Жаклин Нейвин
Встретимся в полночь

Пролог

Венеция, Италия 1799 год

На третьем этаже дома наслаждений Марии Бенефито располагалась большая спальня. Из окон высотой в двенадцать футов открывался впечатляющий вид на то место, где канал впадал в море. Окна были обрамлены бархатными драпировками глубокого пурпурного цвета с золотой бахромой, которые должны были зрительно согревать холодные стены и пол из итальянского мрамора с розовыми прожилками. На кровати с балдахином, украшенным фестонами, лежал мальчик лет шестнадцати. Он не спал, его зеленые глаза с темными ресницами были устремлены на резвящихся нимф, изображенных на потолке. Руки были закинуты за голову, пальцы тонули в густой массе разметавшихся кудрей, которые в свете раннего утра являли множество оттенков от светло-русых до каштановых.

Фигура его еще не была окончательно оформившейся. Обнаженный торс над шелковым покрывалом, прикрывающим узкие бедра, являл остатки мальчишеской угловатости. Однако развитая мускулатура, которая была результатом его любви к времяпрепровождению на открытом воздухе и к недавно обретенному увлечению боксом, придавала ему более взрослый вид. Россыпь тонких, мягких волос была заметна на его груди, руках и ногах, под мышками, внизу живота и слегка – на тыльной стороне кистей. Редкие волоски начали неровно расти над его верхней губой и на подбородке, что вызывало у него особую гордость. По меньшей мере дважды в неделю он благоговейно брал в руки бритву и старательно брился.

Коринна, энергичная блондинка, оказывавшая ему услуги вчера вечером, пошевелилась рядом с ним, но не проснулась. Она была молода – всего тремя годами старше его – и хороша собой. Прежде чем погрузиться в честно заработанный сон, ее опытные руки принесли ему физическое облегчение. Удовольствием он это не назвал бы – слишком уж оно не вязалось с таким определением.

Это была идея отца – доверить его «хорошенькой куртизанке». Представление маркиза де Марке о прекрасно проведенном вечере состояло в том, чтобы, оставив сына в руках дорогой жрицы любви, самому заняться исследованием более изощренных мест, где он мог бы получить удовольствие. Об этих совместных походах отца и сына в дорогие публичные дома каждого города, который они посещали, никогда не сообщалось в частых письмах юноши матери, оставшейся во Франции, в тихой сельской местности. Когда он писал маркизе, то сообщал, что у него много приключений. Что, строго говоря, и не было ложью. Это позже он научится лгать так же искусно, как сам Люцифер, но сейчас он все еще сражался со своей невинностью, и именно в этом бастионе еще не была пробита брешь.

В письмах он умалчивал о многом. Маркиза, достаточно хорошо зная своего мужа, могла бы предположить, что сын несчастен, но ее ответы были бодрыми и полными нежности. Юноша страшно скучал по дому, что его удивляло. Он никогда не думал, что будет тосковать по тому месту, которое раньше казалось ему удручающе скучным. Он отчаянно стремился – как это сделал бы любой молодой человек – вырваться оттуда и увидеть большой мир. И он воистину его увидел – мир своего отца. Семь месяцев они странствовали вместе, считалось, что он изучает семейное дело. А вышло из этого только то, что наивный мальчик из провинции, не имеющий никакого образования, кроме того, что он получил от своего наставника в детстве, обладающий чувством юмора, которое его отец не был способен понять, равно как и то, почему его сыну не удается влить в себя достаточное количество спиртного, потерпел фиаско в тех кругах, куда ввел его отец. Он устал, соскучился по дому и лишился иллюзий, ибо слабые узы, связывающие его с отцом, с каждым днем становились все слабее.

Дверь в комнату открылась, и вошел маркиз, что заставило юношу встрепенуться. Высокий, все еще привлекательный – несмотря на очевидную печать рассеянного образа жизни – и бесконечно высокомерный, маркиз был человеком дерзким и жестким. Чувствительности он был лишен начисто, равно как и уважения к чему бы то ни было, кроме таланта в финансовых сделках и классических мужских пороков – в обеих этих областях он мог бы похвастать обширными знаниями.

Сделав три шага, маркиз остановился.

– Коринна, проснись.

Модная куртизанка, ничуть не стыдясь, поднялась, нагая, с кровати. Полусонная, она направилась к двери и закрыла ее за собой, даже не открыв глаз.

Юноша сел в постели. Он чувствовал себя еще более беззащитным, чем обычно. Одетый, отец нависал над ним, и, вдруг застыдившись своей наготы, юноша повыше натянул простыню. Смущение окрасило его шею и заставило вспыхнуть кончики ушей. Его юный ум работал быстро, и он отчетливо понял, что отцу хочется, чтобы он во всей полноте ощутил неловкость своего положения.

– Рафаэль, – сказал маркиз, и юноша поморщился, уловив, что его имя произнесено тихо, словно угроза. – Надень панталоны, мальчик. Мы должны поговорить о твоем возвращении домой.

Сердце у него забилось чаще, перехватило дыхание, голова закружилась от такой неожиданной радости.

– Домой? Когда?

– Сейчас же. Сегодня утром. Я еду в Милан. Ты возвращаешься во Францию. – Маркиз замолчал, быстро взглянул на сына, потом отвел глаза. – К матери.

– Сэр! – Сердце у Рафаэля замерло. Его прогоняют. Его отсылают домой в немилости. – Но… почему же?

Маркиз скрестил руки на груди, лицо его побагровело. Рафаэлю уже и раньше доводилось видеть, как лицо отца становится багровым – откровенно говоря, это случалось часто. И слишком часто, как и теперь, юноша не понимал, в чем его вина. Он откинулся на греховно мягкие подушки, в изобилии лежащие на кровати. Еще вчера вечером он чувствовал себя среди этой роскоши шейхом. Сейчас он ощутил себя букашкой, попавшей в поле зрения голодной ящерицы.

– Есть нечто такое, что ты должен узнать, нечто… – Маркиз поднес ладонь ко рту, чтобы вытереть влагу, проступившую над верхней губой. – Я пытался, не обращая внимания на мои сомнения, жить так, как если бы ничего не произошло. Дело не в том, что я не мог полностью принять тебя, сомневаясь, что ты мой сын. Твоя мать… будь она проклята! Не было способа узнать, когда она говорила правду: когда в горячке спора выкрикнула свое признание или в другие моменты, когда все отрицала. Только один раз, заметь, она сказала это, и в то время она была безумнее, чем ирландская баньши[1]. Наверное, не стоило верить ей. Но я никак не могу перестать думать об этом. – Снова он посмотрел на юношу и снова отвел взгляд, словно то, что он увидел, было для него невыносимо. – Я пытался найти признаки сходства, как будто это могло дать ответ на вопрос. Иногда я замечал их, потом снова терзался сомнениями. У тебя цвет волос матери, но разве это моя челюсть? Мой нос? Все это очень плохо. – И он быстро мотнул головой.

Рафаэль задрожал, потому что, хотя он не совсем понял, о чем говорит отец, ужасное грызущее ощущение зародилось где-то на краю его сознания. Что-то катастрофическое брезжило в этих словах, вроде грозовых туч, предвещавших злобную бурю. Он сказал почти шепотом:

– Сэр, я уверен, что, если я и сделал что-то, что могло вас огорчить, я смогу объяснить…

– Не стану скрывать, что ты меня разочаровал. У тебя абсолютно не мой темперамент, что дает мне основания считать, что мы не состоим в родстве. И на этом я склонен остановиться. Месяцы, что мы провели вместе, не рассеяли этой уверенности, а вчерашний вечер с этой гетерой… ну, у тебя был такой вид, будто тебе вообще не хочется. И я подумал: «Вот он, признак. Могут ли быть более разными двое мужчин?» И понял, что ты не можешь быть моим сыном.

Рафаэль никак не прореагировал на эти слова. Он всегда ощущал неприязнь отца. Еще до того, как маркиз бросил жену и сына девять лет назад, Рафаэль уже знал, что их не связывает даже подобие чувств, которые должны испытывать друг к другу отец и сын. Но это… Подумать только, что человек, которому он так старался угодить, которого ненавидел и обожал, о котором всегда думал как об отце, вовсе им не является!

Боль пронзила его. Губы Рафаэля зашевелились, они были сухими и непослушными, он пытался прийти в себя.

– Сэр, я могу объяснить свое поведение. Она была так… так напориста, а я ведь едва знал ее. У меня нет особого опыта…

Юноша резко остановился. Марке отвернулся. Он положил бархатный кошелек на бюро с ручной росписью и направился к двери. Там он задержался.

– Здесь деньги на дорогу. Я никогда не узнаю, действительно ли твоя мать приняла на свое ложе другого мужчину и от кого она зачала тебя. Поэтому я не отрекусь от тебя. Твое положение как моего наследника останется неизменным. В конце концов, других отпрысков у меня нет. Тем не менее, – добавил он, с трудом сглотнув и скрипнув зубами, – фарс под названием «личные отношения» я больше продолжать не намерен. Говоря честно, я видеть тебя больше не могу. Ты уедешь. И будешь жить вдали от меня.

Рафаэль с ужасом почувствовал, что глаза его защипало.

– Сэр…

Но что он мог сказать? Слова застряли у него в горле, неповоротливые и скованные чувствами, которых он не смел выразить.

Марке наконец-то посмотрел на него холодным презрительным взглядом, цепким, как когти демона.

– Не часто случается, чтобы юноша твоего возраста получал сообщение, что он скорее всего ублюдок. Удивите же меня хоть один раз, Рафаэль, примите это известие с достоинством. Это было бы для меня большим облегчением, так как позволило бы избежать неприятной сцены. – Он открыл дверь и вышел.

Долго еще после этого зловещего прощания Рафаэль Жискар, виконт де Фонвийе, сидел в пышном будуаре блудницы и плакал. Потом он вытер глаза, оделся и взял кошелек, который его отец – отец ли? – оставил ему. Взвесив его на руке, он взглянул в окно на канал и задумался.

Ублюдок?

Столько всякого пришло ему в голову – вспышки воспоминаний, замечания, которых он никогда не понимал, постоянное ощущение, что с ним что-то неладно и что поэтому его не любят. И теперь все встало на свои места, так же аккуратно, как лоскуты в лоскутном одеяле.

Ублюдок.

И тогда он поклялся себе в трех вещах.

Первое – что он плачет последний раз в жизни.

Второе – что тот нежный, чувствительный провинциальный мальчик, без рассуждений шедший вслед за человеком, который никогда не мог посмотреть на него без отвращения, должен умереть. Осознанным усилием воли Рафаэль убил его. Задушил, загнал в такую глубину, откуда он никогда больше не сможет отыскать дорогу на поверхность.

Третье – что в этом мире, где есть только хозяева и шуты, он больше никогда не будет ничьим шутом.

В разрушающийся замок в Амьене приехал совсем другой человек. Его мать-англичанка, Виолетта Обри Жискар, маркиза де Марке, часто удивленно смотрела на него, иногда делая замечания о том, как сильно он изменился.

– Просто я становлюсь взрослым, – отвечал он.

Но ее нельзя было обмануть. Ее глаза сужались, и она продолжала пристально смотреть на него, но сын еще не был готов к разговору. Он ждал, пока свежие раны затянутся. И однажды вечером, когда они сидели в тускло освещенном салоне, он сказал ей без всяких предисловий то, что сообщил ему Марке.

Мать вздрогнула, замерла, ее глаза слегка округлились и, прежде чем опустились веки, спрятав ее тайны, ярко сверкнули.

– То, что он сказал тебе, Рафаэль, ложь, – заявила она с дрожью в голосе.

Он сохранял спокойствие. В конце концов, мужчина, в которого он превратился из ранимого, растерянного мальчика, больше не имел чувств, чтобы питать разгневанное сердце.

– Тогда почему он так презирает меня? Маркиза закусила губу, брови ее сошлись.

– Я действительно сказала ему один раз что-то такое, просто чтобы позлить. Мы были в ссоре, и он связался с какой-то ужасной итальянской графиней. – Она посмотрела на сына, в ее лице читалась паника. – Мне просто хотелось причинить ему боль, ведь он столько раз причинял боль мне. Я выдумала какую-то историю о… о младшем садовнике и о себе. Я знала, что он взбесится от ревности. Мне и в голову не приходило, что он запомнит это, позволит этой нелепости встать между вами.

Рафаэль произнес лишь два слова, выговорив их твердо и жестко:

– Это правда?

Рот его матери скривился, уголки губ некрасиво опустились. Он не нуждался в ее заверениях, но она разразилась потоком объяснений. Он не стал их слушать. Фразы вроде «одинокая, мне хотелось чувствовать себя любимой…» и «у него были другие женщины, и мне хотелось показать ему…» задевали всего лишь край его сознания.

Значит, ублюдок.

Маркиза заявила, что примирение с Марке быстро положило конец этому роману. Она всегда полагала, что он – сын Марке.

– Действительно, – пылко уверяла она, – я в этом уверена. А тот, другой, давно уже умер от лихорадки. Так какое это теперь имеет значение?

Рафаэль почувствовал, что с него достаточно. Он встал и сказал, что уезжает. Он решил, что поедет в Англию и будет жить у бабки с материнской стороны, единственной из ныне живущих его бабок и дедов. Он собирался поступить там в университет.

Как и следовало ожидать, Виолетта расстроилась. То, что она вышла замуж вопреки воле родителей, рассматривалось ее семьей как нарушение дочернего долга, и она так никогда и не была прощена. Отношения не были восстановлены даже тогда, когда союз с Марке, вызывавший у нее такой восторг поначалу, превратился в нечто жалкое. Но и тогда, как часто жаловалась Виолетта, жестокое сердце старухи не смягчилось, чтобы облегчить страдания дочери. Рафаэль решил, что его мать склонна делать слишком стремительные и драматические заявления, и задался вопросом: действительно ли его бабка так исполнена ненависти? Он видел ее всего несколько раз и знал, что она – резкий, бескомпромиссный стреляный воробей, но она единственная из семьи не предавала его.

По приезде в Лондон Рафаэль был принят графиней Уэнтуорд, сидевшей в шезлонге в своей безвкусной, заставленной вещами комнате. Она любила крайности во всем, кроме чувств. Положив одну руку, украшенную драгоценностями, на резной подлокотник, в другой держа лорнет, инкрустированный россыпью ослепительных бриллиантов, она с величественным видом рассматривала внука. Хотя она казалась совершенно не тронутой его внезапным появлением, он почувствовал ее волнение, даже восторг оттого, что ее единственный внук попал в ее руки.

Под таким пристальным взглядом Рафаэль и бровью не повел. Он ответил графине таким же упорным взглядом. Наконец она произнесла:

– Прекрасно. Вы поступите в университет. Я настаиваю на Оксфорде. Я всегда терпеть не могла выпускников Кембриджа.

Это полностью устраивало его. В колледже Тринити он получил степень по философии. Когда закончилось его пребывание там, преподаватели с радостью простились с ним. Они устали от него, оспаривающего все и вся, цитирующего великих логиков и умно манипулирующего самыми пустяковыми аргументами. Больше того, о его пороках ходили легенды, и попытки администрации обуздать его разрушительные наклонности успеха не имели.

Рафаэль вошел в общество с кучкой закадычных друзей и прихлебателей, быстро приобретенных в университете. Он сразу же произвел сенсацию. Мужчины восхищались его насмешливым, зачастую злым остроумием, женщины нашли его интригующим и привлекательным.

Он спал с теми из них, с кем хотел, не позволяя себе примешивать к этому никаких эмоций.

Мать часто писала ему. Он отвечал короткими вежливыми посланиями, которые не содержали ничего, кроме голых фактов. Время от времени она навещала его. Рафаэль никогда не был с ней груб, хотя с трудом позволял ее нечастым визитам нарушать привычный распорядок его жизни.

Что же касается человека, которого свет считал его отцом, тот был верен своему слову и не лишил его наследства. Земли, которые прилагались к титулу виконта, перешли к Рафаэлю, когда тот достиг совершеннолетия, и он превосходно управлял ими. Весь доход уходил на его экстравагантный образ жизни, пользующийся печальной известностью.

Их дороги время от времени пересекались. Разочарование и боль, которые Рафаэль пережил, будучи зеленым юнцом, он старательно обращал в ненависть, возраставшую с каждой встречей, когда любое их слово свидетельствовало о взаимной антипатии. Рафаэлю доставляло удовольствие дразнить этого человека своим метким остроумием. Всех остальных это остроумие заставляло держаться на расстоянии.

Тем не менее была в этой ситуации некая ирония, которая не ускользнула от Рафаэля. Может быть, Марке и не зачал его, но он, без сомнения, сотворил его. Годами оттачивая ледяную сталь его сердца, он добился того, что едва ли теперь какие-либо двое мужчин могли быть более похожими друг на друга.

Глава 1

Дом герцога Суффолка, Мейфэр, Лондон

5 марта 1816 года

Суффолк, как заметил Рафаэль, не испытывал никаких угрызений совести, демонстрируя свое богатство. Это был самый престижный бал сезона, и граф не пожелал ни в чем себя ограничивать. Цветы, украшающие все поверхности, золоченые колонны, хрустальные призмы, свисающие с освещенных газом люстр, огромные зеркала, которые превращали сотни восковых свечей в миллионы, – все это было рассчитано на то, чтобы у любого человека захватило дух.

И Рафаэль затаил дыхание, это так, но не от пышных украшений герцогского особняка.

Его насмешливо изогнутые губы побелели от напряжения, глаза цвета нефрита были обращены к танцующим. Они казались ему всего лишь пятнами красок, сливающихся одна с другой. Его истинный взгляд был направлен внутрь, где шевелились ожившие демоны.

– Послушайте, Фонвийе, вы сейчас раздавите бокал.

Рафаэль заморгал и посмотрел на изящный высокий бокал с шампанским у себя в руке. Его пальцы обхватили бокал, словно это была кружка с элем – так, что побелели костяшки.

Подняв взгляд, он увидел Ричарда Ивенса, лорда Мартинвейла, тот явно был чем-то озабочен. Это был самый угрюмый из четверых друзей – Фонвийе, Мартинвейла, Этверза и Стратфорда, – известных как «Бичи общества», что доставляло четверке большое удовольствие.

Рафаэль немедленно расслабился и улыбнулся шутовской улыбкой.

– Благодарю за напоминание. Леди Суффолк вряд ли обрадуется, если я запачкаю кровью ее прекрасные ковры. – Опустошив содержимое хрустального бокала одним глотком, словно то был дешевый джин, он поставил его на поднос проходившего мимо слуги. Окинув взглядом комнату, Рафаэль глубоко вздохнул: – Не стоит поддаваться дурному настроению. Так какие развлечения ждут нас сегодня ночью?

Подошедший к ним лорд Чарлз Этверз, чье юношеское лицо, хилое телосложение и невысокий рост делали его похожим на двенадцатилетнего, засмеялся своим знаменитым пронзительным смешком и указал на четвертого члена их группы, который как раз начал пробираться к друзьям через зал.

Явно казавшийся встревоженным, Колин, маркиз Стратфорд, был почти так же высок ростом, как и Рафаэль, но с более темными волосами и смуглой кожей. Он обладал определенным шармом – когда хотел его продемонстрировать. Временами его остроумие разило весьма остро, и было некоторое легкое соперничество между ним и Фонвийе, признанным вожаком их компании.

– Господи, эта женщина – сущее наказание, – протяжно сказал Колин, подходя к своим закадычным друзьям. – Я никак не могу избежать ее общества.

Мартинвейл удивился:

– Вы жалуетесь на леди, которая должна стать вашей женой?

Сложив руки на груди, Стратфорд пожал плечами:

– Какое отношение имеет одно к другому?

– А вам не кажется, что имело бы смысл жениться на той, к кому вы испытываете хоть немного любви?

Этверз громко заржал, а Стратфорд нахмурился. Рафаэль выгнул бровь, глядя на друга.

– В самом деле, Мартинвейл, ваша наивность порой меня удивляет. Для негодяя и повесы высшей степени – а именно так моя бабка называет нас, с гордостью доложу я вам, – у вас какие-то слишком романтические идеалы. Любовь, говорите вы? Что общего у этого сомнительного чувства с любой из этих чудовищных ритуальных случек, происходящих у нас на глазах?

Он обвел изящной рукой благовоспитанное общество, заполняющее зал.

– Перед вами – брачный рынок. Товар за товар – я под этим разумею жен за деньги. Союзы заключаются между семьями, и состояния растут, потому что под этим кроется не любовь, несчастный вы олух, а «сколько».

Стратфорд, всегда готовый бросить вызов, проговорил:

– Вы хотите сказать, что не верите в любовь, Фонвийе?

– Любовь? – Рафаэль чуть не подавился. – То, что вы видите, друг мой, это похоть, не более того. Мужчина, могущественный охотник, вожделеет прелестей обольстительной самки. Его папочка вожделеет ее приданого. Любовь – это всего лишь термин, делающий все это более пристойным.

– Любовь – не для таких мужчин, как мы, я совершенно с этим согласен, – уточнил Стратфорд. – Но говорить, что ее не существует, я бы не рискнул.

Схватив бокал шампанского с подноса, предложенного лакеем, Рафаэль сделал глоток и посмаковал сладкую жидкость на языке. Это занятие отвлекло его от неприятного напряжения, стянувшегося узлом в груди.

Любовь.

Ее не существует. Он лучше других знал разрушительную природу этой одержимости, которую люди ошибочно именуют любовью. Они называют ее так в оправдание себе, а потом сочиняют баллады и поэмы, чтобы превознести ее, но в ней нет ничего возвышенного. Это эротический аппетит, это жажда, но прежде всего это – обладание.

Любовь?! Нет, нет и нет.

Господи, да он сегодня просто в дурном настроении! Наверное, это из-за язвительных замечаний, которые он выслушал от своей бабки за обедом. Она сравнивала его с молодыми людьми сомнительной репутации, которых знала в свое время и презирала. Было упомянуто и имя Марке. Рафаэль терпеть этого не мог; его выводило из себя даже напоминание о существовании этого человека. Он всегда чувствовал себя при этом задетым за живое.

А теперь эти болваны толкуют здесь о любви!

– Значит, вы глупы, – заявил Рафаэль, стараясь говорить спокойно.

Этверз хихикнул.

– Фонвийе, – вмешался в разговор Мартинвейл, – я просто шокирован вашими словами.

Картинно прижав руку к груди, Рафаэль слегка поклонился.

– Сожалею, что обидел вас, мой нежный друг. Правда – вещь малоприятная. В зале, который, как предполагается, полон любви, – это слово он произнес с сарказмом, – я не вижу ничего, что могло бы произвести на меня впечатление.

Мартинвейл слегка кивнул в сторону пары, которая только что закончила танцевать.

– Посмотрите вон туда. Это Джулия Броуди и сэр Саймон Блейк. Она не является богатой наследницей и даже не происходит из какой-то знатной семьи, но в этом сезоне ею восхищается весь свет. Блейк – достойный малый, к тому же умный. Все только и говорят что об их безумной любви.

Бросив взгляд на пару, о которой шла речь, Рафаэль увидел, что молодой человек и девушка улыбаются друг другу. Он подумал, что с этим глупым выражением на лицах они похожи на безмозглых дураков.

– Простая влюбленность, не более того. Она пройдет, как только на его палец наденут золотое кольцо.

– Поговаривают, что они обручатся еще до конца сезона. Это будет превосходное окончание такого бурного романа. Они любят друг друга, а вы не правы, мой пресыщенный друг.

Слова Стратфорда, как это часто бывало, вызвали раздражение Рафаэля. Порой Рафаэль даже сомневался, что их с Колином связывает истинная дружба. Он нахмурился. Девушка стояла к нему спиной, но он видел лицо этого болвана Саймона. Худой и высокий. Тот тип, по которому вздыхают женщины с тех пор, как Байрон ввел моду на бледных и замкнутых мужчин. Правда, похоже, что этот в самом деле сильно увлечен девушкой.

Рафаэлю захотелось рассмеяться, но он не смог.

– У него просто слюнки текут, когда он смотрит на нее, – пробурчал он, поднося бокал к губам. – У него сейчас панталоны треснут.

Этверз разразился пронзительным смехом.

– А что, если это действительно любовь? – настаивал Стратфорд. – И тогда вы ошибаетесь, друг мой.

Медленно повернув голову, Рафаэль окинул Колина взглядом своих зеленых глаз.

– Спорим, что это не любовь? Стратфорд, вы сделали невозможное – вы меня заинтриговали. Как, по-вашему, проверить это пари?

– Я мог бы применить мои значительные таланты, чтобы соблазнить девочку. Если бы я сумел разлучить их, значит, это явно не настоящая любовь.

Улыбка Рафаэля была такой же дружелюбной, как у барракуды.

– Но если вы спорите против вашего успеха, откуда мне знать, что вы будете действовать с энтузиазмом?

– Вы полагаете, что я вас обману?

– Стратфорд, вы забываете, что я вас слишком хорошо знаю. Угрызения совести не принадлежат к лучшим качествам вашего характера.

– Можно пустить слух, – нетерпеливо бросил Этверз. – Подвергнуть сомнению ее добродетель. И Блейк даст ей отставку.

– У этого плана есть свои достоинства, – задумчиво сказал Рафаэль. – Но ложью можно напустить слишком много тумана. А я предлагаю встречный вызов. Я сам проверю преданность этой девушки. – Он недобро усмехнулся. – Я утверждаю, что она будет смотреть на меня своими большими ясными глазами, разинув свой маленький, как розовый бутон, ротик. Очень скоро, друзья мои, она совершенно забудет о своем Саймоне. Вот вам и вся любовь.

– Черт знает, что вы говорите! – Мартинвейл нервно провел рукой по волосам. – Вы хотите погубить девушку ради пари. Фонвийе, ведь это…

– Вовсе нет. Знать об этом будем только мы четверо. Я, естественно, представлю вам троим доказательства того, что любовь девушки больше не направлена на ее дорогого Саймона, однако дальше это пойти не должно.

Стратфорд заявил:

– Считаю, что выяснить, кто из нас прав, стоит пяти тысяч. В Аскоте[2]. Это должно быть сделано в день открытия скачек.

– Согласен, – сказал Рафаэль, не задумываясь. Жаркий, покалывающий поток удовлетворения разлился по его жилам, как теплый мед, и он вдруг почувствовал себя спокойным и довольным, как сытая кошка.

Его взгляд снова остановился на паре, на этот раз сосредоточившись на девушке. Она выделялась из толпы бледных напудренных красавиц. Ее прямые золотисто-рыжие волосы блестели и переливались при свете свечей. Они были уложены сзади в простой шиньон, и это выглядело очень изящно по сравнению с нелепыми прическами из локонов в виде колбасок, в которые были уложены волосы остальных женщин. Волевой подбородок, довольно длинный нос, высокие выступающие скулы. Брови и ресницы были гораздо темнее волос, глаза же рассмотреть на таком расстоянии было трудно. «Наверное, они карие», – подумал Рафаэль. Рот у девушки был крупный, губы полные. Казалось, их ужалили пчелы – или грубо целовали.

В чреслах у него что-то шевельнулось от любопытства, и это его насторожило. Эти губы…

Надоедливый скулеж Этверза ворвался в его мысли.

– Как вы предполагаете это сделать, Фонвийе?

– Внимание, джентльмены. – Рафаэль провел кончиком языка по губам, внезапно пересохшим, и огляделся в поисках шампанского. – У всех женщин есть одно слабое место – их тщеславие. – Он подозвал проходящего мимо лакея.

– Значит, вы будете ей льстить?

Рафаэль презрительно усмехнулся, заменяя пустой бокал полным.

– Вовсе нет.

Стратфорд вопросительно посмотрел на него.

– Тогда… вы станете восхищаться ее рукоделием?

– Вы не поняли, мой милый друг. Я ничего не буду делать. Женщины привыкли к тому, что их преследуют, и склонны отвергать ухаживания, для них нежелательные. Поэтому, чтобы соблазнить женщину, которая не желает быть соблазненной, нужно… ничего не предпринимать.

– Как?..

– Я объясню. – Рафаэль улыбнулся и поставил бокал на соседний столик. Сунув руку в карман фрака, он вынул пару белоснежных перчаток. – Каждая женщина мечтает приблизиться к идеалу женщины. Ей нужно знать, что она делает добро для других. – Он замолчал, натягивая на свои длинные пальцы мягкую кожу. – Вот этим-то в сочетании с природной склонностью женщин лезть не в свои дела я и собираюсь воспользоваться в случае с мисс… э-э-э… мисс?

– Броуди.

– Вот именно.

Рафаэль окинул взглядом своих друзей. Этверз походил на собаку, из пасти которой течет слюна, Мартинвейл был бледен, а Стратфорд выглядел самодовольным. И все трое были совершенно сбиты с толку.

Рафаэль же, напротив, был в восторге. Демоны уже ослабили свою хватку. «А шампанское, – решил он, – превосходно». Он снова взял свой бокал и принялся медленно пить.

– Что же это будет? – взволнованно спросил Этверз.

– Интрига, – пожал плечами Рафаэль и пошел по бальному залу.

Джулия Броуди остро сознавала, что рука Саймона лежит у нее на талии, когда он вывел ее на террасу. Его голос, низкий и мягкий, звучал почти у самого ее уха.

– Я весь вечер дожидался возможности побыть с вами наедине.

Вспыхнув от удовольствия и наклонив голову, чтобы скрыть румянец, она чуть заметно улыбнулась. За время своего ухаживания Саймон целовал ее три раза. Это были легкие нежные поцелуи, от которых на лице у нее вспыхивал приятный румянец. Когда он сегодня предложил ей подышать свежим воздухом, Джулия решила, что он похитит у нее четвертый.

Она на это надеялась. Вопрос «Поцелует ли меня сегодня Саймон?» вертелся у нее в голове еще тогда, когда она занималась своим туалетом и надевала платье из шелка бледно-зеленого цвета, отороченное оборками из вышитых кружев.

А теперь… теперь он это сделает.

– Вот вы где! – окликнул их кто-то.

Джулия резко вскинула голову и выпрямилась, только сейчас осознав, что она почти прижалась к высокому стройному Саймону. Прямо к ним шла ее сестра Лора. Взглянув на Саймона, Джулия увидела, что он хмурится. Значит, он все-таки собирался ее поцеловать!

– Я… я пойду принесу нам пунша, – чинно проговорил Саймон, становясь по стойке «смирно».

Его светло-каштановые волосы, намазанные макассаровым маслом, блестели в газовом свете, привлекательное лицо казалось расстроенным. Не сказав больше ни слова, он направился обратно в зал и начал пробираться сквозь толпу гостей к столам с закусками.

Даже не взглянув на него, Лора подошла к сестре и взволнованно схватила ее за руку.

– Ты заметила, как красив сегодня маркиз Стратфорд? Он стоял с тремя мужчинами и совершенно затмевал всех.

Закатив глаза к небу, Джулия сухо ответила:

– Да, Лора. Его действительно трудно не заметить. Я видела его, когда он танцевал с Люси Гленкоу, девушкой, которую, как всем известно, он намерен просить стать его женой еще до конца сезона.

– Ах, Джулия, это несправедливо! Он меня просто не замечает!

Слова эти прозвучали жалобно, но Джулия знала, что потакать сестре нельзя.

– Лора, здесь множество других мужчин. Господи, ты только посмотри вокруг. Это же событие сезона. Я не позволю тебе грустить.

– Я ничего не могу с собой поделать. Он такой…

– Бедная Лора. – Она взяла сестру за руку.

Она искренне переживала за нее, но не очень сильно. Лора встретит кого-то, кто по-настоящему полюбит ее, как случилось с Джулией.

В конце концов, они ведь в Лондоне, сейчас разгар сезона, их приглашают на все самые модные приемы, они вращаются в избранном аристократическом кругу. Все это похоже на невероятный сон. Они, две девушки незнатного происхождения, которые могут похвастаться разве что решительной матушкой и трудолюбивым отцом, танцуют в полночь в особняке герцога Суффолка!

Джулия не понимала, почему сестра мечтает о ком-то недостижимом. Но это так похоже на Лору – она ведь любит драмы. Чем больше сантиментов, тем для нее лучше.

Лора крепче сжала руку сестры.

– Вот идет эта противная Люси. – Ее возмущение быстро превратилось в сияющую неестественную улыбку. – Добрый вечер, Люси!

Люси Гленкоу только слегка приподняла уголки губ.

– Добрый вечер.

И, не останавливаясь, она пошла дальше, предпочитая не общаться с какими-то дочками банкира.

Темные глаза Лоры метнули стрелы в спину девушки.

– Терпеть ее не могу. И вовсе не потому, что она собирается замуж за Стратфорда. Просто не люблю снобов. Она тебе завидует.

Джулия встрепенулась:

– Как? В чем она может мне завидовать?

– Джулия, право же, не будь тупицей. О тебе много говорят, и при этом только хорошее. Все считают тебя умной – но, конечно, не слишком.

«Конечно, не слишком, – с грустью подумала Джулия. – Иначе это было бы настоящим преступлением». Лора вздохнула.

– Ах, да не смотри же на меня так! Конечно, с такой сестрой, как ты, мне хватает причин для зависти, но дело в том, что… – Она помолчала и вздохнула. – Мне ты тоже нравишься.

– А ты – мне, – с внезапным приливом нежности проговорила Джулия. – Вот почему я хочу, чтобы ты перестала тосковать по Колину Стратфорду. Он помолвлен, то есть почти женат.

Лора вздохнула, кивнув старательно уложенными блестящими белокурыми локонами.

– Хорошо. Пойду посмотрю, не приглянется ли мне кто-нибудь. Но предупреждаю – если я не найду никого, кто поразит мое воображение, я буду плакать всю дорогу домой.

Джулия с сомнением подняла брови.

– Но когда ты заметишь кого-то, кто, по-твоему, может стать хорошим кавалером, узнай, нет ли у него жены и детей, прежде чем опрометчиво влюбиться в него. А для того чтобы не попасть в такую ловушку, лучше сделать так, чтобы вас представили друг другу.

Если бы они были дома, Лора толкнула бы ее или дернула за волосы. Сейчас же она только состроила пренебрежительную гримаску и упорхнула прочь в облаке желтой тафты. Джулия тихо рассмеялась и покачала головой. Пылкая Лора! К счастью, большая часть ее трудностей существует только в ее воображении…

Краем глаза Джулия заметила какую-то темную фигуру, и в следующее мгновение ее толкнули. Она почувствовала, что падает. Чтобы не потерять равновесия, она схватилась руками за тонкую шерстяную ткань.

Сильные пальцы удержали ее за плечи, не дав позорно растянуться на начищенных плитах, и Джулия обнаружила, что стоит рядом с каким-то человеком.

Ее лицо ощущало ласковую мягкость белой батистовой рубашки, она чувствовала запах пряностей, смешанный с легким ароматом мыла. Щекочущий мужской запах, который показался ей в это мгновение странного оцепенения невероятно приятным.

Джулия подняла голову и встретилась с взглядом зеленых глаз, которые были совсем рядом и казались такими же смущенными, как и она.

– Сэр? – выдохнула она.

– Мадемуазель? – отозвался он таким же тихим голосом.

Ни один из них не пошевелился. Джулию охватила непонятная апатия. В голове стало легко. Они стояли неприлично близко. Так близко, как стояли они с Саймоном, когда тот целовал ее.

Рассудок Джулии отметил шокирующую нескромность такой близости, но она словно растерялась и не могла решить, как ей поступить. Они стояли совсем рядом, и она чувствовала каждый дюйм его крепкого тела и каждый дюйм своего собственного, более мягкого, более податливого тела, прижатого к нему.

Первым очнулся мужчина. Он тихонько выругался и резко отодвинулся.

Стараясь взять себя в руки, Джулия отвела взгляд от этих пугающих глаз и принялась разглаживать свою измятую юбку из бледно-зеленого шелка.

– Мне кажется, – сказала она, – это очень странным… Я… – Она не знала, как закончить фразу. Мешало странное напряжение в груди, и слова потерялись среди сбивающих с толку ощущений.

– Я должен просить у вас прощения. – Его речь звучала гладко, как у образованного человека, голос был глубоким и звучным. – Я не смотрел, куда иду. Ужасно грубо с моей стороны, но знаете, – добавил он, осуждающе кашлянув по собственному адресу, – именно к этому у меня, похоже, особый дар.

Джулия подняла глаза. Теперь между ними расстояние было достаточным, чтобы рассмотреть его лицо целиком. Это было лицо уверенного в себе человека, и оно мгновенно производило очень сильное впечатление. Пронзенная, она только и смогла пробормотать:

– Вы прощены.

– Это… было непростительно с моей стороны – прикоснуться к вам таким образом. Я… – Одна широкая ладонь поднялась, чтобы убрать упавшую на лоб прядь. Он не употреблял помады для волос, так что волосы мягко упали снова на то же самое место. – Надеюсь только, что никто нас не видел. – Мгновение он смотрел в сторону дома. – Для меня было бы невыносимо, если бы моя неловкость дурно отразилась на вас.

– Я уверена, что ничего не произойдет.

Он улыбнулся. Улыбка показалась Джулии печальной.

– Вы добры. Благодарю вас за это. В своих молитвах… Нет. Просто знайте, что моему сердцу приятно встретить такую душу, как у вас. Видите ли, вы появились как раз вовремя, чтобы спасти меня от полного уныния. Поэтому приношу вам мою благодарность, равно как и извинения. Всего хорошего, мадемуазель.

Мужчина резко повернулся и отошел к дальнему углу террасы. Здесь он остановился в одиночестве у каменной балюстрады, положив на нее руки. Джулия видела, как он медленно наклонил голову, так что серебряный свет луны омывал его волосы, поникшие плечи, всю его фигуру, застывшую в смиренной позе. Она изучала игру света и тени на его фигуре так внимательно, точно это было произведение искусства.

Какой странный человек. Интересно, отчего он так несчастен? Конечно, не из-за их маленького столкновения. Его печаль гораздо глубже и не может быть вызвана только этим.

Джулия не была девушкой порывистой. Джулия Элизабет Броуди уже в раннем возрасте овладела самодисциплиной. Мать перекормила ее кодексом этикета, необходимым для леди. Джулия превосходно знала все тонкости поведения в светском обществе, начиненном строгими правилами, в особенности для лиц женского пола. Поэтому у нее не было никаких сомнений, что ей следует отвернуться и забыть таинственного незнакомца.

Ей следует отойти подальше и ждать возвращения Саймона.

И все же… Сделав три шага, она остановилась. Мужчина явно хотел остаться один, и ее внимание только еще больше расстроит его. Следует отнестись с уважением к его потребности в уединении.

Но не может же она просто так его оставить!

Джулия подошла к нему, еще не поняв, что решилась на это.

Глава 2

Если человек и слышал, что она подошла к нему, он никак на это не прореагировал. Он продолжал стоять, склонившись, словно погруженный в молитву.

Джулия уже подняла руку, чтобы тронуть его за рукав, но заколебалась. В памяти ее еще было свежо смятение, которое она недавно испытала от его близости, так что мысль даже о таком невинном прикосновении заставила ее остановиться. И она просто спросила:

– Сэр, вам нехорошо?

Мужчина поднял голову и посмотрел на нее глазами, в которых были и укор, и призыв. Джулия сглотнула. Когда она заговорила, голос ее был тих:

– Может, вам что-нибудь принести? Резко рассмеявшись, он ответил:

– Боюсь, что для одного вечера мне дали и так слишком много.

– Я не понимаю. Что вам дали?

– Справедливости.

Джулия заморгала, потом нахмурилась.

– Прошу прощения. – Он покачал головой, словно отгоняя какие-то мысли. – Вот вы показываете мне свою доброту, а я держусь так загадочно. Совершенно бессовестно с моей стороны.

– Нет. Это я вам помешала. Я уйду немедленно. Просто мне показалось, что вы… не вы.

На этот раз мужчина улыбнулся приветливо и более искренне.

– Мисс, вы даже не знаете моего имени. Откуда вам знать, что я – не я?

Откуда? Теперь, когда она задумалась об этом, сказать это оказалось делом трудным.

– Я… я не знаю. Мне так показалось.

Незнакомец производил сильное впечатление. Он был не столько хорош собой, сколько притягателен. Лицо его напомнило Джулии бюсты древних государственных деятелей, которые она видела в Риме. Высокий лоб с падающим на него упрямым завитком волос, крупный нос, ямочка на подбородке – все это вызывало желание внимательно всмотреться в него. Взгляд его под тяжелыми веками по-прежнему был устремлен на нее. Глаза казались бездонными, скрывающими какую-то тайну. Губы чувственно изогнуты, но в этом изгибе была жестокость, оставляющая неразрешенным вопрос – смеется ли он над собеседником, или над всем миром, или над самим собой.

Что делало этого человека таким заметным? Джулия не могла бы ответить на этот вопрос. Он не был обаятелен, не располагал к себе, но, без сомнения, производил впечатление.

– Мисс?

– Сэр! – Она прижала пальцы к виску и улыбнулась с извиняющимся видом, чтобы скрыть замешательство. Господи, она позволила себе беззастенчиво рассматривать его!

– Я сказал, что вам следует вернуться к вашим друзьям. – Его взгляд устремился поверх ее головы, и Джулия заметила в этом взгляде озабоченность. – Вы не хотите, чтобы вас видели с таким человеком, как я? – Глаза его снова остановились на ней, взгляд смягчился. – Но хотя я и эгоистичный злодей, я благодарен вам за то, что вы подошли ко мне. Ваше сочувствие помогло мне.

«С таким человеком, как я?»

– Но я же ничего не сделала, – удивилась она.

– Нет, сделали. Но даже не поняли этого.

Слегка склонив голову набок, он смотрел на нее. Точнее – рассматривал ее. Джулии показалось, что этот взгляд так цепко схватил ее, словно намеревался разгадать ее всю. В ней заговорил внутренний голос, предупреждающий об опасности, но она была бессильна послушаться его. Что он такое видит в ней? Что заставляет его всматриваться в нее так пристально?

– Вы невинный младенец. Очень искренний.

Он поднял руку. Ей вдруг показалось – у нее даже голова закружилась, – что сейчас он коснется ее. У нее перехватило дыхание, а сердце забилось с таким грохотом, что он отдавался в ушах. Джулия испугалась. Однако она ничего не сделала.

Мужчина словно опомнился за мгновение до того, как его длинные, красивые пальцы коснулись ее лица. И опустил руку.

– Видите, мне нельзя доверять. Я подвержен соблазнам и слишком слаб, чтобы им противостоять; я им подчиняюсь. Бегите, дитя мое.

Смятенная, сбитая с толку, Джулия сказала:

– Сэр, вы чем-то встревожены. Я ничего не могу сделать, чтобы помочь вам?

В уголках его губ задрожала легкая улыбка. Когда он заговорил, голос его звучал мягче:

– «Озаренная добродетелью и скромностью, красивая женщина становится ярче, чем звезды на небе».

Знакомое чувство охватило Джулию, жаркое и волнующее. Так всегда бывало с ней в библиотеке герцога, когда она, окруженная книгами, с восторгом читала их. Так было при знакомстве ее с искусством Возрождения, когда она сопровождала отца в деловой поездке по Италии. Но почему это случилось теперь, с этим человеком, она не понимала. Джулия сказала:

– Как красиво. Это господин Шекспир?

– Анхенатон. Египетский фараон. Но вы ошибаетесь, мадемуазель. Красивы – вы. – Он замолчал, потом улыбнулся, бросив на нее укоризненный взгляд. – Вы снова заставили меня забыться. Вам нужно идти. Я не могу и дальше подвергать риску вашу репутацию.

Джулия хотела было заговорить, но незнакомец жестом остановил ее.

– Прошу вас, верьте мне, хотя я – самый отъявленный лжец на свете. Ради себя самой и ради моей совести уходите.

Ошарашенная быстрым смущающим ее развитием их разговора, Джулия стояла в нерешительности, как вдруг чья-то рука схватила ее сзади за талию. В тот момент, когда ее резко рванули назад, она заметила, что взгляд у незнакомца стал тяжелым. Она успела только подумать, что это устрашающее зрелище, потом ее повернули.

Саймона было трудно узнать. Синие глаза на его красивом лице смотрели на нее с чопорным неодобрением.

– Джулия, – сурово сказал он. – Вам следует идти в зал.

Она почувствовала возмущение. Человек с зелеными глазами велел ей уйти; Саймон велит ей уйти. Ей не нравилось, что оба они распоряжаются ею. И ей вовсе не хотелось уходить. Однако она подавила свое желание и, вздернув подбородок, сказала:

– Да, конечно. – И бросила взгляд на человека с зелеными глазами, собираясь проститься с ним.

На его лице снова было выражение муки. Он еще раз печально улыбнулся ей и слегка качнул головой, словно хотел ее остановить. И она ничего не сказала.

Саймон, менее проницательный, повлек ее прочь, почти причиняя ей боль.

– Идем, – торопил он, и это прозвучало как приказание. Возмущение вспыхнуло в ней сильнее, когда, направляясь ко входу в зал, он взял ее под руку.

– Саймон…

– Идем, – резко повторил он, проведя ее через зал и выйдя в соседнюю гостиную.

Саймон нашел для Джулии место и усадил ее, за что она была ему благодарна, поскольку ноги плохо ее держали. Сам он встал, прислонившись к стене, грудь его слегка вздымалась и опускалась, челюсти были сурово сжаты. Все это говорило о сильном раздражении. Джулия никогда еще не видела его таким сердитым.

При этом сама она была не менее недовольна.

– Не скажете ли вы мне, что означает эта сцена?

– Джулия, – начал он. Голос у него звучал сдавленно. – Как могли вы разговаривать с этим человеком?

– С этим человеком? Вы его знаете?

– Это виконт де Фонвийе.

– Он француз?

Действительно, в речи незнакомца слышался легкий акцент, хотя и недостаточный, чтобы выдать его. Теперь она вспомнила, что он называл ее мадемуазель. От одного воспоминания об этом чуть надтреснутом голосе, о том, как крепко его руки держали ее, приблизив к себе, по спине у нее побежала покалывающая волна.

– Он француз наполовину, – сказал Саймон. – Его мать – Уэнтуорд. Я никогда не понимал, почему его бабка, графиня, терпит его. Он только и делает, что позорит ее. – Раздражение его несколько улеглось. – Полагаю, вы не могли знать всего этого. Леди, получившая такое изысканное воспитание, как вы, не имела доступа к грубым сплетням, которые окружают его.

Значит, это негодяй? Но негодяй с больной совестью.

Саймон продолжал:

– Тем не менее вы совершили чудовищную ошибку, вступив с ним в беседу. Я не хочу, чтобы это повторилось.

Джулия очнулась. И встала.

К концу года этот человек станет ее мужем. Это оба они отчетливо понимали. Но пока что он ей не муж.

– Я считаю, что вам не следует указывать мне, с кем мне разрешено вступать в беседу.

У Саймона отвалилась челюсть. Вид у него, когда он стоял перед ней с раскрытым ртом, был несколько странным.

Сердце у Джулии бешено билось, она вдруг поняла, что, хотя она и охвачена страхом, ей все равно приятно.

– Я понимаю, что у него, возможно, дурная репутация, но теперь, когда мы знакомы, пусть это произошло и не общепринятым путем, я не оборву его, если мы снова встретимся.

Джулия произнесла это с достоинством и уверенно, только отчасти передав интонацией далекий отголосок трепетного дрожащего хаоса, бурлящего в ней. И стала ждать, что сделает Саймон. В голове ее мелькнула мысль о погубленном ею будущем.

Он ответил далеко не сразу, за это время она успела напугать себя до полусмерти. Когда же Саймон заговорил, он сказал только одну фразу:

– Вы меня разочаровали, Джулия.

От этого замечания, сделанного покровительственным тоном, она снова ощутила прилив раздражения, начисто смывшего все ее страхи.

– Мне нужно пойти отыскать Лору, – сказала она.

Когда Джулия пробиралась сквозь толпу гостей, заполнивших лабиринт комнат, она поймала на себе несколько довольно любопытных взглядов. Очевидно, ее возбужденное состояние было заметно.

Лора возвращалась после танца, лицо у нее разрумянилось, на губах играла улыбка. Поймав на себе взгляд Джулии, она помахала сестре.

Потом отвернулась, потому что ее партнер низко склонился над ее рукой. Джулия насторожилась. Темные волосы, удлиненные, изящные формы…

Маркиз Стратфорд только что кончил вальсировать с ее сестрой.

– Я весьма благодарен за эту честь, мисс Броуди, – услышала Джулия.

Лора присела в неглубоком реверансе, продолжая с обожанием смотреть на Стратфорда. Увидев, что сестра так явно демонстрирует свои чувства, Джулия побледнела.

Маркиз же выпрямился, встретился взглядом с Джулией, и в глубине его глаз что-то мелькнуло. Он поправил упавшую на лоб прядь волос и ушел.

Как только он отошел настолько, что не мог их слышать – по крайней мере Джулия надеялась на это, – Лора принялась изливать свою душу.

– Ах, Джулия! Он танцевал со мной! Он танцевал со мной! Я думала, что умру прямо на месте. Мы плыли… это было волшебство. – И она закончила свои излияния глубоким и выразительным вздохом.

Это дало Джулии возможность вставить слово.

– Лора, прошу тебя. Где мама? Знаешь, с меня достаточно. Я хочу домой.

– Ах, Джулия, мне так хочется остаться! Как же я могу сейчас уехать? Говорю же тебе, я просто как в раю.

– Тем больше оснований удалиться именно теперь, пока ты не наделала глупостей. – Язвительность, с которой это было сказано, была совершенно несвойственна Джулии, и она тут же пожалела о своих словах.

– Ты злишься. Почему? – Лора бросила на сестру лукавый взгляд. – А где Саймон?

Джулия не смотрела в глаза сестре, зная, что не сумеет скрыть правду.

– Мы поссорились, – коротко призналась она.

– Ах, какой ужас! Но все равно, Джулия, я просто должна рассказать тебе, что произошло. Кого ты ищешь?

Джулия вздрогнула, возмущенная своим недостойным поведением. Она только теперь осознала, что, разговаривая с Лорой, все время искала среди гостей лицо с чувственным ртом и орлиным профилем. И она еще упрекала в бестактности Лору!

– Никого я не ищу – только герцога или герцогиню, чтобы проститься. – Она заставила себя беспечно улыбнуться. – Ты готова?

Они пошли искать свою мать и обнаружили ее в дамской комнате. Она жаловалась на головную боль. Джулия знала, что это всего лишь уловка, чтобы уйти от натиска неумолимых светских матрон. Дездемона Броуди и ее дети были приняты в обществе благодаря покровительству герцогини Крейвенсмур. Но эта пожилая добросердечная дама не захотела приехать на сегодняшний бал, и Дездемона осталась один на один с чинным снобизмом лондонского общества, что было довольно неприятным.

Поднявшись со стула, Дездемона поправила свои серо-стальные волосы и охотно согласилась уехать пораньше. Дамы ожидали, когда принесут их накидки, а лакей побежал вдоль вереницы экипажей, выстроившихся вдоль тротуара, чтобы велеть подать их карету.

Садясь в карету, Джулия почувствовала, как кто-то прикоснулся к ее руке. Первой ее мыслью было, что это Саймон. Потом в голове у нее мелькнула безумная, головокружительная мысль, и она круто повернулась, почти уверенная, что это Фонвийе.

Старый нищий улыбнулся ей редкозубой улыбкой. Его серое лицо было морщинистым, как сушеное яблоко, а длинные нечесаные волосы висели седыми прядями до самых плеч.

– Подайте полпенса, ваше величество, – прохрипел он. – Вы же знаете, мне нужно встретиться с королем, и я должен купить моим прекрасным леди цветы.

Лора, стоявшая рядом с Джулией, в ужасе отпрянула.

– Он сумасшедший!

– Он пьяный, – с отвращением проговорила их мать, которая провела Лору, готовую впасть в истерику, мимо попрошайки и благополучно усадила ее в карету. Потом протянула руку Джулии. – Садись быстрее.

Джулия не могла сдвинуться с места. Этот человек был таким истощенным. Одежда висела на нем так, словно под ней не было ничего, кроме дребезжащих костей.

– Джулия!

– Вы ничего не можете ему дать? – спросила она, отворачиваясь.

Мать крепко сжала ее руку и чуть ли не втащила в карету.

– На него не стоит тратить ни свою жалость, ни фартинги.

– Кто-нибудь должен позвать констебля, чтобы прогнать его, – с содроганием сказала Лора, устраиваясь в роскошно обитой карете Крейвенсмуров.

Сев напротив матери и сестры, Джулия выглянула в окно. Старик все еще стоял на том же месте, с жапким видом озираясь в поисках какого-нибудь благодетеля.

В этот момент на ступенях особняка появились четверо мужчин. Одним из них был виконт де Фонвийе.

Лора тихонько вскрикнула:

– Мама, вот он! Маркиз Стратфорд. Видите? Вон там! Среди них!

Она наклонилась вперед, чтобы лучше видеть маркиза, но Джулия не сводила глаз с другой, более широкоплечей и высокой фигуры. Фонвийе сбежал по ступенькам вниз и помахал своему кучеру, сидевшему на козлах кареты в длинной веренице карет.

Старик заковылял к Фонвийе. Он что-то сказал виконту, вероятно, сообщил о том, что ему предстоит аудиенция у короля и что ему необходимо украсить цветами своих женщин. Фонвийе отозвался на его слова, откинув голову назад и рассмеявшись громким глубоким смехом. Порывшись в кармане, он вытащил монету и швырнул ее старику, после чего он и его друзья направились к экипажу.

Джулия резко выдохнула воздух, когда их карета тронулась с места. Она не сознавала, что все это время сидела затаив дыхание.

Она в последний раз бросила взгляд на старика, когда тот раскрыл ладонь и посмотрел на милостыню. Потом снова сжал руку в кулак и поднял ее.

– Спасибочки, славный господин! – восторженно прокричал он, подпрыгивая.

«Должно быть, сумма изрядная», – подумала Джулия.

– Ты должен мне пару новых сапог, – проворчал Стратфорд. – Эта девчонка оттоптала мне все ноги.

– Будет сделано, – великодушно отозвался Рафаэль. Карета ухнула в яму, отчего всех четверых сильно подкинуло. Мартинвейл выругался, а Фонвийе продолжал улыбаться.

– Ты что-то в очень хорошем настроении, – заметил Стратфорд. – Это меня пугает.

– Не буду отрицать. Мартинвейл пробормотал:

– Ах, по-видимому, преследование невинных действует на тебя бодряще?

– Я не желаю, чтобы мне портили настроение, так что прекратите ваши замечания. Вы напоминаете мне мою бабушку.

Этверз рассмеялся:

– Ты же знаешь, она терпеть не может, когда ты ее так называешь.

– Да, я знаю.

– А как насчет девицы? Что она сказала, как себя вела?

– Девица… интересна. И на удивление привлекательна. Я полагаю, она прекрасно подходит для этого небольшого приключения.

Мартинвейл прикрыл глаза рукой и покачал головой. Стратфорд откинул голову на бархатную спинку сиденья.

– А я завяз в ее глупенькой сестрице. Мне повезет, если я выберусь из этой причуды благополучно.

– Посмотрим, купит ли тебе Фонвийе новую пару сапог! – загоготал Этверз.

– Просто не верится, что вы занимаетесь такими вещами, – сказал Мартинвейл. – Это слишком даже для тебя, Фонвийе.

– Возможно, ты утратил вкус к забавам. – В насмешливых словах Рафаэля слышалось что-то едкое. – Но мне кажется, что мы еще даже не начали измерять глубину нашей моральной развращенности.

– Похоже, ты доволен проведенным вечером, – заметил Мартинвейл.

Да, так оно и было. Эта девочка удивила его. Очаровательная, с восхитительно подвижным лицом и глазами, которые оказались цвета топаза – он никогда таких не видел. Прямая, разумная, ничего глупого или жеманного, как это обычно бывает с барышнями, считающими себя влюбленными. Жаль причинять ей боль, но об этом он не желает раздумывать. Ему нужно выиграть пари.

Мартинвейл мямлил что-то насчет развращенности. Этверз заинтересованно наклонился вперед:

– Что ты будешь делать дальше?

– Я устрою с ней встречу – вроде бы случайную, конечно. И обнаружится, что у нас много общего.

– А это так? – протяжно спросил Стратфорд.

– Понятия не имею. – Рафаэль вздохнул, как если бы объяснять свои поступки внезапно показалось ему скучным. – Вряд ли она разделяет мои интересы. Немногие женщины ее типа получают наслаждение от веселого партнера в постели, хорошего виски и высокой ставки в двадцать одно. Вот здесь-то твоя задача и становится важной, Стратфорд.

– Моя? Какое я имею к этому отношение?

– А как ты думаешь, почему я настоял, чтобы ты танцевал с ее сестрой? Эта девица станет ценным источником информации.

– Не хочешь же ты сказать, что я должен за ней ухаживать? Она простушка!

– Завтра ты нанесешь визит Лоре. Во время вашего разговора упомяни Джулию. Я уверен, ее не потребуется слишком подталкивать, чтобы заставить разговориться.

– Я не могу нанести ей визит. Мои родители собираются обручить меня с Люси Гленкоу.

Рафаэль долго изучал ноготь на своем большом пальце.

– Ты боишься, что я выиграю, если ты мне поможешь? На мгновение все затаили дыхание. Стратфорд колебался.

– У меня на завтра другие планы.

– Планы? – Это прозвучало скорее как вызов, чем как вопрос.

– Я собираюсь отоспаться после ночи, проведенной между пухлыми бедрами восхитительной шлюхи в заведении мадам Дельвины.

– Не будь смешным. – В голосе Рафаэля слышалась скука. – Ты не поедешь в заведение Дельвины.

– А куда мы едем? – спросил Этверз, совсем как взволнованный ребенок.

– На Бонд-стрит, номер тринадцать.

– В клуб Джексона?

– Заниматься боксом? – раздраженно протянул Стратфорд. – В такое время? Черт бы тебя побрал.

– Сегодня ночью я склонен заняться наиболее жестоким видом спорта. И, – добавил он, награждая Стратфорда ледяной улыбкой, – моим партнером на тренировке будешь ты.

Глава 3

Дверь в кабинет резко распахнулась, и Джулия быстро обернулась, спрятав за спину книгу, которую читала. Одна из ее младших сестер, Лия, хорошенькая девочка с блестящими каштановыми волосами и большими карими глазами, стояла в дверях, приоткрыв ротик. Ей было шестнадцать лет – на три года меньше, чем Джулии, между ними была восемнадцатилетняя Лора. Дальше шла Хоуп, двенадцати лет, затем Мария, восьми.

– Ты ни за что не догадаешься, кто пришел! – с воодушевлением сообщила Лия.

– Тогда и пытаться не стоит.

– Маркиз Стратфорд!

Джулия уронила книгу. Книга со стуком упала позади нее. Она уже знала, что маркиз был одним из закадычных друзей Фонвийе. Четверо друзей повсюду бывали вместе.

– Он один? – спросила она.

– Да, конечно. Он пришел с визитом к Лоре! Она наверху, прихорашивается. Мама провела его в гостиную, встретив очень любезно. – Она замолчала, упершись кулачком в свое плоское бедро. – А ты что здесь делаешь? Ты же знаешь, мама не любит, когда ты роешься в книгах герцога.

– Герцог не возражает, – пожала плечами Джулия. Герцог и герцогиня Крейвенсмур не имели ничего против того, чтобы дети Броуди пользовались чем-то в их доме. Мистер и миссис Броуди, однако, придерживались иного мнения. Пять девочек получили строгие указания находиться по большей части в своих красиво убранных спальнях и спускаться вниз только ко второму завтраку и чаю. И во время трапез хранить молчание. Если кто-то обращался непосредственно к ним, им разрешалось давать лишь короткие ответы, чтобы не привлекать к себе всеобщего внимания.

Особенно миссис Броуди была против того, чтобы Джулия пользовалась библиотекой герцога, несмотря на то что этот общительный человек искренне поощрял интерес девушки к чтению. Она считала, что книги забивают молодым леди головы такими вещами, знать о которых им опасно.

– Я только вытирала пыль.

Лия быстро наклонилась и схватила книгу, лежащую за спиной сестры.

– Отдай, – сказала Джулия.

– А это что? Что такое фэ-а-рэ-о-эн-ы? Мама знает, что ты это читаешь?

– Лия, прошу тебя, отдай мою книгу – то есть книгу герцога.

Лия пожала плечами и протянула сестре книгу. Джулия взяла ее и благоговейно провела рукой по кожаному переплету.

– Это фараоны.

– Ой, да ладно. Ты выйдешь поздороваться с маркизом? Интересно, что он скажет. Я знаю, как можно узнать, что происходит, так, чтобы никто ничего не заметил. – Она замолчала, широко раскрыв глаза и осознав, что выдала себя. Ее лукавый хитрый взгляд многозначительно указал на книгу, которую держала в руках Джулия. – Ты ведь никому не скажешь, правда?

– Господи, моя сестрица – шантажистка.

Но на самом деле Джулия была рада согласиться на предложенные условия.

– Мисс Джулия, – просунула голову в дверь Бетти, горничная. – Мистер Саймон спрашивает, примете ли вы его.

– А маркиз еще не ушел? – осведомилась Лия. Бетти ответила вежливо:

– Кажется, маркиз добился разрешения сопровождать мисс Лору в парк.

– Матушка позволила ей отправиться с ним в парк! – воскликнула Лия в ту минуту, когда в библиотеку вошел Саймон.

Вид у него был смущенный. Младшая сестра Джулии тут же выпорхнула из библиотеки. Горничная вежливо присела и последовала за ней. Джулия стояла с чопорным видом, прижимая к груди книгу о фараонах.

– Здравствуйте, Саймон.

Тот поклонился – тоже чопорно. Потом спросил, нахмурившись:

– Кто это идет в парк?

– Если это вас так интересует, маркиз Стратфорд нанес визит Лоре. Мама разрешила им прогуляться.

Ее холодный тон заставил его одуматься.

– Простите меня за дерзость. Я пришел сюда не для… Я пришел, чтобы… Понимаете, я решил… что… я… я должен извиниться перед вами.

– Извиниться? – Она крайне удивилась. – Я думала, что вы все еще сердитесь.

Саймон улыбнулся.

– Ну да, признаюсь, я нелегко переношу такие вещи. Но и вы тоже были не правы, – заметил он, поднимая руку в знак того, что хочет предупредить всякое проявление благодарности за свое великодушное раскаяние, – потому что я по-прежнему считаю, что Фонвийе и его дружки – один из которых, должен добавить, в данный момент разгуливает с вашей сестрицей – люди самого дурного сорта. Но я согласен, что моя реакция была слишком сильной, поскольку вы никак не могли знать, какой это ужасный человек. Если бы вы это знали, то, конечно же, не вели бы себя так необдуманно.

Такое извинение очень сильно походило на выговор. Однако Джулия была слишком рада, что эта маленькая буря улеглась, и удержалась от замечания.

– Извинения приняты, – сказала она.

– Приняты? Вот и хорошо. – Он снова улыбнулся и шагнул к ней.

Джулия быстро отодвинулась от него.

– Моя младшая сестрица сообщила, что умеет подслушивать так, что ее при этом никто не видит, – тактично объяснила она. – Когда вы вошли, мы как раз обсуждали эту ее способность.

– Лия? Вот лисичка!

– Могу я предложить вам чаю?

– С удовольствием. Мы можем пить его здесь.

– Вот и чудно. Мне нравится находиться в обществе этих старых томов. Я позвоню Бетти.

И Джулия пошла к звонку, которым вызывают слуг. Когда она вернулась, Саймон был серьезен.

– Сегодня у меня как-то нет настроения вести светские разговоры с вашей матушкой и герцогиней. – Он бросил на нее почти укоризненный взгляд. – Дело в том, что я не очень хорошо спал сегодня.

– Очень жаль, – сказала Джулия вместо извинения, которого от нее ждали. Ей было решительно неловко, что она не произнесла этих двух слов – «прошу прощения», – но она и не чувствовала себя виноватой.

Принесли чай. Ожидая, пока Бетти накроет на стол, Саймон сказал:

– Понимаете, мне не нравится, что Стратфорду приглянулась ваша сестра. От них одно беспокойство, от этих четверых негодяев, и ваши родители хорошо бы сделали, если бы отказались принимать их.

– А что именно плохого сделали Фонвийе и его друзья? – спросила Джулия, усаживаясь в старое кожаное кресло и протягивая руку за чайником.

– Джулия, дело не в том, что они делают. – От снисходительного тона Саймона ей стало неловко, в особенности в присутствии Бетти. – Дело в том, каковы они. Я знаю, что вы никогда не сталкивались с такого рода вещами, и это хорошо, но, к сожалению, в этом мире существует зло, а люди, подобные Фонвийе, просто пропитаны им.

Зло? Наливая Саймону чай и опуская в чашку три куска сахара, Джулия вспомнила, как Фонвийе бросил безумному нищему монету. Была ли это гинея? Или шиллинг?

– Зло во всем, что они делают, – продолжал Саймон, откидываясь к спинке своего кресла. Он протянул руку за чашкой. Джулия подала ее. – Фонвийе посвятил себя беспутному образу жизни. Если он, Джулия, будет продолжать в том же духе, никто из порядочных людей не станет с ним знаться.

Джулия наклонила голову над своей чашкой, рассеянно глядя в пар, клубящийся над янтарным напитком. Она услышала тяжелый вздох Саймона.

– Прошу прощения, я снова читаю вам лекцию. Мне бы хотелось чем-то расплатиться за это. – его звучал теперь мягко, почти покаянно. – Скажите, вам не хотелось бы пойти куда-нибудь? Я подумал, что мы могли бы сходить в Королевскую академию искусств.

Джулия удивленно подняла на него глаза.

Саймон улыбнулся, глядя на нее приветливо и ласково, и ее переполнила нежность к этому человеку.

– Сейчас там выставлено собрание из Италии! – воскликнула она. – Откуда вы узнали, что я люблю искусство Возрождения?

– Любите? – Он поставил чашку на стол и встал. – Вообще-то я этого не знал. – Он протянул девушке руку и помог встать. – Наверное, это одно из тех мгновений, когда у мужчины появляется ясновидение в отношении той, которую он… высоко ценит. – И он прикоснулся к ее лицу.

Саймон уже наклонялся к ней, как вдруг она вспомнила.

– Лия, – прошептала она. – Вдруг она подсматривает?

Он замешкался, словно взвешивая последствия, к которым приведет его уступка себе. С явным усилием он отстранился.

– Вы правы. Наверное, нам все же следует присоединиться к дамам в гостиной. Игра в вист может оказаться приятным способом провести эти послеполуденные часы. – Саймон согнул руку в локте. – Пойдемте?

Джулия дрожала всем телом. Она испытывала странное облегчение от того, что он ее не поцеловал, и сказала себе, что причиной тому – опасение, не подсматривают ли за ними. Но все же… ей было как-то не по себе.

Тревожные мысли кружили в ее голове, вызывая непроходящее беспокойство, когда она сидела за партией роббера, потом за еще одной. По мере того как день клонился к вечеру, у нее появилось волнующее ощущение, будто что-то изменилось, – и почему-то ей казалось, что изменилась она сама.

Рафаэль стоял, прислонившись плечом к стене, сложив руки на груди и глядя на вход в музей. Вынув из кармана часы, он проверил время. Какая-то пара медленно прошла мимо, мужчина поднял на Рафаэля лорнет. Тот в ответ сердито взглянул на него, и когда мужчина отвел глаза, почувствовал удовлетворение.

«Опаздывают», – мысленно проворчал он. Он терпеть не мог, когда его заставляли ждать.

И без того у него дурное настроение. Обернувшись через плечо на разноцветную тумбу, рекламирующую выставку флорентийской живописи, он почувствовал, как мускулы у него напряглись. Почему, черт побери, вышло так, что Италия стала родиной искусства?

Подъехала карета с гербом Крейвенсмуров, и Рафаэль выпрямился. Повернувшись, он медленно пересек двор, заплатил за вход и вошел в Королевскую академию искусств. Потом быстро смешался с посетителями, бродившими по первому залу.

Он делал вид, что рассматривает картины, и не спешил. Вскоре вновь прибывшие тоже вошли в зал. Наконец Рафаэль услышал голос Стратфорда, с достаточно натуральным удивлением окликнувший его по имени. Он стер с лица всякое выражение и оглянулся.

Стратфорд был единственным мужчиной, сопровождавшим трех женщин – Лору, Джулию и герцогиню Крейвенсмур, опекавшую молодых девушек. Саймона Блейка, разумеется, с ними не было. Полученной в последнюю минуту записки от его поверенного – не очень-то щепетильного малого, имевшего склонность к определенному развлечению, о чем Рафаэль узнал случайно, – оказалось достаточно, чтобы избавиться от этой помехи. Иногда собственная изобретательность казалась Рафаэлю поразительной.

Он твердо решил, не теряя времени, сблизиться с Джулией Броуди.

Она стояла под руку с герцогиней. Ее глаза цвета топаза стали огромными и испуганными, когда она его узнала. Их красота подействовала на него странным образом – как хорошо направленный прямой удар в живот.

Рафаэль притворился, что не узнает ее. Отведя взгляд, он обратился к другу:

– Стратфорд, какая неожиданная встреча!

– Неужели? Но ведь я, кажется, говорил, что собираюсь сопроводить младшую мисс Броуди в академию.

– Ах да, теперь припоминаю. Видимо, именно это и подсказало мне идею посетить выставку, хотя тогда я этого не осознал. Странно, как иногда все получается.

Стратфорд сделал вид, что вспомнил о приличиях, и представил его дамам.

Единственной вольностью, которую Рафаэль позволил себе, когда его знакомили с Джулией, было то, что он слегка прищурил глаза и выгнул уголки рта. Их предыдущая встреча была тайной, принадлежащей только им двоим, – первая из множества подобных тайн, которые он планировал.

Девушка слегка зарделась, на ее высоких скулах появился весьма идущий ей румянец. Рафаэль задержал на ней взгляд на долю секунды дольше, чем полагалось, потом обратился к ее сестре, а затем к герцогине. Низко склонившись над хрупкой ручкой этой последней, он слегка коснулся ее губами. Подняв голову, он улыбнулся, глядя в ее изборожденное морщинами лицо.

– Рафаэль Жискар, виконт де Фонвийе, ваша светлость. К вашим услугам.

Глаза старой дамы сверкнули, она улыбнулась:

– Вот уж воистину удовольствие, молодой денди. Выпрямившись, он обратился к Стратфорду:

– Мой дорогой друг, как вам удалось окружить себя таким количеством красавиц? Просто завидно.

Лора хихикнула. Джулия опустила взгляд на свои сложенные руки, которые выдавали ее волнение. Рафаэлю страшно захотелось двинуться дальше. С несвойственным ему нетерпением он подумал: «Ну давай же, Стратфорд, пригласи меня присоединиться к вам, быстрее».

Как и было условлено, Стратфорд сказал:

– Полагаю, вы могли бы присоединиться к нам, если хотите.

Рафаэль улыбнулся с таким видом, будто эта мысль не приходила ему в голову. Склонив голову перед герцогиней, он спросил:

– Вы не возражаете, ваша светлость? – Его глаза были устремлены на старую даму, но каждый его нерв ощущал смятение ее рыжеволосой спутницы.

Если такое морщинистое, иссохшее лицо и могло покраснеть, то это явно произошло. Рафаэль предложил ей опереться о его руку.

– Мы хотим посмотреть кое-какие картины, – зачем-то сказала она, просунув свои костлявые пальцы под его согнутый локоть.

– Это будет замечательно, – заверила ее Джулия. В ее голосе слышалось нетерпеливое предчувствие. – Мне просто не верится. Итальянское собрание, ваша светлость.

Вид у герцогини был растерянный.

– Но я не знаю, куда идти. Спросите у него.

Джулия огляделась и нежно погладила старуху по руке. Рафаэль проскользнул между нею и герцогиней и предложил девушке свободную руку.

– Мисс Броуди, окажите мне честь.

Ее охватило смятение. Он не мог не понимать, что ведет себя с непростительной дерзостью. И она это понимала. Джулия отвела глаза, словно выискивая кого-то, кто объяснил бы ей, что делать с этой загадкой. Но Стратфорд уже увлек ее сестру – вихрь голубых юбок и развевающихся белокурых локонов.

Рафаэлю хотелось, чтобы она согласилась.

– Конечно, – промямлила в конце концов Джулия.

Ее рука в перчатке легко легла на его локоть. Он остро ощутил это легчайшее прикосновение, когда они направились к первой стене с живописью.

Герцогиня огляделась и прищурилась.

– Ах, это старый дом Берлингтона. Я часто бывала здесь девушкой. – Лицо у нее погрустнело. – Да, то было чудное время.

– Теперь здесь музей, – довольно громко проговорила Джулия. – Здесь уже многие годы никто не живет. Берлингтона уже нет.

– Шампанского нет? – переспросила герцогиня смущенно. – Здесь подают шампанское? Нет, я не буду его пить. От него я засыпаю.

– Мы пришли сюда смотреть картины, ваша светлость, – напомнила ей Джулия. – Пойдемте. Сюда.

Когда Рафаэль понял, что дама плохо слышит, он чуть было не расхохотался во весь голос. Воистину судьба на его стороне! Во-первых, мисс Джулия Броуди оказалась девушкой необычайно привлекательной – особенно сегодня, когда ее волосы цвета бледной меди прямо-таки пылают при свете солнца, а от ее потрясающего цвета лица просто пышет энергией. А кроме того, дама, сопровождающая девушек, оказалась глухой, вероятно, даже полубезумной старой матроной, которую он очаровал так легко, словно это была шестнадцатилетняя барышня, только что покинувшая детскую.

Он подвел их к первой картине. Это была «Весна».

– Вы любите Боттичелли, ваша светлость? – спросил он. Герцогиня наморщила нос:

– Нет, итальянская кухня мне не нравится.

– Да, – сказал Рафаэль, кивая с умным видом. – Я бы сказал – они слишком увлекаются помидорами.

– И они, и французы очень уж увлекаются чесноком, – отозвалась герцогиня с решительным кивком.

Рафаэль бросил на Джулию понимающий взгляд и усмехнулся.

– А кто все эти люди? – поинтересовалась герцогиня, щурясь на произведение искусства.

– Это Венера, – указала Джулия на центральную фигуру. – Видите, как она главенствует над всеми? А вот это Весна, она разбрасывает цветы. И Флора, которую преследует противный Зефир. – Ее волнение возросло, когда она взглянула на следующую фигуру. – А это возлюбленный Венеры, Марс, он не обращает на нее никакого внимания! А вот Грации, они танцуют, став в круг. – Она подошла к картине ближе, рассматривая двух из трех сестер, изображенных смотрящими друг на друга с серьезным и таинственным видом. – Лица у Боттичелли необычайно красивы. Видите, как он уловил спокойствие и таинственность.

Джулия посмотрела на Рафаэля и тут же отвела взгляд.

– Как чудесно вы анализируете, – сказал он. – Вы согласны, ваша светлость?

Герцогиня снова смешалась и стала внимательнее вглядываться в картину.

Рафаэль наклонился к ее уху:

– Если хотите, можете отдохнуть вон там, пока мы будем осматривать выставку.

Он подвел герцогиню к диванчику и бросил многозначительный взгляд на Стратфорда, чтобы заставить того повести Лору совсем не в том направлении, куда они шли.

И оставить его наедине с Джулией.

Удобно устроив герцогиню на мягком диванчике, он вернулся к девушке, и они снова пошли по залу. Она держалась скованно, но Рафаэль чувствовал ее волнение.

– А что вы думаете о флорентийских художниках, мисс Броуди? – вежливо осведомился он.

– Их работы, разумеется, великолепны.

Они перешли к следующему ряду картин и остановились.

– Я один раз ездила в Италию с отцом. Рафаэль незаметно придвинулся к ней.

– Похоже, вам известно об итальянском искусстве куда больше, чем туристу-верхогляду. Вы очень проницательны, мисс Броуди.

Как и следовало ожидать, Джулия сделала то, что делают все хорошо воспитанные леди, услышав смелый комплимент, – переменила тему разговора.

– Вы очень добры к герцогине.

– Она славная женщина. Кроме того, как утверждает молва, главный мой порок очаровывать невинных. Вероятно, это необходимо перед тем, как я их развращу. Вы, разумеется, уже наслышаны об этом.

Они остановились перед скульптурой Донателло, и ее взгляд выдал сообразительность, которой не положено обладать женщинам ее круга.

– Какие странные вещи вы говорите. Рафаэль пожал плечами.

– Я не скрываю своих пороков, мисс Броуди. Я также знаю, что не принадлежу к тем людям, которых одобряет ваш сэр Саймон.

Она отвела глаза, ровно настолько соглашаясь с этим, насколько ему хотелось. И он продолжал:

– Полагаю, он не был доволен, найдя вас в моем обществе вчера вечером. Вам следовало бы послушаться его, мисс Броуди. Судя по тому, что я слышал, Саймон Блейк – хороший человек.

Джулия склонила голову набок, словно обдумывая его слова. Результат был очень приятен ему, Рафаэль не мог в этом не признаться. Он почувствовал, как сердце у него екнуло.

– Но герцогиня не возражает против вас, не так ли?

– Герцогиня Крейвенсмур – добрая душа, которая может простить самого Сатану. – Тут он улыбнулся.

После неуверенного молчания Джулия тоже улыбнулась.

И вдруг он представил себе, как она лежит под ним, не отрывая от него взгляда, раскрыв, как сейчас, свои пухлые губы, и это подействовало на него как удар, от которого захватило дух.

Рафаэль быстро отвернулся и стал рассматривать висящую перед ним картину. Это было волнующее изображение огромного орла, парящего над человеком в цепях. Обреченный на постоянные муки Прометей. Прилетавший каждый день орел расклевывал его печень, снова отраставшую за ночь. Таким было наказание мифического героя, укравшего огонь у богов и передавшего его людям.

Джулия содрогнулась и отвернулась от этой драматической сцены.

– Боюсь, что эта картина мне не нравится.

Рафаэль еще немного задержал напряженный взгляд на полотне. Он уже видел эту картину раньше, в Италии. Он был тогда молод, и трагедия, на ней изображенная, произвела на него сильное впечатление. Теперь – нет.

Он сказал резко:

– Пойдемте дальше.

И положил руку ей на талию. Рафаэль почувствовал, как напряглась ее спина под его ладонью. Но Джулия не оттолкнула его. Он подвел ее к следующей картине и остановился.

– А вот эту я очень люблю.

Это была работа Корреджо «Юпитер и Ио». Превратившись в пушистое облако, которое красноречиво символизировало страсть, олимпиец обволакивал обнаженную деву. Смутно намеченный мужской профиль, склонившийся, чтобы поцеловать ее отвернувшееся лицо, был едва различим в складках облака. Полотно было невероятно эротично.

– Да, – тихо сказала Джулия. – Просто… дух захватывает. Она явно разрывалась между высокой оценкой картины и собственным смущением. Наконец последнее одержало верх, и Джулия отошла от картины. Когда она проходила мимо него, Рафаэль ощутил легкий аромат ее духов. Он двинулся следом, точно гончая с острым нюхом, испытывая смутное наслаждение.

– Мисс Броуди, мне кажется, что вы притворщица. Она встрепенулась:

– Почему?

– Притворщица, мадемуазель. Я хочу сказать, что вы – вовсе не то, чем кажетесь. – Он замолчал нарочито вызывающе. – Хотя вы и не очень-то склонны выражать свое мнение, ваше сознание изобилует интригующими реакциями на искусство. Вы вовсе не настолько сдержанны, как стараетесь казаться. Ах, не волнуйтесь. Вряд ли кто-то еще, кроме такого же мошенника, как я, заметит это. Родители учат своих дочерей не выказывать никаких интересов, выходящих за пределы шелковых лент и плетеных кружев, – это я понимаю. Вас, бесспорно, учили, что беседовать на интеллектуальные темы неприлично. Очень жаль, потому что вы, очевидно, можете многое предложить.

– Вы так проницательны? – произнесла она, и в ее тоне прозвучала резкая нотка.

Золотистые глаза вспыхнули. Какое очарование! Джулия продолжала:

– Вы весьма мудры для человека, известного тем, что его интересы не выходят за рамки карт и… – Она помолчала. – Прочих мужских радостей.

– Ничего не могу поделать. – Рафаэль пожал плечами, проскользнув позади нее так близко, что это было почти неприлично. – Я знаю, такое поведение достойно осуждения, но существуют две причины, почему это вне моего контроля. Первая – я сам. Я привык говорить откровенно. Временами это кажется грубым, хотя кое-кто находит, что это бодрит. По крайней мере так они говорят. Как вы думаете, они мне льстят?

Джулия повернула голову и вздрогнула, увидев, как он близко. Рафаэль улыбнулся. Она не отодвинулась, что удивило его.

– Какова вторая причина? – спросила она.

– Вы, конечно. – Он наклонил голову так, что их губы оказались совсем близко. – Вы очень заинтересовали меня.

И это была правда. Она действительно его заинтересовала. Он чувствовал, что от ее близости все его нервные окончания словно зажужжали – необычайно приятное ощущение.

Джулия наконец отступила.

– Вы чересчур смелы. А ваш язык чересчур ловок. Если вы думаете, что я польщена, вы ошибаетесь.

– Я просто говорю честно. И только что сказал вам, к каким осложнениям это приводит, – я имею в виду честность.

Она с трудом удержалась от улыбки.

– Вы действительно неисправимы, не так ли? Теперь я вижу, что слух о том, что вы порядочный повеса, абсолютно справедлив.

– Но ведь вы составите и свое собственное мнение? – с вызовом спросил он.

Джулия некоторое время обдумывала его слова. Взгляд у нее был проницательный, чего он прежде не замечал.

Но если он не ошибается, внутренне она веселится. Как и он сам. Рафаэль вдруг понял, что ему нравится забавлять эту девушку. Он и не думал, что ее общество доставит ему такое удовольствие.

– Ваши признания довольно смешны, мсье виконт. Боюсь, что я еще не решила, нанесли мне оскорбление или нет.

– Уверяю вас, вам сделали самый настоящий комплимент. Я нахожу вас интересной. А мне нравится интересное, мисс Броуди. Только мужчины, которые не уверены в собственных умственных способностях, предпочитают женщин, которые и сами лишены этих способностей. – Он ласково улыбнулся, устремив на нее взгляд с намеком. – Я же уверен в своих способностях.

Джулия подошла к очередному полотну, держась очень прямо. Ей никак не удавалось подавить предательскую улыбку, которая растягивала ее губы. Поразмыслив, она сказала:

– Но по вашему собственному признанию, вы не из тех, кто ведет себя по правилам.

– Верно, мадемуазель. – Он немного помолчал. – Осмелюсь предложить вам некое соглашение между друзьями – я ведь могу предположить, что мы уже друзья, не так ли, мисс Броуди?

Такая дерзость ее несколько ошарашила. Рафаэль слишком торопился, но его захватила эта волнующая игра.

– Н-наверное, – запинаясь сказала она.

И в самом деле, все оказалось очень просто.

– В качестве друга не могу ли я просить вас, чтобы в моем обществе вы несколько сдерживали вашу скромность? Ваши достоинства доставляют мне настоящее наслаждение. – Ему пришлось сделать усилие, чтобы не опустить глаза к ее груди. – И будет несправедливо, если меня лишат возможности наслаждаться вашим пылким и проницательным умом.

Она внимательно смотрела на него, явно удивленная и взволнованная его словами. Рафаэль ощутил это чутьем хищника.

Пора было отступать, пусть его слова укоренятся в ней, но ее взгляд совершенно околдовал его, и он шагнул к ней и коснулся ее подбородка согнутым пальцем.

– Не нужно краснеть. Это красит вас сверх всякой меры.

Джулия нахмурилась. Не глядя ему в глаза, она отступила на шаг.

Он совершил ошибку. Он напугал ее. Вот проклятие! К чему было так торопиться?

Мысли его метались в поисках пути исправления ошибки.

– Мисс Броуди, моя дерзость непростительна. Теперь вы понимаете, что благоразумнее было бы послушаться тех, кто предостерегал вас от меня. – Он чуть отошел и поклонился с официальным видом. – Я прощусь с ее светлостью и больше не стану вам докучать.

Лицо Джулии не смягчилось, однако она сказала:

– Не уходите отсюда в таком подавленном настроении. Давайте… давайте подойдем к моей сестре и маркизу. Они скорее всего ищут нас и будут удивлены, если вы уйдете так неожиданно.

Помолчав, Рафаэль кивнул:

– Благодарю вас, мисс Броуди. Мне кажется, что предложенное вами решение – самое лучшее.

Он мысленно ругал себя за непростительную спешку. Не в его обычае быть небрежным, если речь идет о пари. Дело здесь не столько в деньгах, сколько в самолюбии. А он повел себя легкомысленно, потому что слишком увлекся.

«Очень скоро, – сказал он себе, – она будет принадлежать мне, пойманная так же крепко, как кролик в капкан».

Очень скоро.

Глава 4

– Ты договорился с Лорой о новой встрече? – спросил Рафаэль, отдыхая у себя в кабинете за бренди.

– Да. Но это становится чертовски дорого. Позволь тебе напомнить, что ты еще не расплатился со мной за посещение музея.

Рафаэль вынул пачку фунтовых ассигнаций и отсчитал несколько.

– Это покроет твои расходы, – небрежно сказал он, бросив деньги другу.

Стратфорд не стал говорить ему, что здесь слишком много. Рафаэль скорее всего и сам знал об этом. В этой великодушной щедрости выражалось обычно его тайное злорадство.

– Чем ты так расстроен, Стратфорд? Теряешь свою сверхуверенность?

– Вовсе нет, – возразил тот. – По словам ее сестры, Джулия Броуди полностью захвачена своим чувством к Саймону Блейку. И помяни мои слова – бесполезно пытаться внушить любовь девушке, чье сердце отдано другому. – Стратфорд помолчал и добавил: – Правда, твоя репутация в ее глазах быстро поднимается. Ты лебезил перед этой сморщенной старой каргой весьма убедительно. И добавлю – мне это показалось очень противным.

– Ты о герцогине? Но она же очаровательна.

– Она слабоумная! И ничего не слышит. Рафаэль фыркнул.

– Лучших качеств от дуэньи и ожидать нельзя, если ты задумал соблазнить кого-то. Но не только ее непригодность вызывает у меня симпатию к этой старушенции. Признаюсь, она кажется мне забавной. Ты же знаешь, я люблю старых людей.

– Распространяется ли эта любовь и на твою дорогую бабку? Мне казалось, что отношения, которые вас связывают, далеки от нежности.

Голос у Рафаэля стал напряженным.

– Иногда вы кажетесь мне очень надоедливым, Стратфорд. Под его тяжелым взглядом собеседник смущенно заерзал.

– Что дальше? – спросил он, чтобы изменить тему разговора.

– Театр. Это предложишь ты. Саймон и Джулия пойдут с тобой и Лорой. Разумеется, в сопровождении дуэньи. Есть одна пьеса, мне особенно хочется, чтобы мисс Броуди увидела ее.

И бросив через стол шесть билетов, он откинулся назад и сунул руку в карман за крепкой сигарой, привезенной из Америки.

Когда Стратфорд увидел название пьесы, брови у него поднялись.

– Похоже, ты идешь быстрым шагом?

Рафаэль ответил не сразу. Он взял свечу и прижал к пламени кончик сигары. Втягивал в себя воздух, пока кончик не зарделся, потом поставил свечу на место и закинул голову на высокую спинку кожаного кресла.

– У нее не должно оставаться времени между атаками, чтобы обдумать выход. И эти атаки должны быть осторожными, возбуждающими, но и упорными. – Он задумчиво затянулся сигарой. – Ибо угрозами нельзя добиться уступчивости сильной женщины, женщины с характером Джулии Броуди. Нужно просто переступить через черту приличий и предложить ей последовать за собой. Этот решительный шаг она должна сделать по собственному желанию. Или по крайней мере ей должно казаться, что это так.

– Это не так-то просто, – насмешливо сказал Стратфорд.

– Я и не говорю, что это просто. Но не так и сложно. Соблазняй – вот ключ.

– Ладно, признаюсь, мне любопытно. Как же ты собираешься ее соблазнить?

Глядя в потолок, Рафаэль улыбнулся хищной улыбкой:

– Друг мой, это уже почти сделано.

– Фонвийе!

Рафаэль остановился посреди вестибюля своего лондонского особняка. Он обернулся с оскорбительной неспешностью и увидел свою бабку, спускающуюся по лестнице.

– Куда это вы направляетесь? – спросила графиня Уэнтуорд. – Я послала записку, что желаю с вами поговорить. Вы что, не получили ее? Есть дела, которые мне необходимо обсудить с вами.

Поразмыслив, Рафаэль решил, что лучше будет поскорее покончить с этим разговором.

– Прекрасно, бабушка, – сказал он с поклоном, скрывая свое раздражение.

Они уселись на одинаковые диванчики, стоящие друг против друга.

Графиня была крупной женщиной, предпочитавшей в одежде темные цвета. Расчет был на то, чтобы сделать внешность соответствующей суровости ее характера. Она носила очки, которые увеличивали ее глаза, так что всегда казалось, будто она внимательно смотрит на собеседника. Многие приходили от этого в замешательство. Рафаэль – нет. Он спокойно развалился на своем диванчике.

– Вы считаете себя весьма умным человеком, не так ли? – начала графиня. – Ваша склонность к сарказму никогда не выставляла вас в выгодном свете. Лучше бы вы обуздали ее, потому что она делает ваше сходство с отцом просто пугающим.

Поглаживая длинными пальцами подбородок, Рафаэль резко сказал:

– О чем вы хотели со мной поговорить? У меня билеты в театр на сегодняшний вечер.

– О распутстве. – Графиня Уэнтуорд с вызовом бросила в него этим словом. – Я желаю знать, достаточно ли вы набили им свой желудок, чтобы покончить с ним.

– И только-то? Отвечаю. Нет. Еще не набил. – Он хотел было встать.

– Сядьте, неблагодарный щенок. – Графиня замолчала и с трудом взяла себя в руки. – Я забрала вас к себе, когда вам было больше некуда деваться. Вы мой внук, вы мой единственный родственник. Но… – она откинулась на спинку диванчика, – вы мне не нравитесь. Ваше поведение отвратительно, ваша репутация позорна. Пора вам подумать о своем положении, своем долге. Короче говоря, о женитьбе. О женитьбе, Рафаэль.

Он снова развалился на диванчике.

– Право же, бабушка, неужели необходимо говорить об этом именно сейчас? Разве мы не выяснили мое отношение к этому? – Он встал и подошел к окну. – Мне кажется, я все сказал предельно ясно.

– Я не понимаю вашего неприятия брака, Рафаэль. Найдите себе жену, обвенчайтесь, спите с ней, зачните с ней ребенка. Судя по слухам, вы переспали с половиной женщин в Лондоне.

– Вы мне льстите.

Графиня сощурилась и, подняв указательный палец, нацелилась в Рафаэля.

– Вы трагически ослеплены животной стороной вашей натуры. Вы деградировали нравственно. Это не подлежит сомнению. Тем не менее и у вас есть обязанности.

– Но вы же знаете, что супружество – это просто мука. А жены бывают такими скучными, бабушка. – Рафаэль сделал вид, что сама мысль об этом приводит его в содрогание, и продолжал: – Господи, я слышал, что некоторые из них любят беседы и дружеское общение. Это бремя мне не по силам.

Ее голос прозвучал крайне серьезно:

– Если вы ничего не хотите предпринять, я все устрою сама. Разрешите мне подыскать для вас невесту. Вам почти ничего не придется делать. В такой малости вы мне не можете отказать.

Рафаэль неопределенно махнул рукой и направился к двери.

– Джеймс, принесите мне, пожалуйста, редингот. – Снова повернувшись к бабке, он предупредил ее: – Бремя респектабельности докучает мне. Если вы начнете искать для меня жену, вы просто окажетесь в затруднительном положении, потому что, уверяю вас, я откажусь.

– Вы просто негодяй, – вздохнула она. – Вы мне невероятно надоели.

Вошел Джеймс, неся дорогой редингот. Рафаэль демонстративно накинул его на плечи.

– А теперь, если это все, я пошел.

* * *

Спектаклем в «Ковент-Гардене», на который было очень трудно купить билеты и на который стараниями Фонвийе Ко-лин Стратфорд получил шесть штук, была пьеса Шекспира «Ромео и Джульетта». Театр был полон. Дездемона и Фрэнсис Броуди сопровождали двух своих старших дочерей и их кавалеров. Джулия и Саймон, казалось, совсем забыли о ссоре. Лора, демонстрируя свой всегдашний энтузиазм, была в восторге от общества маркиза, в то время как сам он счастливым не выглядел.

Джулия бросила взгляд на маркиза, который с выражением неизменной скуки на лице сидел рядом с Лорой, старательно рассматривавшей партер в театральный бинокль в поисках знаменитостей.

Едва прозвучали начальные слова пьесы, Джулия словно приросла к месту. Эта пьеса не относилась к ее любимым. Однако ее восхищала сила Джульетты, ее решимость, способность восстать против своей семьи и бросить вызов судьбе ради возможности счастья.

Актриса, исполнявшая эту роль, была блестящей, и сцена на маскараде, когда влюбленные встречаются и обмениваются тайным поцелуем, была просто волшебной. К концу первого действия Джулию охватило непонятное волнение.

– Ну-ну, – заботливо проговорил Саймон, доставая из кармана жилета носовой платок.

– Просто их слова прозвучали так трогательно, и зная, что случится дальше… – Она взяла вышитый батистовый платок и прижала к глазам, тихонько всхлипывая.

Саймон был в смятении:

– Это совсем на вас не похоже.

Конечно, он прав. Это никуда не годится – позволить себе так распуститься. Джулия бросила осторожный взгляд на мать и с облегчением отметила, что та ничего не заметила.

– Глупышка, – прошептал Саймон'таким тоном, что это прозвучало как ласка. – Пойдемте подкрепимся немного.

Джулия кивнула, решив немедленно взять себя в руки. Саймон достоин лучшего, чем появиться в изысканном обществе с хлюпающей носом спутницей.

Рафаэль поднял к глазам театральный бинокль и увидел, как семейство Броуди покинуло ложу, расположенную напротив его ложи.

– Не пойти ли нам выпить чего-нибудь? – предложил он.

Его спутница на этот вечер, леди Кэтрин Драммонд, улыбнулась ему кошачьей улыбкой и, поднявшись, взяла его под руку. Рафаэль уже давно был знаком с Кэтрин. Красивая, остроумная, с прекрасными манерами, она была дамой полусвета, о чем мало кто знал. Это делало ее весьма подходящей для его замысла.

Он заключил с Кэтрин обычное деловое соглашение. Ее требования были высокими, но Рафаэль ничего не имел против высокой платы. Учитывая заботу Кэтрин о ее тщательно лелеемой репутации, Рафаэль уверил ее в том, что какую бы приятно возбуждающую ложь он ни поведал Джулии, все им сказанное останется между ними. Не в характере Джулии обсуждать это с кем бы то ни было. Предприятие было слишком заманчивым, чтобы такая женщина, как Кэтрин, могла от него отказаться.

Когда они спустились в фойе по изогнутой лестнице, он заметил свою жертву. Джулия опиралась на руку Саймона с таким видом, что Рафаэль, увидев это, зло скрипнул зубами и быстро пошел вперед, буквально волоча за собой Кэтрин.

Та вдруг удивленно вскрикнула и протянула руки в перчатках к Блейку, устремившись к нему:

– Саймон! Господи, неужели это вы!

Ошеломленный вид Саймона был забавен, как и его подчеркнутая вежливость. Рафаэль упивался каждым мгновением смущения этого человека. Сэр Саймон Блейк, конечно же, никогда не встречался с Кэтрин Драммонд, но он был так занят обдумыванием приятного приветствия, что не мог понять этого.

– Как вы поживаете? – не умолкала Кэтрин. – Друг мой, сколько же времени прошло? – Как и было условлено, эта полногрудая блондинка вышла вперед, чтобы отвлечь внимание Саймона от Джулии.

Рафаэль подошел к ней сзади.

– Мисс Броуди, – прошептал он, дотронувшись до ее руки и заставив повернуться.

Девушка увидела его, и смущенное выражение на ее лице сменилось удивлением. Она смотрела на Рафаэля, и на губах ее играла легкая полуулыбка.

А он смотрел на нее. Она была хороша. Ее глаза блестели, волосы были свободно отброшены назад и уложены в очень идущую ей прическу. Платье из тонкого крепа кремового цвета подчеркивало достоинства высокой фигуры. Нитки жемчуга были продернуты в короткие рукава и обвивали изящное узкое кружево на глубоком овальном декольте.

В горле у Рафаэля вдруг пересохло.

– Необычайно приятно снова увидеть вас. Простите меня за мою откровенность.

– Не за что, мсье виконт. Я всегда вам рада.

– Мне просто захотелось узнать, нравится ли вам пьеса, – сказал он, сворачивая вправо, чтобы отрезать ее от Саймона и Кэтрин. – Что вы думаете о глупой страсти Ромео и Джульетты?

– Эти юные влюбленные очаровательны, но я нахожу обоих слишком порывистыми.

– Значит, вы их не одобряете?

– Вовсе нет. Просто они слишком легкомысленны, но, конечно, меня не может не тронуть их трагическая судьба.

– Ах, значит, вы сентиментальны! Джулия рассмеялась.

– Я думаю, все бывают сентиментальны, когда речь идет о несчастных влюбленных.

– Да. – Рафаэль замолчал, пронзив ее многозначительным взглядом. – Запретная любовь обладает могучим очарованием.

Девушка снова рассмеялась.

– Кажется, вы тоже не чужды сентиментальности.

– Только никому меня не выдавайте. Иначе пострадает моя репутация.

Глаза ее сверкнули, их топазовый взгляд был блестящим и таинственным, как у кошки.

– Которую вы, кажется, находите либо бременем, либо предметом гордости – в зависимости от настроения.

Наблюдение было крайне точным. Это еще раз напомнило Рафаэлю, что Джулия не барышня-простушка, чтобы от нее всего можно было добиться с помощью лести.

Сменив тон и заговорив доверительно, он прошептал:

– Вы – человек глубоко чувствующий, мадемуазель, и с самой невероятной интуицией. Возможно, именно это и притягивает меня к вам.

– У вас, мсье виконт, есть привычка говорить с шокирующей фамильярностью, – проговорила она, ничуть не смущаясь. – Я не уверена, что это вполне прилично.

– Разумеется, вы правы. Я редко поступаю прилично. Например, как только я заметил вас в ложе напротив моей, я обнаружил, что со мной происходит нечто весьма любопытное. Я сидел на своем месте, пытаясь внимать происходящему на сцене, и во время некоторых реплик или поворотов сюжета задавался вопросом – а что вы об этом думаете. Мне хотелось, чтобы вы сидели рядом со мной, чтобы я мог наклониться, – он позволил своим глазам опуститься на ее губы, – и спросить у вас ваше мнение. Я не сомневался, что оно окажется весьма любопытным. Как я завидую сэру Саймону, который наслаждается, слыша ваши проницательные замечания!

Это не было ложью, Рафаэль действительно часто думал о ней во время первого действия, жалея, что она сидит не рядом с ним, а в ложе напротив. Эта девушка многое таила в себе, и провалиться ему на этом месте, если он не был этим заинтригован. В чопорном устройстве ее мира ей так же разрешалось говорить о Шекспире, как натянуть панталоны и проехаться верхом по Пиккадилли.

Что с ним происходит? Почему ему доставляет такое удовольствие вытаскивать наружу этот робкий ум? Просто ли потому, что это запретно?

– Боюсь, что я вас разочаровала бы, – сказала Джулия после долгой паузы. – Вы слишком высокого мнения обо мне.

– Я вас смутил. Прошу прощения, мисс Броуди. Давайте говорить на безопасные светские темы. – Он замолчал, огляделся, напустив на себя обеспокоенный вид. – Господи, вы видите леди Кэтрин?

– Леди Кэтрин? – И она слегка повернула голову, чтобы взглянуть на даму, все еще разговаривающую с Саймоном. – Я не поняла, что она с вами.

– Да. Леди Кэтрин – мой друг.

– Вот как? – пробормотала Джулия.

– Вы не поняли. Я сопровождаю ее из любезности. Сегодня это мой долг. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Она взглянула на него в замешательстве. Рафаэль с таинственным видом нагнул голову.

– Я говорю загадками, не так ли? Прошу меня простить. Но вы согласитесь, что с моей стороны было бы неуместно говорить о несчастном положении другого человека.

Раздался звонок, означавший конец антракта. Джулия встрепенулась, точно очнувшись от грез.

– Наверное, мне следует вернуться в ложу. – Она медлила, уходить ей явно не хотелось. Настроение у Рафаэля поднялось, и он на мгновение замешкался, не зная, стоит ли торопить события.

Внезапно ему страшно захотелось не быть пойманным в западню этим адским пари. Если бы не проклятая стратегия, которую он выстроил для себя, он действовал бы более решительно, может, даже ворвался бы в их ложу – видит Бог, когда ему нужно, он умеет проложить себе дорогу. Но сейчас приходилось обдумывать каждый шаг ради этого крупного выигрыша.

Нет, он имел в виду не деньги, а саму мисс Джулию Броуди.

Сделав выводы из своего ложного шага в музее, он уже готов был откланяться, когда какой-то человек подошел к ним и громко произнес:

– Послушайте, Фонвийе!

Рафаэль понял, кто это, еще не повернув головы, а потому с досадой взглянул на вмешавшегося в разговор:

– Этверз! Какое нежелательное явление.

Глаза маленького человечка сверкнули. Его взгляд был устремлен на Джулию.

– Кто это с вами? – Он похотливо провел языком по губам.

– Что вам надо? – холодно произнес Рафаэль, не обращая внимания на то, что на него оглядываются. Ему хотелось стереть ухмылку с этого мальчишеского лица. Порыв ослепляющего гнева внезапно накатил на него.

– Мне просто хотелось быть представленным леди. В этом ведь нет ничего дурного? – Этверз окинул фигуру Джулии внимательным взглядом. – Вы сегодня выглядите необыкновенно, мисс Броуди.

Рафаэль едва удержался, чтобы не ударить его. Ему не нравилось, как Этверз смотрит на девушку.

Словно почувствовав его ярость, Джулия насторожилась, как кошка, шерсть у которой встала дыбом. Она обратилась к Этверзу с чопорной официальностью:

– Боюсь, сэр, что я с вами не знакома.

– Чарлз Этверз, к вашим услугам. – Его тщедушное тело склонилось в поклоне, он неприятно хихикнул. – Однокашник вот этого нашего друга.

Рафаэль шагнул вперед, плечом отодвинув с дороги своего низкорослого приятеля.

– Пойдемте, мисс Броуди, я провожу вас в вашу ложу.

– Приятно было познакомиться, мисс Броуди, – пропищал вдогонку Этверз, становясь на цыпочки, чтобы бросить на Джулию последний взгляд из-за широкого плеча Рафаэля.

– Простите его, – сквозь зубы проговорил тот, уводя Джулию.

Что это нашло на Этверза? Почему он вел себя так дерзко? И Рафаэль пообещал себе, что Этверз пожалеет о своем промахе.

– Они вон там, – сказала Джулия, указывая на Блейка и какую-то пожилую пару.

Наверное, это ее родители. У Рафаэля мелькнула мысль, что было бы неплохо втереться к ним в доверие. Судя по слухам, эти люди страшно рвутся в высшее общество, и его родословная наверняка обеспечит ему теплый прием. А вот на Саймона его статус явно не произвел впечатления. Этот человек чувствовал, что между ними зреет соперничество. Да, Блейк представлял собой определенную угрозу, которую нельзя было недооценивать.

Рафаэль слегка поклонился и сказал:

– Буду рад встретиться с вами снова. Излишне говорить вам, до какой степени. Желаю хорошо провести вечер.

Было важно уйти внезапно. И оставить за собой последнее слово.

Это заставит ее думать о нем.

Но, вернувшись в свою ложу, Рафаэль сам оказался не в состоянии выбросить из головы полную жизни девушку, которую только что оставил. Он стоял у перил, оглядывал зал, ожидая, когда Джулия займет свое место. Он увидел, как она вошла в ложу. Саймон шел за ней, разговаривая с пожилым джентльменом, очевидно, отцом Джулии.

– Недурно проделано, – сказала Кэтрин, обращая к нему свою блистательную улыбку. Она осторожно скосила на него глаза и сказала: – Теперь, когда роль моя сыграна, что вы скажете, если мы тихонько уйдем и удалимся в мой будуар?

Рафаэль движением руки остановил ее, продолжая смотреть в ложу напротив.

Он видел, как Джулия подошла к своему стулу, как она остановилась и взглянула на сиденье. Потом взяла розу, которую он велел положить туда, посмотрела на гибкий стебель, на чудные белые лепестки.

Он усмехнулся.

Тут сзади к ней подошел Саймон, заметил цветок у нее в руке. Рафаэль видел, как она что-то сказала, подняв плечи, затем села. Она сделала вид, что не знает, от кого этот подарок. Но она знала.

Вот между ними появилась и еще одна тайна, которая отодвигала Саймона еще дальше за пределы изящного круга обоюдной близости, который старательно очерчивал Рафаэль. Эта мысль взволновала его.

Занавес раздвинулся, начался второй акт.

– Рафаэль! – поторопила его Кэтрин, голос ее звучал от нетерпения напряженно.

– Что? – Он наконец повернулся к ней. – В ваш будуар, вы сказали? Соблазнительное предложение, Кэтрин, ужасно соблазнительное. – Он поднес ее руку к губам и легко поцеловал. – Но я должен остаться на второй акт. После чего, к сожалению, вам придется вернуться домой в моем экипаже. Сам я возьму кабриолет, потому что у меня назначена встреча в клубе.

Леди Кэтрин не могла скрыть своего разочарования, но чувство собственного достоинства не позволило ей надуть губы или запротестовать, за что Рафаэль был ей весьма признателен. Ему хотелось сосредоточить все свое внимание на тех, кто сидел в ложе напротив. Он больше смотрел на Джулию, чем на сцену, заметил, как отец коснулся ее плеча, как она нагнулась к нему, чтобы он мог что-то шепнуть ей на ухо, как она рассмеялась. «Интересно, что это за шутка? – подумал Рафаэль. – Что такое может сказать отец своей взрослой дочери, чтобы заставить ее так смеяться?»

Смотреть на них было все равно что смотреть на картину, изображающую идеальный пейзаж – некий совершенный, красивый мир, которого он сам никогда не знал. А Джулия… Джулия была экзотична, как птица с ярким оперением из испанских колоний в Америке. Она жила жизнью, которую он не мог себе представить, но она увлекала его, притягивала его. Рафаэль поймал себя на том, что обдумывает, где и когда встретится с ней в следующий раз.

Ему страшно хотелось снова увидеть ее.

Глава 5

Джулия вошла в обнесенный стеной сад – ухоженный кусок земли, который простирался от задней стены грей-венсмуровского особняка до самых конюшен. Ряды аккуратно подстриженных изгородей и искусно выстриженных кустиков создавали четкий рисунок, оживляемый рассаженными кое-где цветущими растениями. В середине стояла беседка в неоклассическом стиле, с колоннами, служившая укрытием для дам, желающих подышать свежим воздухом и полюбоваться пышной растительностью так, чтобы при этом не подвергаться жгучим солнечным лучам. Здесь-то Джулия и нашла Лору.

Подойдя поближе, Джулия увидела, что сестра что-то пишет. Заметив ее приближение, та быстро спрятала написанное в складки своего платья.

– О, Джулия, – с наигранной веселостью сказала она. Лора всегда была никудышней лгуньей.

Джулия сразу догадалась, чем была так занята сестра.

– Мама хочет тебя видеть. Она в желтой гостиной.

– Хорошо. – Лора неловко встала, изо всех сил стараясь прятать руку, державшую листы бумаги.

– Можешь не прятать. Нетрудно догадаться, что это твои любовные письма к маркизу. Но ты ведь не собираешься послать их ему? – Увидев выражение лица Лоры, Джулия тяжело вздохнула. – Разве ты не помнишь, как позорно вела себя леди Каролина Лэмб, когда она преследовала Байрона?

– Ах, разумеется, ты можешь думать только о скандале, к которому это приведет. Ну и ладно, а мне вот все равно, что обо мне подумают!

– Лучше бы ты больше заботилась о своей репутации, – строго возразила Джулия.

– А как же мое сердце, Джулия? Я ничего не могу поделать! Колин – самый замечательный из всех… Ах, ну ладно. Ты все равно не поймешь. Никто не поймет.

– Что ты говоришь, Лора? Конечно, я, понимаю. У меня ведь есть Саймон;

– Саймон, – фыркнула Лора и топнула маленькой ножкой. – Прости меня, Джулия, но ты ничего не понимаешь в страсти именно потому, что между тобой и Саймоном полное взаимопонимание. Какой-то незнакомец послал тебе вчера в театре розу, а Саймон даже не обратил на это внимания!

– Я сказала ему, что не знаю, кто ее послал, и что скорее всего это ошибка, – неубедительно ответила Джулия. Действительно, Саймон не заинтересовался таким пустяком и принял ее объяснения без всяких вопросов. Что же до ее лжи… ну что же, она ведь не была уверена, что это Фонвийе велел положить розу ей на кресло. – Мы с Саймоном понимаем друг друга, вот и все.

– Как ты можешь быть такой рассудительной? Ты ведь никогда не скучаешь по нему, ты не пишешь ему стихов…

– А ты этим занималась? Писала стихи? Ох, Лора, просто не верится, что ты можешь заниматься такими глупостями.

– Глупостями, вот как? Что ты в этом понимаешь? Господи, Джулия, когда ты успела превратиться в такого сухаря?

Услышав это, Джулия возмущенно ахнула. Но Лора уже не могла остановиться.

– Как ты можешь говорить, что влюблена? Ты не растеряна, не смущена, не беспокойна, не тоскуешь до глубины души. Ты… ты совершенно спокойна, совершенно разумна. Как ты можешь быть такой… ужасно совершенной? – И, круто повернувшись, Лора широко раскинула руки, запрокинув голову драматическим движением: – Любовь – это безумие, любить – это значит полностью раствориться, желая…

– Прекрати! – закричала Джулия совершенно неожиданно, испугав и сестру, и саму себя. Сердце у нее поднялось и теперь мучительно билось в горле быстро-быстро, как птичка, попавшая в сети. Она почувствовала, что задыхается.

Разве она не ощутила вкуса безумия? Не было ли безумием то головокружительное чувство, которое охватило ее, когда она смотрела в это загадочное лицо или когда эти чувственно выгнутые губы скривились тем особенным образом, который заставлял маркиза де Фонвийе выглядеть совсем не тем негодяем и повесой, каковым его считали?

Но это не может быть любовью. Это просто притягательная сила этого таинственного человека. Она девушка разумная – так говорят все. Любовь не безумие, это спокойное, приносящее удовлетворение чувство, которое она испытывает в обществе Саймона. Это спокойная, простая, ласковая привязанность, которая длится всю жизнь и после переходит в вечность.

Она прекрасно знает, что такое любовь. Чего она не знает – это почему ее бьет дрожь. И Джулия постаралась проговорить спокойно:

– А теперь иди в дом и поговори с мамой. Но если она увидит эти стихи, она выпорет тебя, несмотря на твой возраст.

Лора молчала, припертая к стене. Наконец она закусила губу и опустила глаза на листы бумаги.

– Ты возьмешь их? Только обещай, что не будешь читать! Джулия вздохнула. Она все еще сердилась на сестру. Но все-таки смягчилась: – Обещаю.

Лора сунула листы ей в руки.

– Я знаю, что твоему слову можно верить.

Когда Лора ушла, Джулия долго стояла не двигаясь.

Все знали, что Джулия Броуди умеет держать слово. Честная, надежная, рассудительная Джулия.

Скучная, предсказуемая, милая Джулия.

Она потрясла головой, отгоняя эту мысль. Как это глупо – слушать Лору!

Войдя в дом через черный ход, Джулия тихонько поднялась по задней лестнице и прошла в спальню, соседнюю со своей, чтобы положить стихи сестре под подушку. Она уже собиралась выйти, когда появилась горничная.

– Вот вы где, мисс. Вам только что принесли с почтой вот это. – И она протянула девушке письмо. Джулия взяла его, взглянула на восковую печать. Печать была ей незнакома.

Сорвав печать, Джулия увидела свое имя. Почерк был также незнакомый. Стремительный, резкий и не очень-то аккуратный мужской почерк, но это писал не Саймон.

Развернув письмо, она прочла:

«Я все время думаю об этой глупой пьесе. Знаете ли вы, сколько раз я видел ее на сцене, но никогда о ней не думал? А теперь не могу выбросить ее из головы, как будто многослойный смысл этой трагической вещи только что открылся мне.

Я могу сжечь это письмо, а могу и послать. В последнем случае я ничуть не стану укорять вас, если вы бросите его в огонь. Если бы у меня был такой сильный характер! Возможно, я вызвал у вас улыбку. Во всяком случае, я буду на это надеяться. Я ваш, теперь и навсегда.

Рафаэль Жискар, виконт де Фонвийе».

– Мисс?

Прижав письмо к груди, Джулия посмотрела на горничную.

– Да? Что такое?

Вид у Бетти был смущенный.

– Ответ будет?

– Нет, благодарю вас… подождите. Да. Я… – О чем она думает? Ей вдруг захотелось бросить письмо. Втянув в себя воздух, чтобы успокоиться, она сказала: – Нет, Бет, спасибо. На этот раз ответа не будет.

Поспешив в свою комнату, Джулия сунула письмо в секретер розового дерева, стоявший у окна.

Рафаэль спрашивал, сожжет ли она письмо. Наверное, так и следует сделать.

Но она этого не сделает.

Джулия снова вынула его и перечитала несколько раз, пока не вошла Дебра, служанка, приставленная к ней и Лоре, – она пришла причесать ее к вечеру. Дебра умело колдовала над ее волосами, когда в комнату вошла мать.

Подойдя к дочери сзади, она положила руки ей на плечи и улыбнулась ее отражению в зеркале.

– Ты наденешь сегодня вечером синее атласное платье? Я помню, когда ты его в последний раз надевала. Это было на музыкальном вечере у Фелтонов. Саймон просто глаз не мог от тебя оторвать.

Вот как? Джулия этого не помнила. Но ей сразу вспомнился «Ковент-Гарден», платье из бледно-желтого крепа, которое было надето на ней, и блестящие зеленые глаза, окинувшие ее оценивающим взглядом. От этого взгляда она… о Господи, это не имеет смысла, но от этого взгляда ей стало жарко, словно ее обдало пламенем.

Джулия не обманывалась относительно Фонвийе. Он смотрел на нее так, будто пожирал взглядом, он позволял себе слишком много вольностей. Это был распутник, распутник до мозга костей. Но ему нельзя было отказать в притягательности, и этот человек многое в ней понимал. Откуда он знал, что она скрывает свои мысли, почему так умно предположил, что ей страшно хочется говорить на темы более существенные, чем последние моды? Она не забыла, что он сказал в музее насчет мамочек, которые держат своих дочек в неведении, ограничивая их интересы миром вышивок да ленточек и последних светских новостей – эти слова запали Джулии в душу. Рафаэль был непростительно дерзок, шокировал ее до крайности, был слишком смел, но при этом он был неотразим, и Джулия не могла отрицать, что ее глубоко заинтересовал этот нахальный виконт.

– Джулия, ты меня слушаешь?

Поняв, что мать что-то ей говорит, она тряхнула головой, отгоняя беспокойные мысли, словно паутину, прилипшую к волосам.

– Да. Вы говорите о синем атласном платье… Мне… мне всегда казалось, что оно немного скучное.

– Но если Саймону оно нравится, ты должна его надеть. Дебра, проветрите его, хорошо? А потом оторвитесь ненадолго, помогите одеться Лоре. Маркиз сопровождает ее на званый обед. С Джулией вы закончите позже.

Дездемона подошла к кровати и присела на ее краешек.

– Лора огорчена. Она говорит, что ты не одобряешь ухаживаний маркиза Стратфорда. Отец и я с этим не согласны. Неужели я должна напоминать тебе, что это прекрасная партия? Возможно, он не так обходителен, как Саймон, но у него есть титул и состояние. – Она нервно погладила рукой стеганое покрывало. – Мне неприятно думать, что ты просто завидуешь сестре, Джулия.

– Я не завидую. Только… – Джулия вздохнула и попробовала облечь в слова свои опасения. – Вам не кажется странным, что маркиз начал проявлять интерес к Лоре, хотя все утверждают, что его родители хотят женить его на Люси Гленкоу? Лора уже давно страдает по нему, но у него никогда не находилось для нее времени. И вдруг неожиданно он превращается в идеального поклонника, но при этом он, кажется, ничуть не выказывает энтузиазма к совместным выходам, которые сам же и предлагает. По-моему, все это очень странно, и я боюсь, что в результате Лора попадет в неприятное положение. У него дурная репутация.

– Может быть, он наконец заметил, как очаровательна твоя сестра. Мне кажется, что барышня Гленкоу значительно уступает ей в этом.

Джулия знала, что спорить с матерью бесполезно.

– Вы, без сомнения, правы. И все же я не могу не тревожиться за Лору.

Мать снисходительно улыбнулась:

– Тебя испортила твоя необыкновенная удача. Пусть Саймон всего лишь баронет, но у него хорошее положение в обществе. Он будет для тебя подходящим мужем.

Джулия проговорила, стараясь не выдать раздражения:

– Мы вступаем в брак по любви. Взгляд матери стал просто ледяным.

– Разумеется. Любовь в браке желательна, если мужчина достойный. Ты же знаешь, я давно решила, что ты и твои сестры – все вы – должны сделать превосходные партии. Признаюсь, иногда я даже прибегала к интригам, но ведь от этого никому никогда не было хуже. И каков же результат? Мы живем в фешенебельном лондонском особняке, а мои дочери стали украшением света. Разве я не обещала тебе, что все так и будет, что в один прекрасный день мы будем принадлежать к нему – к светскому обществу? К миру знатных, богатых и элегантных людей? Так и вышло.

– Да, матушка, вы это обещали, – без особого энтузиазма проговорила Джулия.

Дездемона рассмеялась и склонила голову набок. Глаза ее сверкнули, на мгновение смягчив выражение лица.

– Когда тебе исполнилось шестнадцать, я сказала себе, что час пробил. Потом семнадцать, потом восемнадцать, и я начала отчаиваться.

Она поднялась.

– Но все случилось как раз вовремя. Дружба твоего отца с герцогом, его удивительное деловое предложение, которое принесло состояние членам правления банка, все это произошло именно в нужный момент. Слава Богу, потому что ты, Джулия, ты мое сокровище. – Она обхватила лицо дочери обеими руками. – Ты же знаешь, насколько мы с твоим отцом и твои сестры зависим от тебя. Этот сезон должен стать первым из многих, когда семейство Броуди будет занимать в обществе высокую ступень.

Джулии хотелось сказать матери очень многое. Слова внезапно столпились в горле, готовые задушить ее. «Мама, все это вызывает у меня очень сильные сомнения. Мне кажется, что я несчастна, и я не понимаю почему. Мама, прошу вас, не нужно зависеть от меня, я вовсе не такая сильная. Я совсем не сильная».

Но она всего лишь сказала:

– Да, мама.

– Хорошо. Я рада, что все уладилось. – Дездемона улыбнулась с успокаивающим видом. – Я пойду займусь своим туалетом, иначе опозорюсь перед твоим молодым человеком.

И, весело рассмеявшись, она вышла.

Джулия немного посидела, потом встала и подошла к шкафу, где висело платье, о котором говорила мать. Неужели Саймон им восхищался? Она не заметила. Это было красивое атласное платье бледно-синего оттенка, отделанное неотбеленным кружевом. Замечательное платье, прекрасно пошитое. Просто… Оно не…

И тут Джулия, сама не зная почему, бросилась на кровать и разразилась неудержимыми рыданиями.

Прошло несколько дней. Рафаэль бродил по лавкам на Бонд-стрит. Последнее время он был в беспокойном настроении, всё и все ему наскучили. Когда с ним бывало такое – а это случалось время от времени, когда демоны пробуждались и пробовали свои когти, – он обычно запирался у себя в кабинете и размышлял за бутылкой хорошего портвейна. Однако сегодня он никак не мог усидеть в стенах своего лондонского особняка.

Рафаэль решил развеяться и вышел из дому, надеясь на облегчение от перемены обстановки. Он не был щеголем до мозга костей, но питал здоровую склонность к хорошо пошитой одежде и качественным кожаным сапогам, поэтому решил, что, быть может, прогулка по фешенебельным магазинам отвлечет его. Но вне дома оказалось еще хуже, на него смотрели, здоровались, пытались завязать разговор. Ему хотелось зарычать на всех. Но этого не требовалось. Достаточно было взглянуть на его лицо, как все отступали, бормоча извинения.

Он вспомнил Джулию во время спектакля, как она крутила в руках розу, которую он подарил ей, как склоняла голову набок, когда отец что-то шептал ей. И этот Саймон, он так нежно смотрел на нее.

Да черт бы их всех побрал! Ему тогда захотелось сделать что-то грубое и из ряда вон выходящее, и он понимал, что виной тому прекрасная простота этой сцены. Не разыгрывалось никаких драм, никакие мрачные тайны не извергались из отвратительных тайников, чтобы отравить все на своем пути, никто не демонстрировал ни гнева, ни мрачного раздумья. Шел обычный несложный обмен небрежными замечаниями, улыбками, взглядами.

Господи, да он просто олух – нашел чем любоваться!

Рафаэль зашел к книготорговцам, но ничто его там не заинтересовало. Впервые он ушел от них без пачки книг под мышкой. Потом заглянул к своему портному, но ни один из показанных ему эскизов не вызвал у него интереса, а обычные сплетни этого глупца на этот раз показались ему невыносимыми.

Снова выйдя на улицу, он пошел дальше, так и не избавившись от своего необъяснимого недуга.

И тут он увидел именно нужное ему лицо и почувствовал, что сердце у него замерло. Он не стал размышлять, что именно ему следует сделать с этой нежданной удачей, он даже не подумал, что в той игре, которую ведет, он не может позволить себе поступать необдуманно. Рафаэль просто направился к Джулии.

Она была с ребенком, хорошенькой девочкой с темными спиралевидными локонами, падающими на спину. Они ждали, когда можно будет перейти улицу, и девочка говорила:

– Джулия, давай зайдем в кондитерскую лавку? Рафаэль знал, что Джулия – старшая из всех сестер. Наверное, это одна из них.

Джулия присела на корточки и заглянула в серьезные карие глаза девочки, которой на вид было лет восемь.

– Ты же знаешь, мама запрещает есть сладости. Рафаэля позабавило, с каким мрачным видом девочка кивнула в ответ.

– А маму всегда нужно слушаться. Последовал еще менее радостный кивок. Джулия колебалась.

– Ну… – вздохнула. – Вообще-то нам действительно еще рано идти к карете. А маме знать об этом вовсе не обязательно…

– Превосходное решение, – сказал Рафаэль, выходя вперед, чтобы дать знать о своем присутствии.

Джулия замерла на месте, потом посмотрела на него – снизу, все еще сидя на корточках перед ребенком.

Он возвышался на фоне затянутого облаками неба, его темные волосы были откинуты назад, открывая высокий лоб патриция. Одетый в темные панталоны и утренний фрак, он казался особенно стройным и элегантным и неисправимо порочным. Он улыбнулся так, словно между ними уже существовала некая тайна, и сердце у Джулии подпрыгнуло.

Рафаэль прикоснулся пальцами к шляпе и слегка поклонился.

– Доброе утро, мисс Броуди, – сказал он. – Какая неожиданная встреча.

Все тело Джулии охватило острое ощущение удовольствия. К своему смущению, она осознала, что все еще сидит на корточках перед сестрой, точно марионетка без веревочек. Резко поднявшись, она изо всех сил постаралась казаться спокойной.

– Мсье виконт, вот уж действительно сюрприз.

Он сверкнул глазами на Марию, и улыбка его стала еще определеннее.

– Неужели я имею честь познакомиться с вашей маленькой подругой?

– Это моя сестра, – объяснила Джулия. – Моя младшая сестра, Мария Броуди.

– Какой красивый ребенок, – сказал он, протягивая девочке руку. – Ваш слуга, мисс Мария Броуди. Я Рафаэль Жискар, виконт де Фонвийе. – Его взгляд тут же переместился на Джулию. – Друзья называют меня Рафаэлем.

Мария держалась безупречно. Она коснулась его пальцев и быстро присела в реверансе:

– Рада с вами познакомиться.

– Я, кажется, не ошибусь, если предположу, что вы спорите о преимуществах послушания по сравнению с потаканием своим желаниям? Поддаться или не поддаваться соблазну и побывать ли у кондитера?

Джулия быстро пояснила:

– Мама скоро встретится с нами, и мы будем пить чай с ее подругой, поэтому ей не понравится, если мы испортим себе аппетит.

– Испортим? Да как же можно этим испортить аппетит?

– Очень даже можно, – сухо сказала Джулия, вполне оправившись от потрясения. – Меня вовсе не удивляет, что вы так говорите. Насколько я понимаю, самоотречение вам несвойственно.

– Я этого и не говорил, – возразил он, притворяясь, что ужасается такому предположению. – Я скорее предпочту потакать себе. Это гораздо полезнее. – От его дерзкого взгляда Джулия вспыхнула, но в тот момент, когда ей уже казалось, что ее вот-вот охватит пламя, он перевел свой взгляд на девочку. – Вы согласны, мисс Мария, что мы должны доставлять себе удовольствия – хотя бы время от времени?

– Вы говорите, как настоящий провокатор, – вставила Джулия, но слова эти прозвучали ласково и чуть насмешливо. Это ее удивило. Ведь не кокетничает же она с ним в самом-то деле?

Его усмешка была озорной и совершенно очаровательной.

– Но, мадемуазель, я никогда и не отрицал, что моя репутация ужасна. Да, я твердо держусь того мнения, что погружение в самоублажение – в порядке вещей. Вот моя бабка – она графиня и хорошо знакома с достоинствами умеренности – ужасно любит конфеты. Если я сопровожу вас в лавку и куплю чего-то вкусного для нее, я очень ее порадую. Так что вы просто окажете благодеяние этой бедной старухе.

Бросив взгляд на Марию, Джулия увидела, что та совершенно околдована, ее красиво изогнутые губки были приоткрыты от восторга и даже некоторого обожания.

Рафаэль стоял все еще наклонив голову, словно обращался к девочке, но его зеленые глаза проказливо уставились на Джулию.

– И раз это так, вы окажете мне немалую любезность, согласившись составить компанию и посоветовать, какие конфеты выбрать.

Джулия строго посмотрела на него:

– Вы обращаетесь к ребенку, мсье виконт. Вряд ли это хорошо. Кроме того, у вас, конечно, есть на сегодня более интересные занятия.

– Вовсе нет. Сегодняшний день у меня обещает быть очень скучным. Никаких скандалов, никаких сплетен – для такого негодяя, как я, хуже дня просто не придумаешь.

Джулия не могла не оценить шутки Рафаэля. Мария повернулась к сестре:

– Ах, Джулия, пожалуйста, не отказывайся.

Рафаэль наклонился и сказал голосом, вибрирующим от удовольствия:

– Да, Джулия. Пожалуйста, не отказывайтесь. Устоять перед ним было невозможно. И она ответила:

– Ладно, но только на минутку.

Мария захлопала в ладоши, и они направились в кондитерскую.

Рафаэль разразился потоком вопросов, которые заставили Марию оживленно болтать о своей семье. Он в два счета выяснил, что существует пять сестер Броуди, что Мария – самая младшая, что Джулия – ее любимица, что Лия – не такая любимица и что Лору она просто терпит, а Хоуп очень мила, но часто бывает слишком задумчивой, и с ней скучно. Мама строгая, а папа много работает, а герцог и герцогиня Крейвенсмур ужасно забавные, и Мария их очень любит.

Джулии нравилось, как внимательно Рафаэль слушал веселую болтовню девочки. Он обладал даром заставлять собеседника чувствовать себя так, словно тот был самым интересным человеком в мире. Она вспомнила, как он держался с герцогиней в музее, как ласково-почтительно обращался с ней.

Он и Джулию заставил ощущать себя так, словно она – единственный человек на земле, с которым ему приятно разговаривать.

Войдя в кондитерскую, Рафаэль сказал владельцу:

– Сэр, у нас тут есть маленький знаток, которого интересуют образцы ваших товаров. Если вы будете так любезны и поможете ей, она купит все, что ей захочется.

Мгновение спустя, когда Мария осматривала россыпи лакричных и засахаренных орехов и разные виды шоколадных конфет, рука Рафаэля легла на руку Джулии, и он потянул ее за высокую полку, уставленную коробками, в которые укладывали купленный товар, перевязывая их красными ленточками с торговой маркой магазина.

– Мсье виконт…

Ее возражения были тут же прерваны:

– Как я рад вас видеть, Джулия.

Глаза Рафаэля блестели, в них была жажда, от которой ее сердце странно замерло. Ей показалось, что это была почти ласка – ласка без прикосновений.

Джулия проговорила неуверенно:

– Я не давала вам разрешения называть меня по имени. Брови его взлетели.

– Как, неужели я обратился к вам так фамильярно? Простите меня. Но все эти дни я столько думал о вас, и всегда как о Джулии.

От этих слов Джулию словно окатило горячей волной.

– Полагаю, у вас есть и еще о чем подумать. Рафаэль медленно покачал головой:

– Нет. Ничего столь же приятного или волнующего. Бросив беспокойный взгляд на сестру, Джулия сказала задумчиво:

– Вы действительно умеете пленять женщин. Всех возрастов.

Он рассмеялся, проследив за направлением ее взгляда.

– Это входит в искусство соблазнять.

– Так, – сказала она, кивая, затем усмехнулась и покачала головой. – Вы признаете это, не задумываясь о том, понимаю ли я, что эту же тактику вы используете по отношению ко мне.

– Честно говоря, я в растерянности, мисс Броуди… но я назвал вас Джулией лишь один раз, хотя это мне кажется более уместным, по крайней мере наедине, чем положенные формальности. Вы будете ко мне снисходительны?

– Я не должна, – правдиво ответила она.

– А мне казалось, что вы из тех женщин, которым нравится быть смелыми.

– Ну хорошо, можете обращаться ко мне неофициально, но только когда мы наедине. Иначе это уже ни на что не похоже.

– Согласен. – Он усмехнулся. – А вы должны называть меня Рафаэлем.

– Мсье, вы просто…

– Это будет справедливо, – перебил он. – Тем более что человеку моего положения редко приходится слышать свое имя. Только титул. Пусть у нас все будет по-другому. Мы никому не скажем.

– Я знаю, что мне придется пожалеть об этом, но… Рафаэль схватил ее руки в перчатках, отчего по ним пробежал огонь.

– Спасибо, Джулия.

И его зеленые глаза обдали ее жаром.

– Пожалуйста. – Она прикусила нижнюю губу и улыбнулась. – Рафаэль.

Это имя шло ему, оно вызывало подсознательные ассоциации с трепетным гением художника Возрождения. Рафаэль – прекрасное имя.

Джулия спохватилась:

– Мне нужно посмотреть, как там Мария. Если ее не остановить, она объестся до дурноты.

– Пусть наслаждается. У детей так мало радостей. Джулия почувствовала, что он говорит серьезно. Это ее удивило.

– Вы считаете, что это так?

– Конечно, – туманно ответил он. Она наклонила голову.

– Я иногда спрашиваю себя, каким было ваше прошлое. Каким вы были в детстве. У вас часто бывает такой несчастный вид.

– Когда я с вами, у меня всегда прекрасное настроение, – улыбнулся он, но эта улыбка не могла обмануть Джулию.

– Это потому что вы были одиноки? – спросила она.

Вопрос Джулии подействовал на Рафаэля странным образом. Он вдруг увидел себя маленьким, играющим в красный мяч в каком-то просторном помещении. Прислонившись к стене, расставив ноги, он бросал мяч в противоположную стену. Бросал и ловил. Бросал и ловил.

Потом, вспомнил он, дверь отворилась. На этих стенах не было обоев. Побелка была неровная, поверхность поцарапанная. Флигель для прислуги?

Бросал и ловил.

Воспоминания разворачивались. Тот, кто появился в дверях, был его отцом. Лицо его было красным – этот оттенок Рафаэль привык видеть на классическом лице Марке, когда тот смотрел на своего… сына, – рот был искривлен гневом.

«Что ты делаешь, маленький ублюдок?»

Рафаэль уже слышал это слово, но в то время оно означало для него всего лишь сердитое ругательство.

Бросал и ловил.

Подошла Клотильда и остановилась позади него, ее прелести были в полном цвету и выставлены для обозрения. На ней была тонкая длинная сорочка, доходившая до мясистых белых ляжек. Рафаэль посмотрел на нее, его глаза задержались на больших коричневатых кругах ее сосков, видимых сквозь тонкий батист. Ее волосы были спутаны, губы распухли. Марке завязывал галстук, его движения были резкими и сердитыми, когда он смотрел на сына.

Рафаэль знал, что мама плакала, когда его отец приходил сюда. Почему он делал это так часто, так открыто, если это так огорчало Виолетту и приводило к постоянным ужасным ссорам? Рафаэль ненавидел отца.

Рафаэль любил отца. И это было гораздо хуже.

Бросал и ловил.

Что же касается отцовского вопроса, то мальчик не знал, почему он был там. И теперь, взрослым мужчиной, вспомнив эту сцену, он все равно не знал этого. Полная путаница.

Вскоре после этого отец навсегда уехал из замка. Пышно-телая Клотильда уехала вместе с ним. Некоторое время она оставалась его любовницей, а потом он ее бросил. Рафаэль как-то раз, много лет спустя, видел ее пьяной, опустившейся – суровая жизнь почти уничтожила ее былую красоту.

– Да, наверное, я был одинок. – Рафаэль постарался, чтобы это не прозвучало так жалобно, как могло бы.

– Это грусть, которая никогда не пройдет, – сказала Джулия с таким видом, словно что-то знала о подобных вещах. – Родители иногда… разочаровывают.

Глаза его сузились. Демоны просыпались, покусывая нежные места внутри его, но он еще мог сосредоточиться на тех интересных сообщениях, которые слышал.

– Отказываюсь верить, что у ваших родителей есть какие-либо недостатки.

– Вот как? – Джулия отвела глаза, стараясь сохранять равнодушный вид.

Рафаэль сглотнул, сокрушив пробуждающихся демонов и призвав их к подчинению. Он преследовал эту девушку с определенной целью и рассердился на нее за то, что она отвлекала его от этой цели. Он стремился пробудить эмоции, но только не свои.

– А как поживает леди Кэтрин? – сменила тему Джулия. Рафаэль снова включился в игру.

– Как мило с вашей стороны поинтересоваться этим. У Кэтрин неприятности. И меня это очень беспокоит.

– Похвально, что вы так внимательны.

– Я делаю это ради моего друга, брата этой леди, чья семья страшно встревожена тем, что происходит. Это славные люди, а я… Ну, скажем, я больше всех виноват в этом.

– Почему вы обвиняете себя?

– Потому что я такой, какой есть. Моя репутация вполне заслужена, Джулия. Если кто-то другой совершает такие же ошибки, которые совершил я, как могу я не чувствовать, что мой долг – вмешаться?

Девушка заморгала. Он удивил ее этими словами, и это обрадовало Рафаэля.

Хорошо было снова овладеть собой.

Ее лицо, такое открытое и выразительное, такое красивое, было обращено к нему. И он продолжал:

– Иногда мне кажется, что мне еще нужно многое наверстать. Помочь Кэтрин… это своего рода расплата.

– Вы говорите совсем не как негодяй, каким вы любите себя изображать, мсье виконт… – Джулия помолчала, потом улыбнулась. – То есть Рафаэль.

– Благодарю вас, – сказал он, обрадованный тем, что она назвала его по имени, и добавил: – Может быть, я не такой. Может быть, в тот вечер на балу у Суффолка доброта женщины, которая даже не была знакома со мной, заставила меня о чем-то задуматься.

Рафаэль напряженно наблюдал за ней. Многому ли она поверит из всего, что он наговорил?

Джулия смотрела на него своими светлыми глазами, маняще сияющими. Четко очерченные брови образовали над ними изящные полукружия. Господи! Как ему хочется поцеловать ее…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

По поверьям ирландцев, привидение, которое завывает у дома, предвещая смерть кого-то из его обитателей.

Вернуться

2

Место скачек и название самих скачек близ Виндзора.

Вернуться