Рид Фаррел Коулмен
В Милуоки в стикбол не играют

Памяти моих покойных родителей – Беа и Герба Коулман

Пролог

И каждый следующий выстрел оказывался громким, роковым ударом в дверь моей гибели.

Альбер Камю. «Посторонний»

Анхель

Кожа Анхеля Эрнандеса являла собой затейливую головоломку, составленную из татуировок – огнедышащих драконов и ликов Христа. Часть этого боди-арта была изящной, выполненной тонко, как, например, ярко-красные точки, вставленные в угольно-черные глаза дракона, который распростер свои чешуйчатые крылья на спине Анхеля. Зловещего вида когти, нацеленные на всякого, кто замечал дракона – а не заметить его было невозможно, – сжимали распятие. Умирающего Христа это, похоже, ничуть не волновало. Зубчатый хвост, сбегавший вниз по позвоночнику Анхеля, обвивался вокруг черного кинжала на правой ягодице. Белое лицо Христа, наложенное на красный крест, украшало безволосую грудь Анхеля. Это тоже была искусная работа. Вытатуированные вокруг шеи и на предплечьях синие цепи вышли кривовато, но были не лишены своеобразия.

Имелись тут и другие, любительские, опознавательные знаки, сообщавшие остальным обитателям тюрьмы, под покровительством какой банды находится Анхель. Он снова и снова протравлял на правом предплечье слово «Madre»[1], пока уже и слепой мог прочесть его по вздувшимся рубцам. Еще одно слово – имя – он спрятал в паховой складке. Буквы, составлявшие это имя, были неровными и плохо различимыми даже для мужчин, принимавших вместе с Анхелем душ. Только слабые заключенные, на которых охотился и с которыми предавался содомскому греху Анхель, знали, что там вообще что-то вытатуировано. И теперь лишь новички спрашивали, что именно.

Христос и раскрашенный дракон обливались слезами Анхелева пота, когда он из последних сил заканчивал десять жимов своего третьего подхода к штанге весом в триста фунтов. В тюрьму он попал уже бездушным убийцей, но ярость и время вступили в сговор с тренажерами, чтобы превратить Анхеля в камень.

– Давай, Анхель, еще два раза! – крикнул Эрнандесу надзиратель.

– Nueve[2], – прохрипел Анхель, толкая штангу вверх и назад и сводя локти. – Ты достал для меня, что я просил?

– Ну, еще разок… поговорим, когда закончишь.

– Ты достал для меня эту гребаную штуку? – заорал Анхель, руки у него задрожали от напряжения.

– Да, приятель. Ладно, ладно. Достал.

Анхель медленно опустил штангу на грудь и снова толкнул ее вверх. Положил штангу на опору и сел. Пошел туда, где у него под рубашкой лежала пачка сигарет. Кинул пачку надзирателю. Широко улыбаясь, надзиратель потряс пачкой около уха.

– Не волнуйся, гомик, – заверил его Анхель, – дилаудида в этой пачке хватит, чтобы ты со своей сучкой тащился целый месяц.

В тот вечер в столовой, когда Анхель пошел относить поднос, его окружили три охранника. Они загнали его в кладовку рядом с кухней, надели наручники, на ноги – кандалы, затолкали в рот носок. Анхель не сопротивлялся – слишком многое стояло на кону.

– Мы слышали, что на следующей неделе ты нас покидаешь, отправляешься в лечебницу. Мы с ребятами обиделись, что ты нам не сказал. Но мы не из тех, кто таит обиду, нет, сэр. Поэтому и решили устроить для тебя небольшую прощальную вечеринку.

Анхель напряг мускулы, ожидая первого удара дубинкой по ребрам. Но ударов не последовало. Вместо этого охранники просто засмеялись. Тот, что говорил, сделал знак своим дружкам отойти от заключенного. Он и сам отступил, вытащил электрошоковый пистолет и дал Анхелю хорошенько его рассмотреть. Теперь Анхель попытался бежать, но не успел даже упасть, запутавшись в своих скованных ногах, как крюк-ограничитель поймал его за рубаху. Боль пронзила до костей, а по коже словно проползли миллионы невидимых муравьев. Тело скрутили страшные судороги, и Анхель почувствовал запах собственных нечистот в тот момент, когда утратил контроль над мышцами. Он не помнил, как потерял сознание.

Очнулся он, как от толчка, свободный от оков, в своей камере. Его вымыли, но тошнота осталась, голова раскалывалась. Анхель сполз со своей койки, всмотрелся в темноте в календарь. Дата та же, еще семь дней. Он провел рукой по стене, нашаривая фотографию брата. Поцеловал снимок, перекрестился и забрался назад на койку. Сунув руку в штаны, нащупал имя, вытатуированное в паху. Сердито прошептав его, Анхель заплакал, но вскоре утих и заснул.

Следственный изолятор округа

Следственный изолятор не тюрьма. Конечно, это не у мамы под теплым крылышком, но все же не тюрьма. Тюрьма у нее впереди. В ожидании суда она не испытывала даже подобия оптимизма. И когда ловила себя на мыслях, хотя бы отдаленно отдающих надеждой, кусала изнутри губу до тех пор, пока на язык не брызгала кровь. Вкус крови напоминал ей о том, что надеяться нечего. И суд рассматривала всего лишь как остановку на пути в тюрьму, бюрократическую проволочку, способ общества избежать вины. Не важно, что она-то невиновна, лет на двадцать она отправится в места не столь отдаленные.

– Тюрьма. – Ей нравилось произносить это слово. Нравилось играть с ним. – Тьма. Юр. Мать. Трюм. Март. Юм.

Но ее отправят не в тюрьму, это называется по-другому. Это будет называться «исправительное заведение для женщин». Интересно, какие недостатки ее характера будет исправлять это заведение. Интересно, чем она займет свои дни и как скоро ее изнасилует какой-нибудь охранник или другие исправляемые.

Женщины подкатывались к ней и в изоляторе, но она отвергала их домогательства без особых проблем. Государство было заинтересовано в том, чтобы охранять ее хотя бы до тех пор, пока не будет покончено с фарсом суда. Но она решила отдаться первой же женщине, которая обратится к ней с таким предложением. Лучше уж встретить это с открытым забралом, пройти через это осознанно, думала она. Может, она научится получать от этого удовольствие. Сон покинул ее полностью, оставив вместо себя оцепенение.

Когда она выйдет на свободу, то будет еще не слишком старой, хотя это спорный вопрос. Она уже чувствовала себя старой, древней, усталой. Ей просто хотелось уснуть и спать, пока она не рассыплется в прах. К несчастью, тот механизм, который защищал ее от других женщин округа, также защищал ее и от мечты о сне. В каком-то смысле она не могла дождаться суда. Даже играла мыслью о признании себя виновной. Вот тогда, в темноте своей камеры, она наконец-то сможет уснуть.

Миссисипи

Джонни Макклу только что снял перевернутый табурет со стойки бара, когда входная дверь «Шпигата»[3] открылась. Марти Кэмп, отряхивая снег с синего мундира, положил на стойку стопку корреспонденции.

– Есть что-нибудь для меня? – спросил Марти.

– Ничего, – ответил Макклу, уже просмотревший всю стопку.

– И ничего от Дилана?

– Отчего же, открытка из Ла-Брэ-Тар-Пи: «Макклу, у этих глупых динозавров было больше шансов в той яме с гудроном, чем у меня с продажей моего сценария. Скучаю по «Шпигату». Скучаю по Саунд-Хиллу. Миссисипи. До скорого. Клейн».

– Неисправимый оптимист, – заметил Кэмп. – Сколько он уже на западном побережье?

– Целых пять дней.

Кэмп покачал головой и вышел в снегопад. Налив себе чашку кофе, Макклу закончил перебирать почту. В основном это была обычная макулатура: счета, еще счета и просьбы о пожертвованиях. У всех имелось что продать и неубедительные причины, по которым тебе просто необходимо было это купить. Макклу разорвал рекламные проспекты, хотя с гораздо большим удовольствием растерзал бы счета. Конец января – не самый лучший сезон для пабов на восточной оконечности Лонг-Айленда.

В пачке было одно письмо. Обратный адрес на конверте не значился. Макклу потряс конверт, как пакетик с сахаром, и оторвал один край. Вынул единственный листок и прочел его три или четыре раза. Потом зашел за стойку бара и достал бутылку ирландского виски «Мерфиз». Обратив внимание, что бутылка в его руке дрожит, Макклу безуспешно попытался заставить руку утихомириться.

Налив несколько капель виски в кофе, он передумал и, сняв дозатор, поднес бутылку к губам. Влив в себя четверть содержимого, он прервался, чтобы посмотреть на руку. Она дрожала по-прежнему, но ему уже было все равно. Ирландское зелье сделало свое дело.

Подушка

Гарри Клейн мог бы спать сколько угодно, да только не мог. Если отпускала боль, спать не давали дурные предчувствия. Он сел в постели, опираясь на груду подушек. В комнате было темно, за исключением сияния, исходившего от телевизора. Глаза Гарри были устремлены в сторону этого сияния, но в изображение он не вглядывался. Большой палец правой руки каждые две секунды переключал канал. На экране что-то вспыхнуло, что-то вспыхнуло и вне экрана. В левом бедре появились предвестники боли. После целой жизни, наполненной болью, Гарри очень хорошо научился распознавать начало ее атаки. Это было похоже на ощущение, что ты вот-вот чихнешь, только вот то, что чувствовал Гарри, ничуть не походило на щекотание в носу.

Он начал потеть, желая убедиться, что боль будет наступать привычным порядком. Она так и сделала. Иногда он готов был поклясться, что фармацевт напутал и дал ему никотиновые повязки. Взяв пульт в левую руку, правой он потянулся за лекарством. Ловко открыл бутылочку одной рукой и отправил капсулу в рот. Процесс глотания уже стал рефлекторным. Надобность в воде отпала для Гарри очень давно. И все это время большой палец левой руки продолжал переключать каналы.

Гарри собрался с духом. Он знал, что предвестники боли превратятся в резкие приступы еще до того, как подействуют пилюли и повязки. Но этим вечером никакие усилия воли не помогли. Приступы становились все острее, резче, накатывая волнами. Гарри не мог справиться с этими волнами. В молодости, может быть. Когда его жена была жива, и дети жили дома, он бы справился. Но только не теперь. Он попытался вспомнить, когда в последний раз менял повязку. И не смог. Большой палец левой руки продолжал переключать каналы.

Сердце неистово колотилось, а постельное белье промокло от пота. Он сорвал старую повязку и заменил ее, разорвав упаковку зубами. Большой палец левой руки продолжал переключать каналы. Волны накатывали уже не с такой частотой, но страх не отпускал. Дыхание Гарри сделалось быстрым, неровным. Он начал задыхаться. Он тонул. Большой палец левой руки продолжал переключать каналы. Наконец дыхание замедлилось и стало ритмичным. Нужно принять лекарство, подумал оа Он уже несколько часов не принимал свои пилюли. Вроде бы несколько часов. В последние дни часы для Гарри сливались в один нескончаемый час. Ему удалось протолкнуть в рот вторую капсулу, но она с трудом проскочила по пересохшему от страха горлу. Большой палец левой руки продолжал переключать каналы.

Волны откатились, приступы боли ушли, постепенно исчезли даже предвестники. Гарри почувствовал, что, пожалуй, сможет заснуть. Он снова взял пульт в правую руку, но большой палец правой руки не проявил к нему интереса. Веки Гарри затрепетали. Он боролся с желанием закрыть глаза. Гарри боялся сна, но сегодня вечером этот страх оказался слабым. Гарри выключил телевизор и позволил глазам закрыться. Перевернулся на бок и вместо жены обнял подушку. Усмехнулся про себя, что его жена никогда не была такой тощей, как подушка. Однако от притворства стало легче. И когда Гарри проваливался в сон, ему показалось, что он слышит, как она зовет его и говорит, что навсегда защитит от волн. И с этим обещанием сумерки для Гарри закончились.

Они, Том и Дейзи, были беспечными людьми – походя ломали вещи и калечили живые существа, а затем укрывались за своими деньгами, или безбрежной беспечностью, или что там у них было, что удерживало их вместе, оставляя другим людям расхлебывать заваренную ими кашу.

Ф.Скотт Фицджералъд. «Великий Гэтсби»

Бракованный товар

Через левое плечо я посмотрел на Макклу, сидевшего через два ряда от меня. Вот уж не думал, что человек может так постареть за месяц. И живот у него казался больше, чем я помнил. Синева глаз за четыре недели, правда, не потускнела, однако их озорной блеск, не исчезнув, как-то притупился, словно затерся, как старый воск. Его золотистые волосы, какие бывают у щеголей-серфингистов, поседели. Может, они седели все эти годы, а я не замечал, поскольку находился рядом. А может, не хотел замечать.

Джонни заметил мой пристальный взгляд. И дал понять это печальной улыбкой и своим знаменитым подмигиванием. Это были его жесты, которыми он хотел не отвлечь тебя, а лишь давал понять, что видит, и утешал. Макклу вообще не имел привычки помогать себе при разговоре руками. Подмигивание означало, что он тоже заметил в зеркале произошедшие перемены, на которые я обратил внимание только сейчас А улыбка… Что ж, улыбка сказала о многом. Она говорила, что Макклу знает, как мне больно, и совсем не против, если перед ним я сдерживаться не стану. Но, кроме того, она говорила, что похороны – не то место, где судят о человеке по его внешнему виду или где вообще судят человека.

Разумеется, он был прав. Зачастую единственным, кто непринужденно чувствовал себя на похоронах, был лежавший в гробу покойник – или покойница. Но сегодня не оправдалось даже это. Отец казался мне незнакомцем, и если бы мог увидеть, что сделали с его лицом, то и сам показался бы себе чужим. И таким сделал его вовсе не водевильный макияж – в конце концов, пудра и румяна не слишком хорошо воспроизводят ток крови и тонус мышц. Напротив, поскольку всю жизнь у отца сохранялась сентиментальная любовь к клоунам, этот макияж по какой-то извращенной логике был даже уместен. Дело в том, что ему сбрили усы. Я никогда не видел своего отца без усов.

Первой моей реакцией был гнев. Гнев всегда бывает моей первой реакцией. Гнев – наследство, полученное мной от отца. Гнев похож на любопытную смесь черной краски и кислоты. Он вымарывает, разъедает все, что уже есть на холсте, или на палитре, или в сердце. Сначала мне захотелось дать распорядителю похорон пощечину: «Бога ради! Кто позволил его побрить?»

Пощечин я никому не надавал. И ничего не сказал. Трусость – это вторая половина моего наследства.

Тогда гнев обратился на моих братьев. Как они допустили, чтобы его побрили? Но никто разрешения не спрашивал: «Простите, мистер Клейн, но разве вам нравятся космы вашего отца? А эти усы… Если хотите знать мое мнение, их надо убрать!» Я думаю, мой брат полагал, как, собственно, и я, что весь мир – ну ладно, может, и не весь мир, но весь Бруклин наверняка – знал, что Гарри Клейн всегда носил усы. Всегда!

Наконец я направил свой гнев туда, куда он все равно попал бы. Я позволил ему терзать меня. Кто я такой, чтобы злиться на кого бы то ни было? Где я был, когда бритва за двадцать пять центов превращала моего отца в незнакомца? Я скажу вам где. Навязывал свой товар, приятель, навязывал товар. Четыре недели в Лос-Анджелесе научили меня тому, чему я никогда не выучился бы на бруклинской улице. В Бруклине вы учитесь охранять свой тыл. В Лос-Анджелесе тыл волнует вас меньше всего.

Идею с Голливудом подал мой агент:

– Тираж твоей книги не так уж велик, но тамошним воротилам от искусства она нравится. Дашь своему детективу напарника-латина и немножко увеличишь число погибших… Не волнуйся.

Его не могло смутить даже отсутствие сценария:

– Да кому нужен сценарий? Отсутствие сценария означает, что ты гибкий. Не зациклен на чем-то одном. Им гибкие нравятся. Не волнуйся.

А мне следовало бы поволноваться. В первую неделю нашего пребывания там проталкивание моей идеи означало следующее: представить компетентно написанный детективный роман со сложным сюжетом и неожиданной концовкой как самый лучший объект для вложения денег со времен Майкрософта. Вторая неделя означала клянчить с достоинством. На третьей неделе это превратилось уже в откровенное попрошайничество. К четвертой неделе я готов был пердеть во время встреч, лишь бы привлечь внимание. Во время последней из тех встреч мне позвонили из дома. Внезапно их внимание перестало меня волновать.

Кивнув Макклу, я посмотрел на своих родственников, сидевших со мной в ряд. И принял невысказанный совет Джона попытаться не судить их. Мои невестки казались потрясенными до кончиков туфель. Братья же, наоборот, как будто впали в кататонию. Их лица словно бы покрывал быстро застывающий известковый раствор, по цвету идеально совпадающий с цветом их кожи. Но, присмотревшись повнимательнее, вы замечали трещины в гипсе и красноту век, которую ни с чем не перепутаешь. Иногда слезы как таковые и не нужны. Мои племянники и племянницы испытывали должное смущение,

Зак, старший сын моего брата Джеффри, отсутствовал. Долг перед семьей стоял в списке приоритетов моего племянника отнюдь не на первом месте. А поскольку он, по всей видимости, был и обречен, и преисполнен решимости со временем взять на себя мою роль семейной паршивой овцы, его отсутствие нисколько не покачнуло устоев мироздания. Никто не отзывал войска и не печатал фотографию Зака на молочных пакетах. Думаю, большее волнение вызвало бы как раз его появление.

Раввин начал службу. Этот человек явно черпал вдохновение в «Вальсе-минутке». Гарри Клейну понадобилось семьдесят четыре года, чтобы прожить свою жизнь, а раввин собирался подвести их итог за несколько секунд. Может, я и не стал бы так уж возражать против подобной скорости, если бы он смог изобразить хоть какое-то подобие искреннего чувства. Он им просто не обладал. И когда, спустя двадцать секунд после начала, раввин принялся препарировать третье и четвертое десятилетия жизни моего отца, я перестал слушать и стал разглядывать интерьер.

Синагога не слишком изменилась за семь лет, прошедших после такой же службы по моей матери. Стала только чуть более отвратительной. Тут фигурировали и фальшивые кирпичи, и фальшивые балки, а выцветшие переводные картинки на окнах призваны были производить впечатление витражей. На пластиковых панелях стен изображались сцены из Ветхого Завета, а на сиденьях лежали подушки цвета авокадо. Если добавить сюда несколько плохих чучел, можно было бы принять это место за охотничий домик.

Джош, один из братьев Клейн, который имел несчастье родиться между Джеффри и мной, должен был произнести надгробное слово. Он сказал, что оказался до странности не готов к смерти отца. Я тоже, Джош. Я тоже. И это действительно странно, так как мы находились в полной боевой готовности к его смерти с того времени, как стали самостоятельно переходить улицу. Мой отец страдал от особенно коварной формы рака. Причиняющий мучительную боль и распространяющийся черепашьим шагом, он убивал его постепенно. Нежность оказалась одной из первых жертв. Гарри Клейн коллекционировал рубцы, как другие люди собирают сувениры, связанные с бейсболом. В среднем у него пришлось по операции на год моей жизни. Я был бы рад увидеть, что этот поток иссяк. Джош так и сказал. Мы все будем рады, что эта боль наконец закончилась.

Я заставил себя взглянуть на гроб вишневого дерева, в котором покоились те скудные останки отца, которые не поделили между собой хирурги и саркомы. По мне, так врачи и болезнь были двумя сторонами одной медали: две шайки неуклюжих воров, которые навсегда сговорились, чтобы сбежать с добычей. Помню, как мальчишкой я лежал без сна и молился, чтобы отец умер. Другие дети молились бы о чудесном исцелении, но уже тогда я возлагал на Всевышнего катастрофически мало надежд. Вместо того чтобы послать смерть ожесточенному болезнью бакалейщику, Бог пошел по пути наименьшего сопротивления и вместо этого убил мою веру. Если бы мой отец умер в дни моего детства, я, вероятно, сумел бы сохранить о нем воспоминание как о человеке, состоящем не из одних острых углов. В моих фантазиях он, возможно, даже был бы способен любить меня в ответ на мою любовь. А так я воспринимал его, как воспринимал помятые и уцененные банки консервов, которые он приносил с работы. Я воспринимал отца так, как он воспринимал себя сам – бракованным товаром.

На кладбище только шум и воздушные завихрения от пролетающих самолетов помешали раввину поставить еще один рекорд скорости. Мне стало интересно, не держит ли он в кармане секундомер. Когда мы все по очереди бросили на гроб по лопате земли, присутствующие разбились на группки. Разговор пошел о еде. У евреев две традиционные темы: страдания и еда. Тетя Линди и дядя Сол пошли навестить другие могилы. Их мир только что существенно сократился. Теперь они остались единственные из своего поколения.

– Ну и как тебе Лос-Анджелес? – спросил Макклу, стискивая мою ладонь.

– Я думаю, Лос-Анджелесу здорово повезло, что Бог прогневался на Содом и Гоморру.

– Жуть, да?

– Хуже.

Покончив с формальностями, мы обнялись. Наше объятие опечалило меня больше, чем я мог выразить. Мы с отцом никогда вот так непринужденно не обнимались. Ну а теперь уж этого и вовсе никогда не случится.

– Подбросишь меня до Саунд-Хилла? – спросил я.

– Только не за так, мой мальчик

– Кажется, у меня завалялся лишний четвертак, пивная ирландская рожа.

– Да, я тоже по тебе скучал, еврейский варвар.

Из лимузина вылез и направился к нам Джеффри. Мы обнялись по привычке. Неловкое объятие Джеффа весьма походило на отцовское.

– Нам надо поговорить, – сказал он, отступая назад.

– Буду ждать тебя у машины, – произнес Макклу, собираясь уйти.

– Останьтесь, – четко скомандовал Джеффри. – Это уже не ко мне, – на ходу откликнулся Джонни.

– Прошу вас, – продолжал настаивать Джеффри. – Я хочу, чтобы вы это слышали.

Сказать, что Макклу и мой старший брат были врагами, значило преувеличить, но ненамного. Копы, даже вышедшие, как Джонни, на пенсию, продолжали рефлекторно испытывать презрение к адвокатам типа Джеффри. А отношение Джеффри к разнообразным Макклу этого мира было в лучшем случае терпимым.

– Что такое, Джефф?

– Зака нет, – ответил он.

– Да, – отозвался я. – Это в порядке вещей.

– Ты все же такая сволочь, Дилан, – пихнул меня Джеффри. – Неужели мало того, что он похож на тебя? Зачем он подвергает своих родителей тем же испытаниям, через которые ты заставил пройти маму с папой?

Сейчас он демонстрировал гнев, о котором я вам говорил. Но когда я попытался устроить небольшую демонстрацию своего гнева, мой левый кулак перехватили пальцы-клещи. Джонни, возможно, здорово сдал в последнее время, но на его хватке это никак не сказалось.

– Что вы подразумеваете под словами «его нет»? – спросил Макклу, вставая между Джеффри и мною.

– Отпусти мою руку!

Он не отреагировал.

– Заткнись и дай своему брату высказаться.

Джеффри открыл было рот, но промолчал, заметив, что наша троица привлекла слишком много внимания. Отвлекся даже рабби Реактивный Язык. Макклу выпустил мою руку, и мы стояли, улыбаясь, как три дурака. Когда все поняли, что продолжения не будет, они отвели взгляды.

– Вы все еще держите тот бар? – спросил у Макклу Джеффри.

– Вроде да.

– Когда вы сегодня закрываетесь?

– На этот счет не волнуйтесь, – сказал Джонни. – Я прослежу, когда понадобится.

– Спасибо. – Джеффри резко повернулся кругом.

– Не забудь досье своего сыщика! – крикнул я вслед.

– Откуда ты знаешь… – начал он.

– Я знаю тебя, Джефф. Это все, что мне нужно знать. Ты никогда бы не обратился ко мне первому.

Он пошел прочь. Он был напуган. Теперь и мне стало страшно.

Три Ноги

Саунд-Хилл – это старая деревня китобоев, расположенная в конце Лонг-Айленда, милях в восьмидесяти от границы Нью-Йорка. Джордж Вашингтон никогда не останавливался здесь на ночлег, но выстроил нам обшитый досками маяк. На нем красуется бронзовая табличка и все прочее. У нас есть местные индейцы. Есть фермы по производству картофеля, фермы по производству дерна, виноградники и винодельни. Имеется несколько викторианских поместий, несколько лачуг поневоле, но ни одного большого ранчо. Этим мы здорово выделяемся на фоне остального Лонг-Айленда. Саунд-Хилл – Последний Бастион к Западу от Атлантики, Свободный от Больших Ранчо. Но больше всего мы гордились недостатком полей для игры в гольф. Вот какие мы.

«Ржавый шпигат» на Дьюган-стрит, идущей от причала, на протяжении ста лет оставался единственным баром в городке, когда его купил Макклу. Он владел им уже два года, когда я перенес свой офис из Нью-Йорка в комнату над книжным магазином. Саунд-Хилл нуждался в следователе страховой компании не больше, чем в смотрителе площадки для гольфа, но я все равно переехал сюда. Дела в Бруклине шли из рук вон, большие ранчо я ненавидел, и агент из меня был никакой. Если бы у моей компании был девиз, он звучал бы так: «Если вам нужна посредственность, вам нужен я». Полагаю, я один из восьми человек за всю историю человечества, который действительно верил, что заработает больше денег писательством. Мне посчастливилось убедить в этом нескольких издателей.

С другой стороны, Джеффри был Джеффри. В соответствии с каким-то высшим планом, в который мы, простые смертные, посвящены не были, Джеффри действовал как персонаж из Gotterdammerung[4]. Я никогда не относился к тем, кто считает, что с успехом не поспоришь, но список достижений моего брата явно превращал подобный спор в трудное дело. Диплом с отличием университета Нью-Йорка, редактор юридического обозрения в Колумбийском университете, главная тяжущаяся сторона в компании Маркса, О'Ши и Дассо, доход, исчисляющийся семизначной цифрой, красавица жена, двое здоровых детей и поместье в пять акров с видом на реку Гудзон – Джеффри достиг таких высот, о которых большинство мужчин смеет только мечтать. Если бы он сумел хоть немного смягчить свою надменную манеру держаться, я смог бы находиться с ним в одной комнате дольше десяти минут. Не поймите меня превратно, Джефф был моим старшим братом, и я его любил. Мое восхищение им не поддавалось выражению. Я только хотел, чтобы он нравился мне чуть больше, а любил бы я его чуть меньше.

Макклу был верен себе, не вызывая при этом раздражения. Летом, когда Саунд-Хилл переживал скромный сезонный бум и извлекал выгоду из прилива отдыхающих, наезжавших в летние деревни Хэмптоне, в девять тридцать вечера бар «Шпигата» бывал полон под завязку. Но не в последнюю неделю февраля. К восьми вечера все местные уже накачивались своим «Будвайзером». Толпа из колледжа рассасывалась к девяти.

До этого мы с Джонни договорились, что не станем попусту тратить силы на размышления о Заке. Мы оба были уверены, что новости Джеффри и без того окажутся достаточно тяжелым бременем. За несколько минут до запланированного приезда моего брата Макклу поставил в музыкальном автомате песню Пэтси Клайн и принялся, скрывшись из виду, что-то искать под стойкой бара. Пэтси он слушал только когда думал об утраченной любви или об отсутствующих друзьях. Все дело было в ее голосе, в нем звучала боль. И пела она всегда так, будто знала – в следующую секунду ждет тебя новая боль.

Джонни снова появился, поставив на стойку два стакана рядом с хорошо знакомой мне красивой хрустальной бутылкой. Она была почти пуста. Тем не менее он налил в каждый из стаканов на два пальца янтарной жидкости и подождал, пока Пэтси закончит свои стенания.

– Аминь, Пэтси. Аминь. – Он склонил голову. – Клейн! Шевели своей тощей еврейской задницей в сторону бара.

– Чего тебе?

– Ты знаешь, что это такое? – Макклу указал на бутылку, пока я шел, куда велено.

– Черт возьми! – При желании я мог очень ясно выражать свои мысли. – Так ведь это же коньяк «Наполеон», который твой отец…

– … стащил у мертвого бутлегера. Совершенно верно, Клейн. Не забыл. Но готов поспорить на пятерку, что ты не помнишь имени бутлегера.

– Иззи Три Ноги Вайнштейн, – немедленно отозвался я.

– Чтоб тебя, христопродавец! За твоего отца!

– Ненавижу коньяк.

– Это единственный достойный способ проводить человека на встречу с его богом.

– То же самое ты сказал, когда полировали табличку на маяке: «Это единственный достойный способ отпраздновать чистку таблички».

– Клейн!

– Джон, я просто не могу, – уже серьезно сказал я. – В бутылке осталось от силы еще на одну порцию. Не стоит тратить ее на меня. Она часть твоей семьи.

– Как и ты, идиот. Пей.

– За Гарри Клейна! – Я опрокинул стакан одним махом. – Фу, какая гадость.

– Гадость?

– При всем уважении к семейным ценностям, французскому императору и усопшему бутлегеру, я не выношу эту гадость.

– Чертов неандерталец, – проворчал Джонни и швырнул на стойку пятидолларовую бумажку. – Вот твоя пятерка.

Я сложил ее и убрал в карман пиджака, где уже лежала черная ермолка из похоронного бюро. Не знаю почему, но, покинув сегодня утром самолет, я так и не принял душ и не переоделся. Кладбищенская пыль, как сувенир с того света, все еще покрывала мои туфли. Когда я, оторвавшись от их созерцания, поднял глаза, хрустальная бутылка и стаканы исчезли. Вместо них появились «рыжее пиво» и двойная порция «Бушмиллса».

– За Три Ноги и пять долларов! – поднял я свою пинту.

Джефф вошел в самый неподходящий момент.

– Если ты так веселишься в день похорон своего отца, да к тому же узнав об исчезновении племянника, то в хорошие дни наверняка переходишь все границы.

– Вы все не так поняли, советник, – бросился на мою защиту Макклу.

– Нет, мистер Макклу, я все прекрасно понял. Я знаю своего младшего братца.

– Давай к делу, Джеффри, – сказал я. – Что там насчет Зака?

Он бросил на стойку коричневый конверт. Макклу схватил его и ознакомился с содержимым, пока Джефф говорил.

– Зак не позвонил домой на неделе перед февральскими каникулами. Мы не особенно встревожились. Он почти такой же безответственный, как и его дядя Дилан.

– Черт бы тебя побрал, Джефф.

Макклу швырнул свой «Бушмиллс», который, просвистев рядом с моим ухом, со всей силы врезался в кучу угля в старом камине. Разлетевшееся стекло отвлекло наше внимание.

– Либо ведите себя как подобает братьям, а не супружеской паре, либо убирайтесь к чертовой матери из моего паба. Понял, Клейн?

– Понял.

– Советник? – спросил Макклу.

– Понял.

– Продолжайте, советник, что вы хотели сказать.

– Даже когда он не появился дома в пятницу вечером на каникулярной неделе, мы с Тессой не обеспокоились. Такое случалось не в первый раз.

– Да, – ухмыльнулся Макклу. – Я так и понял.

– Но к вечеру воскресенья, – продолжал Джефф, – я заволновался. Тесса тоже. Чтобы как-то развеять ее страхи, я сказал, что у нас с Заком случилась размолвка по поводу его школьных занятий и своим отсутствием он просто хочет показать, что обиделся.

– Я так понимаю, ваша жена вполне вам поверила.

– Совершенно верно, мистер Макклу. Тем временем я обзвонил его друзей и соседей по общежитию. Похоже, никто ничего не знал. Я осторожно навел справки через одного близкого делового партнера, выпускника Риверсборо, имеющего хорошие связи.

– Зак учится в колледже Риверсборо, – ни к селу ни к городу пояснил я – Рядом с канадской границей.

– Я это понял, Клейн. – Макклу повернулся к брату: – Удалось что-нибудь узнать?

– Ничего, – вздохнул мой брат. – На следующее утро я поехал в полицейский участок Каслон-Хадсона и заявил об исчезновении Зака.

– Никаких требований выкупа? Телефонных звонков с угрозами?

– Я, можно сказать, даже жалею, что их нет, – сказал Джефф. – Тогда я хотя бы знал, что происходит. В конце концов мне пришлось сообщить Тессе. Младший брат Зака, Линдси, ничего не знает.

– Он знает, – заметил я. – Может, не во всех подробностях, но знает. Как Тесса?

– Она самый сильный человек из всех, кого я знаю. До того, как все случилось с папой, она держалась просто молодцом. Когда полиция ничего не добилась, я нанял человека из «Хенч секьюрити». Это копия их досье по данному делу.

– «Хенч»? – удивился я.

– Хорошая фирма, – заверил Макклу. – Все бывшие фэбээровцы и агенты Бюро по контролю за продажей алкогольных напитков, табачных изделий и оружия. Еще говорят, будто бы у них на зарплате несколько компьютерных гениев из Агентства национальной безопасности. Но я думал, что их основное занятие – промышленная безопасность, а не пропавшие люди.

– До сих пор ваша оценка верна. Они побеседовали со всеми, кроме жены Ли Харви Освальда, и продвинулись не дальше полиции Каслон-Хадсона.

– Ты звонил в газеты? – поинтересовался я.

– Никаких газет, бога ради! Никаких газет!

– Так чего же все-таки, – решил узнать Джон, – вы ожидаете от меня и вашего брата, чего не смогли сделать копы и команда из «Миссии невыполнима»?

– Мой брат Дилан, хоть и оставил, к счастью, расследования фальсифицированных страховых случаев, – не любитель и знает, как не путаться у вас под ногами. С другой стороны, он любит Зака и не позволит вам играть жизнью моего сына, которой розыскное агентство или охранная фирма рискнут не задумываясь. Кроме того, у Дилана с Заком некое неизъяснимое духовное родство, каким-то шестым чувством один знает, что думает другой.

– Это верно, – вставил я, – по одной паршивой овце узнаешь и другую.

– Заткнись, Клейн, – ругнулся Макклу. – Продолжайте, советник.

– Я всегда противился близости Зака и Дилана, но, может, теперь она послужит ко благу. Если Зак окажется поблизости, мой брат это поймет.

Макклу все еще недоумевал:

– Как сюда вписывается ваш брат, мне понятно, но каким образом в духовную сеть семейства Клейн попадаю я?

– Я наводил о вас справки, детектив.

– Отставной.

Джеффри пропустил это мимо ушей.

– Я также прочел ваше личное дело в Полицейском управлении Нью-Йорка.

– Это же секретные сведения! – Лицо Джонни стало красным от ярости, вены на шее вздулись.

– Да будет вам, детектив. Не стройте из себя дурачка. В таком городе, как Нью-Йорк, секретов нет и ограничений нет, особенно для таких людей, как я. И вы это знаете.

– Да, – согласился Макклу, наливая себе двойную порцию, – знаю. Это противно, но я знаю.

– Да, думаю, после дела Эрнандеса вы близко познакомились с причудами и преимуществами системы.

– Хорошо, советник, я вас понял. – Макклу одним глотком прикончил свою выпивку. – Оставьте досье. Завтра утром мы с вашим братом поедем в Управление полиции Касл-он-Хадсона. Сделайте одолжение, не предупреждайте их о нашем визите. Если они не отличаются от большинства копов, то неважно обойдутся с людьми, которые, по их мнению, ждут особого обращения. То, что вы юрист, тоже будет не в вашу пользу.

– Действуйте, как сочтете нужным, – коротко улыбнулся Джеффри. Он не мог не торжествовать победу, даже когда жизни его сына грозила опасность. – Я не стану оскорблять вас, предлагая деньги сейчас, но я перевел на банковский счет Дилана двадцать пять тысяч долларов на ваши расходы. Мне все равно, что вы с ними сделаете. Отчитываться вам не придется. Если понадобится больше, позвоните, и не пройдет и минуты, как вы получите еще. Мне только нужно, чтобы Зак благополучно вернулся домой.

– Знаете, советник, – сказал Джон, – я бы помог и просто ради Дилана. Зачем впутывать в это Эрнандеса?

– Когда дело доходит до мотивации, детектив, я верю в превышение необходимой обороны. Доброй ночи. – Он сделал шаг, но потом остановился и посмотрел мне в глаза. – Я уже извинился за твое отсутствие на shivah[5].

– В самом деле? – не поверил я. – И что же ты им сказал?

– Что ты продал свой сценарий и должен вернуться в Лос-Анджелес. Может, когда Зак вернется домой, ты туда и вернешься.

– Сомневаюсь, но давай сначала найдем Зака.

Джеффри ушел. И прежде чем я успел произнести имя Эрнандеса, Макклу погнал меня из «Шпигата». Мне нужно переодеться. Принять душ. Хоть немного отдохнуть, сказал он. Впереди у нас длинный день. Ему нужно прочесть досье. Найти кого-то на замену в баре. До завтра ему нужно сделать тысячу вещей.

К тому моменту, как моя влажная голова впервые за этот месяц коснулась своей подушки, я почти забыл об Эрнандесе. Почти.

Лавсонг-лейн

Спустя два часа и три чашки кофе с начала нашего путешествия – мы как раз ехали по мосту Таппан-Зи – Макклу начал инструктаж. Все разговоры должен был вести я, по крайней мере в начале. Я должен изображать из себя озабоченного дядюшку, который попросил старого друга сопровождать его в дальней поездке. Выбрав момент, Джонни вступит в игру, но я все время должен, что называется, стоять между ним и детективом, отвечающим за расследование. Джон бросил мне на колени досье, собранное «Хенч секьюрити», велев просмотреть. Что я и сделал.

Макклу оказался прав, «Хенч» сделал все, что можно. Досье содержало не только дословные расшифровки всех проведенных бесед, биографии и подноготную опрошенных, но и копию отчета Полицейского управления Касл-он-Хадсона и личные сведения о сотрудниках, ведущих следствие. Все было так аккуратно, и переплет отнюдь не подкачал. К несчастью, ни «Хенч», ни полиция и никто из друзей Зака понятия не имели о его местонахождении, или если имели, то не сообщали об этом.

– Ну, – нарушил молчание Джонни через несколько минут после выезда из города, – как чувствуешь себя?

– Как соломенное чучело.

– Тогда будем стараться не выпускать тебя на ветер.

– Вчера вечером мой брат упомянул об Эрнан…

– Знаешь, – оборвал он меня, – вчера вечером, после твоего ухода, я все вспоминал, как видел своего старика в последний раз. Он лежал в больнице и все шептал мне на ухо, чтобы я отослал медсестру. Когда же я это сделал, он достал из-под подушки две жестянки «Рейнголда».

– Иди ты! И что ты сделал?

– Отругал его.

– За что? За то, что ему нельзя было пить?

– Нет, Клейн, за то, что пиво было теплым. Нас мало что объединяло, меня и моего старика, но мы хотя бы выпили вместе этот «Рейнголд».

Помолчав, я сказал:

– Знаешь, мой брат что-то от нас скрывает.

– Знаю. Только не могу понять, что именно и почему. Когда он так решительно восстал против вмешательства прессы, я сразу учуял – что-то тут не так. Приехали!

Касл-он-Хадсон когда-то был эксклюзивным анклавом семей со старыми деньгами, перечисление фамилий которых звучало как чтение списка пассажиров «Мейфлауэра»[6]. Нынешние обитатели здешних мест казались скорее потомками крестьян, переплывавших Атлантику третьим и четвертым классом. А вот наиболее позднее пополнение предпочитало мигрировать на «Боингах-747», принадлежащих компаниям «Эр Индия» или «Ол Ниппон Эр». Тем не менее площадь большинства участков составляла как минимум два акра, а стоимость разнообразной садово-хозяйственной техники доходила до полумиллиона.

Полицейский участок размещался в старом каменном здании, которое казалось частью декораций к «Макбету». Да и само Управление полиции являло собой типичную шизофреническую силу, имевшуюся в богатых общинах. Сотрудники в униформе, как правило, молодые послушные амбалы, которым нравится выписывать квитанции и носить девятимиллиметровую пушку. Макклу называл их вооруженными контролершами с платной автостоянки. Детективы же олицетворяли собой совсем другую историю. В основном это были вышедшие на пенсию детективы из больших городов. Некоторые из них просто скучали по работе. Другие искали второй пенсии. Им хорошо платили, и они были счастливы не иметь дела с бюрократической чепухой, на которую уходила большая часть их служебного времени в управлении большого города. Если бы Макклу захотел, то стал бы идеальным кандидатом.

Похоже, никто не обратил на нас особого внимания, когда мы миновали главный вход. Во всем здании наблюдалась вспышка активности. Группы полицейских в форме бегали вниз-вверх по двойной спиральной лестнице, которая располагалась по обе стороны от главной стойки. Справа от нас полицейские штата с каменными лицами изучали местную карту. Слева – стайка представителей средств массовой информации нетерпеливо ждала под дверью начальника участка.

– Что происходит? – спросил я у Джонни. – Я никогда не бывал здесь раньше, но готов поспорить, что обычно Касл-он-Хадсон не привлекает такого количества прессы. И что здесь делают сотрудники полиции штата?

– Не… – Он оборвал себя, когда мы подошли поближе к стойке. – Видишь черную полоску на значке сержанта?

– Умер коп?

– Умер, возможно, убит. Пресса не появляется из-за смерти от почечной недостаточности. – Он перекрестился. – Давай-ка просто сделаем то, за чем мы сюда приехали. Ты помнишь имя детектива?

– Калипарри, пенсионер, член Детективного бюро Ньюарка, Полицейское управление штата Нью-Джерси.

– Отлично.

При нашем приближении девушка-сержант за стойкой не встала по стойке «смирно». Меня это не огорчило. Тем больше времени я получил на то, чтобы рассмотреть мягкие черты ее лица, чуть присыпанного веснушками, и представить его в обрамлении убранных сейчас назад каштановых волос. Когда же она подняла глаза, уголки ее полных губ приподнялись в вежливой улыбке, однако глаз эта улыбка не достигла. Всегда трудно смотреть в покрасневшие глаза. А по контрасту с синевой ее глаз это было и вовсе непросто.

– Чем могу помочь, господа? – спросила она чуть надтреснутым голосом.

– К детективу Калипарри? – Она побледнела. – Ваши фамилии?

– Дилан Клейн. Джон Макклу.

– Одну минуту. – Сняв телефонную трубку, она нажала несколько кнопок и повернулась к нам спиной. Нам был слышен ее шепот, но слов мы не разобрали. Повернувшись к нам со слегка порозовевшими щеками, девушка сказала: – По лестнице справа от вас. Следующий этаж, третья дверь налево.

– Спасибо, сержант… Херли, – прочел я фамилию на табличке. – Сожалею о вашей потере.

Она лишь склонила голову и взмахом руки указала вверх, на лестницу.

– Войдите, – ответили на мой стук.

Не успел Макклу закрыть за нами дверь, как моя одежда уже нуждалась в стирке. В комнате воняло сигаретами, а в воздухе, как спящий призрак, висел слой дыма. На уголке стола сидел мужчина, старательно изображавший отсутствие интереса и куривший «Кент». У него было доброе, мясистое лицо и нос, извилистый, как лыжня слалома. Темнокожий, седой, кареглазый. Его желтые от никотина пальцы были толстыми, с квадратными ногтями. Когда он наконец прекратил изображать незаинтересованность, то посмотрел мимо меня:

– Джон Макклу.

Голос у него оказался скрипучим, тон в равных частях – злым и презрительным.

– Клейн, – произнес Джонни, – познакомься с детективом Ником Фацио, бывшим сотрудником нью-йоркской полиции.

Я сжал его руку, он сжал в ответ мою. Что бы там Фацио ни имел против Макклу, переносить это на меня он явно не собирался.

– Послушайте, – сказал я, – очень приятно, что вы встретились, я всегда выступаю за воссоединение, но мне бы хотелось поговорить с детективом Калипарри.

– Тогда вам, наверное, стоит устроить спиритический сеанс. Калипарри мертв. Прошедшей ночью кто-то вломился к нему в дом и решил подстричь его с помощью дробовика.

– Кража? – поинтересовался Макклу.

– Его дом осмотрели, – ответил Фацио, – но преступник оставил нетронутыми несколько тысяч наличными и драгоценности. Поэтому, что бы он там ни искал, это были не деньги. А о чем вы хотели поговорить с ним, мистер Клейн?

– О моем племяннике Заке Клейне. Мой старший брат заявил о его…

– Вот она! – Фацио взял со стола папку и хотел было отдать мне, но передумал и углубился в чтение. Подняв глаза, он швырнул окурок под ноги Макклу. – Значит, вы брат Джеффри Клейна.

– Есть у меня такое сомнительное качество, – признался я.

– Теперь я более-менее понимаю, зачем здесь вы. А он что здесь делает?

– Он близкий друг семьи.

– Неужели! – Фацио встал, прошел мимо меня и заговорил, глядя прямо в лицо Макклу: – Черт, а я-то думал, что этот пропавший мальчишка имеет какое-то отношение к Эрнандесу.

Снова всплыло это имя – Эрнандес. Мы знали друг друга десять лет, и имя Эрнандес упоминалось нами только в связи с бейсбольной командой «Мете». Теперь же, второй день подряд, оно вылезает на свет божий в связи с каким-то делом Макклу. Странно. Мне казалось, что я до последней детали изучил все громкие дела последнего десятилетия – хорошие и плохие, – в которых принимал участие Джон Макклу. Видимо, одно дело прошло мимо меня. Однако не стерлось из памяти Джеффа Клейна и Ника Фацио. Напротив, дело Эрнандеса казалось очень животрепещущей темой.

– Окажи человеку уважение, Фацио, – холодно произнес Макклу. – У него пропал племянник, а вчера он похоронил своего старика. Думаешь, ему очень интересны наши дела?

– Сожалею о вашем отце, – сказал детектив, наконец повернувшись ко мне. – Послушайте, мистер Клейн, я смотрел дело и скажу вам то, что Калипарри, возможно, сказал вашему важному старшему брату: мальчишка убежал. Может, давление школы оказалось слишком сильным. Может, какая-то девица залетела от него. Может, это наркотики, может, алкоголь. А может, все это, вместе взятое. В этом городе главной товарной культурой являются разболтанные подростки. Деньги их развращают. Не поймите меня неправильно. Мы не станем закрывать дело, но он объявится сам. В этом городе так всегда и бывает.

Я хотел поспорить, но не стал. В его словах была своя правда. Я только очень надеялся, что он прав. Глянул через плечо на Макклу, но выражение его лица ничего мне не сказало.

– Спасибо, детектив. Надеюсь, вы не против, если я буду заглядывать к вам каждые несколько дней.

– Нисколько. Еще раз примите мои соболезнования в связи со смертью вашего батюшки.

– Примите соболезнования в связи со смертью детектива Калипарри, – сказал я.

Он был слишком занят, раскуривая сигарету, чтобы ответить. Я уже стоял у двери, а Макклу даже не двинулся с места. Он словно отдалился, ушел в свои мысли.

– Думаешь, они связаны? – обратился Макклу к Фацио.

– Кто «они»? Мертвый коп и пропавший ученик колледжа? – задал риторический вопрос полицейский. – Ты слишком давно не работал. Между этими событиями прошло несколько недель. И ты забываешь, что формально парнишка пропал у черта на куличках – в Риверсборо. Какая здесь связь?

– Так, мысли вслух, – сказал Макклу, – просто мысли вслух.

Я как раз потянул на себя дверь кабинета Фацио, когда кто-то резко толкнул ее снаружи, что отнюдь не порадовало мое правое колено.

– Простите! – Это оказалась сержант Херли.

– Ради бога, Херли, что такое? – нетерпеливо спросил Фацио.

– Частная охранная фирма сообщает о случае «тысяча тридцать».

– Пусть, к лешему, вызывают Национальную гвардию! – Нетерпение сменилось сарказмом. – У меня здесь мертвый коп. Да мне и в нормальный-то день плевать на случаи «тысяча тридцать». Почему же сегодня я должен сделать исключение?

– По-моему, это имеет отношение к случившемуся, – насмешливо проговорила Херли.

– С чего бы? Куда вломились, в резиденцию мэра?

– Нет, детектив Фацио, это случилось по адресу: дом пять, Лавсонг-лейн. Это дом мистера…

– Это же дом моего брата! – прервал я сержанта.

Либо комната Зака была разгромлена человеком, который имел особый зуб на электронное оборудование и штукатурку, либо по ней пронеслось самое избирательное в мире торнадо. В остальном викторианский оазис Джеффри с видом на Гудзон пребывал нетронутым.

Прежде чем мы вошли, Макклу сказал:

– Ты ничего не знаешь.

Очень точная оценка, подумал я. Но я понял, что он имеет в виду. Следователи страховых компаний постоянно играют в эту игру с полицией. Я должен держать при себе, что бы я ни заметил. От Фацио и его помощников в форме нужно было избавиться, хотя бы на время. В тот день играть в эту игру было особенно легко, так как я здесь не жил, о чем без устали напоминал местной полиции: я здесь не жил, я не знал, куда делись вещи, я не знал, что пропало. Это стало настолько утомительным, что мне захотелось сбегать в местную типографию и отпечатать карточки с надписью: «Мой брат скоро приедет. Спросите его!»

Макклу держал рот на замке до тех пор, пока Фацио, раздосадованный моим столь несвоевременным недостатком осведомленности и моим запретом на курение в доме Джеффри, не отпустил нас, разрешив уехать.

– По-прежнему считаешь, что тут нет связи? – поинтересовался вслух Макклу.

– Что я считаю, это дело полиции, а ты не полицейский, больше не полицейский.

– Тот же почерк, что и у Калипарри минус тело? – предположил Макклу.

– Тот же ответ, что и раньше. Только теперь я приказываю вам уехать.

Почувствовав, что я собираюсь спорить, Джон вытащил меня из дома за руку. Может, они с Фацио и были в плохих отношениях, но, видимо, представлялось важным сохранять некоторое количество доброжелательности в общении с этим детективом.

– Куда мы едем? – спросил я, пока мы шли к его старому «тандерберду».

– Я никуда не еду.

– А я?

– Ты едешь в колледж.

Длинные рукава

Стоимость возвращения на такси в Саунд-Хилл равнялась приблизительно четверти аванса за мою первую книгу. Видит бог, мне потребовалось меньше времени на ее написание, чем на то, чтобы добраться до дома. Вышел я у «Шпигата», чтобы передать кое-какие распоряжения Макклу его брату Билли и пинтой пива смыть с себя впечатления дня. Одна пинта превратилась в две, а две – в три. Я помог Билли закрыть заведение, и он подвез меня до дома.

Время промедления закончилось, как только я принял душ и побрился. Порывшись на своем письменном столе, я нашел визитную карточку Ларри Фелда. На обратной стороне он написал свой домашний номер, и я набрал его, наполовину желая услышать автоответчик.

Ларри Фелд принадлежал к числу юристов, сражающихся на стороне темных сил. Выражаясь корректно, Ларри был адвокатом, представлявшим интересы изгоев общества, париев и негодяев. На самом деле он был юристом мафии, периодически защищал то серийного насильника, то педофила. Но Ларри Фелд был еще и парнем, который вырос в моем квартале, парнем, который, бывало, приглашал меня на пасхальный праздник. Это он нашел для меня первую работу следователя страховой компании и всегда старался обеспечить достаточным количеством заказов, чтобы я мог оплачивать свои счета. Беда Ларри Фелда состояла в том, что он никогда ничего не делал по доброте душевной. Можно было только гадать, просто ли он не понимает, что такое доброта, или у него просто нет души. Я так до сих пор и не решил для себя этот вопрос. Что Ларри понимал, так это систему, и чем обладал, так это связями. В этих двух отношениях он очень напоминал моего брата Джеффри. Если вам нужна была информация, он ее добывал. Однако счет практически всегда бывал слишком велик

– Что такое? – Он оказался дома.

– Это Дилан, Ларри.

– Прими мои соболезнования.

– Откуда ты, черт побери…

– Слухами земля полнится. Я послал корзину цветов, – сказал он. – Твой отец всегда меня ненавидел. Но он хотя бы не притворялся и всегда относился с уважением к моим старикам.

Родители Фелда пережили Освенцим, но это не обошлось для них без последствий. Его отец был маленьким угрюмым человечком, который в любую жару носил одежду с длинными рукавами, чтобы скрыть как можно больше шрамов. Его мать покрасила окна их квартиры в черный цвет. Четверо бессердечных детей и их еще более бессердечные родители, – словом, Фелды были легкой мишенью для любой шутки и слуха.

– Спасибо, – отозвался я. – Он действительно тебя ненавидел.

– Ну ладно, Дилан, хватит светской болтовни. Ты звонишь мне только тогда, когда тебе что-то нужно.

– Эрнандес и Фацио. Эрнандес имеет отношение к делу, которое вела нью-йоркская полиция, может, двадцать, может, тридцать лет назад. В нем каким-то образом замешан Джон Макклу. Фацио – это детектив из Касл-он-Хадсона. Работал в Нью-йоркском управлении.

– Про Эрнандеса мне надо посмотреть. А если Фацио зовут Ник, могу кое-что рассказать прямо сейчас.

– Да, его зовут Ник, – подтвердил я.

– У него наград больше, чем у любого детектива, работавшего в отделе служебных расследований. На пенсии, первоклассный детектив. Репутация у него прекрасная. Его уважают даже те, кого он засадил. Работает в Касл-он-Хадсоне, чтобы доказать всему миру, что он настоящий коп, а не какой-то там стукач.

– Посмотри, не пересекались ли Фацио и Макклу по делу Эрнандеса.

– Иди ты! – прошипел он. – Я тебе не нужен. Тебе нужна дорожная карта.

– Ты нужен мне, Ларри. Поверь.

– Ты единственный известный мне человек, который может сказать это и кому это сойдет с рук. Дай мне два дня.

Когда Ларри отключился, я принялся набирать номер отца. Старые привычки похоронить труднее, чем покойника.

В Милуоки в стикбол не играют

Аэропорт в Риверсборо походил на декорации к комедии-скетчу. Хотя он и располагался сразу у канадской границы, вряд ли можно было назвать его крупным узловым аэропортом. Похвастаться он мог одной взлетно-посадочной полосой, ветровым конусом и терминалом размером с будку фотоавтомата. Однако это не помешало руководству аэропорта ничтоже сумняшеся провозгласить: «Добро пожаловать в Международный аэропорт Риверсборо – Лучший маленький курорт по эту сторону границы». Не хотел бы я увидеть худший маленький курорт.

Основным товаром Риверсборо были снег и гуманитарные науки. Я насчитал, пока ехал в город на взятом напрокат автомобиле, несколько щитов с рекламой местных лыжных курортов. Все они, по-видимому, пользовались услугами того же агентства, что и руководство местного аэропорта. Их реклама была столь же беззастенчиво и категорично уснащена словами «лучший» и «маленький». Я не очень-то хорошо играл в слова, но готов был поспорить, что обставлю этого копирайтера в два счета.

Я наведался в местную полицию, и мне там спели и станцевали все то же самое, что и Фацио, только в более вежливой, характерной для местности к северу от Нью-Йорка, форме. Зак объявится. Они были в этом уверены. Никто из них в колледже не учился, но они знали, что учиться там очень сложно – большие нагрузки. А когда один из копов начал говорить мне, что Риверсборо – это лучший на востоке маленький город с гуманитарным колледжем, я спросил, нет ли у него родственников в рекламе.

Кампус был очарователен, как на почтовой открытке. Здания из красного кирпича и белой вагонки окружали квадрат центральный площади. Единственным несколько нарочитым элементом был золоченый купол библиотечной башни с часами. Никакой видимой активности на кампусе не наблюдалось, и посетитель мог подумать, что в школе до сих пор каникулы. Но, как и во многих городах, расположенных в снеговом поясе, все здания соединялись подземными переходами.

Я поставил машину на стоянке для гостей и пошел в спальный корпус. Он был не столь красив, как основные здания кампуса, но своим дизайном соответствовал остальной архитектуре школы. Когда я подошел к двери Зака, там уже кто-то ждал. Разглядеть ожидавшую я не мог, так как сидела она, положив голову на колени и обхватив обтянутые джинсами ноги.

– Как дела?

– Боже, – вздрогнула она, – у вас голос как у Зака.

– Так говорят.

Изучив мое лицо, она сказала:

– Вы и похожи на него.

– Говорят, что это он на меня похож. Я его дядя.

– Дилан. – Вскочив, она пожала мне руку. – Ну ничего себе. Зак все время только о вас и говорит. Вы коп, который стал писателем.

– Ну, что-то в этом роде. – Я был счастлив слышать, как она говорит о Заке в настоящем времени. – А вы?

– Ой, простите. Кира, Кира Ватанабэ. – Она слегка поклонилась.

Кира Ватанабэ заставила мое сердце забиться. Да и у какого мужчины при виде нее не забилось бы сердце? Я выпустил руку девушки, испугавшись, что она почувствует, как начала увлажняться моя ладонь. Мы еще секунду постояли, неловко улыбаясь друг другу.

– Вы не знаете, где Зак? – наконец задал я интересующий меня вопрос.

– Сожалею, но нет. Я так и сказала копам и тем, другим людям, что он просто исчез дня за два до начала каникул и с тех пор я его не видела. Я каждый день прихожу сюда в это время посмотреть, не вернулся ли он. – Она нахмурилась.

– А вы двое… в смысле… – Господи, я выгляжу полным идиотом.

– Нет, дядя Дилан, – застенчиво улыбнулась Кира, – мы – нет. В прошлом году мы разок были вместе. Решили остаться друзьями, так нам лучше. – Она посмотрела на часы. – У меня занятия.

– Мы могли бы поговорить позже?

– Да, я бы хотела с вами поговорить. Встретимся перед библиотекой в семь часов. Отлично. – Она снова поклонилась, едва заметно.

Я смотрел, как она в тишине идет по коридору.

Потом открыл дверь в комнату Зака ключом, которым снабдил меня Джеффри. Одним из преимуществ Риверсборо – или, по мнению других, недостатком – являлось то, что студенты не обязаны были жить по двое. Зак предпочел жить один. Вероятно, это было ошибкой, и, вероятно, виноват в этом был я. Во время наших разговоров я без конца распространялся о том, что самостоятельная жизнь – это лучшее, чего я достиг за все эти годы. Она учит справляться с одиночеством. Учит ответственности. Ты познаешь оборотную сторону свободы. Мне и в голову не приходило, что он слушает. Полагаю, я забыл упомянуть, что вступил на свою одинокую тропу только после окончания колледжа.

Войдя внутрь, я увидел, что комната Зака в Риверсборо имеет такой же вид недавно прошедшего по ней торнадо, как и его комната дома. Кто-то очень настойчиво что-то искал, причем был уверен, что это у моего племянника есть. Недостаток деликатности этот парень более чем компенсировал непреклонной решимостью. Я позвонил в лучшее маленькое Полицейское управление по эту сторону границы.

Музыка зазвучала все та же, но слова изменились. Полицейские Риверсборо по-прежнему были уверены, что с Заком ничего плохого не случилось.

Они были уверены: кто-то из студентов заметил, что Зака нет, и воспользовался ситуацией.

Данная новость не слишком удивила Макклу. Он сказал, что был бы более потрясен, если бы комната Зака в спальном корпусе осталась нетронутой. Он заставил меня записать несколько вопросов для Киры Ватанабэ, а я спросил, какие там новости у него. Он ответил, что заново расспрашивает всех, каких может, друзей Зака по Касл-он-Хадсону, но добился пока что лишь пары чашек травяного чая и нескольких неприязненных взглядов. Осталось проверить еще двух друзей, и можно будет на этом закончить. Живет он в доме Джеффри. Фацио нашел в доме Калипарри ключ от банковской ячейки, но не уверен, что это имеет какое-то отношение к исчезновению Зака. Фацио собирается выяснить, что это за банк, и получить ордер.

– Постой-постой, – перебил его я, – вы что там с Фацио, поцеловались и помирились или что? Откуда ты так много знаешь о его действиях?

– Сержант Херли помогает.

– И как ты к ней подъехал?

– Я не подъезжал, – ответил Джонни. – Она сама пришла.

– И снова в игру вступает очарование старины Макклу.

– Да не мной она заинтересовалась, Клейн. Что я могу поделать, если она ничего не смыслит в мужчинах?

– Иди-ка ты сам знаешь куда. Поблагодарю потом.

– Ну да, когда рак свистнет. Может, я что и накопаю.

Пока я пересекал кампус, пошел снег. Кира Ватанабэ снова ждала. Она заметила меня не сразу, поэтому я постоял в тени, наблюдая, как белые хлопья опускаются на ее густые черные волосы, ниспадавшие значительно ниже плеч. Она была стройной, как тростинка, и не выше пяти футов, но под ветром не гнулась. Через толстые шерстяные леггинсы были заметны очертания крепких икроножных мышц. На свету кожа ее треугольного личика казалась одновременно и молочной, и прозрачной, как оболочка жемчужины.

Когда я вышел из укрытия, мы нервно и слишком уж долго жали друг другу руки. Широко улыбнувшись, а потом смутившись от того, что именно я могу прочесть в этой улыбке, Кира заставила ее исчезнуть.

– Идемте, – проговорила она и повела меня прочь с кампуса.

Мы шли молча, и я был рад этому. Я ощущал себя косноязычным и неуклюжим, словно ко мне вернулись мои семнадцать лет. Я чувствовал запах ее волос: цветущий жасмин в снегу. Странно, что эта девушка заставила меня снова ощутить себя живым. В последний раз это было очень давно. Мой внутренний голос неустанно напоминал мне о Заке, моем отце и детективе Калипарри, но, пройдя несколько сотен ярдов, я не слышал уже ничего, кроме наших шагов.

В кофейне, которая располагалась в подвальчике, было темно, и пахло там, как в кабинете у Фацио. Стены были украшены граффити и капельной живописью. Какой-то шут в берете играл на маленьких сдвоенных барабанах, прищелкивая пальцами и читая стихи бит-лайт. Выходило не так уж и плохо, но я готов был поспорить, что слова песен «Перл Джэм» он знал гораздо лучше, чем «Мексико-Сити блюз» или «Хаула». Забавно, но поверхностно. Для студентов колледжа это была Мода, которую они примеряли на себя и отбрасывали, как мини-юбки или бусы братской любви, что в ходу у хиппи. На следующий год это будет диско.

Я заказал «ирландский кофе», Кира заказала чай. Когда официантка принесла наши напитки, Кира вытащила что-то из сумки и положила на стол рядом со свечой.

– Надеюсь, вы не против, – она отвела взгляд, – подписать это для меня?

Я увидел зачитанный экземпляр своей последней книги – той, что я не смог продать в виде сценария, – «В Милуоки в стикбол не играют». Слишком жесткая для девяностых годов, писала критика. Ну надо же, слишком жесткая.

Когда я заколебался, девушка испугалась:

– Простите. Не надо было просить. Пожалуйста»

– Не глупите, – ответил я и взял ее ручку. Она прочла надпись:

– «Дорогой Кире, Жемчужной коже, Цветущему жасмину в снегу». Красиво. Я ничего не понимаю, но красиво.

– Может, когда-нибудь и поймете. Наклонившись через стол, она поцеловала меня в щеку.

– Мне нравится, как колется ваша борода.

– А мне – ваш поцелуй.

Она убрала книгу в сумку, и мы сделали еще один заказ. На этот раз Кира тоже попросила «ирландского кофе», и официантка пожелала узнать ее возраст. На счастье, у Киры имелось требуемое фальшивое удостоверение личности. Прошло уже лет двадцать с тех пор, как я пил с несовершеннолетней студенткой. Ее предупредительность, энтузиазм, не говоря уже о физической привлекательности, – все тешило мое самолюбие. А к сорока годам мое самолюбие сделалось маленьким и слабым.

Я задал ей вопросы, продиктованные Макклу, но без толку. Она больше знала об исчезновении Джимми Хоффы[7], чем Зака. Мы с Джонни занимались этим делом всего два дня, но оно уже приближалось к той точке, когда обнадеживал даже тупик. Умница Кира задавала не слишком много вопросов, на которые я не смог или не захотел бы отвечать. Думаю, она чувствовала мое нежелание углубляться в этом направлении.

– Между прочим, я специализируюсь на английской литературе. – Темы разговора она меняла быстро. – Люблю писать, но не могу. Слишком много одиночества. Слишком много заглядывания внутрь.

– Выходит, вы много знаете об одиночестве?

– Да. – Последовало неловкое молчание. – Ну, и каково это – быть издаваемым автором?

– Фантазии гораздо лучше реальности. Публикация твоих книг в основном помогает познакомиться с собственной неизвестностью. – Она нахмурилась. Не такой ответ ей хотелось услышать. – Извините, – сказал я. – У меня неважное настроение, и одиночество одолела. Дома, за письменным столом, я с ним справляюсь, но здесь…

– Я понимаю. – Лицо Киры оказалось совсем рядом с моим. – Где вы остановились?

– В гостинице «Старая водяная мельница». А что?

– А то, дядя Дилан, что в тебе нет ничего неизвестного, и сегодня ночью я вместе с тобой хочу прогнать наших демонов.

Аргументами, способными убедить нас обоих, что она ошибается, я не располагал.

Мир действительно вертится

Я лежу в темноте, слушая слабое шипение гостиничного душа. Через жалюзи пробивается красно-желтый свет неоновой вывески. Я встаю, незажженный «Кэмел» прилип к нижней губе. Взяв пиджак, достаю завернутую в коричневую бумагу бутылку. Поворотом колпачка разрываю наклейку акциза и делаю глоток дешевого пойла. Жидкость легко скользит в пищевод, по ощущению напоминая битое стекло. Делаю еще глоток. Стекло по-прежнему битое, но края уже не такие острые. Вынимаю из кобуры свою пушку тридцать восьмого калибра и кручу барабан, просто потому, что мне нравится клацанье, которое он издает. Я прижимаюсь ухом к двери в ванную комнату – душ все еще шумит. Я раскрываю сумочку и дулом револьвера аккуратно ковыряюсь в ее содержимом. Никогда не знаешь, что может выскочить из сумочки девицы и укусить тебя. Но эта умна. Я не нахожу ничего, что указало бы мне на мотив, побудивший ее забраться в мою постель. Шум воды прекращается. Я защелкиваю замочек, кладу сумочку на место. Убираю револьвер в кобуру и наливаю спиртного в стакан, помеченный призывным оттиском ее накрашенных губ. Она выходит из ванной комнаты, верхний край полотенца, в которое она завернулась, чуть прикрывает розовые соски. Вручаю ей стакан со словами:

– Я по тебе соскучился.

– Ну что, – произносит она, – достаточно я дала тебе времени на исследование моей сумочки?

– Ты умна, мой ангел, очень умна.

Когда она тянется за стаканом, полотенце очень кстати соскальзывает на пол. И остроумные разговоры на этом заканчиваются.

Разумеется, никакой неоновой вывески не было. В Риверсборо вообще не было ничего, хоть отдаленно напоминающего неон. И хотя я лежу в постели, прислушиваясь к шипению душа и развлекая себя клише из дешевого чтива, думать я могу только о тонком лезвии стекла.

Она оказалась необыкновенно застенчивой, не жеманной, не непорочной. Не захотела оставить свет. И мы медленно двигались в этой черноте. Кира раздела меня, сопровождая этот процесс нежными поцелуями. Она не царапала меня, не впадала в неистовство. Это был ритуал. И сама она разделась так же без спешки. Взяв ее за бедра, я притянул ее невесомое тело к себе. Груди у нее были маленькие и крепкие. Зажав зубами сосок, я начал работать языком. Мурлыча от удовольствия, она вцепилась в мой затылок и обхватила меня ногами. И пальцами принялась стимулировать другой свой сосок.

– Прошу тебя! Прошу! Да! – Она замерла, содрогнулась, еще раз по ее телу пробежала дрожь.

Я почувствовал, как из нее изливается субстанция, струйкой стекая среди волос у меня на животе. Отстранившись, Кира стала слизывать последствия своего оргазма, перемещаясь вниз. Взяла мой член в рот, и я взорвался почти мгновенно. Это случилось бы в любом случае, даже без физического воздействия с ее стороны. Прижавшись к моим бедрам, она попыталась вобрать в себя сперму. Я упал на кровать и впервые за долгое время вспомнил, что мир действительно вертится.

– Я знала, – прошептала она в темноте, – что ты понравишься мне на вкус.

– И как давно ты это знаешь?

– Потом я тебе покажу, – произнесла она.

Кира медленно вытянулась на кровати рядом со мной. Положила мою руку на редкие, влажные волосы своего лобка. Я помассировал клитор и, чувствуя, как напряглись ее мышцы, глубоко засунул палец во влагалище. Стиснув мое запястье, Кира удерживала мою руку на месте, пока не прекратились волны нового оргазма. Когда она расслабилась, я облизал свой палец. Она тоже. Мне захотелось еще, и я прошелся губами по мягкой коже, пока не ощутил вкус жасмина, смешанного с чем-то диким, неукротимым и отдававшим горечью.

Это было… Господи, я не знаю. Я потерял счет времени. Потом я хотел вместе с ней принять душ, но она не позволила, сказав, что любит, когда от мужчины пахнет сексом. Она потрясла меня искусным сочетанием церемонности и непосредственности. У меня никогда не было женщины, настолько понимающей своего партнера, настолько сознающей себя и настолько юной. Опасная смесь, чреватая привыканием для мужчины, оставившего позади столько лет, сколько я. Кира обладала редкой способностью сделать несколько секунд, предшествующих оргазму, более волнующими, чем сам оргазм. Не удивительно, что Зака она напугала. В девятнадцать лет я был таким не уверенным в себе, таким неопытным, что готов был лезть вон из кожи. Подобная Кире женщина просто превзошла бы меня. Как превзошла сейчас.

Дожидаясь ее возвращения в постель, я гадал, не смутила ли его Кира, не больно ли ему думать о ней. Интересно, все ли с ним хорошо.

Гадая, я уснул.

Я почувствовал, как она садится на меня, и открыл глаза. Свет просочился сквозь жалюзи, но оказался таким рассеянным, что не ослепил. Зрительные образы казались зернистыми, выцветшими, как увеличенный снимок с плохой фотографии. Она сидела спиной ко мне, двигаясь медленно, мышцы ее влагалища плотно охватывали мой член. Минуту я лежал, дав ей волю, потом запустил пальцы в ее густые, прямые волосы, черные, как эбеновое дерево. На ощупь они были пугающе шелковыми, слишком совершенными.

– Тяни! – потребовала она, возобновляя нарушенный ритм. – Тяни! Сделай мне больно!

Я тянул ее за волосы и испытал жутковатое чувство, что уже делал это раньше. Но я не делал.

Поверьте, я бы запомнил. Но я не мог отделаться от мысли, что хорошо знаком с этой сценой. Ее слова, даже то, как она двигалась на мне, о чем-то напоминали.

– Вот так! – выдохнула она. – Сильней!

Я потянул сильнее. Она ускорила ритм. Нащупала мою правую руку и прижала ее к своему правому соску. Я ущипнул его, но не слишком сильно. У нее перехватило дыхание, спину покрыла рябь беспорядочно сокращавшихся мышц, бедра напряглись. И вместе с этим на меня снова накатила волна узнавания. Голова закружилась, когда я постарался сохранить трезвой хотя бы часть рассудка. Неужели я полностью его потерял? Неужели я делал это раньше?

– Сильней! Сильней! – повторила она. – Ущипни! Ущипни!

Я приподнялся и стал искать движущуюся мишень – ее клитор. Когда я нашел его, Кира обхватила мой палец и стала тереть им клитор. Мы терли вместе, быстрей и быстрей. Мы были уже на пороге оргазма, и я ждал, когда она начнет кричать: «Прошу! Прошу! Прошу!» Но этого крика так и не последовало.

– Так, любимый, – пропела она. – Вот так! Сильней. Силь.. ней.

Задыхаясь, она едва выговорила эти слова. И опять – слова и даже интонация были мне знакомы. Но откуда?

– О, боже, Уайетт! Уайетт! Уайетт! – закричала она, цепенея и содрогаясь с такой силой, что даже кровать заходила ходуном. – Уайетт.

Недоумение растаяло, пока я в оргазме извивался под ней. Уайетт Розен был придуманным мной персонажем, детективом, который действовал в двух моих романах: «Кони-Айленд в огне» и «В Милуоки в стикбол не играют». В «Стикболе» Розена цепляет газетный репортер Энн Кертис. Пытаясь понять механизм расследования, которое Розен ведет в отношении одного якобы коррумпированного конгрессмена от штата Висконсин – переселившегося туда бруклинца, отсюда и название книги[8], – Кертис закручивает с детективом страстный роман. Утром после их первой совместной ночи Энн Кертис будит Розена именно так, как это проделала со мной Кира. Кертис произносит те же слова, что говорила Кира. Не удивительно, что данная сцена показалась мне знакомой. Написал ее я.

– Ты лучше, чем Энн Кертис, – сказал я, притягивая к себе Киру.

– Спасибо, – прошептала она. – Эта сцена между Уайеттом и Энн – самая эротичная из всех, что мне приходилось читать. Ты будешь смеяться, но когда Зак дал мне твою книгу, я сначала не хотела ее читать.

– Не слишком большая поклонница детективной литературы, да?

– Да. И я не хотела ранить чувства Зака еще и этим.

– Что слу…

– Давай не будем об этом, – оборвала меня Кира. – Я уже давно хотела с тобой познакомиться, но никогда не думала, что мы будем вместе.

– Мечтай о большом, так я обычно говорю. – Я рассмеялся.

Она игриво стукнула кулаком по моей руке и провела волосами по моей груди, по животу.

– Насколько я помню, Энн не могла насытиться Уайеттом, – проговорила Кира, беря мой член в рот.

Энн Кертис, разумеется, лгала в этом вопросе. Но по какой-то непонятной причине я не стал напоминать об этом Кире.

Охота за ниточками

Мы вместе приняли душ. При свете Кира была более оживленной. Я хотел, чтобы мы вместе позавтракали, но она отказалась. Она осуществила мечту. А мечты утром заканчиваются, сказала она, не надо продлевать их искусственно. Продлевая мечты насильно, разрушаешь их. Нам нужно было возвращаться в наши реальные жизни. Ей – пойти в свою комнату и найти доклад об экзистенциальном романе двадцатого века. Мне – искать Зака.

Пока она одевалась, мы разговаривали. Я спросил о ее одиночестве. Она не стала уходить от темы. Родилась она в Токио, но отца, вице-президента компании «Джепэн Эрлайнз», перевели в Чикаго, когда ей было четыре, в Сан-Франциско – когда ей было девять, в Лос-Анджелес – когда ей было одиннадцать, и, наконец, в Нью-Йорк, когда ей исполнилось четырнадцать.

– Я была кем-то вроде дочери военного, – печально сказала она, – но без поддержки со стороны других людей с такой же судьбой. У детей военных по крайней мере есть своя база. Потом, когда мне было семнадцать, отец получил серьезное повышение, и его отозвали назад, домой.

– А ты осталась?

– А какой у меня был выбор? Не японка. Не американка. Я и то, и другое – и ни то, и ни другое. Хороших друзей у меня здесь не было, но их не было и там. Мои японские родственники были мне чужими. В Америке хотя бы есть место для таких вот неподходящих людей. Дома, нет, ты слышишь?.. извини. В Японии с неподходящим человеком обращаются, как с торчащим гвоздем. Забивают молотком в доску. Я не позволю, чтобы меня забили.

– Я это вижу. Ты очень храбрая, – сказал я.

– Нет, Дилан. Храбрыми могут быть только те люди, у кого есть выбор.

Я снова спросил, как и накануне вечером, не знает ли она кого-нибудь из друзей Зака, кто мог бы помочь. Ее ответ не изменился. Они с Заком ревниво охраняли свои отношения, не общаясь с приятелями друг друга. Она спросила, можно ли ей зарегистрироваться в гостинице со мной. Я ответил, что это глупый вопрос, и спросил: помечтаем ли мы еще вместе? Она ответила – нужно посмотреть, что принесет вечер. И на этом мы разошлись.

Я отправился в местную блинную и заказал завтрак, которому позавидовал бы даже мой дядя Сол. Дядя Сол был единственным из известных мне людей, кто мог бы обедать, все еще расправляясь с завтраком. А шотландского виски он выпил столько, что вполне хватило бы удержать на плаву авианосец. И вреда ему это не приносило. Солу было восемьдесят четыре, а выглядел он на шестьдесят. Кому нужны отруби и минеральная вода?

Где-то между омлетом с сыром и рубленой ветчиной с овощами мне удалось прочитать местную газету. Она вполне оправдывала ваши ожидания: две страницы местных новостей, две страницы новостей национальных и международных – свежих, только что с ленты, передовица, посвященная различиям в районировании, и двадцать три страницы рекламы.

Я уже собирался отложить ее, когда невольно услышал, как два парня, по виду сторожа колледжа, злобно обсуждали кого-то по фамилии Джонс. Их злость крепко отдавала расовой ненавистью. Слова «черномазая скотина, толкающая крэк» стояли на первом месте в списке их любимых фраз. «Черная сука пошла по стопам своего папаши» занимал второе место. Я вернулся к третьей странице «Риверсборо газетт». Заголовок гласил: «СЕГОДНЯ ВЫБИРАЮТ ПРИСЯЖНЫХ ПО ДЕЛУ ДЖОНС».

Валенсия Джонс была большой новостью в Риверсборо. Первокурсница мисс Джонс была остановлена из-за разбитой задней фары, когда выезжала из города во время весенних каникул. Несмотря на то, что и права, и документы на машину были в порядке, полицейские обыскали автомобиль. Видимо, в Риверсборо черное лицо плюс «БМВ» равняется достаточному основанию. В результате поиска были обнаружены два пузырька с наркотиком, который копы называют «Изотоп». Сравнительно дешевый и легко производимый, «Изотоп» является гораздо более мощным химическим вариантом ЛСД. В газете говорилось, что, по словам полицейских, только в одном пузырьке, найденном в отделении для запасного колеса машины мисс Джонс, содержалось достаточно «Изотопа», чтобы накачать весь Нью-Йорк. Но поскольку в вопросе наркотиков никогда нельзя верить ни газетам, ни копам, я прикинул, что «Изотопа» в том пузырьке хватило бы отключить весь Бронкс. Но как бы то ни было, это все равно большое число ньюйоркцев в состоянии наркотического опьянения.

Но, помимо наркотиков, законности обыска и неотъемлемой расовой приправы, была и сама Валенсия Джонс. Как по меньшей мере трижды напоминала газета, Валенсия Джонс являлась дочерью покойного Реймена «Убийцы» Джонса. Пока кто-то не познакомил его с дулом девятимиллиметровой пушки, «Убийца» контролировал героиновые потоки между Стамфордом и Хартфордом в Коннектикуте. Поэтому, несмотря на образцовые характеристики из колледжа, на часто высказываемое девушкой желание отмежеваться от гнусной жизни отца и заявления о своей невиновности, никто, похоже, и не собирался ей верить. Ее мать даже с трудом нашла адвоката, пожелавшего взяться за это дело. Без сомнения, моего друга Ларри Фелда уже нанимали защищать очередного последователя Джека Потрошителя. И видит бог, Джеффри за дела такого рода не брался.

Вспомнив, что должен позвонить им обоим, я отложил газету. И пожалел Валенсию Джонс. Сам не знаю почему. Пожалел – и все. И хотя у меня имелись и свои проблемы, я тем не менее, стремясь к установлению расовой гармонии, притворно споткнулся и уронил свой поднос с грязными тарелками на двух сторожей за соседним столом.

– Прошу прощения, – сказал я, – но это дело Джонс совершенно выбило меня из колеи.

Преподаватели Зака все оказались милыми людьми. Бесполезными в смысле информации, но милыми. Я наслушался обычных охов и ахов, как похожи мы и наши с Заком голоса. Зак был хорошим студентом, написал скверную курсовую, не слишком считался с авторитетами. Никто не знал, куда бы он мог подеваться, и всем им не хватало его на занятиях. Нынешний преподаватель Зака по английскому языку, профессор Пьютер, прямо-таки взорвался по поводу того, что прочитал мой роман. Слишком уж претенциозно, по его мнению, хотя ему весьма понравились откровенные сцены. Приятно было узнать, что мое порнографическое обаяние вышло за границы пола. Был почти час дня, когда я направился в свой номер, чтобы сделать несколько звонков.

– Ну, – начал Макклу, – есть что-нибудь?

– Это как посмотреть.

– Куда посмотреть? – Голос его звучал уныло.

– О Заке ничего, если только нас не интересуют блестящие характеристики, – сказал я.

– Что еще?

– Это «еще» может подождать, пока мы не решим дело с Заком, – ответил я.

– А, японская птичка? – Он немного оживился.

– Что-то в этом роде. А что у тебя не так?

– Банковская ячейка оказалась тупиком, насколько нас это касается.

– Пуста или полна сберегательных облигаций? – поинтересовался я.

– Ни то, ни другое. Газетные вырезки о росте наркомании на севере нашего штата.

Волосы зашевелились у меня на затылке. Я был слишком потрясен, чтобы говорить.

– Клейн! – закричал Макклу. – Клейн, ты еще здесь?

– Недавнее дело о наркотиках? – спросил я.

– Да вроде, но Фацио вообще-то не приглашал меня в качестве свидетеля, знаешь ли. Я раздобыл эту информацию через Херли.

– Она сообщила какие-нибудь подробности этого дела, может, имя?

– Да. Подожди, я где-то записал. – Я слышал, как он шелестит бумажками. – Вот. Валенсия Джонс.

– Черт бы меня побрал!

– Знаешь, что я думаю, Джон?

– Что?

– Я думаю, что мы только что нашли для себя отправную точку.

Я рассказал ему то немногое, что знал о данном деле. Про Реймена «Убийцу» Джонса он уже знал. Макклу работал по делу о наркотиках, в котором принимали участия силы трех штатов, и Реймен Джонс был одной из ключевых целей расследования. Может, мы просто изголодались по ниточкам, но оба согласились, что время исчезновения Зака, убийство Калипарри и начало судебного процесса слишком плотно едут друг за другом, чтобы оказаться простым совпадением. Макклу сказал, что, как только сможет, он ко мне присоединится, ну а пока будет охотиться за ниточками в Касл-он-Хад-соне. Когда я спросил, хочет ли он, чтобы я поделился с Джеффом нашей теорией, Джонни ответил, что пока никто ничего Джеффу не скажет.

– Твой большой братец кажется мне парнем, который, нужно и не нужно, любит совать свой нос во все дела, – объяснил Макклу. – Давай сначала что-нибудь найдем.

– Договорились.

Дав отбой, я набрал номер конторы Ларри Фелда. Я не хотел давать себе время на перестановку частей уравнения, включавшего моего племянника, дочь наркобарона и убитого копа. Ожидая соединения, я развлекался свежими воспоминаниями о Кире Ватанабэ. Теперь, думал я, теперь есть человек, с которым я был готов проработать любое число перестановок.

Ларри Фелд был в суде, но секретарша сказала, что он оставил мне материалы для прочтения. Я дал ей номер факса отеля и попросил поблагодарить за меня Ларри. Она сказала, что непременно это сделает, но что когда я получу факс, я захочу поговорить с Ларри сам. Кое-что там требовало объяснения. Такова была философия Ларри Фелда: все нуждается в объяснении. Ничто никогда не является тем, чем кажется. Он даже любил повторять: «Мои клиенты платят не мне. Они платят за мои объяснения». Я уже просто не мог дождаться.

Капитан «ЛСД»

Все расположение со стороны преподавателей Зака, которого мне удалось добиться утром, исчезло по мере того, как наступил день. Готовые помочь, улыбающиеся лица, которые с таким энтузиазмом приветствовали меня ранее в этот день, становились недовольными и смущенными при упоминании о Валенсии Джонс. Даже профессор Пьютер, мой критик и поклонник, утратил восторг от пребывания в моей компании. Некоторые преподаватели утверждали, что ничего не изменилось, просто сейчас они заняты. Другие даже говорили, что не знают, кто такая Валенсия Джонс. Честные же объяснили, что их предупредили не обсуждать это дело.

– Послушайте, мистер Клейн, – сказал один из них, – здесь вам не настоящий мир. Наши профессиональные судьбы вершатся тайным, неправедным судом. Мы больше времени тратим на то, чтобы понять, кому целовать задницу и как ее целовать, чем на то, чтобы опубликовать свои работы. Мы в полной зависимости от нашего председателя, декана, проректора. Боже, здесь у нас самый настоящий феодализм. И когда нас о чем-то предупреждают, мы относимся к этому со всей серьезностью.

– Черт побери, но ведь пропал мой племянник

– Я бы хотел помочь, – ответил тот, – но мне ничего не известно.

– Я мог хотя бы взять список группы Зака и выяснить, не был ли он знаком с Валенсией Джонс.

– Пожалуйста, мистер Клейн, берите список. Мои вам наилучшие пожелания. И тогда это уже будет головная боль администрации, а не моя.

– Спасибо. – Я чуть сильнее, чем следовало, похлопал его по спине. – Надеюсь, ты получишь пенсию до того, как тебя зачислят на ставку, трусливый сукин сын. Хорошего дня.

Я прикинул, что сначала поговорю с соседями Зака, прежде чем займусь администрацией. Я был уверен, что они окажутся более общительными. Я ошибся. Соседи Китти Дженовезе и те помогли ей больше[9]. По меньшей мере двое из живущих рядом с Заком захлопнули передо мной дверь, прежде чем я успел договорить имя Валенсии Джона. Третий умник, пожелавший повторить данную процедуру и живший в соседней с Заком комнате, оказался не слишком проворен. Мне показалось, чтоон сейчас наложит в штаны, когда я ворвался к нему в комнату.

– Я позову охрану кампуса! – пискнул он, пытаясь найти в сумке с книгами баллончик с перцовым спреем. – Я применю это! Применю!

– Спокойно, – сказал я, заметив на стенах постеры с портретами Раша Лимбау и сенатора Джо Маккарти. – Питаешь слабость к лысеющим, жирным белым мужчинам?

Чувством юмора этот щенок не обладал и пустил-таки в меня струю из баллончика, но так трясся при этом, что промахнулся. Я не стал ждать второй попытки и выбил баллончик у него из рук. Поперхнувшись воздухом, насыщенным перцем, и со слезящимися глазами я просто ушел. Все равно никакого проку, думал я, пытаться урезонить восемнадцатилетнего юнца, чьи политические пристрастия простираются правее взглядов Дракулы. Глаза я промыл в фонтанчике в вестибюле спального корпуса.

– Сэр, – услышал я мужской голос, – медленно заложите руки за голову, встаньте на колени и лягте на живот.

– Маленький негодяй! – громко прошептал я.

– Быстро! – потребовал голос.

– Да, офицер. – Не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы догадаться – на меня направлен пистолет – девятимиллиметровый или 38-го калибра. Не успела моя щека коснуться холодной плитки пола, как сильные руки надели на меня наручники. Те же руки поставили меня на ноги и подтолкнули вперед.

– Вы имеете право хранить молчание… – начал он.

– Вообще-то, – поправил я, – это неправда. Я имею право не обвинять себя. Разница очень тонкая, но…

Он толкнул меня чуть сильнее. Макклу меня предостерегал: никогда не сбивайся в разговорах с копами на сарказм, это гарантированно выводит их из себя.

Конечно, он прав, но бывают случаи, когда очень трудно придерживаться благоразумной линии поведения.

– Вы имеете право на адвоката, – продолжал бубнить он. – Если вы не можете позволить себе адвоката, суд предоставит вам его бесплатно. Вы уяснили эти права?

– Je ne parte pas Anglais[10], – выдал я ему из Бойера с легким намеком на Мориса Шевалье. Внезапно я зарылся лицом в грязный снег.

– Забавно, – сказал коп, – насколько наручники заставляют человека терять равновесие.

Макклу никогда и словом не обмолвился о том, чтобы не говорить по-французски. Видимо, это тоже не приветствовалось представителями правоохранительных органов.

Камеру предварительного заключения в участке Риверсборо, конечно, нельзя было сравнить с таковой в тюрьмах «Томбс» или «Райкерс-Айленд», но и на номер-люкс в «Вальдорфе» она не тянула.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мать (ucп.).

Вернуться

2

Девять (ucп.).

Вернуться

3

Шпигат – отверстие в фальшборте судна для удаления воды с палубы за борт.

Вернуться

4

Gotterdammerung– здесь: «Гибель богов», опера Р. Вагнера (1874).

Вернуться

5

Shivah– неделя траура после смерти.

Вернуться

6

«Мейфлауэр» – корабль, на котором группа английских переселенцев-пуритан прибыла в 1620 г. в Северную Америку и основала поселение Новый Плимут, положившее начало колониям Новой Англии.

Вернуться

7

Хоффа, Джеймс Риддл (1913 – 1975?) – профсоюзный деятель; в 1975 г. бесследно исчез и считается убитым.

Вернуться

8

Стикбол – упрощенная форма бейсбола, уличная игра.

Вернуться

9

13 марта 1964 г. в благополучном нью-йоркском районе Куинс на К. Дженовезе, возвращавшуюся домой в 3 часа ночи, трижды нападал преступник и раз за разом наносил ей удары ножом. На суде выяснилось, что свидетелями преступления были 37 человек и ни один из них ей не помог. Свое равнодушие они объясняли по-разному, во все считали, что их это происшествие не касалось

Вернуться

10

Я не говорю по-английски (фр.).

Вернуться