стройными ногами. Волосы на этот раз она заплела в толстую косу, тяжело струившуюся по спине. Он представил себе, как расплетает ее и лицом погружается в каштановое облако.

Эмери нарочно наступил на ветку. Девушка резко обернулась, широко раскрыв глаза, крик был готов сорваться с ее губ.

– Добрый день, леди, – сказал Эмери по-английски.

Гирт был прав. Эмери совсем сошел с ума. Он что, собирался швырнуть ее на землю и изнасиловать? Они ведь даже не могли между собой общаться, пока он скрывал свое знание французского. И все же она была просто очаровательна. Приятный овал лица, четкие темные брови над прекрасными глазами и нежные, красиво изогнутые губы.

– Добрый день, – ответила она с ужасающим акцентом.

– Ты говоришь по-английски, – одобрительно сказал он.

Тот же самый голос, с трепетом подумала Мадлен. И все же она была разочарована. Она представляла себе волшебного принца более романтичным. В воображении она все больше склонялась к завораживающей мысли, что это, возможно, потенциальный искатель ее руки. В конце концов, ходили слухи, что Джудит и Агату выдадут за знатных англичан, чтобы завоевать их преданность. И вот теперь он здесь, перед ней, крестьянин в отрепьях. Они смотрели друг на друга, не зная, что сказать.

– Я очень плохо говорю по-английски, – сказала она запинаясь.

Он подошел ближе.

– Тогда удачно, что я чуть лучше говорю по-французски.

Его французский был грубым крестьянским говором, но беглым. Мадлен с содроганием поняла, что обнаружила свою национальность, а ведь она даже не была уверена, что он и был ее волшебным принцем. Его грязные волосы были совсем темными, а кожа была не золотистой, а словно закопченной. Его улыбка стала казаться ей волчьим оскалом. Она попятилась назад…

– Не бойся, – сказал он. – Как тебя зовут?

Мадлен думала убежать, но что-то удерживало ее. Однако она понимала: очень опасно рассказать ему, что она Мадлен де Л'От-Виронь.

– Дороти, – сказала она.

– Не убегай, Дороти, я не причиню тебе вреда.

Мадлен расслабилась под влиянием того же самого успокаивающего голоса. Это был он. И было еще что-то ободряющее. Что-то в его улыбке… Она поняла: это его зубы. Они были ровными и белыми. Непохоже, что принадлежали оборванному крестьянину.

Девушка улыбнулась. Это была маска. Это действительно был ее волшебный принц, без сомнения, английский дворянин, путешествующий инкогнито. Как только она сформулировала эту мысль, стало до удивления просто разглядеть под грязью и отрепьями красивое лицо, мощное тело и золотистые волосы. Она обнаружила, что у него потрясающие зеленые глаза.

– Я Эдвальд, – сказал он.

Мадлен знала, что это ложь, но поняла его.

– Как случилось, что ты знаешь французский? – Она произносила каждое слово отчетливо и раздельно.

– Я бывал во Франции.

Это свидетельствовало о его высоком происхождении. Возможно, он один из сыновей Гарольда, пытавшихся отомстить за отца. Но в этом случае его французский должен быть более утонченным.

Он снова заговорил:

– У тебя вошло в привычку одной бродить по лесам, Дороти?

Мадлен оглянулась и осмотрела берег вниз по течению. Настоящую Дороти едва можно было разглядеть, а охранник и вовсе не был виден.

– Здесь поблизости мои друзья. – Это было предостережение.

Он проследил за ее взглядом, затем взял за руку и увлек в заросли. Сердце Мадлен учащенно забилось, она понимала, что нужно бежать или хотя бы закричать. Но она не сделала ни того, ни другого. Он положил руки ей на плечи и улыбнулся.

– Мне хотелось получше рассмотреть тебя, – сказал он. Затемненная кожа и грязные волосы мешали ей разглядеть его.

– Как тебе удалось выжить в этом жестоком мире, Дороти? Не беспокойся. Я не сделаю тебе зла, даже если в твоих руках окажется моя жизнь.

Он поднес ее ладони к губам и покрыл их поцелуями, щекоча своим теплым дыханием, пробудившим внутри ее незнакомый жар, который она признала запретным. Совесть заставила ее вырываться, но когда он крепче сжал руки, чтобы удержать ее, она не стала упорствовать.

Его руки скользнули по ее обнаженным локтям внутрь свободных рукавов ее платья к плечам – грубые мозолистые ладони на ее нежной коже.

– Твоя кожа подобна тончайшему шелку, – прошептал он. – Но ты должна знать, что я не смогу больше никогда увидеться с тобой.

Никто никогда не прикасался к ней подобным образом, и она растаяла, как воск на очаге.

– Почему? – еле слышно прошептала она.

– Как я могу рисковать? Ты узнаешь меня как лесного бродягу, человека вне закона, и расскажешь своему королю.

– Нет, – с уверенностью сказала Мадлен, – ни за что.

Большими пальцами он гладил ее ключицы.

– Ты должна. Это твой долг.

«Но предателям и мятежникам выкалывают глаза, или же кастрируют их, или отсекают им руки и ноги», – содрогнувшись, подумала Мадлен.

– Нет, я обещаю. Я никогда не предам тебя!

Он высвободил руки из ее рукавов и крепко прижал ее к своему твердому телу. Ее совесть забила тревогу. Это было грешно. Ей следовало бежать. Немедленно. Но, конечно же, она может остаться чуть дольше. Так приятно находиться в его объятиях!

Осмелев, она подняла руки к его широким плечам, вспоминая, как они были прекрасны, влажные, под ярким солнцем. Ее правая рука нашла обнаженное место на тыльной стороне его шеи и стала ласкать его, пальцами нащупав верхнюю часть позвоночника.

– Ах ты, моя прекрасная распутница…

Он нежно коснулся губами ее губ, но этот поцелуй привел ее в смятение. Она отдернула руки и оттолкнула его.

– Я не должна!

Смех заискрился в его глазах.

– Не должна? – Он разжал руки и отпустил ее. – Тогда лети, маленькая пташка. Я не стану тебя задерживать.

Его слова помогли ей заглушить тревогу. Он не станет удерживать ее против воли, а ей так хотелось его поцеловать! Только один поцелуй. Набравшись отваги, она коснулась губами его губ. Он рассмеялся и принялся целовать ее в нос, щеки, подбородок. Мадлен не хотела показать свое невежество, поэтому повторяла все за ним и осыпала его лицо множеством легких поцелуев.

Он одобрительно забормотал и завладел ее губами, обхватив рукой ее затылок. Его язык нежно прошелся по ее губам. Мадлен испугалась, но сделала то же самое. Их языки встретились, теплые и подвижные. Он открыл рот, она тоже, и он проник в ее влажную пещерку.

Мадлен застонала и перестала что-либо соображать. Ее тело встрепенулось, словно запело, и она прижалась к его волшебной груди, крепкой, как дуб, горячей, как огонь. От прикосновения его руки к ее груди у нее подкосились ноги.

Она упала в его сильные объятия. Он отступил назад и сел на камень, притянув ее к себе на колени.

– Да, дорогая, да, – шептал он по-английски.

Мадлен сумела собрать остатки здравого смысла и поняла, что уже получила свой поцелуй. Пришло время остановиться…

Его рот отыскал ее правую грудь. Его руки и рот возбуждали, и тело ее как бы обрело свой собственный разум. Ее бедра задвигались, касаясь его. Она закрыла глаза. Жар. Боль. Пронизывающая боль между ног, куда внезапно проникла его рука. Она застонала и отодвинулась от него, потом замерла, осознав, что происходит.

– Нет! – закричала она и рванулась прочь.

Он зажал ей ладонью рот. Другой рукой, твердой, как железо, он пригвоздил ее к месту. Она брыкалась и извивалась, вырываясь.

– Ради всего святого, успокойся! – прошипел он.

Девушка подчинилась, беспомощная против его силы. Она тяжело дышала и дрожала как в лихорадке. Его состояние было не намного лучше.

Он осторожно убрал руку, закрывшую ей рот.

– Отпусти меня, – прошептала она. – Позволь мне уйти!

Мадлен почувствовала, как он содрогнулся.

– Во имя Святой Девы, что случилось?

Кожа его покрылась сверкающими капельками пота, глаза из зеленых стали почти черными. Он слегка подвинулся, и она, почувствовав бедром его твердое естество, подпрыгнула от испуга. Она оттолкнула его, упершись руками ему в грудь.

– Оставь меня, пусти! Это грех!

Он посмотрел на нее и гневно пробормотал что-то смачное по-английски. Затем сурово спросил по-французски:

– Ты, случайно, не девственница? Мадлен кивнула.

Медленно он отпустил ее и встал, глубоко и прерывисто дыша.

– Каким образом, – сказал он, – такая дерзкая и самоуверенная пышечка, как ты, ухитрилась остаться невинной? Сколько тебе, восемнадцать?

– Семнадцать.

Мадлен опустила юбки и натянула лиф. Он почти раздел ее донага. Она едва осмелилась взглянуть на него. Господи, как он был зол! Словно собирался избить ее за то, что она была непорочной.

– Прости меня, – сказала она и нервно усмехнулась.

Ее тело тоже страдало, будто его лишили чего-то обещанного.

Он вздохнул и покачал головой:

– В недобрый час я повстречал тебя, Дороти. Возвращайся к своим друзьям.

Ей было неприятно оставлять его в гневе.

– Мне только хотелось поцелуя, – с сожалением сказала она.

Его смех прозвучал почти искренне.

– Ну что ж, ты его получила. Уходи, а то я могу пожалеть о своем благородном порыве.

Мадлен направилась прочь, но затем вернулась, несмотря на его запрещающий взгляд.

– Это был очень приятный поцелуй, – тихо сказала она, потянулась, чтобы коснуться его губ, и, собрав остатки здравого смысла, убежала.

Эмери ошеломленно наблюдал за ней. Эта короткая встреча должна была освободить его от влечения к ней. Сможет ли он теперь обрести покой хоть когда-нибудь? Его тело страдало, а мысли беспорядочно метались.

Если она девственница, в ней попусту пропадает природный дар. Он потерял голову, как только коснулся ее. Как приятно было бы показать такой горячей штучке все прелести ее восхитительного тела! Но он не мог рисковать. Тогда он погибнет еще до Иванова дня[5]. Он начал взбираться по склону холма. Двухдневный поход в Банбери – как раз то, что ему нужно.

Мадлен добежала до речки и остановилась перевести дух. Оглянувшись, она не увидела незнакомца. Ей очень повезло, что удалось убежать. Если она не будет девственна, когда выйдет замуж, муж никогда не станет ее уважать. Ее могут отвергнуть, избить, заточить в темницу…

Бедняжка содрогнулась. Это было безумием, но ей казалось, что, останься она с ним, это стоило бы того, что бы потом ни случилось. Мадлен тщательно осмотрела себя. Платье не измялось и выглядело пристойно, но, о Господи, на груди расплывались два влажных круга, там, где к ней прикасался его рот. Ее охватил дурманящий жар, и она прижала руки к ноющим соскам.

– Леди Мадлен!

Девушка увидела, как ее страж шагает к ней, и снова взглянула на свое предательское платье. Смеясь, она свалилась в речку.

– Леди Мадлен! – Стражник, разбрызгивая воду, устремился к ней. – С вами все в порядке? Мне показалось, я что-то слышал.

Мадлен поднялась, промокшая насквозь.

– Просто я оступилась.

– А раньше? Я слышал крик.

– О, это. Мне показалось, я видела змею. – Мадлен позволила ему помочь ей перебраться на другую сторону речушки. – Однако ты не очень-то скор на подъем. Это было давным-давно.

– Ничего подобного, – запротестовал страж. – Всего несколько минут назад. Вам не следует уходить так далеко, миледи…

Когда охранник отвел ее к Дороти, Мадлен бросила мечтательный взгляд назад, в заросли у реки.

Глава 2

После долгого пути Эмери проспал всю ночь глубоким сном. Когда он проснулся, казалось, что встреча с Дороти просто ему пригрезилась. Однако в Баддерсли не следует возвращаться. Девчонка может его узнать.

В десяти милях от Банбери Эмери и Гирт впервые услышали о захвате людей в рабство, в чем обвиняли Роберта д'Уалле. Это был грубый французский наемник, жестокий умелый воин, без каких-либо иных достоинств. Прискорбно, что Вильгельм вынужден был пользоваться услугами таких людей, чтобы завоевать Англию, и теперь считал необходимым вознаградить их землей. Вскоре Эмери и Гирт примкнули к группе крестьян, направлявшихся в Банбери на базар. Они легко заставили их разговориться.

– Забрали племянника моей сестры. Просто так.

– Слышали, священник из Мартуэйта пытался остановить их и ему разбили голову? Так и не пришел еще в себя. Чертовы нормандцы! Ублюдки все до одного!

– Кто его сюзерен? – спросил Эмери на том же грубом наречии, которым пользовались крестьяне.

– Должно быть, граф Уэссекский, но ведь его убили при Гастингсе? Так что теперь не кто иной, как проклятый король, а уж ему-то жаловаться бесполезно.

– Все же лучше попытаться, – посоветовал Эмери.

На него посмотрели как на полоумного.

– Скажи-ка, – язвительно сказал один из крестьян, – почему бы тебе не остаться поблизости? А когда ублюдок король будет проезжать мимо, все ему рассказать? И схлопотать ногой по морде?

Эмери постарался придать своему голосу больше убедительности.

– Я знаю, о чем говорю. Хоть я и человек вне закона, но мне известно, что Вильгельм Нормандский не одобряет рабства. Если бы вы обратились к нему, он положил бы этому конец.

– И поддержал бы англичан против нормандцев? – усмехнулся один из крестьян.

– Он поддержал бы закон.

– А как насчет наших женщин? – воскликнул молодой крестьянин. – Эти стражники берут, что хотят, и никто их не остановит. Моя сестра…

Он отвернулся, его лицо исказилось.

– Изнасилование тоже противозаконно, – твердо сказал Эмери.

Топот копыт прервал беседу. Крестьяне бросились к лесу, но из-за поворота вылетел отряд всадников и обрушился на них. В мгновение ока все были окружены, никому не удалось ускользнуть.

Это были люди д'Уалле, охотившиеся за новыми рабами. Эмери проклинал свою судьбу. Было всего пятеро всадников, и они выглядели не особенно умелыми, так что ему с Гиртом вполне было по силам одолеть их, даже при незначительной помощи крестьян. Но насилие повлекло бы за собой жестокое возмездие простому люду. Он постарался не привлекать внимания. Это было не так-то просто. Эмери был на полголовы выше самого высокого из крестьян и гораздо более крепкого сложения. Сгорбившись, он толкнул локтем Гирта. Гирт принял сигнал, и Эмери надеялся, что остальные подхватят игру.

Один из воинов отцепил с седла пастуший кнут.

– Ну-ну, – сказал он по-французски, – тут нам подалась подходящая компания. – Он перешел на ломаный английский: – Лорду д'Уалле нужны работники. Ты, ты, ты и ты.

Он указал на самых молодых и сильных, включая Эмери, но не Гирта. Гирт немедленно заговорил по-английски:

– Сэр, мой кузен, он не совсем здоров… – Он многозначительно постучал по голове. – Вам от него не будет никакой пользы.

– Зато он силен. Пойдешь вместе с ним.

В одно мгновение отобранные люди были отделены от группы. Один крестьянин воспротивился.

– Вы не имеете права! Я свободный человек…

Кнут обрушился на его голову, и он замолчал. Пятерых пленников с милю или около того гнали к реке, где строился мост, чтобы облегчить доступ к новому замку Роберта д'Уалле. Здесь работали около дюжины мужчин, некоторые были крайне истощены. Эмери подозревал, что еще больше рабов было среди тех, кто сооружал деревянные укрепления в отдалении, на холме.

Двоих крестьян отправили к работникам, добывавшим камни у подножия крутого склона. Эмери с остальными приказали встать в поток измученных людей, переносивших камни к мосту. Гирта из-за его преклонного возраста поставили укладывать камни на место.

Пока тянулся день, им ни разу не предложили отдохнуть или подкрепиться, хотя стражники позволяли им брать воду из реки, чтобы напиться. Пятеро стражников устроились в тени и, если им казалось, что кто-то из рабов ленится, пускали в ход кнут. В их распоряжении были бурдюк с вином и пироги с мясом.

Стражники часто выкрикивали замечания на французском, которые тревожили крестьян, но неизменно содержали только тупые оскорбления.

В душе Эмери нарастал гнев. Эти люди были отбросами человечества, подлыми наемниками, привлеченными в Англию легкой наживой. Неутолимая жажда уничтожить этих подонков терзала молодого рыцаря гораздо сильнее, чем муки голода. Но он понимал, что если применит здесь силу, то лишится возможности сделать гораздо больше полезного впоследствии и навлечет жестокие кары на местное население.

Эмери втащил на свои натруженные, покрытые синяками плечи кожаную сетку с камнями и поплелся вниз к реке. Когда он проходил мимо одного толстопузого стражника, тот закричал:

– Эй, верзила! Бьюсь об заклад, у тебя здоровый хрен. Спорим, ты втыкал его своей матери!

Эмери притворился глухим. Он пытался унять свою ярость предвкушением того, что сделает король, когда услышит о таком беззаконии. Человек, шедший впереди, споткнулся. Эмери помог ему подняться. Ближайший стражник ухмыльнулся, но не высказал возражений. Работник тяжело дышал, его глаза потускнели.

– Ему нужно отдохнуть, господин, – промямлил Эмери.

– Никакого отдыха. – Стражник поднес ко рту бурдюк с вином.

Эмери помог крестьянину наполнить сетку, положив туда по возможности меньше камней. Им повезло, что приходилось тащить груз вниз с холма, но Эмери сомневался, что этот человек долго протянет. Если бы у стражников была хоть капля здравого смысла, они бы заботились о своей рабочей скотине, но у подонков совсем не было мозгов.

Труженики снова направились вниз по холму, но крестьянин вдруг зашатался. Эмери, как мог, помогал ему, пройдя вперед и поддерживая его. Внезапно крестьянин споткнулся и упал на четвереньки, свесив голову, совсем как изможденная рабочая кляча, в которую его и превратили.

Толстопузый стражник встал и щелкнул кнутом.

– Вставай, паршивая свинья. Поднимайся!

Человек дернулся, но снова упал. Кнут снова просвистел и нанес удар. Крестьянин дернулся и закричал, но даже боль не смогла заставить его подняться. Кнут просвистел и снова ударил, прежде чем Эмери успел подбежать.

– Прочь с дороги, болван, – прорычал стражник по-французски, подходя ближе, – а то тебе тоже достанется! – Он перешел на английский: – Пошевеливайся!

Эмери обернулся и посмотрел на жестокую тварь, чей тяжелый живот и обрюзгшее лицо свидетельствовали о том, что их хозяин скверно обучен и плохо тренирован.

– Спасибо, господин, – сказал он по-французски.

– Стоящие слова от такого червя, как ты! – Стражник выразительно повертел у виска большим пальцем. – Пошел прочь!

Эмери медленно поднялся, словно пьяный. Стражник, больше не обращая на него внимания, снова с удовольствием замахнулся кнутом. Эмери прыгнул. Обхватив рукой голову стражника и упершись коленом в спину, он сломал ему шею. Когда тот упал, Эмери вытащил меч у него из ножен, брезгливо поморщившись при виде неказистого клинка, покрытого следами старой крови и ржавчины. Ногой отпихнув труп с дороги – падаль, как он считал, – Эмери обернулся, чтобы встретиться с первым из четырех оставшихся стражников. Он нарочно волочил ноги и держал меч так, будто понятия не имел, что с ним делать. Краем глаза он отметил Гирта, кинувшегося на отставшего стражника, и крестьян, в ужасе толпившихся вокруг.

– Не давай им сбежать! – крикнул он.

– Они не собираются помогать тебе, свиное дерьмо, – насмешливо сказал ближайший страж, более худой, но все же с заметным животом чревоугодника.

Ухмыльнувшись, он продемонстрировал скудное количество желтых и черных зубов. – А я не намерен убивать тебя быстро. Совсем не скоро…

Эмери неуклюже поднял меч, и его противник засмеялся:

– Мы заставим тебя танцевать с одной ногой, дерьмо. А потом поиграем в жмурки с безглазым человеком…

Пока стражник продолжал свои бессмысленные излияния, ведь он считал, что его жертва мало что понимает по-французски, Эмери оценил обстановку. Ни одного из этих людей нельзя было оставлять в живых. Тогда крестьяне останутся целыми, а его личность сохранится в тайне. Но простой люд оцепенел от ужаса.

Гирт убил своего стражника и взял его меч. Два других нормандца наседали на него. Ему нужна была помощь.

Эмери исступленно размахивал мечом, как это сделал бы необученный крестьянин. Стражник разразился смехом. Он отступил в сторону, чтобы уклониться от удара, и презрительно сделал выпад, собираясь отрубить Эмери правую руку. Эмери перехватил меч правильно и отразил удар. Стражник не успел опомниться от неожиданности, как Эмери сказал на чистейшем французском:

– Храни тебя Бог. – И отрубил стражу голову.

Голова скатилась на землю с выражением изумления на лице.

Стражники сильно теснили Гирта, который яростно защищался. Эмери больше не мог изображать неумелость, и в считанные минуты оба подонка бросились бежать. Эмери настиг одного и пронзил мечом насквозь. Другой обернулся и ранил Гирта в ногу.

– Задержите его! – крикнул Эмери удивленно взиравшим на схватку крестьянам.

Несколько человек двинулись было на помощь, но, как только стражник с мечом повернулся к ним, они съежились и попятились. Эмери помчался за негодяем, но тот был худым и быстроногим. Оглянувшись, Эмери увидел, что крестьяне убегают в лес, как испуганные животные, а Гирт лежит на земле, тщетно пытаясь остановить кровь.

С проклятием Эмери метнул меч, словно копье, вслед удаляющемуся врагу. Но меч для этого не предназначен, он лишь слегка задел стражника, отскочив от скрытого под кольчугой плеча, и только добавил беглецу скорости. Эмери вернулся и присел на корточки возле Гирта.

– Со мной все в порядке, – тяжело дыша, сказал Гирт. – Отправляйся за ним!

– Не будь дураком.

Эмери нарезал полосок из одежды стражника и перевязал Гирту рану, недовольно морщась от скверного состояния грязной ткани.

– Мама говорит, что раны нужно перевязывать чистой тканью, они заживают лучше, – заметил он.

– Раны или заживают, или нет, как распорядится судьба. – Гирт с трудом приподнялся. – Если бы у меня был топор, этот мерзавец не ушел бы живым. Он может подписать тебе смертный приговор.

– И тебе.

– Я в любом случае мятежник. Теперь и ты тоже.

Эмери покачал головой:

– Они нарушили закон. Если мое участие в этой бойне станет известно, я скажу, что освобождал себя из рабства.

– Но в этом случае и все остальное выплывет наружу. Стражник может узнать тебя, если наткнется на Эмери де Гайяра. И что тогда? Мне предстоит любоваться твоей головой, насаженной на копье, уже в скором будущем, – зло сказал Гирт. – Возвращайся и стань обыкновенным нормандцем. Либо присоединяйся к Герварду и вышвырни Бастарда[6] вон.

– Я никогда не был обыкновенным нормандцем, – ответил Эмери. – Но и не предавал Вильгельма.

– Проклятие! – воскликнул в раздражении Гирт. – Гервард и Бастард скоро начнут драться между собой за то, кому тебя прирезать.

– Тебе следует познакомиться с моим отцом. У вас очень много общего. Пойдем. Пора убираться отсюда, – улыбнулся Эмери.

* * *

Мадлен старалась не думать о встрече с Эдвальдом, человеком вне закона. Ввиду бедственного положения людей в Баддерсли ее прямой долг – поскорее выйти замуж и вышвырнуть из имения Поля и Селию. При таком положении вещей ее волшебный принц был полным безумием. Это умопомрачение заставило ее посреди дня слоняться без дела и беспокойно метаться в постели ночью. Мадлен вновь переживала ощущение его ладоней на своей обнаженной коже, прикосновения его требовательных горячих губ к своим губам и просыпалась полностью опустошенная. Она надеялась, что приезд в Баддерсли ее кузена Одо поможет ей избавиться от этих глупостей.

Одо де Пуисси был сыном Поля и пасынком Селии, так что не имел кровного родства с Мадлен, но он провел много времени в ее доме, когда она была ребенком, и девушка относилась к нему как к брату. Высокий и сильный, темноволосый, как и его отец, с румяным лицом, он был хорошим собеседником, веселым и общительным, если ему не противоречили. Но слишком увлекался элем и вином.

Одо был счастлив проводить время с Мадлен, рассказывая ей увлекательные истории о завоевании Англии. В них он часто оказывался героем, чтобы этому можно было поверить. Он описал ей также коронацию королевы, подчеркнув свое привилегированное положение при дворе. Мадлен откровенно завидовала и старалась выспросить его о подходящих молодых мужчинах.

– И кто же больше всего в почете у короля? – однажды спросила она, аккуратно зашивая рубашку.

Они сидели на солнце возле замка.

– Его старинные друзья – Мортен, Фицосберн, Монтгомери.

– А из молодых мужчин? Ведь многим удалось добиться для себя прекрасного будущего, разве не так?

Одо подозрительно взглянул на нее, и девушка поняла, что он думает, будто она насмехается над ним, поскольку сам он, судя по всему, не многого добился.

– Де Варенн на хорошем счету, – угрюмо сказал Одо, – и де Фе. Бомон… и конечно же, де Гайяры. Король очень их выделяет.

– Зачастую это просто дело случая, – успокоила она, – вовремя попасться на глаза королю.

– Это правда. Но разве справедливо, что он потворствует саксам?

– Разве при дворе есть англичане? – удивилась Мадлен.

Даже если король старался заручиться их поддержкой с помощью женитьбы, она не думала, что их принимают с почетом.

– Двор так и кишит ими, заискивающими ради того, чтобы получить свои земли назад. Среди них нет ни одного, кому бы я доверял.

– Но ведь это хорошо, что они признали короля. У нас будет мир.

– Как же получить землю в мирное время? Если Вильгельм возвратит саксам их владения, что же останется его верным нормандцам? Ты бы поостереглась, Мэд, – язвительно сказал он. – Однажды этот подлец Гервард преклонит колени, и король вернет ему Баддерсли.

У Мадлен похолодели руки. Имение Баддерсли принадлежало ей!

Одо рассмеялся:

– Вижу, до тебя дошло. Это может случиться. Король вернул Эдвину Мерсийскому большую часть его земель. Теперь Эдвин – твой сюзерен. Как ты будешь хранить преданность проклятому саксу? А ведь Вильгельм выдает за него свою дочь.

– Агату?

– Так говорят, и прошел слух, что леди Джудит тоже выдадут за собаку сакса. Если ты не поостережешься, Мэд, тебя ожидает та же судьба.

Мадлен не отрывала глаз от работы. Есть один англичанин, которому она была бы рада. Тогда бы они смогли закончить то, что начали. Знакомый томительный жар зашевелился внутри.

– Как выглядят английские лорды? – спросила она.

– Слишком привлекательные или чересчур волосатые, – сказал он. – Они не стригут волос, и многие носят бороду, хотя некоторые теперь сбривают ее, чтобы доставить удовольствие королю. – Он расхохотался. – Выглядят, как остриженные бараны. Одеваются они нарядно и изысканно, как женщины, и щеголяют своим золотом.

Мадлен вздохнула. Ничего полезного от Одо не удалось узнать.

– Со временем и ты получишь большую награду, – обнадежила она.

Одо порывисто схватил ее за руку.

– А что насчет тебя, Мадлен? Ты – самая ценная награда.

Мадлен вскрикнула от досады. Из-за него она уколола палец, и на ее шитье появилось пятнышко крови.

– Мне бы не хотелось, чтобы меня рассматривали как военный трофей, – возмутилась она.

Одо улыбнулся:

– Я всегда любил тебя, Мэд. Ты можешь получить в мужья кого-нибудь гораздо хуже меня.

Мадлен вздохнула. Ей стало ясно, зачем он приехал. Но она все же надеялась избежать ссоры. Девушка внимательно посмотрела на него. Он был молод, здоров и силен. Она его знала. Ей мог достаться кто-то похуже, но она надеялась на лучшее. В любом случае тот, кто не притащит за собой, как заразу, Поля и Селию, будет иметь огромное преимущество. Она решила прибегнуть к хитрости.

– Право выбрать мне мужа принадлежит королю, Одо.

– У него голова занята мятежами, вспыхивающими каждую неделю. Ты тут зачахнешь и превратишься в старую деву.

– Я жду вызова от королевы, – сказала Мадлен, не слишком погрешив против истины.

Матильда хотела, чтобы девушка принимала у нее роды. Но ребенок должен был появиться где-то в августе или сентябре.

– Даже если король и вспомнит о тебе, – сказал Одо лукаво, – он может использовать тебя для уплаты своих долгов, Мэд. Тебя могут выдать за беззубого старца или за безусого мальчишку. За человека, который будет развлекаться, издеваясь над тобой. Мне бы не хотелось, чтобы такое случилось с тобой, Мэд. Я был бы тебе любящим мужем.

– Извини, Одо, – сказала она, стараясь смягчить отказ. – Но я должна ждать волеизъявления короля.

Девушка заметила вспышку гнева в его глазах, и ее решение еще больше окрепло. Он напомнил ей своего отца, который часто поднимал кулак на Селию. Она определенно не хотела выходить замуж за Одо.

Следующий день был последним днем пребывания Одо в Баддерсли, и его отец устроил охоту, чтобы развлечь сына, а заодно пополнить скудные запасы продовольствия в замке. Одо вновь обрел хорошее настроение. Но Мадлен радовалась его отъезду, как в свое время его прибытию.

Стоял ясный солнечный день, и, когда они выехали за ворота, Мадлен увидела, что даже заброшенность и беспорядок не смогли уменьшить красоту английской сельской местности. Как только люди приспособятся к новым порядкам, эта земля станет богатой, великой и прекрасной. И сама Мадлен станет частью этой земли, она и ее потомки.

Всадники и егери с собаками собрались в низине на открытом лугу, усыпанном яркими цветами. Мадлен с улыбкой вдыхала ароматный воздух. В Англии пахло иначе, чем в Нормандии. Англия была просвещенной страной, богатой искусствами, полной музыки и поэзии. Хотя девушка еще не вполне владела языком, старинные английские саги и рассказы о любви и одиночестве, надежде и страданиях доставляли ей огромное удовольствие.

Нормандия была более суровой и жестокой. Или, возможно, размышляла Мадлен, глядя на своего дядю, кузена и их соратников, такой ее делали безжизненные и грубые люди. Теперь, когда нормандцы, жаждущие войны, вторглись в Англию, уцелеет ли Баддерсли или будет разрушено, как От-Виронь? Девушка сорвала лист с низко склонившейся ветви, растерла его между пальцев и ощутила густой аромат. Ее дерево, ее земля, ее олени, ее люди… Единственное, что нужно, – это хозяин, способный обеспечить имению безопасность и процветание.

И уж конечно, не Одо. Но английский лорд вполне мог поладить с этой землей, думала она. Хотя Эдвальд сказал, что никогда не вернется, всякий раз, выходя из дома, Мадлен искала его, надеясь, что он вновь вынырнет из чащи своим искусным бесшумным шагом…

Собаки почуяли оленя и устремились вперед. Прозвучал рог, и всадники бросились в погоню. Мадлен и Одо скакали рядом, смеясь от удовольствия и охотничьего азарта.

– Он бежит к этому холму! – закричал Одо. – Сюда! Мы перережем ему путь!

Он повернул коня, Мадлен последовала за ним, тогда как остальные всадники продолжали скакать за собаками. Молодые люди углубились в лес, направляясь к обратной стороне холма. Путь им преградила глубокая быстрая речка. Они остановились. Густорастущие деревья спускались к самой воде. Вдоль берега проехать было невозможно.

– Думаешь, нам удастся перейти вброд? – спросила Мадлен, прислушиваясь к удалявшимся звукам охоты.

– Нет, конечно.

Одо как-то странно на нее смотрел. Мадлен беспокойно поежилась. Должно быть, так действовал на нее холодный сумрак, царивший здесь.

– Тогда поехали. – Она повернула лошадь. – Давай снова обогнем холм и догоним остальных.

Одо остановил ее.

– Подожди минутку. Мастери захромал. – Он спрыгнул с коня и поднял одно копыто для проверки. – Мэд, ты можешь спуститься и подержать его? – позвал Одо, борясь с упирающейся лошадью. – Мне кажется, он наткнулся на колючку, но я не могу ее извлечь.

Мадлен со вздохом спустилась с седла и пришла на помощь. Она взяла Мастери под уздцы, и лошадь немедленно успокоилась. Через секунду девушка поняла, что это из-за того, что Одо перестал беспокоить животное. Он обошел вокруг лошади и грубо схватил ее.

Крик ее был задушен его влажными губами и смрадным дыханием. Девушка извивалась и брыкалась, но безуспешно. От страха у нее закружилась голова, а ее пальцы только царапали ткань его плаща. Его губы отпустили ее, и она судорожно вздохнула, чтобы закричать, но он толкнул ее на землю, навалившись сверху, так что лишь слабый писк вырвался из ее горла, и страшная боль пронзила ее позвоночник, бедра и плечи. Невероятно, но он ухмылялся.

– Мэд, ты ведь сохла по мне, когда была девчонкой. – Одной рукой он задрал ей юбку. – Бьюсь об заклад, ты часто мечтала обо мне в своей холодной келье. Я осуществлю твои мечты.

Она попыталась вырваться.

Его ухмылка стала шире. Мадлен задохнулась от ярости. В неистовстве она извивалась и пиналась, но его массивное тело, словно бревно, лежало поверх нее. Его плечо давило ей налицо, не давая дышать. Что уж тут говорить о крике! Паника охватила ее. Если Одо обесчестит ее, по закону ему грозит кастрация. Но здесь закон устанавливает его отец. Альтернативой послужило бы поспешное венчание. Если это свершится, будет ли вмешиваться король?

– Пресвятая дева, помоги мне…

– Не смей призывать святых, – злобно прорычал он, пытаясь управиться одновременно и с ее, и со своей одеждой, не давая ей возможности пошевелиться или закричать. – Пришло время тебе научиться своим… обязанностям… не дергайся, черт тебя побери! Пора узнать, для чего предназначены… женщины.

Он случайно выпустил ее ладонь. Мадлен выхватила свой маленький нож и вонзила его в руку Одо.

– Ах ты, маленькая сучка! – Он приподнял ее и с силой снова швырнул на землю.

Нож выпал из ее руки. Он опять был сверху, и теперь ее юбка оказалась задранной еще выше. Он навалился на нее, ей с трудом давался каждый вдох.

– Во имя Грааля, тебя нужно проучить, Мэд! – воскликнул он с багровым от натуги лицом. – Когда мы обвенчаемся…

Хоть Мадлен и находилась в полубессознательном состоянии, при этих словах ее охватил такой ужас, что она ощутила прилив сил, вывернулась и пронзительно закричала. Он принялся колотить ее, чертыхаясь. Но вдруг остановился. Всем своим весом его ставшее вдруг неподвижным тело обрушилось на нее, затем откатилось в сторону. Всхлипывая и тяжело дыша, Мадлен подняла голову и увидела крестьянина, искоса глядевшего на ее распростертое тело. Это был коренастый седой человек, с бородой и усами, что выдавало в нем англичанина. Бормоча молитвы Богоматери и святым угодникам, девушка с трудом поднялась на ноги, прихватив свое жалкое маленькое оружие, и, прихрамывая, отступила назад, к раскидистому дубу.

– Уходи! – чуть слышно сказала она по-французски.

Потом неловко произнесла по-английски:

– Уходи!

– Не бойся.

Мадлен обернулась на новый голос и, взглянув вниз, увидела возле тела Одо еще одного человека. В покрытой грязью одежде он почти сливался с усыпанной листьями землей. Даже его голова была обернута грязной тряпкой, прикрывавшей ему лицо.

Он поднялся и пнул Одо обутой в сандалию ногой.

– Он еще дышит, – сказал он на скверном французском. – Хочешь, чтобы перестал?

Мадлен узнала его. Затем усомнилась. Но, увидев зеленые глаза, полностью уверилась. Вскрикнув, она бросилась к нему на грудь. Он обнял ее, дрожавшую, старавшуюся сдержать рыдания. Он был таким сильным, теплым и надежным! Его рука нежно поглаживала ее по затылку. Затем он слегка оттолкнул ее.

– Убить его ради тебя? – Он вытащил длинный, угрожающего вида нож.

Второй человек что-то резко сказал. Видимо, хотел, чтобы они покинули открытую местность, что было неудивительно. Они были англичанами и напали на нормандца.

– Нет, – быстро сказала она.

Она хотела только, чтобы они были в безопасности.

– Уходите, пожалуйста.

Он пожал плечами и убрал нож.

– Тебе тоже надо уйти отсюда.

Она покачала головой:

– Со мной все будет в порядке. Просто он застал меня врасплох. Уходите. Мой дядя охотится здесь. Он убьет вас. Или того хуже.

Он не стал настаивать, обнял ее, и веселье мелькнуло в его глазах.

– Я предупреждал тебя, что не стоит бродить по окрестностям без сопровождения.

– Он сопровождал меня, – сказала Мадлен с отвращением.

– Волка послали сторожить овцу. – Он привлек ее к себе.

Мадлен успокоилась, но смотрела на него с недовольством.

Почему он не убегает?

– Ты сказал, что больше сюда не вернешься. Это опасно.

Он нежно провел пальцем по ее губам и нахмурился:

– Они у тебя распухли. Я должен убить его. – Он обернулся: – У меня здесь дела. Ты обещала не выдавать меня.

– Я и не выдала.

– Знаю. Стереть его след с твоих губ?

Мадлен вздохнула.

– Да, пожалуйста, – вздохнула Мадлен.

Он приподнял ее подбородок и склонился над ней. Его друг что-то сказал. Затем и Мадлен услышала стук копыт.

– Ради всего святого, уходи! – настойчиво прошептала она по-французски и оттолкнула его.

Он все еще колебался.

– Ты уверена, что тебе ничего не грозит?

– Да! Уходи!

Они растворились в лесу, и Мадлен осталась наедине со своим лежащим без сознания кузеном. У девушки подкосились ноги, и она рухнула на землю. Одо пытался ее изнасиловать, но если она обвинит его, это приведет лишь к поспешному бракосочетанию. Она задрожала. Но ее радость была сильнее боли и шока. Ее изгнанник, ее лесной бродяга вернулся, и он спас ее и был так же прекрасен, как и в ее мечтах!

– Мадлен! Одо!

Голос дяди прервал ее размышления. Она закричала, чтобы привлечь его внимание, затем подползла к кузену. Она не хотела, чтобы он умер, ведь тогда нормандцы бросились бы на поиски его убийц. Пока счастью, это ему не грозило. Он уже начал шевелиться и застонал.

Ворвавшиеся на полянку Поль де Пуисси, четверо его людей и трое рыскающих собак застали ее врасплох, как раз когда она старалась придумать, каким образом объяснить то, что с ними случилось.

– Одо!

Поль мгновенно соскочил с коня и склонился над сыном.

– Кто это сделал? – спросил он у Мадлен.

Слепящая ярость окрасила его одутловатые щеки в багровый цвет.

– Это не я, – поспешно сказала она. – На нас напали. Банда мародеров. Их было много… Датчане скорее всего…

Дядя рявкнул, оборвав ее бормотание и обернувшись к своим людям:

– Найдите этих подлых псов! Возьмите их живыми!

Спустя мгновение группа гикающих мужчин и их собак скрылась в лесу, выслеживая новую добычу. Мадлен была в ужасе. Она такого не предполагала. Но, утешала она себя, ее нарушителю закона лес был родным домом, и ему не составит большого труда уйти от столь неуклюжей погони.

Глава 3

Эмери и Гирт быстро бежали через лес. Темная серовато-коричневая одежда позволяла им затеряться среди пышной растительности. Они направились к раскидистым дубам и, вскарабкавшись на них, стали перебираться с дерева на дерево. Остановившись лишь на склоне холма у реки, они наблюдали, как их преследователи бесцельно кружили в отдалении. Эмери пытался отдышаться. Гирт катался по земле от смеха.

– Нормандские свиньи, – шептал он. – Тупые пожиратели дерьма! – Он успокоился и сел, качая головой. – Зачем тебе понадобилось так рисковать?

– Я не мог спокойно смотреть на изнасилование.

Эмери склонился к реке и, зачерпнув ладонью воды, плеснул себе в лицо и на голову, затем встряхнулся, удалив лишнюю влагу. Девушка была так же прекрасна, как он ее видел в своих снах. Ему следовало убить Одо де Пуисси. Мысль, что другой мужчина касался ее…

– Нормандский боров насилует нормандскую свинью, – сказал Гирт. – Единственная неприятность при этом – возможность появления маленьких поросяток.

Эмери с трудом сдержал желание пырнуть Гирта ножом.

– Она женщина и заслуживает защиты.

– Она и есть та маленькая шлюшка, с которой ты встречался у речки? – Взглянув Эмери в глаза, Гирт притормозил. – Значит, ты исполнял свой долг благородного нормандца. Тебя едва не убили.

– Я был вне опасности.

– Скажи это, когда де Пуисси тебя поймает. Это его сына ты свалил.

– Я знаю. Мне знаком Одо де Пуисси. Гирт удивленно поднял брови.

– Хорошенькие же у тебя друзья.

– Он мне не друг, – сказал Эмери. – Он презренный хвастун, а теперь и мой враг.

– Кто же эта симпатичная девушка? Уж точно не служанка, так хорошо одета и с золотыми лентами в косах.

Эмери раньше не обратил внимания на ее внешний вид.

Он рассмеялся:

– Должно быть, она наследница Баддерсли, а я-то чуть не уложил ее в тот день у речки. Ничего удивительного, что она закричала «нет».

– Ну так вот, – глубокомысленно сказал Гирт. – Ты бы мог поступить гораздо лучше, парень. – Уложил бы ее возле речки – после того как женился на ней. Тогда бы Баддерсли оказалось в хороших руках, до тех пор, конечно, пока Гервард не потребовал бы его назад.

Эмери был поражен силой желания, охватившего его. Он мог бы овладеть ею и закончить то, что они начали. И заодно обучить ее, как защитить себя. Неужели она собиралась удержать Одо своим маленьким ножом? Она была отважной, хотя и глупышкой, его маленькая смуглянка…

– Не думаю, чтобы она стала возражать, – сказал Гирт, – после того, как она так на тебя смотрела сегодня.

Тут Эмери пришел в себя.

– Тебе следовало высказать эту заманчивую мысль до того, как ты втянул меня в дела Баддерсли, Теперь уже поздно. Я слишком часто бывал здесь как Эдвальд. Если я явлюсь сюда как лорд, кто-нибудь меня непременно узнает, а в деревне наверняка есть предатель.

– Скоро мы отыщем его и положим этому конец, – возразил Гирт. – Большинство людей скорее умрут, чем предадут тебя. Ты их герой.

– Это было бы безумием, – Эмери, мысленно склоняясь к тому же.

Но затем он покачал головой.

– Она меня узнает. Едва ли было бы честно поставить ее в положение, когда она вынуждена либо обмануть короля, либо предать меня. Как и связать с человеком, идущим по опасному пути. Мое разоблачение погубило бы и ее.

Он испытывал особую привязанность к Баддерсли, а люди здесь страдали. Вот почему, несмотря на благие намерения, он все же вернулся. Эмери откликнулся на призывы наиболее отчаявшихся и согласился помочь им бежать. Они скрывались в лесах поблизости. Эмери собирался сопроводить их на север страны, где власть нормандцев была еще не так сильна, но он отлично знал, что наиболее воинственные из них направятся на восток, на болота, к Герварду. Он видел, как Гирт разговаривал с некоторыми из молодых и вербовал их.

А поставка воинов врагам короля, без сомнения, была настоящей изменой. Это даже шло вразрез с его собственными намерениями отговаривать людей от восстания. Но альтернатива была еще хуже – оставить людей под тиранией Поля де Пуисси.

Убийство нормандцев. Помощь беглым крестьянам. Вербовка бойцов для Герварда. Однажды ему придется заплатить за все. Но он понимал, чем рискует, когда решил встать на этот путь в те страшные дни после Сенлака. Единственное, о чем он сожалел, так это о страшном позоре и боли, которые предстоит испытать его родителям. Так что не надо добавлять еще и наследницу к тем, кто пострадает по его вине.

– Хотелось бы думать, – лукаво промолвил Гирт, – что ты сохранил теплые воспоминания о Баддерсли. Альдреда, так ее звали?

Эмери не мог сдержать улыбки.

– Да, Альдреда с каштановыми волосами и сладким телом.

Гирт усмехнулся:

– Мужчина никогда не забывает свою первую женщину.

«Это правда», – подумал Эмери. Именно здесь, в Баддерсли, он стал мужчиной. Ему только что исполнилось четырнадцать, и Гервард решил, что мальчик готов. Ему нанесли последнюю татуировку – могучего оленя на правой руке, которая должна была наделить его силой и мощью этого животного. Он получил свое кольцо. Он выбрал себе женщину и занимался с ней любовью там, в замке.

Было высокой честью оказаться избранной, и ни Альдреда, ни ее муж, Хенгар, не возражали. После празднования избранная женщина проводила ночь с лордом, и любой малыш, родившийся через девять месяцев, считался ребенком лорда. Его ожидал почет и высокое положение. Альдреда родила тогда девочку, Фриду, но не было никакой возможности узнать, дочь ли это Эмери, или Герварда, или даже Хенгара.

Эмери понимал, что следовало бы проведать Фриду, узнать, как ей живется в это смутное время, но сделать это так, чтобы не встретиться с Альдредой, потому что, если кто и мог узнать его, так это она.

Он улыбнулся. Ей было всего шестнадцать к его четырнадцатилетию, но ему она казалась взрослой женщиной – стройная, с полными бедрами и длинными каштановыми волосами. Она была добра к взволнованному мальчику и восхитительна в его объятиях. Было определенное сходство между Альдредой и наследницей. Возможно, поэтому его мгновенно потянуло к ней. Но Мадлен не для него. К великому сожалению.

Гирт прервал его размышления.

– Ну что, означает ли эта обаятельная улыбка, что ты собираешься попытаться добыть Баддерсли для себя?

– Нет, – резко ответил Эмери. – Займемся своим делом.

Они спустились с дальнего склона холма, направляясь в лагерь, который устроили для крестьян. Люди там спокойно проспали весь день. Ночью всем им предстояло двинуться в путь.

– Почему ты не хочешь заполучить Баддерсли? – настаивал Гирт.

– Потому что мне хотелось бы дожить до конца года.

Когда они приблизились к лагерю, Эмери остановился. Не слышно было обычных звуков, хотя среди тех, кто стремился к свободе, были дети и даже младенцы. Не доносился запах костра, хотя они считали, что в такой глуши можно без опасения разводить огонь. Подав Гирту знак рукой, Эмери осторожно двинулся вперед.

Лагерь был брошен. Костер оказался затоптанным, хотя струйки дыма еще поднимались. Только перевернутый горшок и брошенный узел говорили о том, что здесь совсем недавно были люди. Озадаченные, Эмери и Гирт медленно вошли в лагерь. Послышался шорох. Эмери резко обернулся, выхватив нож. Из подлеска боязливо выполз мальчик.

– Что случилось? – спросил Эмери, все еще готовый к опасности.

– Пришли люди, – со слезами ответил мальчик. – На конях. С собаками. Они всех окружили. Потом пришел он.

– Кто?

– Дьявол. – Мальчик задрожал. – Он сказал, что они напали на его сына. Их всех должны засечь до смерти. Всех!

Малыш разрыдался. Эмери ласково обнял его, понимая, что среди захваченных была и семья мальчика. Еще несколько человек, обезумевших от ужаса, выбрались из густого кустарника.

– Но они преследовали нас! – сказал Эмери.

Вперед вышла женщина, прижимая младенца к костлявой груди.

– Они были так же удивлены, наткнувшись на нас, господин, как мы – тому, что нас нашли. Вот почему многие из нас сумели ускользнуть. Будь ты проклята, нормандская сука! – Она смачно плюнула в погасший костер.

Эмери мгновенно отметил это.

– Здесь была женщина?

– Она появилась потом, вместе с дьяволом, и явно просила его наказать нас всех. Я не понимаю их варварского языка, но любой в Баддерсли имел случай выучить французское слово «пороть». «Пороть их, пороть их!» – повторяла она.

– Кто это был?

«Это, должно быть, мадам Селия, – говорил он себе, – должно быть, она».

– Это была племянница дьявола, господин.

Эмери не мог этому поверить.

– Каштановые волосы, карие глаза? – с сомнением спросил он, молясь, чтобы женщина ответила «нет».

Она кивнула. Он похолодел. Что же это за женщина, если могла так поступить? Ведь она знала, что эти люди невиновны.

Он задумался, не имела ли сцена насилия, которую он наблюдал, совсем другой смысл. Возможно, девушка развлекается, раздразнивая мужчин. В лице Одо де Пуисси она в конце концов напоролась на человека, лишенного благородства, и чуть было не поплатилась за это. Эмери почувствовал даже слабую симпатию к Одо.

– Ты уверена, что это была леди Мадлен? – снова спросил он.

– Ясно как день, – ответила женщина.

– И она просила, чтобы людей выпороли кнутом?

– Будьте уверены в этом.

Надежда покинула его. Девушка оказалась лживой, похотливой, вероломной и жестокой. Мысль о том, что его тянуло к такой твари, вызывала в нем отвращение.

– Она заплатит за это, – обещал он стоявшим перед ним людям.

Глаза женщины прояснились.

– Хвала Золотому Оленю! – Это было подобно ушату холодной воды. Женщина коснулась татуировки на его правой руке, словно это была священная реликвия.

– Мы так называем вас, господин.

Эмери взглянул вниз. Могучий олень, изображенный в прыжке на его правой руке от локтя до пальцев, был нарисован так витиевато и условно, что многие не могли распознать животное, но, видимо, не все. Выполненный в красных, коричневых и желтых тонах, он вполне мог быть назван «золотым». Но это новое имя было для него катастрофой. Как мог кто-нибудь увидеть эти знаки? Он тщательно скрывал их под грязью или повязкой, но теперь они ясно видны. Был ли рисунок виден, когда он находился в рабстве у д'Уалле? Или при других обстоятельствах? Сколько человек в Баддерсли помнили знаки, нанесенные на кожу Эмери де Гайяра много лет назад? Очень мало, но и одного достаточно, если бы тот замыслил предательство. Альдреда, безусловно, помнила.

– Вы не должны называть меня так, – сказал он остальным крестьянам. – Иначе нормандцы очень скоро найдут меня.

– Да, господин, – ответили они.

Эмери встретился взглядом с Гиртом и увидел в его глазах те же сомнения. Они постараются сдержать слово, но им очень нужен мифический герой-предводитель, а он вполне подошел на эту роль.

А дальше будет еще хуже. Любое известие об английском сопротивлении будет связано с Золотым Оленем. Убийство четырех нормандцев было только первым шагом. Золотой Олень окажется исполином, восьми футов ростом, вооруженным огненным топором. Он будет вырывать деревья с корнем и швырять их в своих врагов. Вся страна всколыхнется под влиянием мифа. И стоит только одному-единственному нормандцу рассмотреть рисунок на его коже, как все будет ясно.

Судьба, похоже, уготовила ему короткую жизнь и насильственную смерть, но он был в достаточной степени англичанином, чтобы безропотно принять это. Он обратил свои мысли к практическим делам и приказал уцелевшим крестьянам собрать пожитки. Нужно было выбираться отсюда, пока Поль де Пуисси не организовал облаву. Но в последний момент он отправил их в путь с Гиртом.

– Что ты собираешься делать, парень? – спросил Гирт. – Сейчас рискованно оставаться в этих местах.

– Я должен узнать, что случилось с теми, кого схватили.

Гирт нахмурился:

– Ты хочешь выяснить, действительно ли маленькая сучка оказалась такой стервой? Она тебя околдовала. Брось ее, пока можешь!

– Ты вроде хотел, чтобы я на ней женился?

– Больше не хочу. Если подберешься к ней достаточно близко, перережь ей глотку.

* * *

Мадлен сидела в господских покоях на верхнем этаже старого замка в Баддерсли, орудуя иглой под критическим взглядом своей тетушки и пытаясь не обращать внимания на звуки, доносившиеся снаружи, – удары хлыста, пронзительные крики и не прекращавшиеся стоны наказанных. Все это продолжалось уже слишком долго. Ее дядя захватил около двадцати беглецов и пригнал их в замок. Он приказал выпороть их всех.

Мадлен, натренировавшаяся в монастыре, шила лучше, чем ее тетушка, что не мешало Селии постоянно ругать и поправлять ее. Но сегодня тетка имела все основания для недовольства, потому что руки девушки дрожали и стежки ложились неровно. Селия наклонилась и злобно ущипнула племянницу.

– Сейчас же распори все! – раздраженно закричала она. – Какая же ты неумеха! Такая же ни к чему не годная, как все эти несчастные саксы.

Тетушка Селия была тощей и костлявой, с вечно поджатыми губами и таким выражением лица, словно она надкусила незрелое яблоко. Она с раздражением воткнула иглу в шитье, как будто хотела пронзить ею саксов или Мадлен. Девушка отодвинулась подальше от тетушки, чтобы та не могла дотянуться до нее своими жесткими пальцами, и принялась переделывать неудачные стежки. Она трудилась над новым плащом для дяди, и что до нее, то чем хуже он получался, тем лучше. Она и подумать не могла, что он настолько жесток.

Мадлен оглядела комнату. Одна женщина, по имени Альдреда, работала за ткацким станком. Другая, Эмма, пряла. Обе были охвачены горем. Рядом с ними сидели их дочери и шили. Одна темноволосая, другая – белокурая, как ангел. Слезы струились по их лицам, а руки дрожали.

Мадам Селия работала иглой так, словно звуки, доносившиеся со двора, были музыкой, а не стонами страдания. Одна из ее нормандских служанок, Лиз, во всем подражала своей госпоже. Мадлен все еще не оправилась от потрясения. Тело ее не гнулось и болело от жестоких побоев Одо, голова шла кругом. Зачем она произнесла эти роковые слова? Почему не сказала, что Одо ударился головой о ветку и свалился с лошади?

Она говорила дяде, что эти люди не имеют отношения к нападению, но ему было наплевать. Кто-то должен ответить за происшествие с сыном, а эти люди заслуживали наказания за то, что сбежали. Мадлен произнесла благодарственную молитву Пресвятой Деве. Ей удалось уговорить дядю ограничиться поркой. Она спасла мужчин от потери ноги, а женщин – от клейма на лице.

Сначала она стояла и наблюдала за поркой, ломая голову над тем, как бы остановить наказание, но тут заметила, как люди смотрят на нее. Ненависть в их взглядах хлестала ее. Она проскользнула в дом. Среди пленников ни у кого не было зеленых глаз и рослой фигуры, как у Эдвальда. Попались ли эти люди случайно? Имеют ли они к нему отношение?

Вскоре ее заметила тетушка – «гоняющую лодыря», как она выразилась, и засадила за работу. Но ставни были открыты, и ничто не могло заглушить страшных звуков порки.

При каждом крике ее пальцы судорожно вцеплялись в ткань. Хорошо, что она не работала с тонким льняным полотном или шелком, иначе у нее в руках осталась бы рваная тряпка.

В комнату, поглядывая на нормандцев, словно они были дьяволами, боязливо проскользнула служанка с кипой одежды, чтобы уложить ее в сундук. Свист хлыста и стоны продолжались, и Мадлен прижала ладонь к голове, которая нестерпимо болела.

– Скоро это кончится? – спросила она на своем скудном английском, медленно выговаривая слова.

Тетушка Селия недовольно фыркнула.

Служанка взглянула на нее и кивнула, затем опустила глаза, но Мадлен успела заметить в ее взоре вспышку все той же ненависти. Почему? Только потому, что она нормандка? Вполне достаточное основание, вынуждена была она признать. Только Мадлен принялась за работу, как крики возобновились.

– Что происходит? – спросила она служанку. – Просто дети, леди, – пробормотала девочка.

Мадлен застыла от потрясения и уронила плащ на пол.

– Он собирается пороть детей?

Служанка, съежившись, скрылась. Тетушка Селия сказала:

– О чем ты говоришь, глупая девчонка? Подними свою работу, она же испачкается!

Не обращая на нее внимания, Мадлен выбежала в холл, где дядя сидел за выпивкой, уставившись на копоть, покрывавшую стену. У его ног лежали две злобные собаки. Селия поспешила за ней и ухватила за руку.

– Что ты делаешь? – воскликнула она, затем добавила шепотом: – Не беспокой его, безмозглая раззява.

Мадлен вывернулась из рук тети, но предостережение приняла к сведению. Скрепя сердце она подавила свой гнев и прибегла к дипломатии:

– Порка должна бы уже закончиться, дядя.

– Уже скоро, – сказал он без всякого интереса. – А в чем дело? Ты сама на этом настаивала. Несколько отрубленных ног послужили бы лучшим уроком и более скорым. А клеймо не позволило бы им снова бежать.

– Как бы они смогли обрабатывать землю без ноги? – возразила она. – У нас и так не хватает людей. Если ты избил их слишком жестоко, кто будет работать на полях?

– Они здоровые как быки, – воспротивился он.

– А как же дети? Ты же не станешь их тоже бить?

– Их надо учить заблаговременно. – Он посмотрел на девушку, как разъяренный медведь, сжав здоровенные кулаки.

Собаки подняли головы и оскалились. – Иди и займись своими делами, племянница.

«Это мои дела. Не твои. Мои».

Слова чуть не сорвались с языка. Слезы наполнили глаза Мадлен, когда пронзительные детские крики достигли ее ушей. Самое страшное в жизни – ощущение бессилия.

Словно солнечный луч, пробившийся сквозь пыльный воздух зала, перед Мадлен засияла истина. Ей необходимо покровительство короля и муж, иначе Баддерсли ждет разорение. Одна она ничего не может сделать. Нужно только, чтобы он был справедливым и умелым. Высокий или низкий, худой или толстый, молодой или старый – все это больше не имело значения. Она искренне полагала, что король даст ей мужа, способного управлять имением.

Если, отсылая ее сюда, Вильгельм давал ей возможность осознать именно это, то он добился своего. Но как поставить его в известность? Она не могла отправить послание без разрешения дяди. У Мадлен возникло жгучее желание убежать в лес, найти построенную римлянами дорогу, которая проходила где-то поблизости, и по ней добраться до Лондона.

Но это было бы безумным поступком несмышленого ребенка. Отправиться одной через незнакомую территорию, населенную враждебно настроенными людьми, язык которых она едва разбирает? Это верное самоубийство. Ей следует найти другой способ передать послание…

– Что ты стоишь? Тебе нечем заняться? – спросил ее дядя. Мадлен захотелось пронзить мечом черное сердце этого человека.

– Не надо разговаривать со мной так, будто я прислуга, дядя.

Гнев загорелся в его глазах, и он судорожно сжал кулаки. Собаки глухо зарычали. Селия тревожно застонала, но Мадлен решила твердо стоять на своем. Ведь она была здесь хозяйкой.

– Детей не должны пороть, – заявила она. – Прекрати это. Он медленно поднялся на ноги, массивный и достаточно сильный.

– Мне поручено управлять Баддерсли, племянница. Эти дети скоро узнают, какова цена неповиновения. Как и ты, если будешь разговаривать со мной в таком тоне.

Мадлен ничего не оставалось, как отступить на шаг назад. Собаки поднялись и встали у него по бокам, злобно скалясь.

– Это моя земля, дядя. И это мои люди. Прекрати порку.

Он сгреб ее спереди за блузку и подтащил к себе. Она оказалась притянута к его обрюзгшему телу, в нескольких дюймах от его лица. Обдавая ее дурным запахом изо рта, Поль сердито прорычал:

– Захлопни рот, а то вслед за ними отправишься к столбу!

Он не шутил. Он совсем сошел с ума. Селия решила разрядить обстановку.

– Глупая девчонка! – зашипела она. – Ты не смеешь разговаривать с мужчиной подобным образом!

Поль де Пуисси свирепо взглянул на жену, но ничего не сказал. Затем презрительно оттолкнул племянницу. Мадлен старалась убедить себя, что смолчала из благородных побуждений, ведь она ничем не смогла бы помочь людям Баддерсли, если бы погибла. Но понимала, что ее остановил смертельный ужас. Впервые в жизни она почувствовала, что значит оказаться во власти порочного человека.

Отправить сообщение королю, подумала она; Теперь это должно стать ее главной целью. Послать сообщение королю и навсегда избавиться от Поля и Селии. Это вполне возможно – с помощью странствующего торговца или одного из селян, который рискнет согласиться на поездку. Но нужно соблюдать осторожность. Мадлен пересекла холл и подошла к открытому окну, выходившему во двор.

О Боже милостивый, к столбу был привязан ревущий ребенок. Ему было не больше восьми лет. Хорошо хоть, что они пороли его легким хлыстом, но при каждом ударе он вскрикивал и звал мать. Все, что ей оставалось, с горечью подумала Мадлен, – это ждать. Разгневанная до слез, она наблюдала, как с полдюжины детей подтаскивали к столбу и пороли, причем каждый следующий был моложе предыдущего.

Господи, помилуй, не будут же они пороть и грудных младенцев?

Наконец все закончилось на ребенке около трех лет.

Страх покинул Мадлен или, вернее, растаял в пылу ее ярости, как утренний туман исчезает под лучами солнца. Она чувствовала себя такой же твердой, холодной и решительной, как мощный меч. Беззаконие необходимо остановить, и она покончит с этим!

Укрывшись позади гневной, молчаливой толпы, Эмери смотрел на Мадлен де Л'От-Виронь, стоявшую у окна замка. Как можно сохранять спокойствие в такой ситуации?

Какой прекрасный день она, должно быть, провела! Раздразнила Одо до сумасшествия и ускользнула невредимой. Теперь она наслаждалась зрелищем несчастных детей, истошно вопивших под ударами хлыста. О, если бы она попала ему в руки на час или два!

Глава 4

Возможность написать королю представилась Мадлен несколько дней спустя. Ее вызвал дядя.

– Нужно отправить послание королю, – сказал он. – Ведь где-то же в Англии можно достать рабов, хотя здесь их мало и работников не хватает. Проклятый священник уехал по каким-то делам к епископу. Ты вроде умеешь писать?

– Да, дядя. – Мадлен задумалась, не ловушка ли это.

– К нам заехал гонец по пути к королю. Я напишу письмо и попрошу помощи. – Поль откашлялся и сплюнул в кусты. – Можешь не беспокоиться, что некому обрабатывать поля. Эти мерзавцы, которых мы наказали, просто ни на что не годные притворщики, и народ отсюда все еще ускользает, как вода сквозь решето. Проклятый Золотой Олень!

– Что ты сказал, дядя?

Он удивленно посмотрел на нее.

– Какой-то крестьянин, называющий себя Золотым Оленем. Он подстрекает народ к восстанию, подбивая их бежать из своих мест, не подчиняться приказам законных лордов, убивать нормандцев. Собаки саксы совсем обнаглели в последнее время. Сыновья Гарольда наступают с юга, а проклятый Гервард на востоке старается привлечь на свою сторону датчан или шотландцев. Король слишком уж снисходителен ко всем. Нужно заставить их заплатить за мятеж, как это сделал я с бандой беглецов.

– И они все еще убегают, дядя, – подчеркнула Мадлен.

Он возмущенно воззрился на нее.

– Они бы не бегали без ноги и с клеймом на лбу. Я больше никогда не стану слушать твой дурацкий скулеж. Так ты совсем разоришь имение. С твоей помощью и с подстрекательством Золотого Оленя здесь скоро вообще не останется ничего.

Это была обычная манера Поля де Пуисси – винить всех, кроме себя, в своих несчастьях. И все же Мадлен заинтересовал этот Золотой Олень. Должно быть, это ее лесной разбойник. Не может ли она встретиться с ним и с его помощью избавить Баддерси от дяди Поля?

Ее дядюшка отхлебнул большой глоток эля.

– Проклятое пойло, – пробормотал он. – Нельзя даже выпить вина. Пойди принеси, что нужно для письма, девчонка!

Мадлен торопливо направилась к маленькой каменной часовне, расположенной рядом с замком, но, войдя внутрь, остановилась подумать. Неужели это шанс связаться с королем?

Осмелится ли она им воспользоваться? Она взяла пергамент, перо, чернила и нож. Возможно ли, что ее дядя не умеет читать? Если ее поймают, последствия будут ужасными, потому что она не только собиралась снова поднять вопрос о своем замужестве, но и показать королю непригодность своих опекунов.

«Но это твой единственный шанс», – напомнила она себе.

Пройдя в часовню, она помолилась перед распятием Спасителю. Укрепив свой дух, она вернулась в замок. Пока дядя диктовал ей обычные подобострастные восхваления и последующие просьбы, Мадлен написала:

Мой дядя хочет, чтобы Вы нашли ему рабов для этого имения, но правда состоит в том, что он многих отпугнул и вынудил бежать своей жестокостью, других несправедливо убил, а остальных изнуряет работой до полусмерти. Мне нужна Ваша помощь, мой король. Мне нужен надежный человек, чтобы управлять имением, так милостиво дарованными Вами моему отцу. Мне нужен умелый и справедливый муж, и я с готовностью полагаюсь на Ваш выбор.

Мадлен так увлеклась, что чуть было не подписалась сама.

– Неси его сюда, – распорядился дядя.

Девушка судорожно сглотнула. Одна из собак Поля подняла голову, и Мадлен показалось, что она видит откровенное подозрение в ее глазах. Девушка отнесла письмо дяде в полной уверенности, что он заметил, как дрожат ее коленки и трясутся руки, когда она протянула ему пергамент.

Он едва взглянул на письмо и неуклюже нацарапал «П де П».

– Напиши снизу мое имя полностью, – распорядился он.

Трудно было не упасть в обморок от облегчения. Дядя же самодовольно ухмыльнулся:

– Бьюсь об заклад, ты подумала, что я не умею писать. Ну-ка, прочти его снова. Я хочу послушать, как оно звучит.

Мадлен похолодела.

– Читай, черт тебя возьми! Если ты дурачишь меня и не умеешь передать смысл, я прикажу тебя высечь!

Мадлен тяжело опустилась на стул и уставилась на листок. С лихорадочно бьющимся сердцем она пыталась вспомнить наполовину услышанные слова.

«Мой великий и могущественный сеньор! Осмеливаюсь побеспокоить Вас во время Ваших грандиозных свершений по реформированию и окультуриванию этой варварской страны…»

Девушка продолжала, сочиняя, когда не могла вспомнить, ожидая каждую минуту, что дядя взорвется от возмущения и разразится проклятиями. Когда она закончила, он кивнул.

– Ты изменила кое-что, – сказал он, – но звучит очень хорошо. Давай его сюда.

Поль запечатал письмо и вызвал гонца. Меньше чем через час Мадлен, стоя у окна, наблюдала, как длинноногий гонец, защищенный громадным количеством законов от любых попыток прервать его путь, уносит ее письмо к королю.

Гонец направлялся в Уинчестер. Мадлен не знала, насколько это далеко, и понимала, что короля может там не оказаться. Он постоянно находился в движении из-за волнений, охвативших страну. Но гонец непременно найдет его, и очень скоро король приедет и привезет ей мужа.

В последующие недели всем в Баддерсли жилось нелегко. Скудных запасов, заготовленных в прошлом году, едва хватило на зиму, и много народу, в основном стариков и детей, умерло с голоду. Те, кому удалось выжить, были обессилены и подавлены.

Малочисленные работники были вынуждены непосильно трудиться – возделывать поля, чтобы обеспечить будущий урожай, ухаживать за скотиной и в то же время работать на строительстве замка. За малейшее нарушение людей жестоко избивали. Везде, куда ни посмотри, Мадлен видела бледных, изнуренных, сильно истощенных людей. Хотя ее дядя тратил деньги на покупку продуктов главным образом для себя, даже их питание было скудным.

Мадлен подозревала, что деньги подходят к концу. Она знала, что Поль дал какую-то сумму Одо, чтобы тот мог приобрести новый меч и более шикарную одежду. На ее деньги. На деньги Баддерсли, предназначенные для того, чтобы заботиться о людях. Когда приедет король, нужно потребовать отчет.

Но сейчас она так мало могла сделать! С тех пор как тетушка Селия утратила интерес к благотворительной деятельности, Мадлен стала собирать и раздавать объедки с господского стола. Она обнаружила, что кухонная прислуга таскает корзинки продуктов своим родственникам, и положила этому конец. Вся пища должна была пойти нуждающимся. Но она не сообщила о воровстве дяде, опасаясь, что он в отместку придумает какое-нибудь безумное наказание. Разве он не приказал повесить какого-то беднягу только за то, что его свиньи забрели на поле?

Каждый день она находила время для тех, кто к ней обращался, особенно по поводу лечения, но это были в основном нормандцы и домашняя прислуга. Англичане относились к ней недоброжелательно. Нет, они ее ненавидели. Они терпеть не могли Поля и Селию тоже, но это было глухое негодование. Ее они ненавидели активно и яростно. Почему?

Повсюду, где она бывала, она чувствовала на себе их взгляды, пронзавшие ее подобно мечу, но стоило ей заглянуть им в лица, их выражение становилось тупым и безразличным.

Некоторое время спустя Мадлен снова начала выходить за ворота, чтобы собрать дикие растения в пищу. Она надеялась встретиться с лесным бродягой, Золотым Оленем, рассчитывая на его помощь. Но один раз в нее попал большой камень, брошенный явно с дурными намерениями. Она помчалась к охраннику и прекратила лесные прогулки.

Однажды вечером, готовясь ко сну, она заговорила об этом с Дороти:

– Мне кажется, Дороти, что здешние люди ненавидят меня.

Женщина расчесывала длинные каштановые волосы Мадлен.

– Отчего бы это, миледи?

– Я не знаю. Они тебе говорили что-нибудь?

– Нет, – недовольно сказала женщина. – Держите голову спокойно, не дергайтесь!

Мадлен поняла, что ее служанка так же изолирована, как и она.

– Ты не хотела бы вместе со мной учить английский, Дороти?

Служанка больно дернула ее за волосы.

– Нет, миледи. Научите их говорить как следует.

Мадлен вздохнула:

– Когда же я дождусь весточки от короля?

– У него и без вас есть чем заняться, – сказала женщина, в кои-то веки разговорившись. – Ведь если дела повсюду обстоят, как здесь, должно быть, подонки совсем свели его с ума. Отказываются выполнять работу, жалуются, сбегают из положенных мест. Варвары, хотя и молятся в христианской церкви.

Люди продолжали убегать. Поль увеличил число стражей в деревне, но его ежедневные вспышки гнева против Золотого Оленя говорили о том, что бега продолжаются. Когда староста деревни пришел сообщить, что исчез пастух со всей семьей, лицо Поля сначала налилось кровью, затем страшно побледнело.

– Что? – прогремел он. – Отправляйтесь за ним! Верните его!

Пастух был одним из самых важных и необходимых людей в любом хозяйстве. Если не он, кто будет ухаживать за стадом?

– Никто не знает, куда он ушел, господин, – пробормотал староста.

– Найди его, – приказал де Пуисси.

Поль бросился вперед, сжал шею бедняги и принялся его трясти. Из горла старосты вырывались невнятные булькающие звуки.

– Тетя! – закричала Мадлен. – Останови его!

– С какой стати? Это еще один смутьян. Пусть задушит его.

Мадлен бросилась к дяде и ухватила его за жирную руку.

– Дядя, перестань!

Он отпустил шею старосты и отшвырнул девушку так, что она растянулась на полу.

– Держись подальше от меня, негодная девчонка! – прорычал он.

Собаки подскочили и остановились над ней, рыча и обнажив клыки, удерживая Мадлен на полу у его ног.

Дядя смотрел на старосту, стоявшего на коленях, схватившись за шею и задыхаясь.

– Если случится падеж скота, – сказал он жестко, – ты умрешь. Теперь убирайся.

Староста уполз на четвереньках. Поль де Пуисси обернулся к Мадлен:

– Еще раз вмешаешься в мои дела, племянница, и я впрягу тебя в плуг вместо волов.

С этими словами он щелкнул пальцами и, тяжело ступая, двинулся во двор выбивать кнутом как можно больше работы из своих подневольных. Обе собаки оставили Мадлен и последовали за ним. Дрожа, девушка встала.

– Глупая девчонка! – накинулась на нее Селия. – Вмешиваться в мужские дела! Чему только учили тебя в монастыре? Ни один муж не станет терпеть такую, как ты.

Один или два раза Мадлен видела, как кто-то проскальзывал в замок поговорить с ее дядей под покровом темноты: доносчик из деревни. Как нормандка, она должна была бы радоваться. Но она ненавидела этого человека. По духу она чувствовала себя ближе к англичанам, чем к своим родственникам. Она боялась, что предатель принесет известие о Золотом Олене и ее лесного бродягу приволокут к дяде Полю.

– Нам известно, кто такой Золотой Олень, дядя? – спросила Мадлен однажды за столом, когда Поль только что закончил очередную тираду с проклятиями в адрес этого человека.

Она пыталась выковырять что-нибудь съедобное из очень мелкой рыбешки, видимо, ничего лучшего в близлежащей речке нельзя было найти.

– Английский предатель, – рявкнул Поль. – Когда я схвачу его, то заставлю за все заплатить. Я отрублю ему ноги и руки, медленно выколю глаза и отрежу яйца, – добавил он с наслаждением. – Тогда крестьяне, которые молятся на него, смогут позаботиться о нем.

Мадлен чуть не подавилась куском рыбы. Он точно сделает, что сказал. Разве герцог Вильгельм не велел отрубить руки и ноги мятежникам в Фалезе?[7]

Она с усилием проглотила кусок.

– Но знаем ли мы, кто он такой? – настойчиво повторила она, стараясь говорить как можно более небрежным тоном.

В ответ ее дядя проворчал:

– Некоторые говорят, что это смещенный английский лорд, даже граф Эдвин Мерсийский, хотя этот молодой бездельник прочно стоит на стороне Вильгельма. Другие считают, что это Гервард или что король Артур явился, чтобы спасти их. – Дядя рассмеялся. – Он не призрак, и очень скоро все в этом убедятся, когда услышат его вопли. – Покопавшись в блюде с овощами, он рявкнул: – Дворецкий!

Изможденный человек выступил вперед и тут же получил в лицо блюдо со всем содержимым.

– Найди мне приличной еды, или, Бог свидетель, я тебя кастрирую!

Мадлен выскользнула из-за стола. Она отправилась в часовню и помолилась за безопасность своего лесного разбойника, в то же время испрашивая прощения за измену.

– Спаси и сохрани его, Господи, – шептала она. – Храни его, Спаситель! Но, – непоследовательно добавила она, – не позволяй ему полностью очистить мою землю от людей, прежде чем я получу возможность снова увидеть ее многолюдной.

От короля не было никаких известий. С наступлением жаркой погоды пришла болезнь, вызывающая рвоту, лихорадку и смерть. Мало кто из обитателей замка подхватил заразу, но она полностью завладела деревней.

Мадлен понимала, что причина в полуголодном существовании людей, сделавшем их уязвимыми. Она проклинала своего дядю.

Теперь почти не осталось людей, способных к тяжелому труду на строительстве укреплений. Работа на полях почти прекратилась. За животными ухаживали кое-как, а сорняки заглушили посевы. Зимний голод был обеспечен.

Селяне всегда отказывали Мадлен, когда она пыталась их лечить, но теперь в сопровождении двух стражников она отправилась в деревню. Ее обитатели все еще смотрели на нее волком, но она уже достаточно хорошо владела английским и потребовала, чтобы они разговаривали с ней. Девушка давала им травы и объясняла, как ими пользоваться, чтобы уменьшить рвоту. Как-то она увидела, что женщина выбросила лекарство. Что случилось с этими людьми? Мадлен отказывалась сдаваться. Даже если они не использовали ее средства, она по крайней мере знала, что делает все от нее зависящее.

Однажды, когда она сидела одна наверху, увязывая травы в маленькие узелочки, в комнату бочком пробралась девочка и остановилась в ожидании. Это была светловолосая дочь Альдреды.

– Прошу вас, леди. Мой брат заболел.

– Десятки детей болеют, девочка. Как тебя зовут?

– Фрида, леди.

Мадлен взглянула на малышку. Была ли это первая трещинка? Ее начали признавать? Она улыбнулась ребенку, которому на вид было около восьми. Но ответной улыбки не последовало.

– Где твой брат? – спросила Мадлен.

– У нас в доме. Он между замком и деревней. Наш папа – лесник. Мама просила, чтобы вы пришли, но без ваших стражников, леди. Это нужно держать в секрете, а то папа выбросит лекарство.

Возможно, это ловушка, но Мадлен не допускала, что Альдреда открыто могла замыслить убийство нормандской леди. В таком случае наказание всей общине было бы ужасным. Неприязнь отца была более вероятна. Возможно, это ее шанс показать людям, что она им не враг. Девушка собрала снадобья и плотно завернулась в плащ.

Они потихоньку пробрались через двор. Земляные работы уже закончились, и теперь поверх земляного вала сооружали палисад[8]. Однако строительство укреплений продвигалось медленно; то тут, то там зияли огромные бреши. На дальней стороне, где предстояло подвести воду из речки для заполнения рва, через канаву были переброшены грубые мостки для проезда повозок с бревнами. Легкость, с которой им удалось проскользнуть незаметно, вызывала тревогу. Мадлен помолилась, чтобы враги не вздумали напасть на Баддерсли. Она сомневалась, что замок сможет устоять даже против банды мальчишек, вооруженных палками.

Вскоре Мадлен с девочкой уже стояли перед добротным, крытым тростником домиком, расположенным на опушке леса. К ним вышла Альдреда, стройная женщина с прекрасным волевым лицом.

– Он в доме, – холодно сказала женщина.

Мадлен, наклонив голову, проникла через низкую дверь и обнаружила, что находится в типичном жилище состоятельной семьи. В небольшом доме было по крайней мере еще две комнаты, помимо той, где она стояла. Деревянные стены были обмазаны глиной, а маленькое окошко, сейчас открытое солнцу, имело ставни. Тесаные полы чисто выметены, в каменном очаге посреди комнаты горел огонь. Поднимавшийся от очага дым в основном выходил через отверстие в крыше, но часть стелилась понизу и заволакивала комнату. Поэтому в жаркий летний день здесь было душно. Из обстановки в комнате находились только два больших сундука и простой ткацкий станок. Инструменты и посуда были развешаны по стенам.

Мадлен оглянулась в поисках больного ребенка и увидела мужчину. Отец? Он стоял и смотрел на нее, неясный силуэт в одежде цвета земли.

– Где же ребенок? – спросила она, слегка волнуясь.

– Здесь нет ребенка. – При звуке знакомого голоса ее сердце бешено забилось. – Тебя пригласили сюда, чтобы увидеться со мной.

– Ты заболел? – обеспокоено спросила она, двинувшись к нему.

Он отступил назад, прочь от нее. Смешанный свет от очага, из дыры в крыше и из маленького окошка осветил его. Как и прежде, он был в лохмотьях, испачканных грязью, капюшон прикрывал его лицо.

– Нет.

Она остановилась, осознав наконец его непривычную холодность. Угроза растекалась по комнате вместе с дымом, и у девушки перехватило дыхание. Рассудок говорил, что Эдвальд не мог причинить ей вреда. Но природное чутье не прислушивалось к нему.

– Значит, я зря трачу время, – сказала она и повернулась к выходу.

Он схватил ее за руку.

– Убери от меня руки! – Она боялась не столько его, сколько себя. – Только тронь меня, и гнев Божий падет на всю общину!

«О милостивый Боже! Он тоже меня ненавидит. Почему?»

– Это привычный для вас метод действия, не правда ли, леди? Наказание. Смерть.

Он притянул ее ближе, она порывалась оттолкнуть его.

– Что тебе нужно? – спросила она в отчаянии.

– Взглянуть, отметила ли уже тебя порочность своей печатью.

У Мадлен сжалось сердце.

– Я делаю все, что в моих силах! – воскликнула она. – Я пытаюсь их лечить, а они выбрасывают мои лекарства. Я стараюсь делать добро, но никто этого не замечает…

– Слишком мало, да и поздно, – усмехнулся он. – Почему ты дрожишь? Опасаешься за свою шкуру, Дороти?

Она перестала бороться и с мольбой протянула к нему руки.

– Разве я должна отвечать за все, что совершили нормандцы в Англии?

Он посмотрел на нее, и девушка могла бы поклясться, что его голова начала склоняться к ее лицу. Но тут он резко оттолкнул ее.

– О нет. Дважды тебе не поймать меня на ту же удочку.

Он с силой ударил кулаком по опорному столбу, словно удар предназначался ей. Весь домик содрогнулся. Мадлен с трудом сдерживала слезы. Она хранила образ этого мужчины в своих мечтах как надежную защиту против жестокости и страданий. Сейчас он нанес ей такой жестокий удар, что лучше бы опустил на нее свой кулак.

Он повернулся к ней:

– Ты действительно пробуешь лечить людей?

– Конечно, – поспешно ответила она.

И ей тут же стало противно, что она все еще заискивает перед ним. Разве у неё нет гордости? Кто он такой, в конце концов? Оборванный лесной разбойник. Она сердито посмотрела на него, пытаясь под гневом скрыть свое разбитое сердце.

Он зачерпнул воды в глиняный горшочек и сунул его Мадлен.

– Готовь свою настойку.

Она оттолкнула его руку.

– Пошел к черту.

Вода расплескалась и потекла у него по руке, но в горшке все еще оставалась половина, когда он выплеснул его содержимое девушке в лицо. Она задохнулась, вода стекала с нее ручьями, а он снова наполнил горшок.

– Готовь свою настойку, – сказал он точно тем же тоном, что и раньше.

Мадлен взяла горшок. Ей не раз приходилось терпеть и худшие испытания, чем получить пригоршню воды в лицо, и страдания не сломили ее отваги. Но здесь… здесь шла игра без правил. Он мог напугать ее до смерти, выколоть ей глаза, искалечить.

Дрожащей от страха рукой она поставила горшочек возле огня, высыпала в воду один из своих пакетиков с травами и, воспользовавшись щипцами, бросила туда горячий камень. Вода с шипением нагрелась, Мадлен перемешала снадобье. В воздухе начал распространяться терпкий аромат. Она украдкой посмотрела на своего мучителя. Прислонившись к одному из опорных столбов, он стоял, скрестив на груди руки, и наблюдал за ней.

– Нужно, чтобы немного настоялось, – сказала она несмело.

– Я подожду.

Молчание било по ее напряженным нервам, словно удары кулака по струнам виолы. Она не могла этого вынести.

– Почему ты так изменился?

– Когда мы встречались прежде, ты соблазнила меня обещанием своего тела и любовных утех, – сказал он грубо. – Ты солгала.

– И поэтому ты отвернулся от меня? Настроил людей против меня?

– О, ты сама настроила их против.

Она пришла в ярость. Так вот каков ее герой – невежа, разозлившийся из-за того, что она отказалась отдать ему свою девственность.

Вспышка огня в очаге на миг ярко осветила его. На его правой руке, покоившейся поверх левого локтя, Мадлен успела разглядеть изображение головы, возможно, с рогами. Татуировка. Знаки отличия английских аристократов. Она не ошиблась насчет его высокого происхождения.

– Не тот ли ты, кого называют Золотым Оленем? – спросила она.

Она увидела, как он напрягся.

– А если и так?

Она не отказала себе в злорадном удовольствии сказать:

– Мой дядя собирается искалечить тебя, лишить мужского достоинства и бросить в деревенской грязи.

– Мои намерения в отношении твоего дяди не многим отличаются. Для этого ты изучаешь наш язык? Чтобы издеваться над побежденными?

– Я изучаю язык, потому что это моя земля.

Он отделился от столба, чтобы приблизиться к ней.

– Тогда, может, тебе следовало бы позаботиться о земле вместо того, чтобы загонять в нее людей?

– Что я могу сделать? – возразила она. – Я стараюсь вылечить их от болезни.

– Даже самый жестокий хозяин понимает, что следует заботиться о своей тягловой скотине, – мрачно усмехнулся он.

Мадлен отступилась и продолжала присматривать за своим зельем в молчании. Наконец она сказала:

– Думаю, уже готово.

– Разве ты точно не знаешь? – спросил он с презрительной усмешкой.

– Готово, – подтвердила она.

Взяв деревянную чашку, Мадлен зачерпнула немного снадобья и разбавила холодной водой из кувшина.

– Где больной?

– Выпей это.

– Я? Зачем?

Он только посмотрел на нее. Ей хотелось выплеснуть отвар ему в лицо, но она не осмелилась. Решительно подняв горшочек, Мадлен выпила без остатка все зелье, имевшее отвратительный вкус.

– Это расточительство, – холодно сказала она. – Мои запасы трав не бесконечны.

Он в молчании смотрел на нее.

– Я не собираюсь свалиться замертво, сакс.

Какое-то мгновение она думала, что он ее ударит. Она была бы даже рада почувствовать боль, которая помогла бы смягчить муки ее сердца.

– Я скажу им, что они могут принимать твои снадобья.

Он прошел мимо нее к двери. «Я скажу им…» Это были ее люди. Какое он имел право изображать из себя хозяина?

– Если я все еще захочу давать их им.

Он резко повернулся к ней лицом.

– Ты захочешь, леди, или почувствуешь всю силу моего гнева.

– Ты не осмелишься даже прикоснуться ко мне. Король сравняет Баддерсли с землей и убьет всех, кто находится здесь!

– Есть и другие пути, – ухмыльнулся он. – Я достану тебе много трав, если нужно. Скажи Альдреде.

– Как можешь ты достать травы из Турции и Греции?

– Только скажи ей. – С этими словами он ушел.

Мадлен проглотила слезы. Она не станет плакать из-за мужчины, который оказался ничтожеством. Все, что ему было нужно от нее, – это ее тело. Монахини предупреждали: это всегда так. Горький урок. Она выпрямилась, собрала свои травы и вышла наружу, на солнечный свет, оказавшись под враждебными взглядами полдюжины пар глаз, которые, впрочем, сразу же опустились к земле. Скоро она поняла почему.

– У меня заболела дочка, – нерешительно вымолвила одна из женщин. – Она не может ни есть, ни пить.

Только потому, что он дал разрешение. Мадлен так и подмывало разразиться проклятиями вместо помощи. Но это была бы мелкая месть. Она оставила бы черную отметину на ее душе и разрушила бы всякую возможность завоевать доверие своего народа. И она выбрала доверие. Видит Бог, она сумеет освободить их сердца от этой незаслуженной ненависти.

Мадлен последовала за женщиной в деревню. Она побывала в четырех домах, показала крестьянкам, как готовить настойку, и оставила достаточно трав, чтобы хватило на следующие два дня.

Положение в деревне было ужасающим. Дети и старики переносили болезнь хуже, и она поняла, что, несмотря на ее усилия, один младенец все-таки умрет. Девушка надеялась, что ее не станут винить в этом. Взрослые были в лучшем состоянии, но она дала им усиленные дозы.

В чем все они особенно нуждались, так это в отдыхе и более обильном и полноценном питании. Была середина лета, и пищи должно быть вдоволь. Но их сады и огороды оказались в плачевном состоянии, потому что люди были лишены возможности пропалывать и поливать их. Им некогда было даже сходить в лес, чтобы собрать дикие ягоды и съедобные растения.

Ей следовало возобновить свои вылазки на природу и собрать кое-какие целебные растения, чтобы передать этим людям. Она должна попытаться найти способ облегчить их труд в замке. Требовала улучшения также система орошения обширных огородов возле замка, которые были поделены между деревней и господским домом…

Когда Мадлен возвращалась назад через земляной вал, ее переполняла решимость добиться своего. К черту Золотого Оленя! Она сама спасет свой народ.

Глава 5

Эмери быстро шел через лес, направляясь в свой лагерь. Он перестал действовать в образе лесного бродяги. Это сослужило свою службу и стало опасным, с тех пор как появился миф о Золотом Олене. Он решил снова прибегнуть к переодеванию только лишь ради одной этой встречи. Убежавшая семья принесла вести о болезни, охватившей имение, и о снадобьях наследницы. Он чувствовал себя ответственным за ее поступки.

Казалось, она старалась делать добро, но это не согрело его душу. Баддерсли было разорено, люди доведены до крайней нищеты. Гораздо уместнее было кормить их, не слишком перегружать работой да поосторожнее обращаться с хлыстом. Тогда бы они не погибали от болезни.

И тем не менее он не мог не восхищаться силой ее духа. Даже одна, в окружении врагов, она отбивалась от него, как кошка. О, как ему хотелось взять то, что обещало ее роскошное тело! Вырвать силой, если понадобится. Борьба бы его только порадовала…

Как могла эта ведьма так околдовать его, ведь он убедился в ее жестокости! Она ничего не сделала, чтобы обуздать своего дядю, и начала заботиться о людях, только когда они стали умирать.

В лагере Эмери обнаружил Гирта, любовно затачивавшего боевой топор в обществе нормандского воина, сидевшего перед ним. Старые враги, подумал Эмери, когда его оруженосец, Жоффре де Сейн, встал и поклонился.

– Приветствую вас, лорд Эмери. Король послал меня за вами. Он ждет вас в Рокингеме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Совет мудрейших состоял из наиболее знатных и влиятельных магнатов королевства – витанов, советников при короле англосаксов.

Вернуться

2

В Средние века королевство в центральной Англии.

Вернуться

3

Холм и река в юго-восточной Англии в Суссексе, к северо-западу от Гастингса, местность, где произошла решающая битва.

Вернуться

4

В Средние века – пограничный укрепленный административный округ во главе с маркграфом.

Вернуться

5

Древний праздник летнего солнцестояния 24 июня.

Вернуться

6

Одно из прозвищ Вильгельма I Завоевателя, внебрачного сына герцога Нормандского.

Вернуться

7

Фалез – город в Нормандии к юго-востоку от Капа.

Вернуться

8

Старинное оборонительное сооружение в виде частокола из толстых бревен, заостренных к верху.

Вернуться