Мишель Зевако
Капитан

«Искать всевозможные опасности и приключения»

(Второе правило Рыцарей Круглого стола)

Париж охвачен страхом. Порой по улицам с дикими криками проносятся какие-то шайки; в воздухе пахнет мятежом. Горожане начищают свои старые алебарды. Дворяне, вооруженные до зубов, держатся настороже. Герцог де Гиз устраивает заговоры. Принц Конде устраивает заговоры. Герцог Ангулемский устраивает заговоры. Люин рвется к власти. Ришелье рвется к власти. Трон шатается.

А в пустынном угрюмом Лувре затаился бедный маленький пятнадцатилетний король. Печальный, как и весь народ, Людовик XIII, подобно своим подданным, с содроганием спрашивает себя: «Кто станет повелителем Франции? Гиз? Конде? Ангулем? Кто из них водрузит стопу на мою голову?»

Однако короля, заговорщиков и народ объединяет ненависть к общему врагу: готовые вцепиться друг другу в глотку, все они видят перед собой блистательное чудовище – человека, который безраздельно царствует в Лувре, в Париже, в королевстве. И со всех губ срываются проклятия – молчат лишь уста королевы-матери Марии Медичи. Ибо во Франции властвует, распоряжается, издает указы, вершит расправу и вселяет ужас любовник королевы – всемогущий Кончино Кончини!

Глава 1

Утро 5 августа 1616 года… Особняк на улице Турнон, более всего похожий на королевскую крепость. Это – резиденция Кончино Кончини, губернатора Нормандии, маркиза д'Анкра, маршала Франции и первого министра Людовика XIII.

Кабинет для приемов, блистающий роскошью, украшенный лучшими творениями итальянского и французского искусства. А вот и сам Кончини!

Это мужчина среднего роста, великолепно сложенный и при этом необыкновенно изящный. На красивом лице сверкают хищные глаза. Весь облик его дышит дерзостной отвагой, присущей великим авантюристам.

Застыв в полупоклоне, слова маршала д'Анкра внимательно слушает какой-то человек. И пока за дверями кабинета, в приемной толпа просителей, уверенная, что в апартаментах Кончини решается дело государственной важности, оживленно гадает, каким пышным празднеством собирается властитель поразить парижан или каким новым налогом разорить их, маршал глухо говорит:

– Да, Ринальдо, ненависть… Ненависть к герцогу Ангулемскому переполняет мою душу! Все прочие – Гизы, Конде – опасности не представляют. А этот – страшный противник… Либо я убью его, либо он – меня. Ринальдо, я отдал бы десять лет жизни, чтобы Ангулем оказался в моих руках… чтобы я мог вырвать у него сердце, однако…

– Что такое, монсеньор? – ухмыльнулся наперсник.

– Однако даже ненависть к герцогу Ангулемскому отступает при голосе любви! – вскричал Кончини. – Мне нужна эта девушка, Ринальдо… – простонал маршал. – Я умру, если Жизель не будет моей…

– Терпение, монсеньор! Мы найдем ее, эту Жизель! – попытался успокоить своего господина Ринальдо.

– О, если бы я был уверен! – прошептал Кончини. – Ты получишь все, Ринальдо… серебро, золото, титулы, земли, если отыщешь ее! Кто она? Конечно, из знатной семьи, но из какой?

– Мы узнаем это, монсеньор, не сомневайтесь! – усмехнулся преданный слуга.

– Ах! – вздохнул Кончини, одновременно сжимая кулаки. – Только краем глаза удалось мне увидеть ее! Одно лишь имя удалось узнать! Жизель… Найди ее, приказываю тебе!

– Очень хорошо, монсеньор, – деловито произнес Ринальдо. – Подведем итоги. Для утоления вашей ненависти: выяснить, осмелится ли герцог Ангулемский вернуться в Париж, как говорят повсюду, и если это действительно так – расставить господину герцогу ловушку. Для утоления любви: отправиться на поиски нашей незнакомки, зная лишь одно – девушку зовут Жизелью…

– Найди ее, Ринальдо, и я сделаю тебя графом! – с жаром пообещал маршал д'Анкр.

– Монсеньор, можете считать, что она уже найдена – клянусь тем благородным титулом, что вы пожаловали мне!

С этими словами Ринальдо вышел из кабинета. Садясь на лошадь, он пробормотал про себя:

– Черт возьми! Готов поспорить на мой новенький дворянский титул, что именно эту девицу я видел вчера недалеко от Медона! Но надо удостовериться! Если радость Кончини окажется недолгой… уж я-то его хорошо знаю: он сделает меня графом Бастильским – и я заживо сгнию в своем графстве! Итак, в Медон!

Медон. За последним домом деревни начинается запущенный разросшийся парк. Возле решетки слуга держит в поводу уже оседланную каурую лошадь. Сюда направляется девушка в голубой бархатной амазонке; юная наездница опирается на руку дворянина лет сорока, с гордой осанкой, седеющими висками, но еще полного сил.

Темноволосая красавица создана для того, чтобы пробуждать в мужских сердцах самую пылкую страсть. Однако более, нежели благородство точеных черт и пышность восхитительных локонов, чаруют в ней прямой, открытый взгляд и бесстрашие души, читающееся в каждом слове и жесте, во всем облике этого прелестного создания.

– Прощайте, отец, – говорит девушка, останавливаясь.

– Прощай, мое дорогое дитя, – отвечает дворянин, сжимая дочь в объятиях. – Если бы не ты, что бы со мною сталось? Если судьба вознесет меня на трон, украденный Бурбонами у нашего рода, то обязан этим я буду только тебе. Ты истинная Валуа, Жизель! Тебя не страшат никакие опасности!

Вчера ты привезла мне эти бесценные бумаги из Орлеана, а сегодня вновь отправляешься в путь!

– Ну, сегодняшнее путешествие – это сущие пустяки… – улыбнулась девушка. – Всего лишь до деревушки Версаль… Вечером я снова буду здесь… К тому же, мне есть с кого брать пример, отец, ведь я внучка короля Карла IX и дочь герцога Ангулемского!

– Сегодня вечером! – повторил герцог. – Сегодня вечером в этой жалкой деревушке соберется цвет французского дворянства, чтобы сделать выбор между Гизом, Конде и мною! Король! Стать наконец королем! Если они отдадут мне предпочтение перед грубияном Гизом и скупцом Конде…

Внезапная грусть омрачила чистый взор Жизели.

– Увы! Кто знает, куда может завести вас честолюбие? – вздохнула красавица. – Будьте осторожны! Вы были в Париже! Там есть дворец, называемый Лувром… но есть и крепость, где едва не оборвалась ваша жизнь!

– Бастилия! – прошептал Карл Ангулемский. – Будь спокойна, девочка моя; я не вернусь туда никогда! Слишком много страданий испытал я в мрачных казематах… если меня схватят, я покончу с собой! Но не тревожься, дитя мое. Час нашего торжества уже близок. И первым моим деянием после коронации будет акт справедливости… возмездия… ты знаешь, по отношению к кому, ибо сама ненавидишь этого человека!

Жизель вздрогнула. Губы ее побелели, лицо стало решительным и строгим.

– Да, – вскричала девушка, – всем своим существом я ненавижу человека, принесшего несчастье моей матери! И хочу, чтобы эта благородная женщина была отмщена!

– Будь спокойна! – ответил дочери герцог, и голос его походил сейчас на львиный рык.

В эту минуту к решетке парка подкрался какой-то человек и устремил взгляд на Жизель… Это был Ринальдо, правая рука и верный подручный Кончини.

«Это она… наша незнакомка… Я нашел ее!» – трепеща от радости, мысленно воскликнул он.

– Будь спокойна, – продолжал герцог, не замечая соглядатая. – Час отмщения близок! В скором времени я ожидаю помощи от одного юноши, Жизель… красивого, благородного, бесстрашного… Отец его известил меня, что молодой человек уже спешит сюда… Ему пришлось задержаться в Орлеане, но вчера он, как и ты, должен был проезжать через Лонжюмо.

– Лонжюмо! – пробормотала девушка, и лицо ее залилось ярким румянцем.

Отец почувствовал, как дочь задрожала в его объятиях…

– О! – воскликнул он, оживившись. – Неужели ты его встретила?

– Да, в Лонжюмо я обратила внимание на одного молодого дворянина, – смущенно опустила глаза Жизель.

– С виду не больше двадцати лет? Гордый и смелый? – спросил Карл Ангулемский.

– Да… да… – пролепетала красавица.

– И последнее, дитя мое. Тот, кого я жду, носит костюм жемчужно-серого бархата…

– Да, отец! – вновь ответила девушка.

– Слава Богу! – вскричал довольный герцог. – Ты встретила маркиза де Сен-Мара! Не задавай мне вопросов! Позднее ты узнаешь, какую роль в моем триумфе сыграет твой брак с Сен-Маром… Ты согласна на этот союз?

– Юноша промелькнул передо мной в долю секунды, – прошептала Жизель, не замечая, что грудь ее вздымается от волнения. – И все же, отец, я хочу, чтобы человек, который даст мне свое имя, походил на того, кого я увидела в Лонжюмо.

С этими словами девушка выскользнула из объятий отца, легко вскочила на лошадь и воскликнула:

– Через час я буду в Версале и там дождусь известных вам людей, а вечером вернусь обратно.

– Сегодня вечером! – глухо повторил заговорщик, и голос его вновь зазвучал как львиный рык. – Сегодня вечером меня изберут королем! Ибо отныне меня будет поддерживать один из самых влиятельных людей в стране – отец юного Сен-Мара!

Ринальдо выбрался из кустов, в которых прятался.

– С кем, черт побери, она разговаривала? – проворчал наперсник Кончини. – И о чем? Неужели у маршала есть соперник? Впрочем, непохоже… Едет в Версаль… так она сказала! Очень хорошо. А возвращается вечером. Отлично! Остальное пустяки.

Найдя оставленного за деревьями коня, Ринальдо вскочил в седло и ровно в полдень бешеным галопом влетел в Париж через ворота Сен-Оноре, не обращая внимания на испуганные вопли и проклятия, раздававшиеся со всех сторон. Проклятия относились не столько к самому всаднику, сколько к цветам его костюма, по которым можно было определить, у кого на службе состоит Ринальдо. Судя по всему, эти цвета вызывали всеобщую ненависть, ибо при виде их у прохожих сжимались кулаки, а лица искажались от злобы.

Наконец лошадь остановилась перед дворцом Кончини на улице Турнон. Ринальдо, взбежав по лестнице, с бесцеремонной фамильярностью открыл дверь кабинета маршала д'Анкра.

Кончини, увидев своего подручного, вскочил с кресла и пылко вскричал, задыхаясь от волнения:

– Ты, Ринальдо? Уже! Что ты принес мне: радость или отчаяние, жизнь или смерть? Ты нашел ее?

– Она найдена! – провозгласил Ринальдо.

– Будь благословен мой ангел-хранитель, подаривший мне такое счастье! – воскликнул маршал. – Ринальдо, дорогой Ринальдо, проси все, что хочешь! Ты нашел ее, это правда? О чудесная незнакомка, известная мне лишь по имени! Жизель! Говори же… где? когда? каким образом!

– Эх! – ухмыльнулся Ринальдо. – Клянусь Господом Богом, вы мне и слова не даете сказать! Дьявольщина! Да вы просто убиты наповал…

Кончини позеленел. Маршала постоянно терзал страх стать жертвой покушения…

– Убиты стрелами синьора Купидона! – рассмеялся наперсник. – Признаюсь, графская корона весьма украсила бы двери моего жилища… Вы готовы были излить да меня свою щедрость и я теперь припадаю к ее источнику, чтобы собрать все крохи вашего великодушия.

– Говори! Где она? – нетерпеливо спросил Кончини.

– В Медоне, – ответил Ринальдо. – В последнем доме на деревенской улице, с правой стороны, почти напротив харчевни «Сорока-воровка».

– Едем! – зарычал Кончини.

– Какой пыл! – Вновь усмехнулся Ринальдо. – Успокойтесь, у нас есть время! Она отправилась в какую-то деревушку под названием Версаль. Но сегодня вечером должна вернуться в Медон. Стало быть, нам нужно только устроить засаду на дороге и…

– Хорошо! – проворчал Кончини. – Возьми с собой Базоржа, Шалабра, Понтрая, Лувиньяка и Монреваля. Пусть вооружатся до зубов. Выезжаем через час…

– Да, да, – насмешливо промолвил Ринальдо, – мы можем спокойно расставить сети… но что скажет ваша высокочтимая законная супруга?

– Леонора! – пробормотал Кончини, вздрогнув всем телом. – О, эта женщина! Она опутала меня цепями своей ревности, и я бессильно бьюсь в них! Ей нельзя знать даже имени той, которую я люблю… Она ее убьет… отравит, как отравила… да ты знаешь! Сколько их было!

В этот миг кто-то тихонько поскребся в заднюю дверь, выходившую в длинный коридор, который соединял апартаменты маршала с покоями маркизы д'Анкр. Дверь отворилась… вошла женщина… Это была супруга Кончини, маркиза д'Анкр… Леонора Галигаи!

Незадолго до этого она, закончив свой туалет, повернулась к камеристке, чьи ловкие руки умели с помощью искусственных ухищрений создать красоту и там, где в ней было полностью отказано природой.

– Марсела, – холодно произнесла Леонора, – ты говоришь, что Ринальдо взялся разыскать Жизель д'Ангулем?

– Мадам, герцог Ангулемский со своей дочерью находятся в Медоне, в доме, который я вам указала. Однако господин маршал не знает, что влюбился в дочь герцога Ангулемского…

Леонора уже не слушала. Скатившаяся из-под ресниц слезинка мгновенно высохла на лихорадочно горевших щеках. Заломив руки, женщина простонала:

– Он ее любит! О, это не прихоть и не каприз, он ее действительно любит! А на меня не желает даже взглянуть! Горе ей!

И Леонора бросилась в кабинет Кончини; добежав до дверей, она немного задержалась, чтобы послушать, о чем говорят в комнате, а затем вошла… Ринальдо мгновенно исчез.

– Кончино, – произнесла Леонора, с нежностью глядя на мужа, – мне хотелось повидаться с вами, прежде чем отправиться в Лувр к королеве. Только что у меня побывал господин де Ришелье; он принес весьма важные новости…

– Куда он лезет, этот тщедушный прелат? – проворчал Кончини.

– Не сердитесь, мой Кончинетто… Епископ Люсонский предан нам и в очередной раз оказывает услугу. Кончино, существует план похищения короля… его хотят свергнуть, лишить престола, быть может, убить… а заодно расправиться и с нами. Во главе заговора стоит человек, хорошо вам известный – Карл, граф Овернский, герцог Ангулемский… сын Карла IX.

Кончини вздрогнул… в его душу закралось какое-то зловещее предчувствие.

– Честолюбию его нет предела, – продолжала Леонора, – будучи сыном государя, он и сам жаждет стать монархом! Этот бастард Мари Туше и жалкого королька, захлебнувшегося собственной кровью, обладает отвагой… и волей! О, если бы он оказался на вашем месте, Кончино!

– И что бы он сделал? – раздраженно осведомился маршал.

– Он уже был бы королем! – прошептала Леонора. Маркиз д'Анкр с ужасом огляделся вокруг.

– Герцог Ангулемский – очень опасный человек, – вновь заговорила Галигаи. – В его груди бьется гордое и смелое сердце.

– Что же делать? – пробормотал, бледнея, Кончини, потерявший весь свой апломб.

В глазах Леоноры появилось выражение зловещей решимости. Она произнесла очень медленно:

– В броне этого железного человека я обнаружила один изъян…

– И это слабое место?.. – вскинул брови Кончини.

– У него есть дитя! – прошипела Галигаи. – Отцовская любовь делает Карла Ангулемского уязвимым. Он откажется от трона, Кончино, дабы избавить от мук свою девочку!

– Понимаю! – сказал маршал с отвратительной улыбкой. – Мы похитим ее. И граф Овернский будет ползать у наших ног.

– Да, – глухо ответила Леонора. – Но, что если отец станет упорствовать?

На минуту в комнате воцарилась тишина. Маршал д'Анкр неслышно подошел к двери, желая удостовериться, что его разговор с женой никто не подслушивает. Затем Кончини вернулся к Леоноре и изменившимся голосом произнес:

– Если отец станет упорствовать… то у Лоренцо, торговца зельями с моста Менял, найдется пара капель той жидкости, что не щадит никого! Даже ребенка!

Супруги переглянулись. Их лица почти касались друг друга. Внезапно Леонора, страстно обвив руками шею Кончини, впилась в его губы жарким поцелуем.

– Сколько лет девочке? – хрипло спросил Кончини.

– Ей, вероятно, семнадцать, Кончино, и действовать нужно немедленно, – заявила Галигаи. – Уже завтра утром она должна проснуться здесь… Она должна быть в наших руках! И тогда… как ты сказал, Кончино, если отец станет упорствовать, то горе ей!

– Сегодня же вечером я этим займусь, – кивнул маршал д'Анкр. – Где можно найти дочь Ангулема?

– В Медоне. Последний дом на деревенской улице, с правой стороны, напротив постоялого двора и харчевни «Сорока-воровка».

Кончини пошатнулся, чувствуя, как волосы у него встают дыбом и струйка холодного пота течет по спине.

– Как ее имя? – прохрипел он. – Имя дочери герцога?

– Жизель! – ответила Леонора Галигаи.

Маршал д'Анкр застыл, словно обратившись в камень. Леонора Галигаи в последний раз окинула мужа взглядом, и губы ее тронула легкая улыбка… Затем женщина безмолвно встала.

Утром того же дня в нескольких лье от Лонжюмо на прекрасном коне мчался галопом молодой всадник, лет двадцати на вид.

Юноша был высок и строен, его лицо с неправильными насмешливыми чертами отличалось своеобразной красотой и дышало отвагой. В глазах его сверкала несокрушимая вера в. свою звезду. Молодой человек был одет в элегантный, хотя и несколько потрепанный костюм жемчужно-серого цвета, на боку юноши висела длинная шпага с рукоятью из чеканного железа.

Внезапно лошадь встала, как вкопанная, перед широким ручьем, впадавшим в реку Бьевр, которая огибала лес. Мост через реку находился примерно в одном лье вверх по течению, дорога же, петляя, терялась в лесу.

На этой дороге стояла карета, которую нашему молодому всаднику мешали разглядеть раскидистые вязы. И какая-то женщина жадно следила из окна экипажа за юношей, который тем временем обратился к своему коню со следующими словами:

– Мой славный товарищ, если уж получил ты имя Фан-Лэр[1], то к чему тебе перебираться через реку по мосту? Если мы с тобой и свалимся в воду, то все равно свидетелями нашего позора станут лишь солнце да ветер. Ну, давай, Фан-Лэр! Оп-ля!

Заставив лошадь попятиться, всадник резким движением послал ее вперед. Вытянувшись в струнку, Фан-Лэр совершил изумительный по красоте прыжок, а в следующий миг уже скакал к лесу, шумевшему на другом берегу ручья. Конь остановился лишь в нескольких шагах от невидимой кареты…

– Великолепно! – раздался за кустами чей-то голос.

Молодой человек, привстав в стременах, удивленно огляделся.

– Поистине великолепно, – повторила дама из кареты, высунувшись из окна экипажа. – Но вы могли убиться!

– Малышка из Лонжюмо! – прошептал всадник. – Мне все-таки не удалось отделаться от нее, хоть я и свернул с дороги! А ведь так хотелось помечтать вволю о моей прекрасной амазонке в голубом бархатном наряде!

– Вы не отвечаете мне, сударь? – обиженно промолвила незнакомка.

«Черт бы побрал эту бешеную девицу, несмотря на всю ее красоту!» – сердито подумал молодой человек.

Продолжая мысленно чертыхаться, он, тем не менее, с поклоном обнажил голову перед той, кого минуту назад назвал «малышкой». Это была почти девочка, явно не старше пятнадцати лет, прелестная и изящная, но уже с порочным взором.

– Стало быть, – продолжала она, – вы, как сказали мне в Лонжюмо, едете куда глаза глядят, то есть никуда?..

– Вовсе нет, сударыня, – ответил юноша, – я направляюсь в Париж.

– И я тоже! – вскричала странная девушка. – Что же вы собираетесь делать в Париже?

– Боже мой, сударыня, я намерен добиться успеха! – заявил молодой человек.

– Неужели? – улыбнулась незнакомка. – Совсем как я! Поедем вместе? Я могу быть вам полезна. Я знаю в Париже очень многих, например, епископа Люсонского, который чрезвычайно мной заинтересовался. Могу поговорить с ним о вас…

– У меня самого есть рекомендательные письма, в частности, к прославленному маршалу д'Анкру! – гордо проговорил юноша. – Что до вашего предложения ехать вместе, то я уже объяснял вам…

– В таком случае, прощайте! – воскликнула прелестница, смеясь. – Но запомните: я буду жить на улице Турнон, на постоялом дворе «Три короля». Если вам вдруг взбредет в голову повидаться со мной, приходите туда… Спросите Марион Делорм.

В глубокой задумчивости юноша проводил взором карету Марион Делорм, но тут чей-то голос прервал нить его размышлений. Обернувшись, он увидел перед собой очень молодого дворянина на великолепном пегом жеребце. Внезапно появившийся всадник тоже был одет в костюм жемчужно-серого бархата.

– Сударь, – гневно произнес незнакомец, – я кружу здесь вот уже три минуты.

– Три минуты? Это слишком много или, напротив, слишком мало, – заметил молодой человек.

– Чтобы объясниться с вами, мне потребуется еще меньше времени! – сердито вскричал юный дворянин.

– Так говорите! Что именно вы желаете мне объяснить? – холодно осведомился наш путешественник.

– А вот что: в харчевне Лонжюмо вы вступили в беседу с девушкой, которая только что уехала отсюда, – яростно сверкнув глазами, процедил взбешенный юноша. – Вторично вы осмелились это сделать здесь, в лесу, и я не намерен терпеть подобную наглость.

– Это все? – проворчал владелец Фан-Лэра.

– Нет, я хотел еще добавить, что у вас манеры персонажа дешевых фарсов, фанфарона-Капитана, и это свидетельствует об очень дурном вкусе, – презрительно бросил всадник.

– Сударь, у Капитана из комедии есть только деревянная шпага, моя же выкована из прочной стали. Извольте показать мне свою – и немедленно! – вскричал молодой человек.

– Мы поняли друг друга! – усмехнулся незнакомец. – Но сейчас меня ждут неотложные дела.

– Хорошо, – кивнул наш путешественник. – Вы просите отсрочки? Что ж, вы ее получите!

– Очень мило с вашей стороны, – поклонился юный дворянин. – Приглашаю вас отобедать со мной через три дня, а уж затем мы постараемся перерезать друг другу глотки.

– Великолепно. Где мне вас найти? – осведомился хозяин Фан-Лэра.

– На постоялом дворе «Три короля», на улице Турнон в Париже, – ответил незнакомец. – Там мы и договоримся, где лучше всего произвести целительное для нас обоих кровопускание.

– Прекрасно, – ослепительно улыбнулся молодой человек. – Теперь позвольте представиться: меня зовут Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан. А вас?

– Сударь, – откликнулся незнакомец, – мое имя Анри де Рюзе д'Эффья, маркиз де Сен-Мар.

Молодые люди, одновременно обнажив головы, склонились до самых грив своих коней. Вслед за этим они расстались.

– Недурно! – пробормотал Адемар себе под нос. – Вот уже и дуэль наметилась! Не думаю, что это сильно поможет мне на пути к успеху!

Через час молодой человек обнаружил, что совершенно не знает, куда ехать. Остановившись у первого же кабачка, он уселся перекусить, а хозяин объяснил ему, какой дорогой можно добраться до деревни Медон, чтобы оттуда без помех прямым путем двинуться в Париж.

Итак, шевалье де Капестан поскакал на Фан-Лэре к Медону, продолжая грезить об амазонке в голубом наряде, которая произвела на него столь сильное впечатление накануне, в Лонжюмо. Лошадь, пользуясь задумчивостью всадника, свернула с королевской дороги на тропинку, но наш молодой искатель приключений заметил это лишь у самого Медона, когда за зарослями довольно густого кустарника показались первые дома.

Шевалье уже собирался выехать на дорогу, как вдруг резко натянул поводья: взору его предстали два всадника – мужчина и девушка, которые о чем-то ожесточенно спорили, а, может быть, и ссорились. Шевалье де Капестан не слышал слов, но при виде девушки сердце его неистово забилось, а в глазах потемнело…

Между тем на дороге происходило следующее.

– Жизель, послушайте меня, – говорил мужчина угрожающим тоном, – уже сегодня вечером будет слишком поздно! Я могу спасти от страшной опасности и вас, и вашего отца! В обмен же на мою преданность…

– Ваша преданность мне омерзительна! – резко перебила его девушка.

– В обмен на любовь человека, обожающего вас… – попытался продолжить мужчина.

– Каждое ваше слово звучит как оскорбление! – вновь оборвала красавица его излияния.

– В обмен на эту преданность и это обожание я прошу лишь дать мне надежду! – вскричал всадник.

– Я ничего не могу вам дать и скажу только одно: езжайте своей дорогой, сударь! – сухо ответила Жи-зель.

– И это все? – глухо проскрежетал мужчина.

– Да, сударь! – отрезала девушка.

– Хорошо же! – прорычал всадник смертельно побледнев от ярости и страсти. – Вини только себя, если отец твой умрет в отчаянии! Ты сама устремилась в пропасть…

И с этими словами Кончино Кончини, маршал д'Анкр, протянул руки, чтобы схватить нежную, как лилия, дочь герцога Ангулемского! Та отпрянула, закричав от ужаса.

В этот миг кто-то вихрем вылетел из-за кустов. Лошадь Кончини в испуге попятилась… сверкнула длинная шпага и загремел голос шевалье де Капестана:

– Назад, негодяй! Ты смеешь оскорблять женщину? Назад – или пробил твой последний час!

Жизель, трепеща, смотрела на юношу, гарцевавшего на коне, который одним прыжком оказался на дороге. И из глубины девичьего сердца рвался ликующий крик:

«Это он! Анри де Сен-Мар!»

Мертвенно бледный Кончини увидел в двух дюймах от своей груди острие прочной шпаги.

– Кто этот разбойник с большой дороги? – пробормотал маршал д'Анкр, чувствуя, как на лбу у него выступает холодный пот.

– Убирайся! – проревел Капестан.

– Ты знаешь, с кем говоришь? – прошипел Кончини. – Тебя ждет эшафот! Ужасные пытки, если ты…

– Убирайся! – загремел Капестан.

На лице его появилось выражение такой свирепой решимости, что Кончини ощутил дыхание смерти, чей холод пробрал маршала до самых костей.

– Хорошо! – пробормотал он, поворачивая коня и задыхаясь от бессильной ярости.

Шевалье де Капестан остался лицом к лицу с Жизелью. Мгновение они смотрели друг на друга, дрожа от волнения. В их сердцах пылало одно и то же чувство.

Наконец молодой человек поклонился девушке.

– Сударыня, – произнес он с. бесконечной нежностью, – пока я имею честь находиться рядом с нами, вы можете ничего не бояться…

– Я не боюсь, сударь, но от всего сердца благодарю вас, – дрожащим голосом проговорила красавица.

В этот момент отъехавший на безопасное расстояние Кончини пронзительно свистнул в свисток, и тут же послышался оглушительный стук копыт.

– Схватить мерзавца! – крикнул маршал.

Восемь или десять всадников ринулись на шевалье де Капестана. Сам же Кончини с жуткой усмешкой двинулся обратно к Жизели, снова протягивая к девушке руки!

Юноша с силой сдавил ногами бока Фан-Лэра, и тот взвился в воздух' Раздались стоны и проклятия: в живой стене атакующих была пробита кровавая брешь.

Капестан, мгновенно спрыгнув на землю, выхватил из-за пояса острый кинжал. И в ту секунду, когда Кончини уже готов был схватить Жизель, его лошадь рухнула с распоротым животом.

– Берегитесь, монсеньор! – громко предостерегли своего хозяина головорезы и с дикими воплями бросились на юношу.

– Бегите, мадемуазель, – воскликнул Капестан, вонзая шпагу в ближайшего из нападавших.

– Нет, – кротко промолвила Жизель.

– Этим вы убьете меня, – воскликнул Капестан, отражая удар, грозивший раскроить ему череп.

– Взять его живым! – взревел Кончини: превосходный наездник, он сумел, скатившись с падающей лошади, приземлиться на ноги.

– Один я как-нибудь выпутаюсь, – продолжал, обращаясь к девушке, молодой человек. – Ваша очередь, сударь! – крикнул он наседавшему на него головорезу. – Вы мертвы.

Еще один подручный Кончини рухнул и затих. Двое других были ранены. Маршал д'Анкр позеленел от ярости.

– Мадемуазель, – хрипло молвил Капестан, – если вы задержитесь хоть на минуту, я погиб!

– Прощайте же! – прошептала она. – Прощайте! Быть может, я никогда вас больше не увижу, но пока я дышу, вы будете жить здесь…

И девушка, приложив ладонь к своей трепещущей груди, пришпорила лошадь. Кончини испустил дикий вопль, но Жизель стремительно скрылась под бешеный перестук копыт.

– Остановить ее! – заорал маршал д'Анкр. – Ринальдо, тысячу экю, если ты сумеешь ее догнать!

– Ко мне, Фан-Лэр! – крикнул Капестан. Одним прыжком он взлетел в седло. Ринальдо и еще двое головорезов уже устремились было в погоню за дочерью герцога Ангулемского, но шевалье встал у них на пути.

– Ни шагу дальше! – рявкнул Капестан.

В руках он сжимал лишь обломок шпаги; юноша был с головы до ног забрызган своей и чужой кровью; одежда свисала с него клочьями, шляпа слетела на землю – но от всего облика этого человека веяло яростью, походившей на безумие! Слившись воедино с громадным Фан-Лэром, он напоминал героя эпических сказаний.

– Прочь с дороги! – зарычали бандиты. Однако Фан-Лэр, преградив им путь, перешел в наступление. Казалось, от него нельзя было укрыться нигде: он вставал на дыбы, взбрыкивал, теснил врагов боком и крупом, напрыгивал и подныривал… Одна из лошадей упала с разбитой ударом копыта грудью… Вторая осела со сломанным коленом… И над всей этой жуткой сценой гремел голос Капестана: «Ни шагу дальше!»

Схватка длилась около трех минут. Большинство людей Кончини лишилось лошадей. Раненые корчились на земле, остальные предпочли отступить. Капестан одержал блистательную победу. Кончини, рыдая, обхватил голову руками. Взор его был прикопан к молодому всаднику, удалявшемуся неторопливой рысью на своем чудо-скакуне.

– О! – прошептал маршал. – Я готов отдать десять лет жизни – только бы схватить тебя, изжарить на медленном огне и бросить твои потроха на съедение собакам!

– Беру это на себя! – тут же отозвался Ринальдо. – Я найду этого бешеного безумца! Что до малышки… – ухмыльнулся наперсник маршала, – то еще не все потеряно!

Вечерело. По белой дороге неспешно трусил Фан-Лэр, гордо неся свою прекрасную голову. Шевалье де Капестан, грязный, окровавленный и разбитый, дал полную волю своему коню, а сам погрузился в невеселые размышления. Юноша ясно понимал лишь одно: необходимо завтра же отправиться к всемогущему маршалу д'Анкру, признаться ему во всем и заручиться его покровительством. «Ведь негодяй, которого я проучил, наверняка знатный вельможа. К нему обращались «монсеньор», я сам слышал! Эх, Капестан, Капестан, если ты не сумеешь понравиться прославленному маркизу, я и пистоля не дам за твою шкуру!»

Добравшись до первых домов Медона, он вдруг почувствовал такую слабость от потери крови, что решил заночевать здесь. Увидев постоялый двор, шевалье спешился, вошел в гостиницу и попросил комнату с окнами на дорогу. Хозяйка, с беспокойством поглядывая на его разодранную в клочья одежду, заявила:

– Прошу прощения, но у нас в «Сороке-воровке» принято платить заранее…

Шевалье поспешно сунул руку в карман, но денег не обнаружил: он выронил кошелек во время схватки!

– Любезная хозяйка, – сказал Капестан, слегка побледнев, – считайте пока залогом сбрую моего коня, а я постараюсь отыскать кошелек, который у меня точно был… но куда-то задевался!

Трактирщица пожала плечами и удалилась, не спросив постояльца, желает ли тот пить или есть. А Капестан, подтащив единственное кресло к окну, устроился поудобнее; юноша надеялся, что прохладный вечерний ветерок освежит его пылающий лоб. Но хозяйка, показавшись через минуту в дверях, боязливо произнесла:

– У этого окна лучше не сидеть, потому что на против – дом с привидениями. Когда там появляется белая дама, слышатся стоны и крики, хотя уже пятьдесят лет в этом доме никто не живет… Нельзя смотреть на это здание… оно приносит несчастье!

Хозяйка вновь исчезла, а Капестан, развалившись в кресле у открытого окна, пробурчал:

– В глотке у меня сухо, как в пустыне, а в желудке – в желудке тоже пустыня… Чертовски хочется пить! И есть! Кто же такой этот вельможа?

Сам того не сознавая, шевалье не сводил глаз с таинственного дома, приносившего, по словам хозяйки, несчастье тому, кто на него смотрел.

Постепенно на постоялом дворе все затихло. Молодого человека по-прежнему терзали голод и жажда; в его гудящей голове проносились беспорядочные смутные видения… Капестан заснул.

Внезапно тишину прорезал громкий крик, разбудивший шевалье. Вскочив с кресла, Капестан стал прислушиваться. В этот миг с колокольни Медона донеслось двенадцать ударов…

– Полночь! – пробормотал Капестан. – Мне снилось, что я слышу крик. Ей-Богу, пора уже мне…

Сдавленный стон заставил его умолкнуть… затем послышались приглушенные возгласы… шум борьбы… что-то, похожее на плач…

Капестан с пылающими щеками вслушивался в эти звуки.

– О! – прошептал он. – Неужто это и впрямь дом с привидениями? О! Я бы сказал, что там кого – то убивают!

С этими словами шевалье перемахнул через подоконник и спрыгнул вниз. В мгновение ока очутившись у таинственного дома, он стал колотить в дверь эфесом шпаги. До шевалье донесся еще один – последний – стон, а потом воцарилась тишина.

– Я выясню это! – сказал себе Капестан. – Я узнаю, что там происходит!

И молодой человек с обломком шпаги в руке двинулся вдоль фасада загадочного строения, а вскоре припустил бегом, следуя за изгибами высокой стены, которая огораживала сад таинственного дома и уходила куда-то в поля. Через пять минут этой гонки шевалье обнаружил в стене пролом и влез в него.

В этот миг из-за верхушек деревьев выплыла луна, залив все вокруг своим голубоватым светом. Капестан увидел, что находится в запущенном парке. В глубине, ближе к дороге, стоял дом с привидениями.

Это был полуразрушенный замок, явно принадлежавший какому-то знатному роду. Отводя рукой колючие ветви, хлеставшие по лицу, и по-прежнему сжимая в кулаке обломок шпаги, Капестан добрался до крыльца и поднялся в вестибюль, слабо освещенный лампой, которая висела на потолке.

– Где я? – пробормотал шевалье. – Может быть, этот замок привиделся мне в жару? Наверное, здесь обитает белая дама, о которой говорила хозяйка…

– Эй! – крикнул Капестан. – Кто тут звал на помощь? Помощь пришла!

Никто не отвечал. Вскоре юноша решил, что дом пуст.

«Кажется, я опоздал, и схватка уже закончилась! – подумал шевалье. – А может быть, все эти крики и стоны мне почудились? Я просто видел сон… О! Что это такое?»

Капестан только что вошел в просторную комнату, где совсем не было мебели. На четырех стенах висели мужские костюмы, начиная со шляп – все до единой с одинаковыми красными султанами – и кончая сапогами из рыжей кожи. Здесь могли бы экипироваться по меньшей мере человек пятьдесят.

– Отличные наряды!.. – прошептал шевалье. Подойдя поближе, он снял со стены один из них. – Великолепный бархатный плащ, подбитый шелком! Ба! У моего подкладка из простого полотна – но ты все равно мне милее, верный товарищ, укрывавший меня от дождя! Что до этого колета, – продолжал юноша, вертя в руках означенную деталь костюма, – то не могу не признать: блещет новизной, тогда как в моем прорех не меньше, чем у Роланда после битвы при Ронсевале. Жаль, что это не моя вещь…

Капестан со вздохом повесил обратно добротный элегантный колет, затем снял вновь, погрузившись в восхищенное созерцание этого замечательного творения портновского искусства.

Через пять минут юноша уже облачился в новый колет, а на стене теперь красовался старый – разодранный и окровавленный.

«О! В этом даже чувствуешь себя совершенно по-другому! Мне кажется, будто у меня завелось лишних двадцать пистолей, – с некоторым удивлением подумал шевалье. – Попробовать надеть что-нибудь еще?»

Примеряя все вещи одну за другой, Капестан нарядился в новое с ног до головы – начиная со шляпы с красным султаном и кончая сапогами из рыжей кожи.

«Когда буду уходить, все повешу на место, – решил молодой человек. – Хотелось бы взглянуть на себя в зеркало и поклониться великолепному господину, которого я там увижу, словно принцу. Правда, это будет нищий принц – вроде Иова[2] из Святого писания… ведь кошелька-то у меня по-прежнему нет! Мне даже не на что утолить голод и жажду…»

Рассуждая таким образом, шевалье открыл вторую дверь и в изумлении замер на пороге, широко раскрыв глаза и раздувая ноздри.

«O! О! Да что же это такое?» – промелькнуло у юноши в голове.

А это был стол, полностью накрытый на четыре персоны: посредине возвышался восхитительный пирог с поджаристой корочкой в окружении паштетов, салатов и разнообразной дичи. Сию пленительную картину довершала целая батарея внушительного вида бутылок.

– Нет никакого сомнения, – сказал себе Капестан, – что здесь ожидают принца. Впрочем, я ведь уже решил сыграть эту роль. Добавлю, что аппетиту моему мог бы позавидовать и сам король. Стол накрыт не для меня. Но раз никто не уделил ему должного внимания… к тому же, я займу лишь одно место из четырех. Гм, начнем, пожалуй, с пирога.

И шевалье вонзил нож в пирог, аккуратно разделив его на четыре равные части, затем воздал должное гусю, но съел лишь четверть, а из восьми бутылок осушил только две. К двум часам ночи жизнь казалась шевалье прекрасной… Весело напевая, он поднялся из-за стола и подошел к камину, возле которого лежала длинная шпага. Дивный сон продолжался: Капестан с улыбкой прицепил шпагу к поясу. Однако тут же в третий раз воскликнул, вытаращив глаза:

– О! О! О! Что это?

Это был увесистый кошелек. Капестан высыпал на стол содержимое мешочка: в нем оказалось двести пистолей. На каминной доске стояла чернильница и лежал лист бумаги. Отсчитав пятьдесят пистолей, Капестан сунул их в карман, а потом, взяв перо, написал на листке следующее:

«Я, Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан, благодарю от всего сердца хозяйку этого замка, уведомляя ее, что позаимствовал:

1) один из костюмов;

2) превосходный обед;

3) пятьдесят пистолей.

За костюм обязуюсь вернуть десять подобных, как только разбогатею; за обед расплачусь букетом лучших цветов; за пятьдесят пистолей выплачу двадцать пять дублонов; за гостеприимство прошу таинственную даму принять в дар мою жизнь…»

Подписав этот вексель, Капестан совершенно успокоился и, замерев перед зеркалом, стал не без удовольствия разглядывать собственное отражение. Но внезапно юноша вздрогнул и уставился расширенными от ужаса глазами в зеркальное стекло, где появилась еще одна фигура… Это была женщина… с головы до ног одетая в белое… с мертвенно бледным лицом… с кровавым пятном на груди!

Привидение устремило на шевалье пристальный взор, в котором, казалось, не было ничего человеческого!

Застыв от изумления, юноша всматривался в неподвижную белую фигуру с красным пятном на груди, бормоча еле слышно:

– Белая дама! Именно о ней говорила хозяйка постоялого двора… Я в доме призраков… Надо скорее прочитать молитву!

Но это было легче сказать, чем сделать. Капестану удалось вспомнить только первые слова:

– Отче наш, иже еси… где же, черт возьми? Ах да, на небеси!

Шевалье едва устоял на ногах, услышав громкий смех за своей спиной, и, обернувшись, увидел, что женщина с раной в груди держится за стену, чтобы не упасть на пол от хохота. Возможно, она доживала последние минуты – но при этом безудержно смеялась!

– Мадам, – произнес Капестан, утирая холодный пот, – простите мне невольную слабость… я ведь обязан был помочь вам!

С этими словами он подхватил незнакомку на руки и отнес ее к креслу.

– Вы ранены? – продолжал он. – Это вы звали на помощь? Скажите, что я могу сде…

– Карл уехал, – прошептала дама. – Прощай, жизнь! Прощай, молодость!

Юноша смотрел на женщину в полном замешательстве. Только сейчас он заметил безумный блеск в ее изумительных синих глазах. У белой дамы были прекрасные серебристые локоны, но обрамленное ими лицо несло на себе печать возраста – ей было никак не меньше тридцати лет…

– А она! – в отчаянии воскликнула незнакомка. – Они похитили ее у меня! О! Кто бы вы ни были, спешите к ней на помощь! Спасите ее!

– О ком вы говорите? – вскричал Капестан в сильном волнении. – Кто это – «она»? Кого надо спасать? Что случилось?

– Кто я? – спросила она нежным мелодичным голосом. – Меня зовут Виолетта… Разве вы не знаете историю бедной маленькой Виолетты?.. Ее любил некогда… очень давно… один человек, которого она обожала… А известно ли вам, что он был сыном короля? Тогда правил добрый государь Генрих III, дядя моего возлюбленного, О, как давно это было!.. Теперь все кончено! Карл меня больше не любит…

В голосе ее звучала бесконечная грустная нежность.

– Мадам, – произнес Капестан с почтительным поклоном, – вы, должно быть, перенесли такие муки, что всякое утешение будет напрасным, но все же…

– Тише! – прервала его Виолетта.

– Молю вас, мадам… – снова заговорил шевалье.

– Ведь это карлик? – не обращая внимания на слова юноши прошептала женщина. – Колдун из Орлеана… Ведь это он открывает окно?

Она стала напряженно прислушиваться, а затем воскликнула:

– Нет, нет, доченька! Они не посмеют! О! Вот они поднимаются! Ко мне, Карл! Нашу дочь убивают! Нашу девочку!

– Мадам, заклинаю вас… – пытался успокоить женщину Капестан. – Ничего не бойтесь…

Но белая дама, испустив жалобный вопль, подобный тому, что шевалье слышал у своего окна, бросилась бежать. Капестан нагнал ее внизу, но тут же замер, словно пригвожденный к полу, ибо она вновь залилась странным, жутким смехом.

Внезапно Виолетта обернулась и, нахмурив брови, произнесла хриплым голосом:

– Что вы здесь делаете? Никто не имеет права входить сюда.

– Но вы же ранены… – пролепетал молодой человек. – Позвольте мне…

– Дайте слово, что не пойдете за мной! – строго проговорила женщина. – Что не приблизитесь больше к этому дому, если только я сама вас не позову!

– Мадам, ради вас же… – простонал потрясенный шевалье.

– Дайте слово! – приказала белая дама. – Вы человек чести? Ваше слово, я жду!

Юноша вздохнул и произнес с глубоким поклоном:

– Что ж, я клянусь исполнить вашу просьбу!..Кто бы вы ни были…невзирая на вашу рану, невзирая на все, я не могу допустить, чтобы дама напрасно взывала к чести шевалье де Капестана!

– Очень хорошо! – величественно промолвила Виолетта. – Я позову вас, когда вы мне понадобитесь.

С этими словами белая дама начала медленно подниматься по лестнице, и вскоре ее фигура растворилась в сумраке коридора. Капестан в полном смятении выскочил из дома и, подбежав к постоялому двору «Сорока-воровка», принялся из всех сил колотить в дверь.

К великому удивлению шевалье, ему открыли почти сразу. Но его ожидал еще больший сюрприз: в дворянине, отпершем дверь, он узнал маркиза де Сен-Мара, с которым поссорился несколько часов назад. Капестан инстинктивно надвинул шляпу на глаза…

Перед ним действительно стоял маркиз де Сен-Мар, до смешного похожий на него самого. Капестан кутался в фиолетовый плащ – и у Сен-Мара был точно такой же! Шевалье облачился в таинственном замке в колет и штаны стального цвета – и Сен-Мар был одет в тот же костюм! На голове у шевалье была серая шляпа с красным султаном – точь-в-точь как у Сен-Мара!

– Вы сильно запоздали! – сказал молодой маркиз. – Наконец-то! Дорогу вы знаете, не так ли? Собрание началось уже час назад. Кстати, сударь, на вашей шпаге, разумеется, есть отметина?

– Дьявольщина! – прошипел Капестан. Действуя наугад, он выставил из-под плаща шпагу. Бросив быстрый взгляд на эфес, Сен-Мар произнес:

– Очень хорошо! Идите быстрее.

Капестан зашагал по указанному ему коридору, в конце которого виднелась дверь. Открыв ее, шевалье оказался в пустой комнате. Но из-за следующей двери до него донесся шум голосов. Подойдя поближе, он остановился.

– Подсматривать в замочную скважину? – прошептал юноша. – Фи! А если войти, убьют. Вернуться назад? Расспросов не оберешься! А-а, была не была! Вперед!

И шевалье распахнул дверь… В комнате, в которую он попал, находилось около двадцати человек. Все были одеты совершенно одинаково: колеты и штаны стального цвета, фиолетовые плащи, серые шляпы с красными султанами. Возглавляли собрание трое дворян, сидевших на возвышении.

Когда шевалье вошел, все головы повернулись к нему, затем присутствующие вновь обратились в слух, ибо один из вожаков держал патетическую речь.

Капестан заметил, что большинство людей в комнате было в масках. Никто не удивился приходу шевалье и не спросил, как его зовут. Из этого юноша заключил, что участники собрания не были знакомы друг с другом – и, следовательно, костюма, а также таинственной метки на шпаге было вполне достаточно для того, чтобы попасть на это сборище. Поклонившись, Капестан сел. Как раз в этот момент человек на возвышении закончил свою речь, которую шевалье не слышал. Зато он прекрасно услышал, как его соседи, исступленно аплодируя, закричали во все горло:

– Да здравствует граф Овернский, герцог Ангулемский! Да здравствует Карл X!

– Карл X? – пробормотал юноша. – А как же наш государь Людовик XIII? Насколько мне известно, он еще жив…

Карл Ангулемский лучился счастьем. Кожа его отличалась той нездоровой белизной, что возникает после долгих лет, проведенных в заключении; и в самом деле, внебрачный сын Карла IX всего лишь год назад бежал из Бастилии, куда его заточил Генрих IV, дабы избавиться от бесконечных интриг и заговоров докучного родственника.

Двое других мужчин на возвышении улыбались весьма натянутыми улыбками. Сидевший справа, поднявшись, провозгласил:

– Я, принц де Жуанвиль, герцог де Гиз, клянусь, что готов, невзирая на неоспоримые права на трон, завоеванные моим отцом Генрихом Меченым для Лотарингского дома, представителем коего я являюсь, подчиниться решению собравшихся здесь дворян. Вместе с ними я говорю: да здравствует Карл X!

– Герцог де Гиз! – прошептал потрясенный Капестан.

Затем поднялся тот, что сидел слева от графа Овернского. Кусая губы от зависти, он произнес:

– Я, Генрих Бурбонский, принц Конде, хотя и принадлежу к королевскому роду, хотя и ношу на своем гербе три лилии, но готов согласиться со сделанным здесь выбором и приветствовать герцога Ангулемского в качестве нашего законного государя.

– Принц Конде! – выдохнул Капестан. Овация, вызванная заявлениями герцога де Гиза и принца Конде, постепенно стихла, и герцог Ангулемский выступил на шаг вперед.

– Господа, – сказал он, – своими словами мои прославленные кузены нанесли последний удар власти этого ничтожного королька, которого все мы считаем недостойным французского престола. Сердце мое преисполнено благодарности к благороднейшему отпрыску Лотарингского дома. Когда я взойду на трон, герцогу де Гизу будет наградой шпага коннетабля, и нет никого, кто бы мог носить ее с большим правом. Кроме того, ему будет дарован титул генерального наместника нашего королевства.

Это обещание было встречено одобрительным гулом. Гиз поклонился с ледяным лицом, словно ожидал гораздо большего.

– Что до моего прославленного кузена принца Конде, – продолжал граф Овернский, – то бескорыстие его может быть вознаграждено лишь титулом губернатора Гаскони, Гиэни и Наварры с дарованием всей полноты гражданской и военной власти.

При этих словах на губах принца Конде появилась тусклая улыбка. Он поклонился, а затем погрузился в глубокую задумчивость, вероятно, подсчитывая будущие доходы от налогов во вверенных ему провинциях.

– Что до вас, герцоги, графы, шевалье, – вновь заговорил Карл Ангулемский, – то вам я ничего не обещаю, ибо на все будет ваша воля. Я мечтаю быть лишь первым дворянином моего королевства, исполнителем ваших желаний. Итак, пусть каждый из вас к следующей нашей встрече составит список того, что хотел бы получить для себя и для своих близких, – я заранее все утверждаю.

Всеобщее ликование достигло апогея.

«Не подать ли и мне списочек?» – сказал Капестан самому себе.

– Господа, – продолжал герцог Ангулемский, – благодаря вашему решению со всеми раздорами покончено: отныне между мной и моими кузенами Гизом и Конде нет места соперничеству. Беру на себя торжественное обязательство чтить права и привилегии знати. Теперь нам пора расходиться. На следующем собрании, которое состоится в Париже в моем дворце двадцать второго августа, я извещу вас, с помощью каких мер, согласованных на тайном совете, намереваемся мы достичь нашей цели. Прежде всего нам необходимо избавиться от жалкой интриганки Марии Медичи и от ее презренного любовника Кончино Кончини; затем от этого негодяя Альбера де Люина и, наконец, от опасного честолюбца – герцога де Ришелье! Невозможно более терпеть, чтобы могущественные и высокородные сеньоры с трепетом склонялись перед властью этого прелата.

Тут голос графа Овернского зазвучал глухо, и в гробовой тишине, воцарившейся в комнате, тяжело упали зловещие слова:

– Вы узнаете, каким образом мы добьемся того, чтобы французский трон вновь стал свободным… Юный Людовик XIII приговорен… Ваше решение будет исполнено!

Побледневшие заговорщики содрогнулись, а герцог Ангулемский с мрачной торжественностью закончил:

– Как? Вы это узнаете. Но уже сейчас, господа, я могу, обнажив голову и преклонив колено, провоз гласить, подобно герольду: король умер!

– Да здравствует король! – угрюмо отозвались заговорщики, и каждый вытянул руку, словно присягал государю.

Харчевня «Сорока-воровка» вновь опустела. Герцог Ангулемский, найдя Сен-Мара у дверей, сжал его в объятиях:

– Дорогой мальчик, – прошептал он на ухо маркизу, – отправьте к своему благородному отцу верхового с известием, что вопрос о вашем браке с моей дочерью окончательно решен. Приходите ко мне через час, я познакомлю вас с невестой.

Сен-Мар побледнел. Сен-Мар вздохнул, прошептав какое-то имя – но не имя Жизель! А граф Овернский, выйдя с постоялого двора в сопровождении герцога де Гиза и принца Конде, направился к дому с привидениями. Поднявшись по лестнице вместе со своими спутниками, он крикнул:

– Эй, Бургонь, Рэмбо! Где вы?

В доме царила пугающая тишина.

– Жизель! – с тревогой воскликнул граф. – Господа, прошу прощения. Меня охватывает страх, я чувствую, что случилось какое-то несчастье. Ни звука! Доченька моя! Жизель!

Карл Ангулемский уже не был Карлом X… это был отец, потерявший голову от горя. Он метался по дому, зовя Жизель, и наконец оказался в комнате, где стоял накрытый для ужина стол. Быстро окинув взглядом сдвинутые приборы, разрезанный пирог и пустые бутылки, герцог, шатаясь, подошел к камину, схватил бумагу, приготовленную для совещания, мгновенно прочел расписку и испустил душераздирающий вопль:

– Здесь побывал какой-то негодяй… разбойник, бандит! Это он! О, сомнений быть не может! Человек по имени Капестан… это он похитил мою дочь!

И герцог Ангулемский рухнул на пол, как подкошенный…

Герцог де Гиз и принц Конде склонились над ним. Оба были очень бледны. Кто знает, какие мысли бродили в головах этих людей, мечтавших о троне? Они одновременно приподнялись, пристально глядя друг другу в глаза.

Вероятно, каждый из них угадал, о чем думает другой… и, вероятно, догадка эта была ужасной, ибо лица их покрыла мертвенная бледность. Первым решился заговорить Конде. Он спросил очень тихо, хриплым голосом:

– Вы согласны с тем решением, что было принято полчаса назад?

– Нет! – процедил сквозь зубы Гиз. – А вы?

– Нет! – глухо бросил Конде. – Если бы и мы могли сказать вслед за ним: король умер!

Гиз вновь склонился над распростертым на полу телом. Рука молодого герцога, словно повинуясь инстинкту, метнулась к поясу, за которым что-то поблескивало… Но в этот миг граф Овернский открыл глаза.

«Поздно!» – мрачно подумал Конде.

Гиз отпрянул; в следующую секунду граф уже стоял на ногах.

– Господа, – пробормотал несчастный отец, – простите мне мою слабость… эта мука невыносима!

– Вполне естественно, – отозвался Гиз. – У вас такая прелестная дочь!

– Она была бы лучшим украшением вашего двора, сир! – добавил Конде.

– Нет у меня больше двора и не называйте меня сиром! – произнес герцог Ангулемский. – Пока я не найду ее… пока не схвачу мерзавца, посмевшего оставить свое имя на этом листке бумаги… Пока этого не случится, я ни на что не способен… я про сто труп!

Он умолк, ибо его душили рыдания. «Стало быть, подписание договора откладывается», – подумал Конде.

Гиз, со своей стороны, размышлял:

«Я замешкался на какую-то секунду… возможно, это мгновение будет стоить мне короны!»

– Итак, наше соглашение мы подпишем позже, – продолжал граф Овернский. – Господа, невзирая на смертельный риск, я немедленно отправляюсь в Париж… я обшарю улицу за улицей, дом за домом, но этот Капестан умрет от моей руки… Я найду дочь!

Через десять минут герцог де Гиз и принц Конде, пустив лошадей в галоп, исчезли в ночи…

Глава 2

Тем временем шевалье де Капестан ворочался на своей скверной кровати в «Сороке-воровке». Воспользовавшись суматохой, возникшей при разъезде таинственных гостей, он проскользнул к себе. Разгоряченное воображение не давало ему уснуть. Юноша бормотал:

– Король умер… да здравствует король! Значит, они приговорили к смерти маленького короля! Они убьют его! Что же делать? Разоблачить заговорщиков? Чтобы я превратился в доносчика! Но как же остановить этого графа Овернского… О, я ненавижу его всей душой! Как же помешать ему расправиться с бедным малышом… с королем…

Но тут Капестана наконец сморил сон. Усталость взяла свое…

Однако уже через четыре или пять часов шевалье был на ногах. Осмотрев раны, полученные накануне, он пришел к выводу, что ни одна из них не помешает ему сесть на лошадь.

Затем он облачился в костюм, который раздобыл столь удивительным способом, и позвал хозяйку – а та, увидев его в великолепном наряде, даже вскрикнула от изумления.

– Похоже, вы удивлены, – промолвил шевалье. – Я объясню вам все в двух словах. Этой ночью ко мне являлась белая дама… она оказалась феей: едва дотронулась до меня своей волшебной палочкой, как я совершенно преобразился. Сколько с меня причитается? – добавил он, небрежно доставая из кармана горсть пистолей.

– Монсеньор, – пролепетала хозяйка, – умоляю простить меня за вчерашний прием. Но как мне было догадаться?.. Возможно, монсеньор окажет нам честь и пробудет у нас несколько дней? В округе нет постоялого двора лучше этого. Спросите у любого, кто такая Николетта, владелица «Сороки-воровки»…

– Имя сладкое и душистое, постоялый двор выше всяких похвал… но мне пора ехать, дражайшая мадам Николетта! – с обезоруживающей улыбкой заявил Капестан.

– Как? – переполошилась женщина. – Вы не отведаете жареных пескарей, только вчера выловленных из Сены? Таких вам больше нигде не подадут!

– Вы меня соблазнили! – вскричал, смеясь, шевалье. При виде встревоженной физиономии госпожи Николетты он мгновенно забыл все обиды. – Жареные пескари – это моя слабость… – со вздохом признался юноша.

Поняв, что прощена, госпожа Николетта присела в глубочайшем реверансе, а затем со всех ног кинулась на кухню. Вскоре шевалье уже сидел за столом в большом зале, поглощая превосходнейшую жареную рыбу и запивая ее сомюрским вином.

После всего того, что с ним случилось, Капестан яснее, чем когда-либо, сознавал: ему необходимо как можно скорее заручиться поддержкой всемогущего покровителя, которым должен стать для него Кончино Кончини, маршал д'Анкр. Но мысли шевалье постоянно возвращались к белой даме и Карлу Ангулемскому. Молодой человек догадывался, что между этими людьми существует какая-то таинственная связь. Но что их может объединять?! От «Карла X» и других заговорщиков юноша естественным образом переходил, логически рассуждая, к Людовику XIII, а от короля – к тому незнакомому сеньору, который пытался похитить девушку.

И тогда он вновь начинал думать о ней:

«Кто эта девушка? Как она красива! Увижу ли я ее хоть когда-нибудь? Но зачем мне ее видеть? Она, конечно, из такой знатной семьи, что мне на нее и глаз поднять нельзя. Надо поскорее забыть о ней…»

Около девяти часов утра Капестан, вскочив на Фан-Лэра, неторопливо двинулся в сторону Парижа. Шевалье с наслаждением вдыхал свежий утренний воздух, напоенный ароматами цветов и трав; юноша не замечал, что за ним на некотором расстоянии следует другой всадник. А тот сверлил спину Капестана злобным взглядом. Это был Ринальдо, правая рука Кончино Кончини!

– Езжай, – шептал Ринальдо, – езжай, дьявол, теперь ты от меня не уйдешь. О, какая сладкая месть нас ожидает!

Нет, Капестан не видел своего врага! А если бы и увидел, то вряд ли бы узнал. Шевалье и в голову не приходило, что за ним следят. В этот момент он был всецело поглощен воспоминаниями о своем недавнем прошлом, о своей такой еще недолгой жизни.

У него было счастливое детство, но в пятнадцать лет он потерял мать. Отец его, покрытый боевыми ранами и совершенно забытый Генрихом IV, которому помог взойти на трон, удалился в 1608 году в замок предков; состояния у старика не было, и единственному сыну он мог передать лишь свое умение владеть оружием да держаться в седле. Под руководством отца Капестан стал прекрасным наездником и искусным фехтовальщиком.

Что до нравственных основ воспитания, то отец внушил наследнику, что дворянин пробивается наверх доблестью и отвагой, а деньги берет там, где их находит. Старый вояка следовал в этом отношении обычаям времени и понятиям своего сословия.

Обученный таким образом, юный шевалье стал настоящим головорезом, бесстрашным и предприимчивым в осуществлении своих желаний. Отчаянный смельчак, задира и бретер, он представлял вечную угрозу для мужей и не терпел над собой никакой власти.

Вместе с тем он жаждал героических свершений, и ему случалось приходить на выручку слабым и обиженным. Хотя манеры его не отличались изысканностью, в нем чувствовалось природное достоинство.

Когда отец его умер, юноша решил испытать судьбу. В родовом замке ему было слишком тесно. Воображение шевалье уже рисовало Париж – единственное место, где, по понятиям молодого шевалье, можно было преуспеть.

Продав ковры, обстановку и драгоценности матери, он расплатился с отцовскими долгами, экипировался с ног до головы и не пожалел восьмисот ливров на покупку прекрасной лошади, которую назвал Фан-Лэром. Лишь это имя полностью соответствовало качествам великолепного коня, которого шевалье объезжал в течение двух месяцев, изучая достоинства и недостатки скакуна.

Отправившись в путь, Капестан первым делом завернул в замок старого друга своего отца; тот вручил ему рекомендательное письмо к маршалу д'Анкру, с которым был не только знаком, но и мог рассчитывать на признательность за оказанные некогда услуги.

Итак, Капестан устремился в Париж, на пути к которому мы с ним и встретились… Именно в тот странный день, когда мы познакомились с нашим героем, и начались его невероятные приключения.

…Когда Капестан подъехал к городским воротам, всадник, тенью следовавший за ним от самого Медона, уже почти нагнал его.

Но шевалье так ничего и не заметил…

Он решил спросить у первого же прохожего, где располагается резиденция маршала д'Анкра, ибо юноше хотелось поселиться поближе к своему будущему покровителю. Вокруг нарядного молодого сеньора сразу собралась небольшая толпа, но тут к нему приблизился всадник и с поклоном сказал:

– Если позволите, сударь, я провожу вас к дворцу маршала.

Этим всадником был не кто иной как Ринальдо!

Капестан, бросив оценивающий взгляд на незнакомца, увидел кривую улыбку и бегающие глаза. Этот человек ему не понравился. К тому же, если само предложение прозвучало вежливо, то в повадках всадника чувствовалась плохо скрытая наглость. Лицо юноши вспыхнуло.

– Тысяча благодарностей, – промолвил он с ледяной учтивостью. – При одном взгляде на вас понятно, какую неслыханную честь вы мне оказываете.

– Perbacco! – взревел Ринальдо.

– Corbacque! – отозвался Капестан. Но Ринальдо тут же опомнился.

«Ссора? – подумал он. – Я с ума сошел. Негодяй ускользнет от меня и в. случае победы, и в случае поражения.»

– Сударь, – проговорил он, силясь быть дружелюбным, – это честь не для вас, а для меня. Я не расстанусь с вами, пока вы не попадете туда, куда так стремитесь.

– О! Вы слишком добры ко мне, – произнес Капестан.

– Мы, парижане, всегда помогаем провинциалам… – выдавил из себя улыбку Ринальдо.

– Какое счастье для провинциала сразу же встретить великодушного парижанина из Сицилии, Калабрии или Ломбардии! – заулыбался в ответ шевалье.

«Per la Madonna! – злобно подумал Ринальдо. – За каждое из этих слов ты мне заплатишь пинтой крови. Терпение, терпение…»

И расхохотавшись, он добродушно заметил вслух:

– Вечно меня выдает этот проклятый выговор! Верно, я родом из Италии. Но хорошо знаю Париж. И никто не скажет, будто я оставил в затруднительном положении такого славного юношу. Тем более, что сам я направляюсь во дворец маршала д'Анкра…

Собравшиеся вокруг них горожане заулюлюкали.

– Едем, – закончил Ринальдо, – забудьте все, что мы друг другу наговорили, а я вас провожу, невзирая на свой итальянский акцент.

– Эх, сударь, – промолвил шевалье, в глубине души очень довольный благоприятным исходом дела, – пусть каждый из нас выговаривает слова по-своему. Я согласен считаться провинциалом, а вы будьте на здоровье парижанином – и речью, и манерами, и сердцем, и душой, ведь вы настоящий столичный щеголь от пера на шляпе до кончиков шпор!

– Дьявольщина! – пробурчал себе под нос Ринальдо, оглушенный этим потоком красноречия.

Но он, тем не менее, еще раз повторил свое приглашение, и оба всадника двинулись вперед стремя к стремени. Горожане провожали молодых людей криками, смысла которых наш искатель приключений не постигал, Ринальдо же, напротив, понимал все отлично, ибо поспешил пустить коня рысью. Одна улица быстро сменялась другой. Ринальдо слегка вздрагивал, но улыбался. Он старался еще более подчеркнуть природную горделивость своей осанки, надменно вскинув голову и уперев руку в бедро.

Когда же всадники повернули на улицу Турнон, в дальнем конце ее показалась толпа людей, настроенных отнюдь не мирно. При виде Ринальдо горожане сначала замолчали, а затем тишина сменилась оглушительными воплями:

– Смерть грабителям!

– Прибавим ходу! – пробормотал Ринальдо, бледнея.

– Легче сказать, чем сделать! – ответил шевалье. – Мы же передавим этих бедолаг. А против кого они так ополчились? – беззаботно поинтересовался он.

– Пусть передавим, зато пробьемся! – взревел Ринальдо. – Прочь с дороги!

Перед копытами взбешенных лошадей толпа отхлынула в сторону, а за спинами всадников сомкнулась вновь – словно волна, которую рассекал нос корабля. Удивленный всем происходящим Капестан нагнал своего спутника.

– Черт возьми! – произнес он. – А ведь они хотели поквитаться с вами!

Ринальдо не ответил: спрыгнув на мостовую, он ринулся на какого-то человека, решив, что тот был среди смутьянов. Схватив несчастного за горло, он зарычал:

– Я тебя видел среди этого сброда! Ты мне заплатишь за всех!

– Вы ошиблись! – завопил парижанин. – Ко мне! На помощь!

Больше он уже ничего не смог произнести, а только хрипел; Ринальдо, обезумев от ярости, выхватил кинжал… В этот момент кто-то резко отшвырнул подручного Кончини в сторону. Поднявшись с мостовой, Ринальдо увидел перед собой Капестана, подскочившего к нему одним прыжком.

– Стыдитесь, сударь! – воскликнул шевалье. – Этот малый безоружен…

– Да здравствует красный султан! – закричали горожане.

Ринальдо, посмотрев на них налитыми кровью глазами, перевел взгляд на своего молодого спутника, и лицо итальянца внезапно просветлело.

«Экая глупость! – мысленно произнес он. – Потерять его в ста шагах от дворца… от западни, откуда ему живым не выйти… О! Очень скоро я разочтусь с ним за все! Терпение!»

И, улыбнувшись с мрачным удовлетворением, Ринальдо сказал вслух:

– Клянусь Вакхом[3], вы тысячу раз правы! Ничего не могу с собой поделать, вспыхиваю, как порох! Проваливай, мужлан, тебе повезло. Но впредь мне не попадайся!

– Как тебя зовут? – спросил шевалье, приближаясь к бедолаге, с трудом приходившему в себя.

– Уф! – выдохнул тот, искоса поглядывая на Ринальдо, сразу навострившего уши. – Зовут меня Незадача, сударь, к вашим услугам.

– Нет уж, спасибо! – рассмеялся Капестан. – Лучше бы тебя звали Удача.

– Иногда меня называют и Удачей, – заявил изрядно потрепанный горожанин. – Но сегодня я именуюсь Незадачей…

– Будь по-твоему! – проговорил шевалье. – Только уноси быстрее ноги, дружище Незадача.

С этими словами юноша вложил горожанину в руку экю.

– Спасибо! – вскричал тот. – К вашим услугам, сударь.

Отбежав шагов на двадцать, он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на всадников: на того, кто хотел его зарезать, и на того, кто спас ему жизнь. А Капестан в эту минуту думал, что надо бы послать ко всем чертям сомнительного спутника, который нравился ему все меньше и меньше. Но тут Ринальдо остановился.

– Сударь, – сказал он, – вот и дворец маршала д'Анкра. Я – один из приближенных этого прославленного вельможи и взялся проводить вас лишь по тому, что вы, если судить по вашим словам, ищете себе могущественного покровителя. Всем известно, что я вернейший слуга великого человека, поэтому и вынужден был сносить оскорбления ничтожных людишек, недовольных новыми – и вполне справедливыми – налогами. Я немедленно представлю вас владыке французского королевства.

– Как? – пробормотал Капестан. – Но я же с дороги, весь в пыли…

– Это не имеет значения, юноша, – покровительственно улыбнулся Ринальдо. – Фортуна спешит к вам… ловите же свое счастье! Задержись вы на пятнадцать минут – и было бы уже поздно: маршал отправляется в длительное путешествие. Если вы любите опасности и битвы, за которыми следуют награды и почести, войдите вместе со мной в этот дворец, куда являются скромными просителями принцы, дипломаты, кардиналы… Здесь вы встретите всех мало-мальски заметных людей.

В следующий миг оба всадника спешились во внутреннем дворе, и два лакея в роскошных ливреях приняли у них лошадей. Капестан, опьяненный великолепием особняка, двинулся вслед за Ринальдо по большой мраморной лестнице.

Между тем Ринальдо успел подать лакею знак, и массивная тяжелая дверь тут же захлопнулась за ними.

Капестан ничего не заметил. Поднявшись вместе со своим спутником по монументальной лестнице, он прошел через несколько комнат, где толпились придворные и просители, затем через безлюдный зал и наконец оказался в совершенно пустом помещении с гладкими стенами. Ринальдо остановился.

– А теперь назовитесь, – распорядился он. Капестан сообщил свое имя и титулы. Ринальдо исчез. Шевалье, присмотревшись, обнаружил на стенах глубокие царапины, а на плитах пола темноватые пятна.

«О! – прошептал он. – Так здесь, значит, режут?!» И он ринулся к двери, через которую попал сюда: закрыто! Побежал к двери, в которую выскользнул Ринальдо: закрыто! Одним прыжком оказался у третьей двери в глубине этой комнаты: закрыто.

В эту минуту распахнулась та дверь, за которой исчез спутник шевалье, и выросший на пороге солдат швейцарской гвардии торжественно объявил:

– Монсеньор маршал, маркиз д'Анкр, ожидает господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана!

Юноша вздрогнул. Подозрения его тут же рассеялись, как дым, и шевалье твердым шагом вошел в кабинет всесильного фаворита.

Кончини был один. Он что-то писал, сидя спиной к посетителю, а тот, приосанившись, думал:

«Внимание, Капестан! У тебя есть шанс, не упусти его! От этого свидания зависит вся твоя карьера. Но прежде всего необходимо обезопасить себя от последствий стычки в Медонском лесу… нужно заручиться поддержкой могущественного покровителя, который сможет хорошенько припугнуть того незнакомого вельможу, что нападает на беззащитных девушек, того негодяя, что…»

Внезапно шевалье застыл, точно обратившись в камень. Кончини обернулся! И Капестан узнал в маршале д'Анкре того самого трусливого похитителя, которому нанес жестокое оскорбление и у которого вырвал из рук вожделенную добычу!

«Я погиб! – обреченно додумал юный искатель приключений. – Но пусть этот Кончини, этот разбойник с большой дороги знает, что Капестан ни перед кем не склоняет головы.»

И шевалье, гордо выпрямившись, надел шляпу. Это была откровенная бравада не без примеси некоторого фанфаронства.

– Вы узнаете меня? – ледяным тоном осведомился Кончини.

– Конечно, сударь, – ответил юноша. – Лица, подобного вашему, забыть невозможно. К тому же, я имел честь встретить вас при обстоятельствах, которые тоже… надолго врезаются в память.

Кончини смотрел на молодого человека. Маршал, казалось, изучал эту необычную физиономию – одновременно простодушную и лукавую, дерзкую и отважную. Во всех повадках юноши угадывалась безумная смелость и неукротимая решимость.

«Храбрец? – спрашивал себя Кончини. – Без всякого сомнения. Из человека с такими задатками может выйти превосходный наемный убийца! Ринальдо пожелтеет от злости, но тем хуже для него! Раз я способен забыть наглость этого юного нахала, то придется это сделать и Ринальдо! Над моей головой сгущаются тучи. Слуги уже не могут показаться на улице в ливреях моих цветов. Люин полностью прибрал к рукам короля. Гиз в любую минуту готов нанести удар из-за угла. Конде показывает зубы. Ангулем вербует сторонников. Скоро, очень скоро, быть может, уже завтра, мне понадобятся бесстрашные сердца. Людей такой закалки, как этот, немного… Отомстить можно и позднее, а пока лучше купить его!»

– Сударь, – проговорил маршал, – вы учинили блистательный разгром моего отряда. Тому, что вы вытворяли верхом на коне, мог бы позавидовать и кентавр[4]…

«Уж не снится ли мне все это?» – подумал ошеломленный Капестан.

– Мне понравилась ваша доблесть, – продолжал Кончини, – и я решил еще раз взглянуть на вас, прежде чем отправить на эшафот.

– Ах, вот как! – воскликнул шевалье. – Ну что ж, в добрый час! А то я уж начал было удивляться…

– Молчите, сударь! – оборвал его Кончини. – После ваших подвигов в Медонском лесу у вас не должно быть никаких сомнений в том, какая судьба вас ожидает. Министров короля не оскорбляют безнаказанно. Вмешательство в дела государственной важности стоит головы. Защитить от нападения прелестную девушку – что может быть прекраснее? Но эта прелестная девушка – опасная заговорщица! И если кто-то препятствует аресту дочери злоумышленника и ставит тем самым под угрозу жизнь короля, то такой человек, сударь, обязан готовиться к встрече с карающим мечом палача!

– Я готов! – решительно заявил Капестан.

– Вот приказ, только что подписанный мною. Читайте! – распорядился маршал д'Анкр, протягивая юноше бумагу.

– Благодарю за великую милость. Я, стало быть, узнаю заранее, какая смерть меня ждет! – воскликнул шевалье, хватая листок.

Он принялся читать, и лицо его вспыхнуло. На бумаге было начертано:

«Приказываю господину де Лафару, королевскому казначею, выплатить по предъявлении означенного документа пятьдесят тысяч ливров Адемару де Тремазану, шевалье де Капестану.»

– Монсеньор, – пробормотал юноша, – я побежден!

– Ты будешь служить мне? – требовательно спросил Кончини.

– Располагайте моей жизнью! – воскликнул Капестан, кланяясь с искренней признательностью.

– Прекрасно! Теперь слушай меня, – проговорил маршал. – Будь предан мне – и твое будущее обеспечено… Готов ли ты с той же отвагой встретить опасность, с какой собирался взойти на эшафот?

Ослепленный видениями грядущей славы, Капестан пылко произнес:

– Приказывайте, монсеньор!

– Эта девушка… Ты с ней знаком? – осведомился Кончини.

– Нет, монсеньор, – покачал головой шевалье. – Я даже не знаю ее имени!

– Стало быть, ничто тебя с ней не связывает? – уточнил маршал.

– Ничто! – ответил молодой человек, подавив грустный вздох.

– Хорошо! – хищно улыбнулся Кончини. – Вот тебе первое поручение: отправляйся на улицу Дофин. На углу набережной ты увидишь особняк; он выглядит совсем заброшенным… Ты станешь следить за этим домом. Возьмешь столько людей, сколько тебе нужно. Быть может, уже завтра в этом особняке появятся люди: их надо будет схватить. Завяжется бой… и в суматохе ты нанесешь одному из злоумышленников тот замечательный удар шпагой, после которого не успеваешь даже сказать «аминь». Этот человек – мой смертельный враг, отец заговорщицы, граф Овернский, герцог Ангулемский!

«Она дочь герцога Ангулемского! – промелькнуло и голове у ошарашенного шевалье. – Мне приказывают убить отца той, которую я люблю больше жизни!»

Кончини пристально взглянул юноше в глаза.

– Ты видишь: я посвящаю тебя в государственную тайну, Капестан… – медленно проговорил маршал. – Ты уже завоевал мое доверие.

– Вы хотели сказать – презрение? – воскликнул молодой человек.

– Что такое? – изумленно вскинул брови Кончини.

Капестан, разорвав на четыре части приказ, предписывавший казначею выплатить новоявленному слуге маршала пятьдесят тысяч ливров, швырнул обрывки под ноги Кончини, после чего скрестил руки на груди и промолвил:

– Где ваш палач? Где эшафот? Вы вознамерились сделать из меня шпиона и наемного убийцу?! Если бы здесь оказался сеньор де Тремазан, мой отец, он бы строго спросил с меня за то, что вы еще живы… ибо вы посмели думать, что сможете купить за пятьдесят тысяч ливров честь шевалье де Капестана! Но я ответил бы достойнейшему из людей: «Отец, я не буду марать о главаря бандитов свою шпагу!»

– Мерзавец! – проверещал Кончини дрожащим голосом.

– Господин маршал, – продолжал Капестан, – я обязан дать ответ на ваше гнусное предложение. Вот он!

И с этими словами шевалье швырнул Кончини в лицо свою перчатку.

Маршал пронзил его убийственным взглядом, взмахнул рукой, словно грозя юноше всеми земными и небесными карами, хотел позвать слуг, но с мертвенно белых губ сорвалось лишь хриплое рычание.

Тогда Кончини разразился жутким смехом, и Капестан содрогнулся. Понурив голову, он начал горько упрекать себя:

«Зачем я это сделал? Зачем сразу выложил маршалу все, что я о нем думаю? Ах, проклятый мой язык! Разве не мог я схитрить, чтобы выбраться отсюда? А уж затем откровенно высказать все в письме?»

В этот миг надменный голос объявил.

– Аудиенция господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана окончена!

– Аудиенция? – прошептал ошарашенный шевалье, которому опять показалось, что он грезит.

Осмотревшись, Капестан обнаружил, что маршал д'Анкр исчез. Зато у двери, через которую юноша не так давно попал в кабинет, возник тот самый страж, что проводил шевалье к Кончини.

– Значит, – растерянно переспросил Капестан, – моя аудиенция окончена? И я могу уйти?

– Да, сударь, именно так, – величественно ответил швейцарец.

– Отлично! – вскричал юноша. – Вот тебе два экю, дружище…

И, облегченно вздохнув, Капестан протянул стражу две серебряные монеты; тот неспешно опустил их в карман.

– Но покажи мне дорогу… – обратился к швейцарцу шевалье. – Я не знаю, как отсюда выбраться.

– Легко! – откликнулся страж. – Откройте эту дверь. Пройдите по коридору. Спуститесь по маленькой лестнице – и окажетесь во дворе.

Шевалье покинул кабинет и снова попал в пустую комнату с выложенным плитами полом, в которой дожидался приема; тут юноша обернулся, чтобы задать стражу еще один вопрос, но дверь кабинета уже захлопнулась. На лбу Капестана выступил холодный пот. Охваченный ужасными подозрениями, шевалье бросился к указанной ему двери – именно ее он безуспешно пытался открыть перед свиданием с Кончини.

Но в следующий миг в сердце юноши вновь вспыхнула надежда. На сей раз дверь распахнулась! Шевалье ступил за порог и тут же отпрянул: в узком темном коридоре стоял человек. Это был Ринальдо!

Подручный маршала шагнул вперед. На губах его играла ядовитая улыбка, лицо было наглым, а взгляд. – презрительным.

– Входите, господа, входите, – произнес он. – Я должен представить вам господина Адемара де Тремазана, шевалье де Капестана, с которым вы слегка повздорили в Медонском лесу.

В пустую комнату ворвались пятеро мужчин. Последний из них резко захлопнул за собой дверь. Да, их было пятеро – крепких, вооруженных до зубов людей!

Капестан отступил в угол комнаты, не сводя глаз со своих врагов, готовый в любую секунду обнажить шпагу. Убийцы встали перед ним в ряд… они были в благодушном настроении.

– Господин де Капестан, – сказал итальянец, – позвольте представиться: я синьор Ринальдо, а это господа де Базорж, де Монреваль, де Лувиньяк, де Шалабр и де Понтрай, которые сейчас будут иметь честь убить вас.

Капестан, поклонившись, ответил:

– Счастлив и польщен тем, что вижу, наконец, лица этих господ, поскольку в Медонском лесу разглядел только их спины. Так, значит, здесь вспарывают животы гостям Кончини?

– Этот юнец слишком болтлив, – промолвил Лувиньяк, – надо его прикончить без проволочек.

– Куда нам торопиться? – отозвался Монреваль. – Дадим ему время помолиться!

Капестан, выхватив правой рукой рапиру и зажав в левой кинжал, вскричал:

– Я к вашим услугам, господа палачи, подручные маршала убийц!

– Ого! – проворчал Шалабр. – Да он оскорбляет монсеньора!

– Может быть, отхлестать вас по щекам, как я поступил с вашим хозяином? – прорычал Капестан.

Он жаждал битвы. В ушах у него звенело, лицо пылало, перед глазами плыли красные крути. Нависшая над юношей смертельная опасность привела его в неистовство! Со свистом рассекая воздух своей рапирой, беспощадной, словно жало змеи, Капестан вызывал врагов на бой – и те, видя горящие глаза и бешеное лицо шевалье, выкрикивающего гневные слова и больше всего похожего на тугую пружину, каждую секунду готовую распрямиться, почувствовали невольный трепет.

– Эй! – пробормотал Понтрай. – Да этот олух выколет мне глаз! Как, ты сказал, его зовут, Ринальдо?

– Тремазан де Капестан! – ответил итальянец.

– Капестан? – ухмыльнулся Понтрай, вновь обретая утраченную было самоуверенность. – А может быть – Капитан? Ведь этот юнец – настоящий капитан из комедии, фанфарон и задира – и ему пора надрать уши!

– В таком случае, – прорычал шевалье, – я в гостях у Пульчинеллы!

– Полегче, синьор Капитан, вы слишком разгорячились, синьор фанфарон! – воскликнул Ринальдо. – Господа, сделаем-ка Капитану небольшое кровопускание!

И все шестеро молниеносно обнажили шпаги.

– Капитан? – прогремел шевалье. – Хорошо же! Согласен на Капитана! Я сумею прославить и это имя! Эй, Арлекин, Пульчинелла, Панталоне[5], берегитесь Капитана!

Прыгнув вперед, он взмахнул шпагой, с невероятной ловкостью крутанул ею в воздухе – и стальной хлыст рассек три физиономии разом. Раздалось три вопля: кричали Ринальдо, Шалабр и Базорж. Каждый из них схватился за окровавленную щеку. У каждого багровел на лице страшный рубец…

Наступила секундная пауза. Ошеломленные убийцы попятились. Затем, опомнившись, они вшестером бросились на Капестана, оглашая воздух яростными проклятиями. Зазвенели шпаги. Шевалье, подобно вихрю, перелетал из одного угла комнаты в другой, и каждый удар юноши достигал цели. У Ринальдо было кинжалом пропорото бедро. Понтрай дико выл, прижимая ладонь к выколотому глазу. Все было забрызгано кровью: стены, плиты пола, лица, руки. Бандиты, приведенные в смятение безумными прыжками своего противника, метались и кружились, сталкиваясь друг с другом и налетая на стены. Капестан был повсюду и нигде.

Он получил две раны в руку, у него кровоточило порезанное плечо, а на груди красовалась довольно глубокая царапина. Внезапно ослабев от потери крови, он опустился на колени; шпага выскользнула из онемевших пальцев, и юноша увидел, как сверкнули занесенные над ним кинжалы!

– Убейте его! Убейте! – хрипел раненый Ринальдо, силясь подняться.

– Прикончите его! – выл Понтрай.

– Смерть ему! – ревели четверо остальных.

И головорезы, еще сохранившие способность сражаться, ринулись на шевалье. Одна секунда могла решить исход схватки. Капестан, ценой нечеловеческого напряжения собрав последние силы, вырвал кинжал у одного из нападавших: теперь в каждой руке у юноши было по острому клинку, и, взмахнув ими, он пробил кровавую брешь в рядах атакующих, а затем с хриплым рычанием устремился вперед. Ему удалось прорваться к двери, ведшей в коридор…

– Держи его! Держи! – завопил Ринальдо. – Уйдет!

На сей раз итальянец сумел встать на ноги. Шалабр, Лувиньяк, Базорж и Монреваль бросились в коридор. В этот момент в комнате появился Кончини. Через открытую дверь он увидел в глубине коридора Капестана – живого и страшного в своей бешеной ярости! На лице маршала отразилось глубокое изумление, и он прошептал:

«Ах, как жаль! Если бы этот человек служил мне, я бы мог смело бросить вызов всему Парижу! Однако с этим юнцом необходимо покончить, иначе в один прекрасный день он проломит мне череп!»

Через несколько секунд Капестан добрался до лестницы, о которой ему говорил швейцарец, но, вместо того, чтобы помчаться вниз, во двор, начал подниматься наверх! Шевалье карабкался по ступеням из последних сил, чувствуя близкую погоню и постоянно оглядываясь назад. Наконец лестница кончилась – и Капестан увидел коридор, в глубине которого маячила распахнутая дверь.

– Проклятье! – взревел Лувиньяк.

Капестан уже был за дверью! И с грохотом захлопнул ее! Навалившись на створку всем телом, он почувствовал, что в бок ему воткнулся торчавший в скважине ключ… Шевалье повернул его и лишь тогда, испустив тяжелый вздох, рухнул на колени. Все поплыло у него перед глазами, и он лишился чувств. Совсем рядом бесновались разъяренные убийцы.

– Взломаем дверь! – вопили в один голос Монреваль, Базорж и Лувиньяк; кто-то из них пытался просунуть в замочную скважину лезвие кинжала.

– Не стоит, – произнес Кончини, с ужасной улыбкой приближаясь к своим людям…

Эта сцена разыгрывалась всего в нескольких шагах от покоев, где толпились многочисленные просители и придворные, добивавшиеся аудиенции у маршала д'Анкра. Но Кончини никого не принимал, с нетерпением ожидая, когда же Ринальдо доложит ему:

– Капестан мертв!

В блестящей разряженной толпе выделялась юная девушка, необыкновенно прелестная и изящная. Стоявший рядом с ней красивый и элегантный юноша, казалось, пожирал ее глазами.

– Господин де Сен-Мар, – кокетливо говорила она, – вы пожелали быть моим проводником в этом незнакомом для меня мире, так приступайте же к своим обязанностям.

– Марион, – вздохнул маркиз, – если бы вы поощрили меня хотя бы одной улыбкой! Но будь по-вашему: с кого или с чего я должен начать?

– Допустим, с этого молодого епископа! Своей гордой осанкой и гибкой грацией он напоминает льва… – задумчиво произнесла девушка.

– Скорее уж – тигра! – прошептал Сен-Мар.

– Он не сводит с меня глаз, – продолжала Марион Делорм. – Как зовут этого бледного прелата?

– Епископ Люсонский, герцог де Ришелье, – мрачно сообщил маркиз.

– Епископ Люсонский? – воскликнула девушка, вздрогнув. – Проводите меня к нему, прошу вас!

– Жестокая! – побледнел Сен-Мар. – Представить вас человеку, который даже и не думает скрывать, какую страсть вы ему внушили! Никогда!

– Так-то вы служите мне? – промолвила красавица с чарующей улыбкой. – Неужели мне придется найти себе другого рыцаря?

– Нет! – пробормотал Сен-Мар. – Я повинуюсь…

Он подал руку Марион Делорм, и оба направились к Ришелье, смотревшему на них… Его горящие глаза буквально впились в Марион Делорм. А та думала:

«Все ослепительные надежды я отдала бы за то, чтобы снова увидеться на берегу реки Бьевр с великолепным всадником, с моим гордым шевалье… пусть немного потрепанным и слегка худосочным! Любить его и быть любимой! О! Капестан, мой отважный рыцарь, где же вы?»

Именно в этот момент Кончини жестом остановил своих подручных, готовых взломать дверь, за которой скрылся шевалье.

Кончини шепотом отдал какой-то приказ Монревалю, пострадавшему меньше других. Монреваль задрожал, но, подчиняясь повелению своего господина, бросился вниз, тогда как остальные с любопытством ожидали, что за всем этим последует. Монреваль вернулся в сопровождении нескольких человек, и при виде того, что эти люди несли с собой, наемные убийцы побледнели – они поняли! Один лишь Ринальдо хищно улыбался.

– Господа, – сказал Кончини ледяным тоном, – вы покончили со своим противником, теперь надо его похоронить! Пусть он будет замурован заживо!

На полу уже стоял чан с жидким цементом, лежали кирпичи и мастерки. Бандиты принялись за работу, и через час дверь исчезла. Другого выхода из коридора, в котором пытался спастись Капестан, не было…

– Что скажешь о моей выдумке? – спросил Кончини, когда они с Ринальдо вернулись в кабинет.

– Гениально, монсеньор! – с восхищением откликнулся наперсник.

– Да, – задумчиво продолжал маршал, – я позаимствовал эту идею у Екатерины Медичи: она приглашала к себе тех, кто ей сильно докучал, заводила в какой-нибудь укромный уголок, а потом, приказав замуровать дверь, забывала о своих недругах…

– Покойная королева знала толк в подобных делах, – с уважением промолвил Ринальдо. – Однако, монсеньор, прошу позволить мне удалиться. У меня распорото бедро, нужно сделать перевязку.

– Обратись к Эроару, – посоветовал Кончини.

– Королевскому врачу? Я ему не доверяю, – покачал головой Ринальдо. – Пойду к Лоренцо, торговцу травами с моста Менял.

– Ну что ж, ступай, – согласился маршал. – А мне, Ринальдо, предстоит встреча, которая страшит меня больше, чем десять Капестанов! – прошептал он. – Я должен увидеться с дочерью герцога Ангулемского! О, эта Жизель!

– Она пугает вас, монсеньор? – вскинул брови Ринальдо. – А хотите, я сделаю так, что она станет нежней газели и ласковее, чем горлица в пору любви?

– О! – закричал Кончини. – Если бы это случилось…

– В мире нет ничего невозможного, – насмешливо бросил Ринальдо. – Надо только хорошенько попросить торговца травами с моста Менял…

Через несколько минут Кончини, даже не вспомнив о многочисленных просителях, ожидавших его, завернулся в широкий плащ и вышел из дворца через потайную дверь. Оглядевшись, не следят ли за ним, он быстро направился к монастырю Босоногих кармелитов. За садом, возделанным руками почтенных отцов, располагалась пустынная улочка с редкими домами. Она называлась проулком Кассе.

В глубине этого проулка находился небольшой изящный особнячок. Кончини вошел туда, едва чьи-то услужливые руки без всякого приказания распахнули дверь.

Когда маршал скрылся в доме, на углу между проулком Кассе и обителью кармелитов показалась какая-то женщина и тоже направилась к таинственному особнячку. Это была Леонора Галигаи, маркиза д'Анкр!

Жизели д'Ангулем не пришло в голову спросить, как зовут молодого незнакомца, столь бесстрашно вступившегося за ее честь. Для девушки он был Анри де Сен-Маром… Оставив его на поле боя, она пустила коня в галоп и к ночи добралась до загадочного дома в Медоне, где нашла своего отца, сильно встревоженного долгим отсутствием дочери. Жизель в двух словах успокоила Карла Ангулемского.

– Отец, я виделась с герцогом де Гизом и принцем Конде. Оба прибудут в условленное время на собрание. Когда с делами будет покончено, я расскажу вам, как по велению судьбы дочь ваша встретилась с маршалом д'Анкром… и Анри де Сен-Маром.

– Значит, ты его видела! – вскричал граф Овернский. – И ты уже любишь его, я уверен! Никаких препятствий больше не осталось. Я взойду на трон, если смогу объявить посланнику старого Сен-Мара, что сын его отныне и мой сын! Ведь я был прав, выбрав этого юношу тебе в супруги?

– Да, отец, вы были правы, – прошептала Жизель, залившись румянцем.

– Перед Богом, который нас слышит, клянешься ли ты в верности юному маркизу? – взволнованно спросил Карл Ангулемский.

– Да, отец, – трепеща, ответила красавица. Произнеся эти слова, смущенная девушка немедленно удалилась. Она поспешила в будуар, где ее ждала женщина лет тридцати – еще не утратившая своей красоты, с дивными серебристыми волосами, струившимися по плечам. При виде девушки в мутном полубезумном взоре женщины зажегся огонек разума.

– Доченька! – воскликнула Виолетта, герцогиня Ангулемская.

Но миг просветления оказался кратким, и несчастная горько зарыдала.

– Я хотела заснуть, но не смогла! – всхлипывала она. – Потому что боюсь темноты… Ночью ворвался ко мне негодяй, который преследовал меня своей мерзкой любовью! Ты должна это знать, Жизель! Так надо! Это случилось в Орлеане… городе, где ты родилась. Однажды я услышала рев толпы, гнавшейся за каким-то человеком. Его, конечно, убили бы, но он бросился к моей двери, словно моля о помощи и защите. Я приказала впустить его, хотя он внушал мне страх. Это был жалкий уродец, карлик, колдун… Я приютила его, а он меня предал… Ночью, похожей на эту, он подтащил лестницу к стене и показал окно моей спальни мужчине! А тот пылал омерзительной страстью… это был Кончини! Они сговорились, карлик и маршал! Кончини шел прямо на меня, а уродец хохотал! До самой смерти буду я слышать звон разбитого стекла и этот адский хохот! Кончини схватил меня за руки, и я лишилась чувств… Но карлик вернется! Он уже близко! Я знаю! Ко мне, Карл! На помощь!

Когда ужасный приступ безумия миновал, Жизель с большим трудом уложила Виолетту в постель и стала укачивать мать, словно ребенка, пока больная не заснула.

Герцог тем временем отправился на собрание заговорщиков. Жизель постаралась приготовить все к возвращению отца; Карл Ангулемский должен был прийти назад вместе с двумя гостями – герцогом де Гизом и принцем Конде. Когда с хлопотами было покончено, девушка села в кресло в большом зале на первом этаже и задумалась о своем спасителе, пока и ее тоже не сморил сон.

Тогда, словно безумное видение Виолетты стало явью, ночную тишину прорезал звон разбитого стекла. Хлопнуло распахнутое окно. Жизель, проснувшись, будто от толчка, увидела, что к ней приближается какой-то мужчина с отвратительной улыбкой на устах. Много лет назад Кончини смеялся в Орлеане. И тот же самый Кончини возник теперь перед Жизелью, продолжая смеяться! Он схватил ее, а в комнату уже ворвались двое его подручных. Из прихожей доносились крики слуг, шум борьбы! Жизель почувствовала, как ей связали руки, заткнули рот кляпом и куда-то понесли. Девушку бросили в карету, лошади понеслись вскачь, и тут все померкло у нее перед глазами, словно сама эта жуткая ночь приняла ее в свои объятия…

Глава 3

Когда шевалье де Капестан очнулся, ему сначала показалось, что он все еще находится на постоялом дворе «Сорока-воровка». Затем молодой человек начал припоминать последние события: свой приезд в Париж, встречу с Ринальдо и с бедолагой, которого юноша спас от кинжала итальянца-провожатого, аудиенцию у маршала д'Анкра, бесшумное появление убийц, яростную схватку, безумное бегство по лестнице и по коридору, отчаянный рывок к распахнутой двери, за которой юноша и укрылся, успев повернуть ключ в замке.

– Да, ничего не скажешь, – пробормотал шевалье, – я здорово влип… Экая незадача! Гм! Уж очень здесь темно… Может быть, они сунули меня в печь, полную золы? Или я уже в могиле? Занятно! Неужели я умер? Однако, по-моему, тогда бы ничего не слышал и не чувствовал. А я слышу и чувствую… Надо бы крикнуть что-нибудь для проверки…

– Вот незадача! – сердито гаркнул он.

– Что? – отозвался неясный далекий голос. Капестан не уловил этого ответа – но зато услышал самого себя и остался этим вполне доволен.

«Я не умер, – с полной уверенностью заключил он. – Слышу прекрасно»

Теперь пришло время проверить зрение. Мощным усилием воли Капестан заставил себя разлепить тяжелые веки – и обнаружил, что лежит в узком коридорчике, куда через щели между черепицами крыши проникал слабый свет.

С большим трудом поднявшись на ноги, Капестан оперся о дверь и вытер пот, струившийся по лбу.

Но лихая натура шевалье уже взяла свое, и он завопил во все горло:

– Клянусь Вакхом! Какая удача!

– Что? – повторил таинственный и далекий голос.

Однако Капестан не услышал его и на сей раз. Обернувшись к двери, он схватился за ключ… Ключ повернулся! Он потянул дверь на себя… Она отворилась!

Следующая секунда была для Капестана ужасной. В такие мгновения может разорваться сердце… Шевалье закрыл глаза.

– Замуровали! – прохрипел он. – Замуровали заживо! Я умру здесь от голода и жажды! Не так уж я ошибся: это и в самом деле могила. Только меня кинули в нее живым! О, как я хочу пить! Ужасная жажда жжет мне глотку огнем!

С этими словами Капестан отпрянул от кирпичной стены, наглухо закрывшей выход из коридора. Внезапно голова шевалье во что-то врезалась, и он упал на колени. В ту же секунду в коридорчике стало немного светлее; послышался такой звук, с каким по мостовой, подпрыгивая, катится камешек; затем наступила тишина – и вдруг, где-то очень далеко или очень глубоко, раздался звон – будто о булыжники разбилось глиняное или фаянсовое блюдо.

Присмотревшись, Капестан понял, в чем дело. Он сильно ударился головой о внутреннюю поверхность крыши с очень крутыми скатами и выбил кусок черепицы, который, соскользнув вниз, разлетелся на мелкие кусочки. Шевалье стоял на коленях под образовавшимся отверстием, откуда проникало немного света и веяло прохладой. Юноша почувствовал, как на лоб ему упала капля и, подняв глаза, увидел, что идет дождь. Моментально воспряв духом, шевалье потянулся к этим струйкам, с жадностью ловя губами драгоценную влагу… затем вскочил на ноги, выломал одну черепицу… другую! Вскоре он уже смог просунуть в дыру голову, с наслаждением подставив лицо ливню.

Однако, бросив взгляд на землю, шевалье понял, что надежды на спасение у него нет: спуститься по этой крыше было невозможно. В шестидесяти футах внизу находился небольшой дворик, мощеный булыжником. Иными словами, у молодого человека была лишь одна возможность избежать долгой и мучительной агонии – размозжить себе голову об этот самый булыжник!

– Ну уж нет, скотина! – воскликнул он. – Я не доставлю тебе такого удовольствия! С какой радостью ты бы пришел полюбоваться на мой труп! Но Капестан привык смело смотреть опасности в глаза! И ему еще улыбнется удача!

– Что? – произнес в третий раз таинственный голос.

И Капестан, наконец, услышал этот загадочный вопрос, в котором звучало искреннее изумление. Юноше даже показалось, что мелькнула чья-то странная голова с торчащими во все стороны космами.

Высунувшись из дыры в крыше, шевалье обнаружил, что двор обнесен высокой стеной, над которой торчит остроконечная кровля – и в самой середине этого шпиля вдруг отворилось крохотное оконце.

– Что? – воскликнул в свою очередь юноша с не меньшим удивлением, чем его таинственный собеседник.

Удивление шевалье было вызвано тем, что в окне показалась жутко всклокоченная голова с вытаращенными глазами.

– Скажите-ка, любезный! – крикнул Капестан.

– Потише! – прервала его голова. – Не орите так, сударь! Вы что, меня не узнаете?

– Так я с вами знаком? – понизил голос шевалье. – Хотя… Мне и впрямь уже доводилось видеть этот острый нос, этот рот до ушей, эти круглые глаза, а, главное, эти космы. Вспомнил! Ты – Незадача!

– Прошу прощения, сударь, – поправила голова, – сегодня меня зовут Удачей!

– Так ведь утром ты сказал, что твое имя Незадача?

– Это было вчера, когда вы меня спасли, – объяснил патлатый. – Тогда я был Незадачей. Теперь же зовусь Удачей.

– Значит, мы встретились вчера? – изумился Капестан. – Выходит, я проспал весь день и всю ночь? А что ты здесь делаешь? – поинтересовался он.

– Я у себя дома, – с достоинством ответил горожанин.

– У себя дома? – переспросил юноша. – Стало быть, ты живешь во дворце Кончини?

– Это вовсе не дворец маршала д'Анкра, – обиделся патлатый. – Я у себя, иными словами, в самой верхней мансарде дома, который стоит последним в тупике Маладр, что выходит на улицу Гарансьер… но вы, сударь, вы-то что делаете здесь, на этой крыше – да еще под проливным дождем?

– Что я здесь делаю? – усмехнулся Капестан. – Я подыхаю, вот что я делаю! Сначала мерзавцы едва не зарезали меня, а потом замуровали в коридоре… так что если я не умру от потери крови, то протяну ноги от голода и жажды.

– Это что ж – с вами так обошлись люди Кончини? – захлопал глазами патлатый.

– Именно, черт побери! – воскликнул шевалье.

– Какая удача! – возликовал обитатель мансарды. – А я думал, вы служите маршалу д'Анкру… ведь вы были вместе с подлецом Ринальдо. Положитесь на меня. Я из Перигора… мы, перигорцы, из любого положения умеем найти выход. К тому же, я воевал в армии великого Генриха IV… и вообще, сегодня – один из тех дней, когда я зовусь Удачей… а значит, вам тоже повезло!

С этими словами голова исчезла, и окно закрылось. Капестан, изрядно промокнув, отошел от отверстия в крыше. Юноша был ошеломлен неожиданной встречей, но в сердце его затеплилась надежда, а вместе с ней и жажда жизни. В первую очередь шевалье занялся своими ранами: разорвав рубашку на полосы и намочив их под струями дождя, он кое-как перевязал руку и плечо.

Подобно всем тогдашним искателям приключений, Капестан имел некоторые познания в хирургии. Поэтому он быстро определил, что ни одна из полученных им царапин большой опасности не представляет. Конечно, его лихорадило, он испытывал жгучую боль, но даже перевязка на скорую руку уже принесла заметное облегчение.

В Париже быстро темнело. Капестан улегся в углу сумрачного коридора в надежде обрести минутное забвение. Однако сон не шел: перед глазами юноши кружились какие-то безумные видения, он что-то невнятно бормотал и ворочался с боку на бок.

– Вот те на! – произнес вскоре Капестан. – Теперь мне будут докучать еще и мухи! Обнаглели совсем! Уже на нос садятся. У-у, сейчас я тебя поймаю!

Окончательно проснувшись, юноша схватил то, что щекотало его по лицу. Но это оказалась вовсе не муха, а тоненькая веревочка, которая свисала из отверстия в крыше.

– Удача! – радостно вскричал шевалье, догадавшись, что веревку спустил обитатель соседней мансарды.

– Удача! – улыбаясь, повторил молодой человек.

– Нет! Сегодня вечером опять Незадача! – отозвался горожанин. – Но это неважно. Тяните за веревку… осторожнее! Главное, не упустите свой конец! Ну, тяните же!

Капестан стал тянуть, и внезапно к нему в руки упал мешок, привязанный к веревке. С бьющимся сердцем юноша заглянул в него и увидел кусок ветчины, пирог и бутылку вина. Шевалье издал восторженный вопль, с каким потерпевший кораблекрушение мог бы встретить пищу, свалившуюся с неба. Осушив одним глотком половину бутылки, Капестан накинулся на ветчину и пирог. Когда вино было выпито до последней капли, а от ветчины с пирогом не осталось и следа, молодой человек почувствовал себя сильным, как Самсон[6].

– Что ты сейчас делаешь, Удача? – крикнул он соседу.

– Тоже ужинаю, сударь… – отозвался тот. – Как вам пирог?

– В жизни не едал ничего вкуснее! – засмеялся Капестан. – Спасибо, Удача!

– Говорю же вам, Незадача! – донеслось из мансарды. – Целых три месяца я тешил себя надеждой, что на первую же монету, ниспосланную мне свыше, я куплю себе пирог. И вчера вы дали мне экю. Но у вас такой хороший аппетит… – горько вздохнул патлатый. – А я поклялся, что буду верен вам до самой смерти! Словом, пирог я отправил вам, а сам жую корку черствого хлеба, но пытаюсь представить себе, что это кусок пирога.

Капестан был тронут.

– Сударь, – продолжал горожанин, – это еще не все. Тяните за веревку… тяните сильнее!

– Второй пирог? – изумился шевалье.

– Нет, сударь, доска, – ответил патлатый. – Тяните. Держите крепче.

Шевалье послушно дернул за веревку – и увидел, как из оконца мансарды к нему поползла прочная длинная доска, которую осторожно придерживал сосед. Вскоре один конец доски уперся в отверстие над головой Капестана, а второй лег на подоконник мансарды.

– А теперь – вперед! – вскричал горожанин. Капестан содрогнулся при мысли, что придется пройти по этим шатким мосткам на высоте шестидесяти футов над землей. Однако, расширив отверстие в крыше, он без колебаний ступил на доску и бесстрашно двинулся вперед. Через несколько секунд шевалье влез через окошко в мансарду, а его спаситель, открыв дверь, выходившую в длинный коридор, положил на место доску с веревкой; все это он позаимствовал у плотников, чинивших крышу и хранивших здесь свой строительный инвентарь.

Затем патлатый зажег огарок свечи. Капестан огляделся и увидел, что в крохотной комнатушке из мебели наличествовали только большой сундук да табуретка. Сундук его заинтриговал.

– Это что такое? – спросил шевалье.

– Моя спальня и столовая, – ответил горожанин. – Когда меня клонит ко сну, я открываю сундук и зарываюсь в сено, которым он набит. А перед едой захлопываю крышку и накрываю на стол. Сегодня утром, выбравшись из своей спальни, я залез на табурет, чтобы посмотреть на небо, и тут мне по казалось, будто кто-то стонет во дворце моего соседа, прославленного маршала д'Анкра. Я навострил уши, но ничего нельзя было разобрать в этих моно тонных жалобных звуках; я уж собрался было слезть с табуретки, однако вдруг услышал свое имя – вроде бы из того же самого места, откуда доносились охи и вздохи. Словом, я решил остаться на посту. Тут изнутри пробило крышу – будто снарядом, выпущенным из катапульты, а из отверстия вылезла голова – ваша голова, сударь. Ну, что было дальше, вы знаете, – закончил свой рассказ обитатель мансарды.

– И ты меня выручил! – воскликнул Капестан. – Просто спас мне жизнь! Спасибо, дружище Незадача.

– Простите, сударь, – возразил тот, слегка покраснев. – Поскольку я имел честь помочь вам, то хочу сегодня зваться Удачей.

– Послушай, – промолвил шевалье, – если нам придется провести некоторое время вместе, то уж будь добр, скажи мне сразу, какое имя выбираешь на ближайшие дни.

Почесав в затылке, горожанин промолвил:

– Признаюсь вам сударь: меня зовут Коголен.

– Теперь еще и Коголен! – схватился за голову шевалье. – Но почему Коголен?

– В нашем семействе это имя переходит от отца к сыну, – терпеливо объяснил патлатый.

– Положительно, у тебя слишком много имен! – вздохнул молодой человек.

– Но сердце у меня одно! – вскричал Коголен. – И оно будет верным вам до самой смерти!

– Коголен, ты славный малый, – похлопал его по плечу Капестан. – Но скажи мне, что ты поделываешь в жизни?

– Ищу удачу, сударь, – ответствовал патлатый.

– Надо же! – изумился шевалье. – Вообрази, я тоже ищу удачу!

– Вы найдете ее, сударь, – уверенно заявил Коголен. – Я это вижу по вашему лицу, да и по вашей хватке тоже.

И обитатель мансарды принялся обрабатывать раны шевалье имеющейся у него целебной мазью. Когда же Капестан выразил удивление подобной запасливостью, горожанин пояснил:

– Сударь, мне довелось быть в услужении у аптекаря, который выставил меня за дверь, потому что супруга его начала строить мне глазки. Но я, сказав последнее прости аптекарям обоего пола, прихватил с собой кое-какие пузыречки и флакончики – так, на память… А теперь, если желаете, я готов уступить вам на сегодняшнюю ночь свою спальню.

Капестан, ослабевший от потери крови и захмелевший от выпитого вина, немедленно рухнул в сундук. Сено показалось юноше мягче пуховой перины, и он сразу же уснул.

Открыв глаза, когда было уже совсем светло, шевалье обнаружил, что лихорадки нет и в помине, что передвигаться он может, почти не морщась от боли, и что у него разыгрался зверский аппетит.

– Коголен, – сказал он, – хочешь поступить ко мне на службу?

– Хочу ли я, сударь? – воскликнул горожанин. – Да мне просто счастье привалило!

– Прекрасно! – кивнул Капестан. – Потом я объясню, что тебе придется делать. А пока возьми эти пять пистолей.

– Пять пистолей! – вскричал Коголен. – О, сударь, позвольте мне хотя бы на сегодняшний день взять имя Удача!

– Итак, держи эти пистоли – и отправляйся на барахолку, – распорядился молодой человек. – Прихвати с собой мою разодранную одежду и подбери мне по мерке новый костюм. Сам тоже приоденься, как подобает слуге шевалье де Капестана. Ступай и не забудь раздобыть еды на обед.

В восемь часов утра Капестан в новом наряде и совершенно преобразившийся Коголен спустились из мансарды на улицу. Шевалье сказал:

– Забирай все, что у тебя есть ценного и прощайся со своей конурой. Отныне ты будешь находиться при мне.

– Единственная ценность, которой я обладаю, – это моя собственная персона, – ответил Коголен.

– Тогда пошли, – ухмыльнулся Капестан. – Но заруби себе на носу: на улице следуй за мной в трех шагах, если я пеший, в шести – если я верхом, – строго проговорил он. – Все должны видеть, что ты мой слуга. Говорить можешь, только если я тебя спрашиваю.

И Капестан двинулся на поиски постоялого двора, намереваясь поселиться там вместе с Коголеном.

Дойдя до улицы Вожирар, он машинально повернул направо, иными словами, туда, где дома попадались все реже, а сама улица за монастырем Босоногих кармелитов становилась похожей на проселочную дорогу. Неторопливо шествуя в сопровождении Коголена, шевалье вдруг услышал за спиной стук копыт и, обернувшись, увидел всадника, который поднимал лошадь на дыбы, пускал ее то рысью, то галопом, заставлял поворачивать и пятиться – словом, совершал все то, что обычно делают, сев на незнакомого коня.

– Это Фан-Лэр! – прошептал Капестан, вздрогнув от радости и гнева. – Его прибрал к рукам… можно сказать, опозорил один из тех негодяев, что пытались убить меня!

Действительно, шестеро наемных убийц маршала д'Анкра разыграли в карты лошадь, стоявшую в конюшне. Удача улыбнулась Монревалю: став новым «законным» обладателем Фан-Лэра, он вывел коня на прогулку, чтобы получше изучить его повадки.

Внезапно послышался какой-то странный свист. Фан-Лэр резко остановился. Монреваль пришпорил лошадь, но она лишь негодующе тряхнула головой и застыла на месте.

– А! – прошипел Монреваль. – Ты такой же упрямец, как твой бывший хозяин?

Вновь раздался свист, прозвучавший немного по-другому. Фан-Лэр начал пятиться. На третий свист он двинулся вперед, взбрыкивая при каждом шаге.

Монреваль разразился проклятиями. Фан-Лэр вставал на дыбы, исполняя фантастические пируэты, кружил и метался из стороны в сторону, словно обезумев, лягался и вскидывал крупом, пытаясь сбросить всадника. Монревалю не удалось усидеть в седле: взлетев в воздух на десять футов, он шлепнулся на мостовую и остался лежать без движения.

А Фан-Лэр тут же с радостным ржанием устремился к Капестану. Шевалье, обхватив обеими руками голову благородного животного, поцеловал его в ноздри; затем легко вскочил в седло, даже не взглянув на Монреваля, чтобы узнать, жив тот или расшибся насмерть.

– Сударь! – закричал Коголен. – Мне идти в трех шагах или в шести? Вы верхом, но я-то пеший…

– Неважно, следуй за мной! – распорядился шевалье.

Через триста метров Капестан остановился возле гостиницы довольно непрезентабельного вида.

– «Генрих Великий», – промолвил шевалье, задрав голову и рассматривая вывеску, где красовалась фигура, которую, видимо, следовало считать изображением покойного короля. – Судя по названию, это весьма достойный постоялый двор.

Спешившись, молодой человек завел коня во двор, и к юноше тут же устремился лысый толстяк с колпаком в руке.

– Как тебя зовут? – спросил шевалье.

– Мэтр Люро, к вашим услугам! – поклонился хозяин гостиницы. – Мой пирог с начинкой из жаворонков произвел фурор в Лувре!

– Так вот, мэтр Люро, мне нужна комната для меня, каморка для моего слуги, место в конюшне для моей лошади, – заявил Капестан. – Теперь слушайте внимательно. Если я увижу, что вы подсматриваете в замочную скважину, – отрежу уши. Если узнаю, что хвастаете честью, которую я вам оказываю, поселившись здесь, – вырву язык.

Хозяин принялся красочно расписывать свою скромность, клятвенно обещая, что словечка никому не проронит, а затем проводил Капестана в жалкую комнатку, к которой примыкала темная каморка.

«Это переодетый принц, не иначе», – подумал он.

– Монсеньор, – произнес мэтр Люро вслух, – это покои, достойные короля.

– Вы, часом, не гасконец, любезный? – осведомился шевалье.

– Нет, монсеньор, я из Нормандии, – ответил Люро.

– Очень хорошо. И во сколько вы оцениваете эти покои, достойные короля? – с некоторым беспокойством поинтересовался Капестан.

– За комнату, чуланчик и стойло для лошади – всего-навсего шесть пистолей в месяц, – объявил хозяин.

Комната, действительно, была лучшей на постоялом дворе, но больше двадцати ливров мэтр Люро за нее никогда не просил.

– Сударь, – сказал Коголен, едва толстяк скрылся за дверью, – позвольте мне отлучиться на четверть часа. Хочу выйти на дорогу.

– Коголен, ты открыл рот, хотя я тебя ни о чем не спрашивал, – строго заметил Капестан. – В следующий раз за подобную дерзость получишь трепку. Теперь говори, зачем тебе понадобилось выходить на дорогу?

– Как же сударь! – удивился слуга. – Я дождусь первого всадника и начну свистеть, как вы, чтобы лошадь сбросила седока и прибежала ко мне. Тогда я смогу сопровождать вас верхом.

– Превосходно, Коголен, – кивнул молодой человек. – Ступай, друг мой, попытай счастья, – милостиво разрешил он.

Окрыленный Коголен немедленно умчался. А шевалье, задумавшись, вскоре пришел к выводу, что среди стольких необычных событий лишь одно взволновало его по-настоящему – встреча с девушкой, которую он вырвал из лап Кончини.

– Она дочь герцога Ангулемского, – пробормотал Капестан, – и участвует в заговоре. Ничего нового Кончини мне не сообщил. Я сам видел Карла Ангулемского среди мятежных дворян, на собрании в «Сороке-воровке». Маршал хочет разделаться с герцогом. Так почему бы мне не предупредить этого благородного сеньора? Надо пойти на улицу Дофин… куда этот негодяй хотел меня послать, чтобы я убил главу заговорщиков… Пойти и сказать герцогу… Но что же я ему скажу?

При мысли о том, что он спасет герцога Ангулемского, Капестан возликовал, однако почти сразу помрачнел и понурился.

– Дочь герцога Ангулемского! – повторил он, на сей раз с горечью. – Стало быть, внучка короля и дочь одного из самых надменных вельмож Франции. Кто она – и кто я?

И все же шевалье твердо решил предупредить герцога о грозящей тому опасности. Тут в дверях появился Коголен и произнес просто:

– Сударь, уже полдень, и я велел мэтру Люро подать вам этот знаменитый пирог с начинкой из жаворонков…

– Полдень! – вздрогнув, прервал его Капестан. – Ведь в полдень меня ждет на постоялом дворе «Три короля» этот молодой вертопрах, маркиз де Сен-Мар. Он подумает, что я струсил! Дьявольщина! Коголен, мою шпагу! Коня! – вскричал юноша.

– Сударь, – жалобно промолвил Коголен. – У вас по меньшей мере полчаса в запасе. Когда близится обед или ужин, мой желудок всегда меня подгоняет. Вы можете безбоязненно отведать благородное творение мэтра Люро, а уж затем отправиться к «Трем королям». Клянусь, вы поспеете вовремя!

Вместо ответа Капестан приказал Коголену собираться. Тот, вздохнув, подчинился: оседлал и взнуздал Фан-Лэра, а затем вывел вторую лошадь – к немалому изумлению своего господина.

– Что ты делаешь, черт возьми? – воскликнул Капестан.

– Седлаю свою лошадь, чтобы сопровождать вас, сударь, – спокойно объяснил слуга.

– Лошадь? У тебя завелась лошадь? Когда же ты ее приобрел? – изумился шевалье.

– Час назад, сударь, – ответил Коголен. – Как вы помните, я, испросив у вас разрешения, вышел на дорогу и стал свистеть каждому проезжающему всаднику. Только все было зря: как я ни разливался на разные лады, ни один конь не пожелал сбросить своего седока. Я уже собирался вернуться в гостиницу, но тут к моей радости вот этот рыжий жеребец остановился. К несчастью, оказалось, что его придержал сам всадник: он спешился, бросился на меня с палкой и начал охаживать, приговаривая, что научит меня, как себя вести. По его словам, я нанес ему своим свистом страшное оскорбление. Отдубасив меня, он спросил, отчего я решился на такую дерзость, и я тут же все ему рассказал. Тогда, сударь, этот человек – он оказался честным барышником из Вожирара – так вот, этот человек расхохотался и заверил меня, что если я свистну на особый манер, рыжий жеребец подойдет ко мне… а еще добавил, что уступит лошадь даром. Я свистнул, как он показал, рыжий жеребец подошел ко мне, и я отвел его на конюшню, а барышник отправился дальше пешком. Очень добрый человек, сударь, но с причудами: из чистого упрямства не хотел показать мне, как надо свистеть, пока я не выложил несколько пистолей, взятых из вашего кошелька.

– И сколько же ты ему дал? – осведомился шевалье.

– Пятнадцать, монсеньор, всего пятнадцать пистолей, – успокоил хозяина Коголен.

Капестан знал толк в лошадях. Бросив на рыжего жеребца оценивающий взгляд, он пробормотал:

– Сто пятьдесят ливров! В общем, не слишком дорого. Барышник обошелся с тобой по-божески, Сколько же осталось в кошельке? – поинтересовался юноша.

– Девять пистолей, сударь. Вы еще богаты, – улыбнулся Коголен.

Шевалье, вскочив в седло, взял с места в карьер и вскоре уже въезжал на улицу Турнон, даже не думая скрываться, а только лишь надвинув на глаза шляпу. Это была безумная отвага… Добравшись без помех до постоялого двора «Три короля», Капестан велел проводить себя к Сен-Мару и вошел в комнату маркиза в тот момент, когда пробило полдень.

– Браво! – воскликнул Сен-Мар. – Шевалье, наша точность воистину сродни вежливости королей…

– Вы в этом сомневались? – поднял бровь Капестан.

– Боже сохрани! Давайте сразу же обговорим условия нашего поединка, – предложил маркиз. – Ваше оружие?

– Назовите свое! – ответил Капестан.

– В таком случае рапира и кинжал! – заявил Сен-Мар.

– Отлично! – кивнул шевалье. – Любое оружие годится, было бы острие!

– Теперь время, – продолжал маркиз. – Сегодня, в три часа пополудни?

– Великолепно! – промолвил шевалье.

– За садами герцога Люксембургского? – спросил Сен-Мар.

– Согласен и на сады, – проговорил Капестан. Молодые люди, поклонившись, обменялись выразительными взглядами: каждый из них испытывал к противнику чувство, очень похожее на восхищение. И когда шевалье направился к двери, юный маркиз вскричал:

– Поскольку мы будем драться только в три, не окажете ли мне честь разделить со мной обед, специально заказанный по такому случаю?

Капестан не стал скрывать, что чертовски проголодался, и оба противника направились в соседнюю комнату, где был накрыт роскошный стол.

Они сели друг против друга. Обед был превосходен, беседа – необыкновенно занимательна. Сен-Мар рассказывал о своих любовных приключениях, а Капестан – о сражениях, в которых ему довелось участвовать. Правда, шевалье благоразумно умолчал о том, что побывал на собрании заговорщиков, куда его пропустил сам Сен-Мар. Капестан признался только, что приехал в Париж с намерением сделать карьеру, и маркиз торжественно пообещал, что если им обоим удастся пережить дуэль, то Капестан может рассчитывать на поддержку, ибо Сен-Мару предстоит играть весьма значительную роль при дворе – в особенности после женитьбы.

– Потому что, – добавил молодой маркиз со вздохом, – я должен обвенчаться… таков приказ отца, и этого требуют некоторые политические обстоятельства. Говорят, моя невеста очень красива, но я ее не видел, да, признаться, и не жажду увидеть.

К двум часам дня будущие противники уже явно симпатизировали друг другу.

«Он – сторонник герцога Ангулемского, – думал Капестан, – значит, враг Кончини. Я никому не уступлю честь предупредить герцога о том, что узнал в кабинете подлого маршала… но, пожалуй, можно рассказать маркизу о схватке с наемными убийцами…»

«Какая жалость, – размышлял в свою очередь Сен-Мар, – что этому благородному человеку вздумалось поухаживать за единственной девушкой, которая мне дороже жизни… О Марион, дорогая моя Марион!»

– Знаете, друг мой, – сказал шевалье, – я вполне мог опоздать на нашу встречу или даже вовсе не прийти. От смерти меня спасло лишь чудо!

И Капестан начал изображать в лицах беседу с Кончини, битву с разъяренными головорезами маршала, свое отчаяние в коридоре с наглухо замурованной дверью и необыкновенное вмешательство Провидения, которому шевалье был обязан жизнью. Сен-Мар слушал с горящими глазами, не скрывая восторга и изумления.

– Это великолепно! – вскричал он наконец. – Непостижимо!

– Правда? – простодушно спросил Капестан.

– Ах, шевалье, отчего мы с вами стали врагами? – с горечью проговорил Сен-Мар.

– Действительно, маркиз, не могу понять, зачем нам драться? – пожал плечами Капестан.

Сен-Мар, пристально поглядев на своего противника, медленно произнес:

– Должен сказать, мне сегодня совсем не с руки биться с вами, потому что вечером у меня свидание… и если вдруг мне придется пропустить его из-за раны, я буду в отчаянии. Я должен увидеться с мадемуазель Марион Делорм.

Сен-Мар лгал: у него не было свидания с Марион, но маркиз хотел узнать, как отреагирует на его слова Капестан. Шевалье благодушно осведомился:

– Это та красивая девушка, с которой я познакомился в Лонжюмо?

– Именно! – угрожающим тоном подтвердил Сен-Мар.

– Есть превосходный способ все уладить: отправляйтесь сегодня вечером на свидание, а драться мы будем завтра, – любезно предложил Капестан.

– Как? – вскричал Сен-Мар. – Вас совершенно не волнует, что у меня свидание с Марион и что она меня любит?

– А с чего бы мне из-за этого волноваться? – изумился шевалье.

– Ах, милый друг, вы сняли камень с моей души! – облегченно вздохнул маркиз. – Отныне я счастливейший человек на свете. Располагайте мной: моя шпага, мой кошелек, мои связи – все к вашим услугам!

– Но уже три часа, – в замешательстве пробормотал Капестан, – и…

– К дьяволу дуэль! – завопил Сен-Мар. – Лан-терн! Живо, подавай еще вина! Хереса! Кипрского! Разве ты не видишь, олух, что друг мой изнывает от жажды? Нас ждет схватка с бутылками: победит тот, кто выпьет больше!

– Ах, маркиз, – воскликнул, смеясь, шевалье. – Я чую западню: вы предлагаете мне дуэль на испанских и островных винах, тогда как я силен только во французских!

– Лантерн! – крикнул Сен-Мар лакею. – Анжуйское сюда! Бордо! Бургундское! Шампанское! Всю Францию выставляй на стол!

Спесивый и чванный слуга маркиза со всех ног кинулся исполнять приказание своего господина и вскоре появился, сгибаясь под тяжестью целой батареи бутылок; еще столько же тащил Коголен.

Бывшие соперники, ставшие лучшими друзьями, осушили несметное количество бокалов и расстались в пять часов, поклявшись встретиться в самое ближайшее время.

Капестан в сопровождении Коголена, послушно следовавшего за ним в шести шагах, направился на улицу Дофин и на углу набережной, о которой говорил Кончини, действительно увидел особняк – похоже, тот самый, что был ему нужен. Но от этого роскошного дворца почему-то веяло неизбывной грустью. Дом был словно погружен в траур: шевалье, посмотрев на него, невольно вздрогнул, но все же взял в руку молоток, изображавший льва, в пасти которого была зажата пластинка с надписью: «Jecharme tout»[7]. Удар отозвался долгим эхом, прокатившимся по пустым комнатам дворца.

– «Чарую все»! – прошептал Капестан. – Знаменитый девиз Мари Туше, любовницы Карла IX, матери Карла Ангулемского…

Именно в ту минуту шевалье вдруг осознал, какая громадная дистанция отделяет его от внучки Карла IX, короля Франции. Таким жалким, бедным, ничтожным показался юноша самому себе, что губы его искривились в горькой усмешке. Он встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и, понурившись, повернул в сторону улицы Вожирар.

К «Генриху Великому» Капестан с Коголеном подошли, когда уже стемнело. Коголен отвел лошадей на конюшню, обтер их тряпкой, напоил, засыпал им в ясли овса. Закончив работу, слуга обменялся какими-то таинственными знаками с тенью, проскользнувшей во двор гостиницы.

Затем Коголен поднялся в комнату, где сидел в глубокой тоске Капестан. У шевалье гудело в голове от выпитого вина, но еще больше, чем боль в висках, терзали его горькие мысли. Капестан чувствовал себя глубоко несчастным.

– Кто позволил тебе входить без разрешения? – рявкнул он, заметив Коголена. – Ты видишь эту плетку? Вон она висит на гвозде!

– Вижу, сударь, вижу, – пролепетал слуга, дрожа всем телом.

– Сними ее и вдарь себя хорошенько, – распорядился молодой человек.

– Как, сударь, вы хотите, чтобы я сам… – захлопал глазами Коголен.

Вздохнув, он направился за плеткой с гримасой, рассмешившей Капестана.

– Стой! – скомандовал шевалье. – На этот раз я тебя прощаю. А теперь убирайся. Подожди-ка! У тебя космы встали дыбом?

– Да нет же, сударь! – вскричал Коголен, примяв свою шевелюру ударом ладони. – Я хотел вам рассказать, какие странные вещи здесь происходят… но раз вы не хотите слушать, я ухожу.

– Что же здесь происходит? – спросил Капестан.

– Здесь… то есть, в вашем кошельке, сударь, – пояснил слуга. – Только что в нем было девять пистолей, а потом вдруг стало девятнадцать. Вот, посмотрите! Девять первых я положил слева… а десять их детишек появились справа.

– Откуда ты взял эти десять пистолей? – с тревогой воскликнул шевалье. – Признавайся, бездельник!

– Клянусь вам, сударь… – заверещал Коголен. Капестан схватился за плеть.

– Мерзавец! – прорычал он. – Ты предал меня! Сейчас ты у меня попляшешь!

– Нет, только не это! – взмолился слуга. – Я все расскажу! Сегодня, когда вы оказали господину де Сен-Мару честь отобедать за его столом, господин Лантерн пригласил меня разделить остатки. Сидя в прихожей, мы сливали опивки из ваших бутылок, но тут господина Лантерна призвал к себе хозяин… В этот момент дверь отворилась, и передо мной появилась сирена…

– Сирена?

– Возможно, это была просто молодая женщина, но я принял ее за сирену… потому что таких красавиц не бывает! «Возьми вот это», – сказала она, сунув мне в руку десять пистолей. Затем спросила: «Ведь это шевалье де Капестан обедает здесь?» – «Он самый» – ответил я.

– Ну, вот видишь, негодяй, ты сам признаешь, что предал меня! – снова взвился юноша.

– Прошу прощения, сударь! – воскликнул Коголен. – Когда мы прибыли в «Три короля» и к нам вышел господин Лантерн, вы сказали ему: «Передай своему хозяину, что его ждет Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан!» Вы объявили об этом так внушительно и так громко, что на постоялом дворе не осталось ни одного человека, который бы этого не знал.

– Пожалуй, – нехотя согласился шевалье. – Что дальше?

– Дальше? – произнес юный мелодичный голос. – Дальше? Сейчас вы все узнаете от меня, шевалье!

Капестан, обернувшись, замер в изумлении и восторге. Дверь отворилась. Коголен испарился, а вместо него в комнате появилась девушка, блистающая молодостью и красотой, с дерзким взором и ослепительной улыбкой.

– Мадемуазель Марион Делорм! – прошептал ошеломленный Капестан.

Гостья приблизилась к нему и мгновенно, подчиняясь безошибочному инстинкту, сотворившему из нее неотразимую жрицу любви, обвила руками его шею. Еще невинная, но уже пылкая Марион Делорм впервые домогалась поцелуя мужчины.

– Я люблю тебя! – страстно прошептала красавица.

– Но, – пробормотал шевалье, – разве у вас не назначено сегодня вечером свидание с маркизом де Сен-Маром?

– Я люблю тебя! – повторила девушка, сильнее прижимаясь к Капестану.

Он понял, что нужно немедленно заткнуть уши и закрыть глаза, однако сделать этого не успел. Здравомыслие отступило перед натиском Марион.

Что ты хочешь, суровый читатель? Шевалье было всего двадцать лет. Добавим к этому замечательное вино маркиза, выпитое за обедом…

Так завершилась дуэль маркиза де Сен-Мара и шевалье де Капестана.

В тот момент, когда Марион Делорм, проскользнув во двор гостиницы, сделала знак Коголену, у ворот «Генриха Великого» остановились двое мужчин, следовавших за девушкой на некотором расстоянии и наблюдавших за каждым ее шагом.

Одним из них был епископ Люсонский, герцог де Ришелье. Вторым – человек по имени Лаффема, мечтавший поступить на службу к могущественному прелату.

Ришелье решил выследить свою красавицу, дабы собственноручно убить соперника, имени которого еще не знал. Лаффема удалось переубедить прелата.

– Предоставьте это мне, монсеньор, – заявил он. – Только разрешите мне быть при вас. Я уродлив и мерзок, меня презирают за то, что я ненавижу все человечество. Если вы пожелаете, ненависть моя станет вам подпорой. Я буду верным слугой и в слабостях ваших, и в величии, в любовных интригах и в политике. Монсеньор, Лаффема будет вам предан душой и телом. Что вы на это скажете?

– Отлично, – произнес Ришелье, – принимаю тебя на службу.

– В таком случае возвращайтесь к себе, монсеньор, – проговорил Лаффема. – Я же останусь здесь. Сегодня вечером начинается моя служба. Завтра вы будете знать, как зовут любовника мадемуазель Марион.

– Я убью этого человека! – вспыхнул Ришелье.

– Нет, монсеньор, – тонко улыбнулся Лаффема. – Это мое дело. Вам достаточно лишь вынести приговор. Вы обрекаете его на смерть?

На какое-то мгновение епископ Люсонский заколебался, но тут же принял решение.

– Пусть он умрет! – произнес прелат холодно. Ришелье удалился, а Лаффема вошел на постоялый двор, где провел около двух часов, а затем отправился в свой дом, стоявший напротив дворца герцога Ангулемского.

На следующий день Лаффема спозаранку явился на постоялый двор «Три короля» и приказал доложить о себе маркизу де Сен-Мару. Встреча продолжалась недолго. Сен-Мар, выскочив из комнаты, взлетел на коня и с искаженным от бешенства лицом помчался к «Генриху Великому». Маркиза обуревала жажда мести.

Лаффема, в свою очередь, устремился к епископу Люсонскому.

– Монсеньор, – сказал он прелату, – вам необходимо добиться, чтобы уже сегодня появился эдикт, карающий смертью любого, кто убьет своего противника на дуэли.

– Зачем? – спросил Ришелье.

– Затем, что маркиз де Сен-Мар собирается прикончить некоего шевалье де Капестана, который провел ночь с мадемуазель Марион! – заявил Лаффема.

Ришелье вздрогнул всем телом. Лаффема же добавил с ужасной улыбкой:

– Я устроил так, что Сен-Мар убьет Капестана. Теперь ваша очередь, монсеньор. Эдиктом о дуэли вы можете погубить Сен-Мара!

Когда шевалье де Капестан лишился чувств в узком коридоре, где его замуровали заживо, маршал д'Анкр направился в изящный особнячок в проулке Кассе.

Поднявшись по лестнице, Кончино Кончини оказался лицом к лицу с Жизелью д'Ангулем. Потрясенный красотой девушки, он тут же объявил, что готов на все, дабы завоевать ее сердце: обещал, что купит княжество в Италии и принудит папу аннулировать брак с Леонорой.

– Предлагаю вам стать моей женой! – пылко воскликнул маршал, которого ничуть не смутил ледяной взгляд девушки. – Скажите «да», и я немедленно верну вам свободу.

– Сударь, – ответила Жизель Ангулемская с глубочайшим презрением, – княжество ваше будет куплено на ворованные деньги, а корону вашу отольют из награбленного золота. Неужели вы всерьез рассчитывали соблазнить меня насилием, грабежом и воровством?

Маршал д'Анкр в смятении попятился.

– Не торопитесь! – проскрежетал он. – Поду майте хорошенько! Ваш отец в моей власти. Завтра он предстанет перед судом. Через две недели ему от рубят голову. Вам этого мало? Бельфегор!

Появился слуга-нубиец.

– Бельфегор, где находится сейчас безумная женщина по имени Виолетта? – спросил Кончини.

– В комнате этажом выше, монсеньор. Эту особу заперли там сегодня утром, – сообщил чернокожий великан.

Мать в руках этого чудовища! Жизель затрепетала.

– Поднимись наверх! – приказал Кончини. – Когда я крикну «Руби» – но не раньше! – снесешь ей голову ударом сабли!

Жизель д'Ангулем в ужасе замерла, сознавая, что жизнь родителей зависит от ее ответа, но тут внезапно распахнулась дверь, и на пороге появились две женщины.

Кончини в изумлении воззрился на них. Он узнал Леонору Галигаи, свою супругу, и Марию Медичи, королеву-мать, свою любовницу.

– Мадемуазель, – сказала Леонора, – не тревожьтесь. Ваш отец вовсе не арестован, а вашей матери нет в этом дворце. Господин маршал солгал вам. Я его жена, а это – Ее Величество королева.

Жизель бросилась к ногам Марии Медичи.

– Взываю к вам, мадам, ибо этот человек преследует меня, – вскричала девушка.

– Следуйте за мной в Лувр, дитя мое, – промолвила королева. – Господин маршал уверил меня, что должен допросить вас в связи с вашей причастностью к заговору. Но я решила побеседовать с вами сама. Идемте!

Кончини молчал под испепеляющим взором Марии Медичи. Мгновение спустя королева и Жизель исчезли.

…Оставшись наедине с маршалом д'Анкром, Леонора Галигаи смело встретила его разъяренный взгляд. Женщина сознавала свою силу. О появлении соперницы в лице Жизели предупредила королеву именно Леонора – но она же могла одним словом примирить любовников. Кончини нуждался в ней. Он знал это. Однако известно ему было и другое: ради него Леонора пойдет на все.

– Что вы собираетесь сделать с этой девушкой? – пробормотал он.

– Сегодня вечером ее отпустят на свободу, – ответила Леонора. – Так нужно, ибо я рассчитываю с помощью этой особы проникнуть в самый центр заговора. Она уверена, что всем обязана мне, а, значит, выведет меня на главарей… Герцог Ангулемский, Гиз я Конде окажутся в моих руках!

– Что ж потом? – хрипло спросил маршал.

– Потом? – пожала плечами Галигаи. – Потом она умрет… так нужно! Но – слушай меня хорошенько, Кончино! – через четыре дня, не позже, умрет и король!

Кончини с ужасом взглянул жене в лицо, внезапно озарившееся светом любви.

– Тогда, – продолжала Леонора, – поскольку королевству необходим государь, поскольку Мария Медичи всецело принадлежит нам, поскольку герцог Ангулемский и Гиз с Конде очень скоро выйдут из игры, останется только один возможный король…

Ослепленный, оглушенный Кончини был не в силах отвести взгляда от женщины, для которой единственным смыслом жизни являлось его возвышение.

После секундной паузы Леонора Галигаи произнесла наконец голосом, дрожавшим от страсти и честолюбия:

– Этим королем, Кончино, будешь ты!

В Лувре Людовик XIII, юный король Франции, готовился к предстоящей в Медонском лесу охоте.

Облачившись в охотничий костюм, Людовик пересек галерею, окна которой выходили во внутренний двор королевской резиденции. Монарха сопровождали всего лишь двое дворян. У выхода его приветствовал Витри, капитан королевской гвардии.

Более никто не склонился перед королем в поклоне: здесь не было ни придворных, ни военачальников, ни прелатов. Высокомерный и печальный, он шествовал один, остро сознавая свою заброшенность. Ему было тогда чуть больше пятнадцати лет.

Со двора доносились веселые крики. Человек пятьдесят дворян, пышно разряженных и горделивых, громко смеясь и шумно переговариваясь, толпились вокруг своего властелина, который был в тысячу раз богаче и могущественнее монарха. Кончино Кончини, маршал д'Анкр с надменным спокойствием принимал почести, приличествующие лишь государю.

«Я слишком молод, – думал Людовик, – и слишком слаб. Терпение! Силы придут, и тогда…»

Даже мысленно он не осмелился закончить начатую фразу. Но когда Люин показал ему соколов, уже подготовленных к охоте, подросток решил, что в один прекрасный день пробьет час иной травли, в которой не нужны будут ни гончие, ни ловчие птицы. Вполне хватит одной доброй аркебузы – главное, чтобы не дрогнула рука!

Кончини горделиво восседал в кресле в окружении заискивающих придворных, не подозревая, что за ним уже следит тяжелый взгляд, прикидывая, куда бы нанести удар…

В ту минуту, когда король выехал из Лувра и направился в Медонский лес, маркиз де Сен-Мар, белый от гнева, остановил своего коня перед воротами гостиницы «Генрих Великий». Спешившись, Сен-Мар вошел во двор, где не было никого, кроме слуги, обтиравшего лошадь.

«Мне знакома эта мерзкая рожа, – подумал маркиз. – Да, да, это лакей негодяя Капестана!»

Коголен, со своей стороны, тоже сразу понял, кто стоит перед ним.

– Ты узнаешь меня, мерзавец? – процедил Сен-Мар.

– Откуда же, сударь? – невинно спросил слуга. – Ведь я в первый раз имею честь вас видеть.

– Послушай, у меня есть для тебя пять двойных пистолей! – заявил маркиз.

– О! О! – воскликнул Коголен, немедленно протягивая ладонь.

– Держи! – промолвил Сен-Мар.

Коголен поспешно сунул в карман монеты Маркиза.

– Но если ты меня обманешь или не пожелаешь отвечать, – продолжил дворянин, – то я спущу с тебя шкуру вот этой плетью! А теперь веди меня в апартаменты шевалье де Капестана.

– Сударь, это невозможно… – пролепетал Коголен.

– Ах, так! – вскричал Сен-Мар, замахиваясь хлыстом.

– Потому что у господина де Капестана нет больше апартаментов! – торопливо объяснил слуга. – Господин шевалье уехал больше часа назад… Да вот и мэтр Люро, хозяин постоялого двора, вам подтвердит!

Появившийся мэтр Люро стал усиленно кивать головой, увенчанной ночным колпаком.

Сен-Мар, трясясь от бешенства, с досадой топнул ногой.

– Если вы ищете шевалье де Капестана, – проговорил Люро, – то найдете его в Медоне. Он от правился именно туда, потому что спрашивал меня о…

Под испепеляющим взглядом Коголена мэтр Люро осекся и почел за лучшее улизнуть на кухню.

– Послушай, – проговорил Сен-Мар, обращаясь к Коголену, – вчера к твоему хозяину приходила молодая женщина. Я знаю, что она провела здесь ночь. Они уехали вместе?

– Я вам все скажу как на духу, – затараторил слуга, – тем более, что этот бесчестный шевалье, отколотив меня, как собаку…

– Друг мой, – прервал его Сен-Мар, – возьми еще два пистоля!

– Спасибо, сударь! – с чувством произнес Коголен. – Так вот, этот негодный шевалье уехал, не заплатив мне ни гроша. И заявил, что ноги его больше не будет в Париже. А молодая женщина ушла отсюда намного раньше.

– Значит, господин де Капестан отбыл, сказав, что больше не вернется? – нахмурился маркиз.

– Именно так, сударь, я остался без хозяина, – горько вздохнул Коголен.

– Приходи завтра утром ко мне, на постоялый двор «Три короля»! Я возьму тебя на службу, – милостиво промолвил Сен-Мар.

В этот миг у ворот остановились два всадника, которых, казалось, заинтересовал происходивший разговор. Сен-Мар направился к своей лошади, а Коголен, устремившись вперед, чтобы подержать маркизу стремя, увидел, как всадники поскакали по дороге в Медон. Это были герцог де Ришелье и Лаффема!

Сен-Мар, вскочив в седло, заколебался: то ли ему устремиться к Марион, чтобы броситься ей в ноги, то ли помчаться в Медон, дабы найти и заколоть Капестана. Последнее желание возобладало, и молодой маркиз, пустив коня в галоп, понесся в Медон.

Коголен же, в ярости ворвавшись на кухню, объявил позеленевшему от страха мэтру Люро:

– С вами все кончено! Вы предали моего господина! Можете прощаться с ушами – он вам их отрубит!

Коголен солгал, говоря, будто Капестан уехал навсегда, отколотив его и не заплатив ни гроша. Но он не покривил душой, сказав, что шевалье рано утром отбыл из «Генриха Великого».

В тот момент, когда к воротам гостиницы подлетел Сен-Мар, наш герой неторопливой трусцой ехал по медонской дороге. Упустив возможность встретиться вечером с герцогом Ангулемским, чтобы предупредить отца Жизели о кознях Кончини, юноша решил оправиться к тому месту, где спас красавицу, вырвав ее из рук маршала д'Анкра.

Опустив в задумчивости поводья, Капестан прервался горьким размышлениям:

«Почему не устоял перед натиском этой бешеной чертовки? Из-за нее я все проворонил! Конечно, в голове у меня гудело от шампанского… да и сердце тоже не камень! Ну ладно, распрощались – и слава Богу! Счастливого пути, бедная Марион! Красивая, остроумная… Отчего же мне так грустно? И отчего по-прежнему так тяжко на душе? Дочь принца, внучка короля… кто ты для нее? Успокойся же, Капестан! Ты и глаз не смеешь поднять на дочь монсеньора герцога Ангулемского… ты можешь только умереть с ее именем на устах!»

Вдруг конь Капестана навострил уши и заржал. А всадник услышал у себя за спиной бешеный стук копыт. Шевалье едва успел посторониться: мимо промчалась лошадь, закусившая удила и совершенно обезумевшая.

– Ко мне! На помощь! – кричал юноша в черном бархатном костюме, безуспешно пытаясь остановить взбесившегося коня.

– Несчастный! – прошептал Капестан. – Он разобьет себе голову о какое-нибудь дерево! Оп, Фан-Лэр, оп, оп!

Фан-Лэр стрелой понесся вперед. Расстояние между ним и обезумевшей лошадью быстро сокращалось. Еще одна секунда, и они оказались почти рядом; последний прыжок – и Капестан настиг молодого незнакомца.

– Смелее! Смелее! Держитесь крепче в седле! – крикнул шевалье.

Юный всадник бросил затравленный взгляд на человека, мчавшегося бок о бок с ним. Внезапно тот пропал из вида! Исчез! Застыл, как вкопанный, оставшись позади, его великолепный конь! И в тот же миг взбесившаяся лошадь затрясла головой, заржав от боли… еще мгновение, и она остановилась!

– Вы спасены, сударь! – произнес чей-то голос. Только тут молодой дворянин в черном костюме увидел человека, стоявшего на дороге. Капестан, догнав на Фан-Лэре незнакомого всадника, совершил бесстрашный маневр: свесившись вперед, ухватился за гриву понесшей лошади и выпрыгнул из седла; Фан-Лэр немедленно замер, а шевалье, цепляясь одной рукой, второй с силой зажал ноздри животного.

Незнакомец, спешившись, проговорил:

– Сударь, я обязан вам жизнью и никогда этого не забуду.

Но Капестан не слушал его, принюхиваясь к резкому запаху, который исходил от лошади.

– Сударь, – сказал наконец шевалье, – ваш конь вдребезги пьян.

Молодой дворянин побледнел.

– О негодяи! – пробормотал он.

– Но теперь вы можете сесть в седло без опаски, – продолжал Капестан, – приступ пьяного безумия миновал, и животное слишком измучено, чтобы понестись вскачь.

«О Орнано! – подумал незнакомец. – О Люин! Значит, вы были правы? Вокруг меня бродит смерть! Все идет в ход, чтобы погубить меня! Лошадь мою напоили допьяна – французский трон мог освободиться из-за глупого несчастного случая! Да, медлить больше нельзя!»

– Сударь, – промолвил он вслух, вскакивая в седло, – я живу в Лувре. Приходите, когда вам вздумается, и спросите господина Витри. Скажите ему только одно слово – Медон – и он будет знать, что делать.

С этими словами незнакомец пришпорил своего коня и ускакал.

– Клянусь Вакхом! – озадаченно воскликнул шевалье. – Ну и манеры у этого дворянина! Ради него я едва не сломал себе шею, а он мне заявляет: Спросите господина Витри!» Как же, жди: так я и разбежался, знакомиться с этим Витри!

И Капестан, сев на Фан-Лэра, продолжил свой путь.

Примерно в это время из Парижа в Медон выехал отряд из семи человек, которых мы видели во дворце маршала д'Анкра: это были господа Базорж, Монреваль, Лувиньяк, Шалабр и Понтрай; во главе скакал Кончини в сопровождении неизменного Ринальдо. В глазах маршала полыхал страшный огонь. Напряженно всматриваясь вдаль, Кончини восклицал:

– Быстрее! Мы должны схватить Люина! Никакой пощады, слышите?

Что же произошло? Леонора Галигаи, вернувшись в Лувр часом позже мужа, заперлась в кабинете с каким-то мужчиной, и у них состоялась таинственная беседа. Затем женщина нашла Кончини, уже успевшего примириться с Марией Медичи, и шепнула ему на ухо:

– У меня предчувствие, что с королевской лошадью приключится несчастье. Птицелов Люин может этим воспользоваться… Вам надо его опередить… Поезжайте взглянуть, что творится на медонской дороге!

Глава 4

Одиннадцать часов утра. Солнце, почти достигшее зенита, опаляет своими лучами равнины и леса. Изнемогающая от зноя природа погружена в безмолвие. Из двора дома, стоявшего напротив гостиницы «Сорока-воровка», выезжает еще один маленький отряд. Всадников всего трое. Они едут почти шагом; один из этих людей, кажется, просто раздавлен тяжестью навалившейся на него муки. На лицах у всадников маски – и в этом нет ничего удивительного! В ту эпоху путешественники часто предпочитали укрываться от слишком любопытных глаз.

Герцог Ангулемский, принц Конде и герцог де Гиз покидают дом, где собрались, дабы подготовить завершающую встречу заговорщиков, которая должна состояться через три дня в Париже… Однако Карл Ангулемский приехал в Медон не только для того, чтобы плести интриги. Он надеялся повидаться с дочерью…

Но не нашел никого, кроме Виолетты, с которой разговаривать не пожелал. И вот теперь он возвращается, трепеща при мысли о Жизели и разражаясь проклятиями при воспоминании о Капестане, об этом наглеце, оставившем странную записку. Кто, как не этот человек, похитил Жизель?

Одиннадцать часов утра. Маркиз де Сен-Мар сломя голову скачет по лесу, устремившись в погоню за ненавистным соперником. Он уже успел побывать в «Сороке-воровке» и все выведал у госпожи Николетты, давней своей знакомой.

Шевалье де Капестан, сообщила трактирщица, заглянул к ней и обмолвился, что возвращается в Париж. Узнав эту новость, Сен-Мар одним прыжком вскочил в седло… И вот он скачет, не разбирая дороги… не замечая, что за ним неотступно следуют два всадника: замирают, когда он останавливается… пускают лошадей в галоп, когда он срывается с места. Этих двоих зовут герцог де Ришелье и Лаффема!

Одиннадцать часов утра. Король Людовик XIII укрылся под сенью буков с пышными кронами. Перед взором юного монарха проходят ужасные видения: словно пропасть разверзлась у его ног, и оттуда один за другим возникают коронованные призраки – с кровавыми ранами или с лицами, искаженными от боли, причиняемой ядом. В измученном мозгу пятнадцатилетнего короля мелькает страшная мысль: никто из его предшественников на троне не умер своей смертью! Жизнь каждого из них оборвало: убийство – явное или скрытое! Когда Людовик наконец возвращается к реальности, в глазах его сверкает мрачная решимость… Именно в этот момент он становится королем!

Полностью овладев собой, монарх отправился на поиски Альбера де Люина. Люин при виде короля испустил радостный крик.

– Да, да, я спасен, мой славный Люин, – проговорил Людовик.

«Спасен! – повторил про себя Люин. – Я спасен!»

Ибо от короля зависело само существование Люина. С юным монархом связывал он самые смелые свои мечты. К государю обращал он взор в надежде свести счеты с Кончини, своим заклятым врагом.

– Сир, нам нужно вернуться в Лувр, – произнес Люин, и голос его все еще дрожал от пережитого волнения. – Ах, как я испугался!

Король, улыбнувшись, повернул коня. Внезапно остановившись, он хлопнул себя по лбу и пробормотал:

– О! Я даже не поблагодарил этого смелого дворянина! Он рисковал ради меня жизнью, даже не зная, кто я такой… а я ускакал, не сказав ему ни единого доброго слова! О, я даже не спросил, как его зовут!

– Сир, Богом молю, вернемся в Лувр! – твердил Люин.

– Нет, Люин, – покачал головой Людовик, – охота продолжается!

Одиннадцать часов утра. Капестан, выручив из беды молодого незнакомца, поехал в Медон. Усевшись за столик в «Сороке-воровке», юноша вновь задумался о Жизели. Когда на колокольне медонского храма пробило одиннадцать, он встал, намереваясь вернуться в Париж, но тут взгляд его вдруг упал на таинственный дом, где он не так давно нашел превосходный обед, полную экипировку и деньги!

Не в силах справиться с любопытством, шевалье решился! Бегом обогнув стену, он влез в знакомый пролом и подобрался к крыльцу. Внезапно перед Капестаном возникла белая фигура безумной дамы.

Шевалье поклонился ей, но женщина, казалось, ничего не замечала. Глядя вдаль, она произнесла с горечью:

– Герцог Ангулемский, неужели вы забыли свою возлюбленную супругу?

– Герцог Ангулемский? – вскричал Капестан, резко выпрямившись. – Мадам, умоляю вас, выслушайте меня…

– Кто вы? – спросила Виолетта. – Ах да, я вас узнала! Я велела вам прийти не раньше, чем сама вас позову…

– Мадам, одно слово… только одно… – умолял юноша. – Речь идет о жизни человека, которого я поклялся спасти, даже если сам при этом погибну! Вы назвали имя герцога Ангулемского… вы его знаете? Где я могу с ним встретиться?

Виолетта медленно провела рукой по лбу.

– Я подслушивала, – сказала она. – Они говорили о двадцать втором августа. Да, именно так. Вы хотите увидеться с герцогом?

– Чтобы спасти его, мадам! – воскликнул шевалье.

– Прекрасно! Мы его спасем! – промолвила Виолетта. – Приходите ко мне двадцать второго августа, когда солнце сядет за лесом, и я… да… О! Что вы здесь делаете? Слушайте… кто-то плачет!

Безумная, расхохотавшись, бросилась в дом. Капестан устремился вслед за ней, но она обернулась, сделав столь повелительный жест, что юноша попятился.

Вернувшись на постоялый двор, Капестан вскочил на коня и галопом поскакал в лес. В голове у шевалье вихрем проносились мысли:

«Она помешанная… сама не знает, что говорит! Двадцать второго августа, когда сядет солнце… Почему именно этот день, а не какой-нибудь другой?»

Капестан мчался по тропинкам, поворачивая наугад. Внезапно Фан-Лэр замер. Впереди виднелась большая дорога.

– Отчего я так устал? – пробормотал шевалье. – Ладно! Раз глаза у меня слипаются, а Фан-Лэр решил задержаться здесь, то я, пожалуй, вздремну под старой сосной…

С этими словами Капестан спешился, улегся на землю и заснул.

Сен-Мар, побывав в «Сороке-воровке», вновь пустился на поиски, однако на сей раз поехал рысью по парижской дороге. Он обогнал двух всадников в масках, на которых, впрочем, не обратил ни малейшего внимания. Но вот маркиз услышал справа от дороги лошадиное ржание. Около старой сосны стоял оседланный конь, а под деревом спал какой-то человек. Сен-Мар, испустив радостный вопль, спрыгнул на землю с криком:

– Великий Боже! Вот этот негодяй! Вот он, Капитан!

Похоже, шевалье разоспался не на шутку, ибо в ответ лишь со вздохом повернулся на другой бок, как человек, глубоко погрузившийся в сладкое забытье. Сен-Мар, выхватив шпагу, яростно топнул ногой.

– Эй! Открывайте глаза, господин де Капестан! – завопил он.

– А, так это и есть знаменитый Капитан? – произнес чей-то голос рядом с Сен-Маром. – Хорош, негодяй…

И Лаффема, показав Ришелье на спящего шевальe и на Сен-Мара, обезумевшего от бешенства, добавил насмешливо:

– Полагаю, мы сейчас увидим отменную схватку. Не зря гонялись по лесу за этим безрассудным мальчишкой…

В этот момент Капестан открыл один глаз и увидел сначала мертвенно бледного Лаффема и мрачного Ришелье. Шевалье невольно вздрогнул.

– Поднимайся, предатель! – взревел Сен-Мар. – Береги уши!

Капестан, открыв второй глаз, заметил шпагу Сен-Мара, сверкавшую на солнце, и улыбнулся.

– Маркиз, вы не дали мне досмотреть такой чудный сон! – потягиваясь, проговорил шевалье.

– Защищайтесь! – завопил Сен-Мар.

– О! – воскликнул Капестан. – Не терпится получить урок, который я еще вчера собирался вам преподать?

С этими словами шевалье вскочил и обнажил шпагу. Два клинка скрестились, зазвенели, засверкали. Через две секунды клинок Сен-Мара отлетел на десять шагов; Капестан повернулся к Ришелье и Лаффема, тогда как его противник устремился за своим оружием.

– Господа, – промолвил шевалье, – вы, надо полагать, секунданты маленького маркиза? Что же вы стоите? Нападайте!

– Ах, мерзавец! – прорычал Сен-Мар, налетев на Капестана и обрушив на него град ударов. – Капитан с подмостков! Фанфарон! Защищайся!

– Уж как-нибудь! – отвечал шевалье громовым голосом. – Капитан? Хорошо, пусть будет Капитан, черт возьми! Но тебя, юнец, я одолел бы и голыми руками!

– Ты боишься атаковать! – взревел Сен-Мар.

– Опасаюсь тебя зашибить! – насмешливо заявил Капестан.

Шпага Сен-Мара вновь отлетела в сторону.

– Ну же, господа, нападайте! – обратился шевалье к зрителям. – Для Капестана вас не слишком много!

– Капестан? – проскрежетал чей-то голос. – Это он! Наконец-то!

Всадник в маске, которого сопровождали двое мужчин, чьи лица также были скрыты, соскочил с коня на землю и, устремившись к Сен-Мару, что-то быстро шепнул маркизу на ухо.

– Монсеньор, – умоляюще воскликнул Сен-Мар, явно не желая уступать своего права биться с шевалье.

– Если он убьет меня, вы отомстите за герцога Ангулемского, – заверил маркиза человек в маске.

– Будь по-вашему, монсеньор, я не смею с вами спорить, – вздохнул огорченный Сен-Мар.

– Ну, когда же вы решитесь? – проворчал Капестан. – Вперед! Теперь вас шестеро… можно, наконец, размяться!

– Всем назад! – приказал всадник в маске. – Я буду драться с ним один на один! Сударь, вы действительно шевалье де Капестан? – обратился он к юноше.

– Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан, к вашим услугам! – поклонился тот. – А вы?

– Мое имя не из тех, что произносят во всеуслышание! – отрезал человек в маске. – Скажите, это вы оставили записку известного содержания в одном из домов Медона?

«Владелец зачарованного замка!» – подумал шевалье. А вслух проговорил:

– Да. Но должен вам сказать…

– Вы виновны в подлом преступлении! – завопил мужчина в маске.

– Ах так! Эти слова, сударь, я вколочу вам в глотку! – рассвирепел Капестан.

– Мерзавец, я убью тебя! – взревел его новый противник. – Но сначала признайся, где искать похищенное тобой!

– Клянусь крестом Господним! – бушевал юноша. – За это оскорбление вы заплатите мне жизнью!

И Капестан ринулся на герцога, но в ту же секунду мозг его пронзила мысль:

«Я не могу убить этого человека, пока не верну то, что взял у него взаймы!»

Ожесточенная безмолвная схватка длилась две минуты – шевалье не нападал, а только парировал удары.

Внезапно на дороге остановилось несколько всадников. Увидев Капестана, они переглянулись в изумлении и страхе, а затем, спешившись, подошли поближе.

– Кончини! – прошептали одновременно герцог де Гиз и принц Конде, увлекая в сторону герцога Ангулемского.

– Неужели? – промолвил тот. – К нам прибыл синьор Панталоне, именуемый также Кончино Кончини? И прославленный Ринальдо, парижанин с Блошиного рынка? И вся прочая свора? Добрый день, любезные господа!

Изумление Кончини и его банды сменилось яростью.

– Это он! – прошипел маршал д'Анкр. – Он! Живой!

– Смерть ему! Руби! Коли! – завопили Шалабр, Лувиньяк, Монреваль и остальные головорезы.

Капестан, прислонившись спиной к дереву, бесстрашно взирал на своих врагов.

Герцог Ангулемский, маркиз де Сен-Мар, Ришелье, Кончини! Чудовищный квартет, источающий ненависть! А кругом – их не менее злобные приспешники!

Презрительно выпятив губу, шевалье насмешливо бросил:

– Кто желает первым попасть на мой вертел? Прошу господа!

Словно обожженные ударом хлыста, все кинулись на Капестана, страшного в своем ликовании… все как один, не исключая и Сен-Мара, который кричал:

– Он мой! Оставьте его мне!

– Опустить шпаги! – загремел чей-то голос. – Назад!

Все головы повернулись к новому участнику сцены. Все лица побледнели. Гиз, Конде и герцог Ангулемский, вскочив на коней, мгновенно исчезли. Сен-Мар тихонько отошел в сторону. Ришелье отступил в тень деревьев. Лаффема юркнул в кусты.

– О! – прошептал Капестан. – Тот самый маленький дворянин, пьяную лошадь которого я остановил!

Кончини, картинным жестом обнажив голову, произнес торжественно и звучно:

– Его Величество! Шляпы долой, господа!

– Да здравствует король! – хором возгласили убийцы.

– Король! – пробормотал Капестан в величайшем изумлении.

Людовик XIII двинулся вперед. Люин и дворяне из свиты застыли, ожидая распоряжений. Кончини тихо скрежетал зубами. С королевской лошадью все было в порядке. Обещанного Леонорой несчастного случая не произошло!

– Что тут за сражение? – осведомился юный монарх.

– Сир, – ответил шевалье, – я обещал продемонстрировать этим господам преимущество французской школы фехтования.

И Капестан отсалютовал Людовику шпагой, одновременно щелкнув каблуками, а затем вложил клинок в ножны. Король на какое-то мгновение залюбовался этим лицом, словно отлитым из бронзы.

– Сударь, – сказал он наконец, – недавно вы, рискуя жизнью, спасли своего государя. Тогда я совершил оплошность, не успев спросить вас, кому сын Генриха IV обязан тем, что продолжает царствовать. Так назовите же ваше имя, храбрый дворянин!

«Значит, несчастный случай все-таки был! – злобно подумал Кончини. – Леонора не ошиблась. Если бы не Капестан, я уже завтра сидел бы на троне!»

– Сир, дворянина, коему оказана высочайшая честь разговаривать с Вашим Величеством, зовут Адемар де Тремазан, шевалье де Капестан, – звонко произнес молодой человек.

Король слегка склонил голову.

– Сир, – воскликнул Кончини, – я сочту за честь сопровождать вас в Лувр вместе с моими людьми.

Людовик XIII, едва удостоив маршала взглядом, холодно заявил:

– Не нужно! Со мной поедет шевалье де Капестан.

Кончини помертвел.

– Опала! – еле слышно пробормотал он. – Это опала! Разве что…

А Капестан с бьющимся сердцем прошептал:

– Внимание, шевалье, не упусти своего счастья! Вскочив на Фан-Лэра, он ожидал только знака короля, чтобы тронуться в путь.

– Господа, извещаю вас, что шевалье де Капестан отныне входит в число моих друзей, – громко объявил Людовик. – Враги моих друзей – мои враги.

Все головы почтительно склонились. Юный король направил коня к парижской дороге. Капестан гарцевал рядом с ним. Следом ехали Люин и придворные.

Сияющий шевалье, гордо подбоченясь, покачивался в седле; молодому человеку уже казалось, что будущее его обеспечено. Однако у городских ворот Людовик XIII остановился и проговорил:

– Благодарю вас, господин де Капестан. Помни те о том, что я сказал вам. Если вы захотите повидаться со мной, приходите в Лувр и спросите Витри.

Король пришпорил своего коня, и через несколько мгновений оглушенный Капестан остался один.

– О! – проговорил он. – Похоже, добиться успеха будет потруднее, чем я предполагал!

Шевалье был не слишком доволен обхождением монарха, собственное же положение расценивал, как весьма опасное. Там, под сосной, он встретился с четырьмя людьми, чья ненависть не знала границ: в полных ненависти взорах Кончини, Ришелье, Сен-Мара и герцога Ангулемского явственно читался смертный приговор, вынесенный ему, Капестану.

Сам же шевалье знал только двоих из этого кварте-га – Кончини и Сен-Мара. Он не сообразил, что под одной из масок скрывался герцог Ангулемский, а епископа Люсонского никогда прежде не видел – однако понимал, что эти двое будут столь же беспощадны и жестоки, как маршал д'Анкр и молодой маркиз. Догадываясь о могуществе своих врагов, юноша говорил себе, что рано или поздно их общая злоба уничтожит его. Неприятностей можно было ожидать и от Лаффема: Капестан заметил, как тот подкрадывался к дереву сзади, чтобы нанести ему, шевалье, удар в спину.

Прошло несколько дней. Наступило двадцать второе августа – та самая дата, о которой сказала Капестану Виолетта… Впрочем, безумная женщина вряд ли сознавала, что говорит!

В этот день около шести часов вечера Кончини сидел в своей комнате, а вокруг суетился его слуга Фьорелло. Маршал был мрачен: нахмурив брови и сжав губы, он предавался горьким раздумьям; пока Фьорелло причесывал его, завивал ему бороду и усы, прыскал духами и оправлял великолепный костюм из вишневого атласа с множеством лент, алмазных застежек и золотых заколок.

Когда туалет был завершен, Кончини, накинув на плечи бордовый атласный плащ, встал перед громадным зеркалом. Обращаясь к человеку, сидевшему верхом на стуле и внимательно наблюдавшему за этой сценой, маршал угрюмо спросил:

– Что скажешь, Ринальдо? Как я тебе? Говори без стеснения…

Ринальдо лишь присвистнул в знак восхищения.

– Да, – продолжал Кончини, – роскоши моих нарядов завидуют многие знатные вельможи. Женщины считают меня красивым. И они правы. Но что мне до этого, если она пренебрегает мной?

– Вы можете отомстить ей! – заметил наперсник.

– Каким образом? – простонал Кончини. – Она влюблена… и знаешь, в кого? Клянусь всеми демонами ада, ей вскружил голову проклятый Капитан!

Ринальдо заскрежетал зубами.

– Есть новости? – осведомился Кончини, помолчав.

– Пока нет, – мрачно откликнулся его собеседник. – Капитан неуловим. Мы не можем его найти.

– Я переверну всю Францию, но отыщу его… живым или мертвым! – злобно прошипел маршал. – Прощай, Ринальдо, мне пора в Лувр. Придется строить глазки Марии… – тяжело вздохнул он. – Зато, быть может, удастся увидеть и ее пленницу!

– Минутку, монсеньор! – вскричал Ринальдо. – По-моему, вы собирались потолковать со мной о серьезных вещах. С Капестаном все ясно. Он умрет, это неизбежно. Но мы должны думать не только о Капестане.

– К чему ты клонишь? – нетерпеливо спросил Кончини.

– К тому, монсеньор, – ответил Ринальдо, – что если вас станут именовать «сир», дочь герцога Ангулемского не посмеет отказать вам!

– Ты думаешь? – задыхаясь, воскликнул Кончини.

– Монсеньор, вы обещали сделать меня герцогом и губернатором Иль-де-Франса, если я помогу вам стать владыкой мира, – проговорил наперсник. – Я рискую головой, монсеньор! Я уже не просто Ринальдо, я ваш сообщник!

– Чего ты хочешь? – пробормотал испуганный Кончини.

– Я хочу, чтобы вы назначили время, когда мы двинемся на Лувр! Но сначала скажите мне, сумела ли синьора Леонора повидаться с герцогом Ангулемским? – осведомился верный слуга.

Кончини, поигрывая рукоятью кинжала, холодно заявил:

– Ты все узнаешь в положенный час, мой славный Ринальдо. Будь спокоен. Да, Леонора виделась с герцогом. А помогла ей в этом Жизель. Герцог Ангулемский поверил, что я действую в его интересах… и теперь он нам не опасен. Не суетись и не торопи события. Ты получишь и герцогство, и губернаторство… но момент для этого пока не настал!

– Что я должен буду сделать? – прохрипел Ринальдо, дрожа от волнения.

– Ты схватишь Карла Ангулемского в тот самый миг, когда он приготовится принять корону из моих рук, – усмехнулся маршал.

– Ах, я отдал бы пять лет жизни, если бы это случилось уже сегодня вечером, сир! – простонал Ринальдо.

Кончини устремился к двери, дабы скрыть, в какое смятение повергло его впервые услышанное обращение – сир!

– Подождите! – поспешно вскричал Ринальдо. – Это еще не все!

– Что такое? – недовольно обернулся маршал.

– Монсеньор, – зашептал Ринальдо, – когда вы признались, что дочь герцога Ангулемского вас ненавидит, я ответил вам: «Она вас полюбит!» Когда вы сказали, что она вами пренебрегает, я ответил: «Отомстите!» Монсеньор, я принес вам месть вместе с любовью. Вот что я раздобыл у Лоренцо, торговца травами с моста Менял.

Кончини дрожащей рукой схватил флакон, протянутый Ринальдо.

– По три капли каждый вечер, – продолжал верный слуга. – В вино, в воду или в липовый отвар, в течение недели… и она полюбит вас. Лоренцо никогда не ошибается. Монсеньор, можете мне поверить, она отдаст вам свое сердце! Она будет вашей!

– Неделя! – прошептал Кончини, вспыхнув. – Семь дней! Семь веков! Пусть так! Мне удалось под купить служанку, приставленную к ней королевой. Сегодня же вечером мы начнем!

И Кончини бросился во двор, где его ожидала карета.

– В Лувр! – приказал маршал, сев в экипаж. Карета тронулась с места и понеслась по мостовой в сопровождении эскорта из двенадцати дворян.

К тому моменту, когда над Парижем начали сгущаться сумерки, недалеко от моста Менял остановился портшез[8]. Из него вышла дама в черном одеянии; лицо ее скрывала густая вуаль. Женщина приблизилась к одному из домишек, который притулился к нижним перилам почти в самой середине моста. Это жилище производило унылое впечатление. Оба крохотных оконца были наглухо закрыты ставнями, дверь, обитая полосами железа, крепко заперта.

Женщина постучала особым образом, и вскоре послышался шум отодвигаемых засовов, а затем скрежет ключа, поворачивавшегося в замке. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было проскользнуть в щель, и тут же снова захлопнулась. Лишь теперь дама подняла вуаль; под ней обнаружилось бледное лицо Леоноры Галигаи.

Гостью встречал крохотный человечек, почти карлик – тщедушный и уродливый, но с горящим пронзительным взором; ремеслом этого жалкого создания было изготовление ядов – мановению этих слабеньких ручек подчинялась сама смерть.

Карлика звали Лоренцо. Он был родом из Флоренции и занимался продажей трав: иными словами, торговал жизнью и смертью, ненавистью и любовью. Все парижские тайны брали свое начало в этой лавчонке, пропитанной ароматами сушеных растений, развешенных везде и всюду. Наверху находилась лаборатория, куда, кроме хозяина, не входила еще ни одна живая душа.

Леонора Галигаи и Лоренцо какое-то время пристально смотрели друг на друга.

– Он приходил, – промолвил наконец Лоренцо, – приходил сегодня. Хо-хо-хо! Синьора, вашему благородному супругу не терпится!

– Ринальдо был здесь? – спросила Леонора, вздрогнув. – Ты дал ему то, что хотел Кончини?

– Да, синьора, флакончик с пятьюдесятью каплями драгоценной жидкости… – кивнул карлик. – Котя подождите! Господи Иисусе! Неужели я мог так ошибиться? Да, увы, я ошибся! Посмотрите на эту полочку! Тут стояло два флакона! О, какое несчастье! Кажется, я дал не тот, что нужно.

Взобравшись на табурет, Лоренцо дотянулся до полочки и схватил стоявший на ней флакон.

– Торопитесь, синьора! – вскричал он. – Ах, проклятая рассеянность! Бедная девушка…

– Хватит ломать комедию! – прервала карлика Леонора. – Лучше скажи, какое действие произведет этот яд.

Лоренцо поставил на стол снятую с полки бутылочку.

– Извольте, – сказал он холодно. – В течение недели девушка будет получать по три капли каждый вечер… я дал подробные инструкции Ринальдо. Через семь дней не будет еще ни малейших признаков недомогания. Но в одно прекрасное утро – на десятый день – на лбу или на щеке выскочит крохотный ярко-розовый прыщик. Через несколько дней этими прыщами покроется все лицо – сливаясь, они образуют язвочки. Затем начнут выпадать ресницы, волосы, брови… потом вывалятся зубы. Боли не будет. Небольшая лихорадка, но она скоро пройдёт. Язвочки постепенно подсохнут. Это конец. На месте каждой язвы, возникнет черная дыра. Тогда, синьора, эта девушка – с беззубым ртом, с лысой головой, с кожей в дырах и шрамах – превратится в старуху, мерзкую дряхлую старуху, которой останется только умереть.

Леонора Галигаи с жадностью внимала карлику, хладнокровно живописующему картину страшного разрушения юной красоты. Когда Лоренцо умолк, женщина погрузилась в грезы, наслаждаясь грядущей местью.

– Лоренцо, – промолвила наконец Леонора, – ты создал изумительное зелье. Это подлинный шедевр! Я щедро вознагражу тебя!

Торговец травами, улыбнувшись, пожал плечами.

– Зелье, которое я подсунул Ринальдо, – равно душно заметил он, – это всего лишь детские игрушки. Его знает любая египетская цыганка. Но одним шедевром я могу похвастаться. Этот состав изобрел я! И больше он никому неведом!

Леонора вздрогнула. В ее черных глазах вспыхнуло пламя.

– Вот мой шедевр! – продолжал Лоренцо, любовно беря в руки флакон. – Конечно, аква тофана, которую я, впрочем, усовершенствовал, хороша… вы не раз пользовались ею, саrа signora. Аква тофана убивает, не оставляя следов. О да, есть чудесные яды! Но все они – безделица в сравнении с этой царственной жидкостью, подлинной королевой отравы! Великолепный, совершенный состав, который я изобрел и тайну которого унесу с собой в могилу.

Поставив склянку на стол, карлик добавил:

– Ни слава, ни деньги меня не прельщают. Я жалкий ублюдок, недоносок, отброс творения… Я мог бы упиваться ненавистью ко всему человечеству.

Я мог бы, с помощью могучего ума, дарованного мне природой, достичь вершин власти и богатства. Но мне это не нужно. Я ощущаю прилив гордости и воспаряю духом, когда из моих колб и реторт является на свет новое вещество, когда обретает плоть мечта, порожденная сочетанием божественных цифр. Эта тайна умрет вместе со мной, и никто не пустит в ход яд, работе над которым я отдал десять лет жизни. Испытав его один раз – только один раз! – я брошу флакон в огонь. Впрочем, в любом случае потребовалось бы не меньше года, чтобы раздобыть все необходимые ингредиенты.

Лоренцо умолк. Дрожа всем телом, Леонора не сводила с карлика горящего взора.

– Лоренцо, – проговорила она глухо, – ты сказал, что хочешь испытать этот яд…

– Только один раз! – прошептал карлик, подняв на Галигаи свои удивительно ясные, блестящие глаза. – Но это должно быть достойное испытание, вы понимаете? В моем жалком существовании у меня есть единственная радость: мне нравится наблюдать за человечеством, словно за гигантским муравейником. Насекомые, которые суетятся и мечутся в разные стороны, – это люди. Меня греет мысль, что я могу управлять их судьбами – любопытно посмотреть, что получится, если слегка разворошить кучу палкой. Вот знатный вельможа, желающий убить свою жену. Брат, жаждущий разделаться с братом. Но чаще всего женщина стремится избавиться от соперницы. Однако на сей раз мне бы хотелось, чтобы мой шедевр разорил весь муравейник, оглушил всех насекомых… Тогда я мог бы сказать себе: «Эта катастрофа вызвана мною!» Разжечь гражданскую войну в таком королевстве, как Франция! Пробудить честолюбие в душах дюжины претендентов на трон! Наблюдать за их схватками и отчаянной борьбой! Вот моя мечта! И тогда я говорил бы, сидя в своей дыре: «Это я разворошил муравейник! И для этого понадобилось налить всего лишь несколько капель моего изумительного состава в холодный бульон, который каждый вечер подают королю Франции!»

Леонора, испустив вопль, с ужасом уставилась на Лоренцо.

– Демон! – прохрипела она. – Ты прочел мои мысли!

Лоренцо лишь улыбнулся… Опустив голову, он на несколько минут глубоко задумался. А когда заговорил, то по-прежнему глядел в пол:

– Я изобрел смертельный яд, но разделил его на две безвредные части… вот и весь мой секрет. Каждое из этих снадобий по отдельности не представляет для человека никакой опасности. Только при соединении возникает их страшная разрушительная сила. Я назвал одну половину – позитивным, а другую – негативным ядом. Негативный яд сам по себе не убивает. Позитивный яд сам по себе тоже безвреден. Вот вам флакон: в нем содержится мой негативный яд. Тот, кто получит сегодня вечером эту дозу, будет нести в себе отраву – но при этом жить, не испытывая ни какого недомогания. Теперь представим, что через десять дней или через десять лет вы обрызгаете пре лестную розу моим позитивным ядом. Ароматом этого цветка без всякой опаски смогут наслаждаться все – вы, ваш супруг, я, множество других людей. Он безвреден для любого человека, не отравленного негативным ядом. Но если эту розу понюхает тот, кто прежде проглотил содержимое флакона… Тогда оба яда – негативный и позитивный – войдут в соприкосновение друг с другом. И смертоносная сила из начального яда проявится во всей своей полноте. В нужное вам мгновение обреченный рухнет замертво, но никому не придет в голову заподозрить розу, которую нюхали все!

Лоренцо улыбнулся, а Леонора Галигаи, с жадностью схватив крошечный флакон, спрятала его на своей груди.

– Когда же, – проговорила она, задыхаясь, – когда вы дадите мне другой яд… Тот, что, соединяясь с первым… поражает насмерть?

– Иными словами, позитивный, мадам? – спокойно уточнил карлик. – Ту самую розу? Когда вы захотите! Я пришлю вам целый букет.

Леонора направилась к выходу, но на пороге обернулась и глухо произнесла:

– Никому ни слова! Вознаграждение будет сказочным… как я тебе и обещала! Но никому ни слова!

Лоренцо только пожал плечами, а его гостья мгновенно исчезла во мраке ночи. Карлик тщательно запер дверь на все засовы, и лишь тогда его уродливое тельце затряслось в приступе беззвучного смеха.

– Никому ни слова? – прошептал Лоренцо. – А как же зрелище, которым я хочу насладиться? О нет! Пусть они убивают друг друга на моих глазах. Я жажду отомстить всему человечеству за свое несчастье!

Сев за стол, торговец травами быстро написал следующее послание:

«Монсеньор, сегодня вечером Леонора Галигаи отравит короля Франции, и тот, судя по всему, умрет через неделю. Если вы не хотите, чтобы корона попала в недостойные руки, будьте наготове!»

Затем карлик постучал палкой в потолок. На верхней ступеньке деревянной лестницы появился человек гигантского роста.

Лоренцо сделал великану знак, и, когда тот спустился, передал этому человеку запечатанное письмо со словами:

– Вручишь герцогу Ангулемскому. Если он спросит, кто тебя прислал, объяснишь, что это весточка от карлика, предсказавшего ему в Медоне королевский трон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Fend-l'Air (франц.) – Рассеки воздух.

Вернуться

2

Иов – ветхозаветный праведник, лишившийся, всех своих богатств, но даже в нищете и болезнях не возроптавший на Бога.

Вернуться

3

Вакх – древнеримский бог виноделия.

Вернуться

4

Кентавр – в древнегреческой мифологии: получеловек-полуконь.

Вернуться

5

Арлекин, Пульчинелла, Панталоне – персонажи итальянской комедии масок.

Вернуться

6

Самсон – библейский силач.

Вернуться

7

Je charme tout (франц.) – Чарую все – анаграмма имени Marie Touchet (Мари Туше).

Вернуться

8

Портшез – легкое переносное крытое кресло, в котором можно сидеть полулежа.

Вернуться