Грэм Джойс
Курение мака

Graham Joyce Smoking Poppy

© 2001 by Graham Joyce

All Tights reserved First published by Victor Gollancz, imprint of the Orion Publishing Group Ltd., in 2001

Перевод с английского ВЕРЫ ЯХОНТОВОЙ

Выражаю искреннюю признательность моим проводникам в джунглях – Бхану и Кокосу, спутникам по маршруту 1 – Питеру Макбейну, Тиму Батлеру (отлично ныряешь, Тим), Иветт Жиль, Нейлу и Грейму Мак Фаркуар и Клэр Троттер.

Благодарю за помощь Луиджи Бономи, Джейсона Кауфмана и Джорджа Лукаса.

Спасибо Саре Ренн за материалы по Таиланду и Бригу Итону за превосходный дизайн.

Я признателен моим студентам из университета Трента, Ноттингем.

И конечно, тебе, Сюзанна.

1

О, как я хотел вернуть Чарли!

Ребенок рождается с открытым «родничком» на макушке. В него свободно струится твоя мерцающая, расплавленная любовь, которая со временем неспешно затягивает отверстие подобием кости. Но в первые недели жизни младенца тебя опьяняет необыкновенный аромат его головки. Стойкое химическое соединение. Дар райских садов. Ты надышаться им не можешь и наслаждаешься, лишь баюкая дитя на руках.

После первого года жизни ребенка его аромат слабеет, но полностью не выветривается. И ты продолжаешь обнимать дитя крепко. Каждый раз, подхватывая дочку на руки, ты вдыхаешь запах ее волос, лишь бы еще раз уловить это дуновение свыше. И так продолжается, когда ей исполнилось шесть лет. Даже одиннадцать. И хотя в возрасте между двенадцатью и пятнадцатью дочь отталкивает твои родительские объятия, но все-таки она ищет твоей поддержки в минуты усталости, обид, огорчений. Потом, когда ей будет семнадцать, может показаться, что она вновь потянется к тебе, находя в твоем обществе отдых, не страшась ласки. И ты вновь чувствуешь этот запах. Этот заботливо хранимый в ее головке аромат застывшей любви. Он и поныне там.

Там он и в октябрьский день, с вихрем поднятых ветром золотых листьев, когда ты, обняв дочь, целуешь ее на прощание и она уходит навстречу собственной жизни.

Но как я хотел, чтобы она вернулась. Моя Чарли. Пусть хотя бы на две минуты. Лишь бы успеть обнять ее, вдохнуть запах волос и удостовериться, что у нее все в порядке. Но я не мог. Не мог, потому что ее держали в вонючей тайской тюрьме. И от этого мне хотелось выть, как собаке.

Когда Шейла позвонила мне и сказала, что Чарли нашлась в каком-то Чиангмае, я корпел над сборкой платяного шкафа. Мебельный набор состоял из доброй сотни деталей, не считая винтиков, маленького тюбика с клеем и схемы на китайском в придачу. Ни инструкций, ни чертежей – просто рисунки и стрелы, как у лучников при Азенкуре. Я ничего не мог сообразить.

– Ты слушаешь? – спросила Шейла.

– А что я, по-твоему, делаю? – Я слушал. Я держал в руках схему с картинками, клей, дощечки Р и Q, а телефонную трубку прижимал к плечу подбородком. Я слушал.

Тогда и Шейла надолго замолчала, а на меня накатил такой мрак, такая злость и тоска, что я швырнул детали Р и Q обратно в коробку и запустил в стену тюбиком с клеем.

– Что у тебя там? – полюбопытствовала Шейла.

– Телефон уронил.

– Заедешь?

Я совсем не хотел заезжать к ней, видеть ее. Последние три месяца мне это удавалось.

– Да. – Мне показалось, что на другом конце линии она всхлипнула. – По крайней мере, – сказал я, – Чарли жива.

Мы встретились, и это было ужасно. Просто ужасно. После того как мы поговорили о Чарли и о том, что можно предпринять, нам уже нечего было сказать друг другу, и некоторое время Шейла тяжело вздыхала. Я был совершенно подавлен.

Я взглянул на часы: мне надо было успеть в «Клипер» к восьми. В «Клипере» по вечерам собираются «знатоки», а я член команды.

– Мог бы так не спешить, – сказала Шейла, поднимаясь.

– Да как-то нет никакого желания встречаться с твоим как его?

Я знаю имя этого нахала, но делаю вид, что не знаю. В действительности же меня не заботит; встречу я его или нет.

– Он ко мне не заходит, Дэнни. Я говорила тебе, что не разрешаю ему сюда являться.

– Прекрасно, – сказал я, – но я должен идти. Завтра утром позвоню тому парню из МИДа, потом поговорим.

Я провел усами по ее розовой щеке, и она снова вздохнула.

– Чиангмай?

Мне стало легче, едва я добрался до «Клипера».

После первого раунда викторины устраивается короткая передышка. Это досадная потеря времени: двадцать минут болтовни. Нужно отметить, что наша команда – хотя мы играем вместе уже несколько лет – не сложилась, строго говоря, в настоящую «боевую дружину».

В команде должно быть трое-четверо игроков, и наша подбиралась на скорую руку в самом начале всей этой затеи.

Довольно часто мы выигрывали, но иногда давали отыграться и нашим соперникам. Среди других участников были задиристые преподаватели из колледжа, которые сердито перешептывались у камелька, компания симпатичных лесбиянок и кучка инженеров, больших любителей по части пива. Все мы давно перезнакомились между собой; но каждый вторник состязание проходило по-разному. Впрочем, как я уже сказал, в игре предусмотрены двадцатиминутные паузы, когда мы волей-неволей вынуждены коротать время в пустой болтовне, а Мик Уильямс всегда начинает беседу с вопроса, как у меня выдался сегодняшний денек.

– Ну, Дэнни, как у тебя выдался сегодняшний денек?

– Да неплохо.

Я всегда так отвечаю, а потом перевожу разговор на Симпатичных Лесбиянок или на Любителей Очага – не затем, чтобы не касаться личного, а чтобы не трепаться на отвлеченные темы. В любом случае вряд ли я вздумаю доводить до сведения Мика, что сегодня моей бывшей жене в мой бывший дом позвонили из Министерства иностранных дел сообщить, что наша дочь арестована в городе Чиангмай [1] за контрабанду наркотиков и что, по всей вероятности, ей грозит смертная казнь. Я не собирался обрушивать эту новость на головы всей нашей честной компании. К тому же Мику Уильямсу даже не было известно, есть ли у меня дочь или, если на то пошло, сын, о котором я тоже ни разу не упоминал.

Обычно Мик Уильямс, проворчав что-то в ответ, отхлебывает глоток темного пива и, повернувшись к Иззи, задает ей тот же вопрос. Будучи не намного словоохотливей, чем я, Иззи, однако, способна голыми руками удержать кастрюлю с кипятком, пока не начнется второй тур. Но в тот вечер Мик пребывал в каком-то ином настроении, и, вместо того чтобы перебраться к Иззи, он слизнул густую пену с верхней губы и взглянул на меня:

– Неплохо? Знаешь, Дэн, три года кряду все у тебя «неплохо». Не надоело?

Иззи фыркнула и допила свой джин с тоником. Я ответил коротким смешком, но Мик не улыбался.

– Я не шучу, – сказал он. – Три года я тебя спрашиваю, какой у тебя выдался денек, и три года ты отвечаешь мне одно и то же. Я рассказываю тебе о своей жизни. Иззи рассказывает нам о своей. Но ты… ты никогда ничем не делишься.

Он наклонился ко мне, пригнув бычью шею над столом с пустыми стаканами. На лбу у него подрагивала жилка. Улыбка у меня на губах застыла.

– Ты скупец, – сказал он. – Скряга. Слова от тебя не дождешься.

Я взглянул на Иззи, ожидая от нее поддержки, но она, по-видимому, была на его стороне.

– Молодец! – отчеканила она своим звонким голосом. – Выведи его на чистую воду.

И тут я взорвался. Больше всего меня задело последнее замечание Иззи. Старая подслеповатая дева, с внушительным бюстом и волосами, собранными в пучок, Иззи читала лекции в городском университете. Нейлоновый анорак, твидовая юбка, шерстяные чулки. Каким образом она совмещала все это с академической карьерой, было загадкой и для Мика, и для меня. По вторникам она неизменно появлялась к началу игры слегка под хмельком и после нескольких порций джина к тому времени, когда наставала пора уходить, успевала порядочно перебрать. Я мог бы сказать что-нибудь ехидное по поводу ее пристрастия к джину, но промолчал.

– Еще по одной?

– Нет, – сказал Мик, выхватывая стаканы у меня из рук. – Это раунд нашей Иззи. А ты так легко не выкрутишься.

Иззи уловила намек, и, после того как она ушла в бар, Мик придвинул свой нос прямо к моему и объявил:

– Слушай, у тебя на лбу…

– Что?

Он приткнулся так близко, что я ощущал на своем лице теплый воздух из его раздувающихся ноздрей. Он постучал пальцем между бровями, точно над переносицей.

– Глубокие морщины у тебя на лбу. Вот что. Ты озабочен до смерти. А теперь позволь мне спросить: каким у тебя выдался сегодняшний день?

Я смутился. Лицо Мика, увенчанное растрепанными белокурыми локонами, которые подходили скорее херувиму, чем любителю «боев без правил», маячило настолько близко, что расплывалось у меня в глазах. Его светлые голубые глаза смотрели не мигая. Я мог бы выпалить все разом – и про Чарли, и про Чиангмай, и про МИД. Но я даже не был уверен, симпатичен ли мне Мик Уильямс, не говоря уж о том, что мне совсем не улыбалась перспектива выкладывать перед ним обстоятельства моей жизни. Если уж на то пошло, я знал о нем не больше, чем он обо мне, хотя он и любил поболтать, – в отличие от меня.

Торговец переспелыми фруктами и овощами на Лестерском рынке, он был бахвалом и задирой, но за его светлыми ресницами, вечно красным лицом и прищуренными глазками скрывался живой, проницательный ум. По четвергам мы с ним играли в бильярд, хотя я не считал его своим другом – слишком он был шумлив и бесцеремонен.

Он сверлил меня взглядом, ожидая ответа. Я глубоко засунул руку в карман и нащупал скомканный листок бумаги.

– Ладно, – сказал я, разглаживая на столе «мебельную инструкцию». – Я потратил целый день, пытаясь собрать эту штуку, и, если ты сумеешь разобраться в этой писанине, значит, голова у тебя варит лучше.

Мик взял инструкцию и начал придирчиво ее рассматривать. Поворачивая бумажку, он пару раз дернул носом, будто это могло чем-то помочь. Иззи вернулась с выпивкой.

– Это что за чертовщина? – поинтересовалась она, ставя стаканы на стол.

– Тест на профпригодность, – сообщил Мик.

– Схема сборки шкафа, – пояснил я.

– Ну и жуть. Черт ногу сломит, – заметила Иззи. Она привыкла учить латыни и древнегреческому языку студентов со стальными кольцами в носу и в губах.

– Сделано в Таиланде, – сказал Мик, прочитав мелкий шрифт надписи в конце диаграммы.

– Это надо же, – сказал я.

– А в чем дело? – На этот вопрос мне не пришлось отвечать, поскольку перерыв закончился и мы опять занялись викториной.

Ноздри Мика снова дрогнули. Хотя я и делал вид, что изучаю список вопросов, я чувствовал, как он за мной наблюдает.

– Со мной такие шутки не пройдут, – буркнул он, прежде чем вопрос номер один заставил игроков пустить по нему стрелы своей эрудиции.

Я не поднимал голову от списка.

2

На следующий день я позвонил в МИД по номеру, который дала мне Шейла, и попросил мистера Фаркуар-Томпсона к телефону. Мне было не слишком удобно: приходилось вести разговор из дома клиентки. Я менял проводку в доме у одной дамы (да, по профессии я электрик) и, поскольку счет на моем мобильнике не был вовремя оплачен, попросил разрешения воспользоваться ее телефоном. Отклонив предложение заплатить за разговор, она выбрала альтернативную форму расчета и, стоя рядом со мной, все время теребила пуговицу на воротничке своей блузы.

Фаркуар-Томпсону требовалось ознакомиться с делом Чарли. Сначала мне показалось, что он вообще не знает, о ком я ему толкую. Зато потом, вернувшись, он заговорил о деле Чарли с удивительной осведомленностью. Я пытался выудить как можно больше информации, не слишком посвящая в свои дела хозяйку дома, стоявшую рядом. На протяжении всего разговора я испытывал сильное искушение заорать: «Да где же, черт побери, этот Чиангмай? Когда следующий рейс?»

– Мы можем добиться для вас свидания, – бубнил Фаркуар-Томпсон, – и договориться о передачах.

– Это все?

– У нее есть адвокат, но я обязан известить вас, что дело достаточно ясное. Ее задержали с большой партией наркотика. Как это у них называется – «мул»? Или «муравей»? Мы прилагаем массу усилий, добиваясь от тайских властей решительного запрета на производство наркотиков, а они, в свою очередь, развернули борьбу с трафиком, особенно из западных стран.

– Что ей грозит?

– Как я уже сказал вашей жене и повторяю вновь, вашей дочери может быть вынесен смертный приговор, и, должен признать, что мы не в состоянии повлиять на исход дела! Однако, возможно, ее приговорят к пожизненному заключению или к двадцати годам тюрьмы.

. Комната накренилась. Может быть, Фаркуар-Томпсон услышал мой вздох.

– Мы организовали для нее группу поддержки, м-р Иннес, ее посещают сотрудники посольства.

Я мог себе представить.

– Часто?

– По мере возможности. Известите нас, если соберетесь туда поехать. – По-видимому, он считал, что разговор пора заканчивать.

– Конечно, я туда поеду. Спасибо за помощь.

– Не стоит благодарности.

Дрожащими руками я положил трубку на рычаг.

Дама, чьим телефоном я воспользовался, сказала мне, что, поразмыслив хорошенько, она все же решила установить на кухне еще одну двойную розетку – вот здесь, над столом, чтобы было удобнее пользоваться соковыжималкой и тостером.

Чарли, по словам Фаркуар-Томпсона чахнущая в тайской тюрьме, была моей единственной дочерью. Недавно ей стукнуло двадцать два. Был у меня и сын – тремя годами старше, но отцы сильнее привязываются к дочерям. Я любил ее без памяти и потворствовал во всем, так что – сразу после ее восемнадцатилетия, в солнечный октябрьский день – дал согласие отправить ее в Оксфорд. В тот день дыхание осени напоминало о себе легким ветерком, опавшими листьями, грибным запахом и мелкими темными сливами, и я готов признать, что чувствовал гордость: ведь мы оба: – ее мать и я – оставили школу, когда нам было по шестнадцать лет. К тому же учителя уверяли, что поступление в Оксфорд – большая удача, особенно если ты не окончила частный колледж или у тебя нет друга на Би-би-си. Светлая головушка.

Не так уж я много знаю, чему там учат, в Оксфорде, но Чарли вернулась домой с золотыми колечками в ноздрях, нижней губе и в пупке. Это из тех, что я видел. Она увлеченно обосновывала практику международного терроризма, поражая меня своими суждениями, как огнеметной струей. Моя ласковая маленькая девочка! Любое мое возражение воспринималось как кромешная тупость. Похоже, в Оксфорде ей втемяшили в голову, что она – сказочная принцесса, которую сразу после рождения подкинули на воспитание в семью свинопасов.

Но я терпел. Ведь это была моя дочка. Я помнил, как вытирал ее попку, как учил плавать и играть в футбол, как унимал ее слезы; через меня она познавала целый мир и все, что есть в этом мире, с его скрипучими рычагами и механизмами. Мик Уильямс сказал бы, что я слишком серьезно к ней отношусь. Теперь мои усилия приносили плоды. По выходным я подрабатывал, устанавливая двойные розетки в кухнях, чтобы оплачивать пребывание дочки в Оксфорде, а в ответ слышал, что это превращает меня в лакея капитализма! Пока дети были маленькими, я – уговорил Шейлу посидеть дома – ведь любовь важнее денег, а оказалось, что я подавлял ее индивидуальность. Я покупал мясо к столу и узнавал, что я изверг и душегуб, заставляю есть детей силой. В конце недели, когда Чарли приезжала домой, я с нетерпением возвращался с работы лишь для того, чтобы узнать, какой я в сущности никудышный отец.

– Послушай, но ведь это не помешает тебе провести каникулы с нами?

– У меня другие планы! Я ведь не обязана сюда приезжать!

– Ну и хорошо, катись куда хочешь!

– Он вовсе не это хотел сказать, – обычно вмешивалась Шейла. – Он просто тебя дразнит, Чарли.

– Черта с два! Я именно это имел в виду!

По правде сказать, я и сам не знал, кто кого дразнит. Глядя на олухов, которых она порой приводила к нам в дом, я поневоле начинал думать, что она выбирает их специально, лишь бы вывести меня из себя. Ну, знаете: вот уж это точно его убьет!

– Это Пит.

Или:

– Это Зак.

Пит или Зак обычно оказывался курносым юнцом с копной нечесаных волос, одетым для дальних странствий, в которые он так и не собрался. Чарли запускала его по ковру гостиной как дымящуюся гранату. Шейле хватало ума пригласить нового приятеля дочери присесть, а мне всегда хотелось вопросить его не делать этого, ведь мы недавно пылесосили мебель. Не всегда парня звали Пит или Зак, но я поймал себя на том, что иначе их не воспринимаю. Я ждал, когда дочь с женой выйдут из комнаты, и после этого опускал «Лестершир Меркьюри» на колени.

– Пит? Зак? Могу я спросить вас кое о чем?

– Вообще-то я Саймон.

– У меня вопрос личного плана.

– Спрашивайте, валяйте.

– Вы цветной, Пит?

– Чего-чего?

– Все дело в прическе, Пит. Никак не могу сообразить, может, вы цветной?

– Э, нет. Белый.

– Прической легко ввести в заблуждение такого старого хрыча, как я. Но я должен сказать вам: если бы вы, Пит, были чернокожим, вы нашли бы здесь самый радушный прием. Нет, правда, иногда мне хочется, чтобы Чарли привела в дом настоящего черного парня. Так что я спросил на всякий случай, хочется же похвастаться людям… ну, вы понимаете… соседям или там знакомым… когда они спросят.

– Понимаю.

Тогда я опять прятался за газетой. Иногда мне казалось, что щеки у меня вот-вот лопнут от смеха, и я затыкал рот платком, чтобы не захохотать в голос.

Но со временем мои импровизации теряли легкость, и однажды во время пасхальных каникул у нас разразился дикий скандал. Чарли вернулась в университет, и. больше мы от нее не получали вестей. На телефонные звонки она не отвечала, письма возвращались нераспечатанными. Мы узнали, что она окончила курс, потому что из университета ей выслали диплом на домашний адрес.

А потом – Фаркуар-Томпсон из МИДа. Таиланд. Чиангмай. Наркокурьер. Двадцать лет тюрьмы. Довольно крутой подъем.

Фаркуар-Томпсон обмолвился в разговоре с Шейлой, что Чарли просила не сообщать нам о случившемся. Она не ждала от нас никакой помощи. Это беспокоило меня. Сейчас она нуждалась в нас больше, чем когда бы то ни было, – но так и не смогла простить. Впрочем, МИД все равно уведомил нас. Дело было отчасти политическое, отчасти экономическое – кто-то же должен оплатить услуги адвоката.

Обычно я стараюсь добросовестно выполнять работу, но в тот день поспешил домой – пораскинуть мозгами. Домом я называю свою холодную конуру. За три месяца я так и не сумел здесь обжиться. Шейла – добрая душа – пришла и повесила у меня занавески. Шкаф я так и не собрал, и одежда свалена на полу.

Прихватив бутылку солодового виски, я перешагнул через коробки и направился к кровати, хотя времени было только четыре часа с минутами. Мне вспомнился день рождения Шарлотты. Я присутствовал при родах. Рождение моего сына Фила я пропустил – вероятно, из трусости. Но был в больнице, когда на свет появилась Шарлотта, и у меня будто все еще кружилась голова от крови, лекарств и азота, которым был насыщен– воздух, когда акушерка увезла

Шейлу и сунула Чарли мне в руки, оставив нас одних в родильной палате.

Это особый миг. Вы держите в руках хрупкую жизнь и слышите – тик-тик-тик – новый звук, заполняющий вселенскую пустоту.

Чарли взглянула на меня и моргнула. Так моргают зверюшки у Диснея, и – без причины – я разревелся. Горячие счастливые слезы текли у меня по лицу, хотя внутренний голос твердил: перестань сейчас же, болван, они через минуту вернутся. Прошло двадцать два года, с тех пор я ни разу не плакал. А теперь не мог, просто не мог забыть об этом и, лежа в кровати в четыре часа пополудни, снова начал всхлипывать. Жизнь Чарли началась и заканчивалась моими слезами. Я так хотел обнять ее. Я так хотел обнять мою маленькую девочку.

3

В четверг я играл в бильярд с этим старым хрычом Миком Уильямсом. Бильярд – одна из тех игр (вроде покера или дротиков), в которой игроки, на первый взгляд увлеченно разговаривающие, на самом деле создают лишь видимость общения. Стоит кому-то начать всерьез обсуждать хотя бы результат футбольного матча, игру приходится останавливать.

А какой смысл прекращать игру, если ты уже заплатил за стол и можешь спокойно играть два часа кряду? Здесь не до разговоров.

Таким образом, в унылой тишине под сводами «Осборн-клуба» раздавалось лишь беззаботное постукивание бильярдных шаров на столах из липы. До тех пор, правда, пока в середине третьей партии, при явном моем преимуществе, Мик Уильямс не положил бережно свой кий на зеленое сукно:

– Минутку, Дэнни.

– В чем дело? – Я вежливо подвинулся, взяв кий наизготовку, так что со стороны меня можно было принять за солдата с винтовкой.

– Да, хотел тебе рассказать…

– Сейчас?

– А чего тянуть?

В бильярдной Мик Уильямс кого угодно способен вывести из себя. Если разобраться, я и сам не знаю, почему играю с типом, которого временами на дух не выношу. Просто ненавижу. Меня раздражают его повадки – как он надувает живот, готовясь к удару, или как бурно выражает свои чувства, закатив шар в лузу. С пафосом, совершенно излишним. А затем поворачивается с кривой усмешкой, как бы желая сказать: ну что, получил?

Но положить кий на освещенное зеленое сукно, проигрывая двадцать три очка при оставшихся пяти шарах, – непростительно: Нечестно, если на тo пошло.

– Ну, рассказывай.

Он обогнул стол и понизил голос:

– В субботу сидели мы с парнями в «Черной собаке», тянули кружку за кружкой. Ну, сам знаешь, как в «Черной собаке» бывает.

– Знаю. – Я даже знал, к чему он клонит.

– В общем, конец недели, попили, повеселились. Слушай, Дэн, не знаю, как тебе сказать… – Отщипнув со стола комочек ворса, он уставился на свою добычу с выражением ужаса. – Нет, – сказал он внезапно. – Забудь, проехали.

Он поднял кий и отправил желтый шар в лузу, потом – коричневый, а по синему промазал и, повернувшись от стола, сказал со злостью:

– И начинать разговор не надо было.

– Да что начинать? Ты о чем?

Прежде чем подойти ко мне, он снова обошел стол, проводя пальцем под носом, будто сигару нюхал. Сжав кий в кулаке, он просипел:

– Послушай… Как говорится, не вели казнить… В тот вечер в «Черной собаке» я видел Шейлу. И она… – Тут он совсем понизил голос. – Ну, в общем, она была с другим.

Я взял кий и спокойно повернулся, чтобы заняться синим шаром. Если удастся его загнать, у Мика не будет шансов сравнять счет.

– Кто-то ведь должен был сказать тебе, Дэнни, правда? – допытывался он. – Или ты этого не хотел?

Мучительно медленный удар через все поле – и синий шар ушел со слабым щелчком в угловую лузу. Я люблю помедлить секунду-другую после падения шара. В этом есть стиль.

– Я в курсе, – сказал я.

Хотя он и находился у меня за спиной, я почувствовал, как у него челюсть отвалилась. Целясь по красному шару, я добавил:

– Мы с ней недавно расстались.

– Недавно?… – Слюна брызнула у него между зубами. Его лицо, и так обычно в румянце, еще больше потемнело. За другими столами игроки насторожились и смотрели в нашу сторону.

– Что значит недавно?

– Месяца три.

– И ты мне не сказал?!

– Ну, не сказал. – Я метил по красному, но загнать шар в лузу не успел, потому что Мик уже надевал плащ. – Ты куда? Мы же всегда играем по пять партий.

Он сунул кий в чехол и поставил его в стойку для членов клуба, прежде чем я успел его остановить.

В нарушение всех правил я бросил шары на столе и выбежал за ним на улицу. Он был чертовски зол, даже не подумал расплатиться за партию:

– Мик! – окликнул я его. – Мик!

Не замедляя шага, он завернул в «Фонарщик» – забегаловку с липким полом, где я прежде не бывал, и громко заказал себе пива, игнорируя мое присутствие. Лицо у него горело.

– Что происходит? – спросил я.

– Выставляешь меня ослом!

Он взял кружку с пенящимся пивом, отнес ее на столик и уселся, так стиснув руки на груди, словно хотел услышать, как трещат ребра. От меня он отвернулся. Я тоже взял себе кружку пива и присоединился к Мику.

– Я почти выиграл, – заметил я.

– Ты три месяца как ушел от Шейлы, и я ничего об этом не знаю. А я твой друг. Думал даже, что лучший друг.

Лучший друг? Ну, дела. Я так не считал. Мы были знакомы несколько лет, это верно, но только как партнеры по бильярду и по викторине. Меня не слишком волновали такие понятия, как «лучшие друзья», – я не видел в них смысла. Ваши лучшие друзья, насколько я могу судить, это ваша жена и дети – семья, которую вы сумели построить. Едва повзрослев, скажем после четырнадцати, вы уже перестаете обзаводиться лучшими друзьями. Но мне не хотелось обострять обстановку, потому что Мик чувствовал себя оскорбленным не на шутку.

– Ну ладно, прости…

– Да пошел ты…

Так мы и сидели, молча отхлебывая пиво, пока я не сдался и не решил рассказать ему все как есть. Тем болёе, что утаивать по большому счету было нечего.

Я рассказал ему про свои дела с Шейлой, даже как она повесила мне занавески; рассказал, как пытался собрать шкаф, ну и под конец рассказал про Чарли и о том, что она сидит в тюрьме в Чиангмае.

Лицо у него еще больше раскраснелось. Он выглядел так, словно жалел, что затеял этот разговор. Он даже сказал:

– Да ну, ты все это нарочно придумал.

Но я заверил его, что ничего не придумал и что мне самому хочется, чтобы это оказалось выдумкой.

– Где этот городишко?

– В Северном Таиланде.

– Тогда почему ты еще здесь?

Я пожал плечами. Мы вспомнили то, что знали о Таиланде, но знали мы чрезвычайно мало. Раньше эта страна называлась Сиамом – у нас в викторине был такой вопрос. Мик припомнил о секс-туризме в Бангкоке, но тут же пожалел о сказанном. Я слышал, что студенты с легкостью связываются оттуда по e-mail. А что мы знали о наркотиках? Мик однажды проглотил какую-то гадость, но еще в школе. Да еще сынишка моего напарника рассказывал, что в Голландии разрешено курить травку. В конце концов, когда добавить было уже нечего, Мик заказал еще по кружке пива.

– Ну что, ты едешь туда?

– Да…

– Когда ты последний раз видел Чарли?

– Два года назад.

Строго говоря, это было не совсем так. Да, прошло два года с той поры, когда мы виделись последний раз. Но я помнил еще телефонный разговор, о котором даже Шейле не обмолвился, и для того у меня были причины. Звонок пришелся не ко времени, она звонила примерно полгода назад, когда у меня с Шейлой отношения были натянуты до предела.

– Чарли?… У тебя все в порядке? Куда ты пропала?

– Мама дома?

– Нет.

– Хорошо. Тогда сразу к делу. Папа, у меня трудности, мне нужно пятьсот фунтов.

– Какие трудности?

– Неважно. Просто скажи, дашь или нет.

– Ты беременна?

– Не смеши меня. Дашь или нет? Папа, мне позарез нужно.

– Чарли, что с тобой, черт побери?

– Дашь, папа? Дашь или нет?

Никому не позволено вести себя таким образом. Ни единого слова о себе – просто дай денег.

– Дам.

В трубке послышался вздох.

– Спасибо. Я в Лондоне. Запиши адрес. Чек пошлешь по почте.

Это я как-то не понял.

– Заедешь домой, заберешь деньги.

– У меня нет времени, папа.

– Для чего они тебе?

– Ты пошлешь чек или как?

– Нет. Приезжай. В любом случае так будет быстрее.

Тогда она разозлилась:

– Все у тебя непросто, папа.

– Быть отцом, Шарлотта, не простое дело. Она повесила трубку. Разговор закончился. Шейле я об этом звонке не сказал, Мику тоже.

У меня было такое тягучее чувство, что, может, Чарли не попала бы в тюрьму, если бы я тогда выписал чек и отослал его по почте. Но я не мог этого сделать. Не мог, потому что меня сжигали тревога, боль и печаль и я хотел использовать ее нужду в тех деньгах как рычаг, чтобы вернуть ее себе, в свою жизнь.

Тем временем в желтом электрическом свете пивной Мик помахивал ладонью перед моим лицом, пытаясь вывести меня из раздумья. Он пригнулся и устремил на меня один из тех проницательных взглядов, которые достают до самого дна души.

– Тебе понадобится помощь, – провозгласил он. – Я тебе помогу.

– Что?

– Что слышал.

И хотя мне казалось, что я уже дошел до крайней точки отчаяния, в этот миг мое сердце дрогнуло и пошло вглубь, как получивший пробоину «Титаник».

4

– Значит, едешь, – сказал Фил.

– Еду.

Фил – мой сын – имел обыкновение провозглашать очевидные истины всякий раз, когда чувствовал себя не в своей тарелке. А в моем присутствии он частенько чувствовал себя не в своей тарелке. Я подумал, что перед вылетом в Чиангмай должен ввести его в курс событий. Мы не были близки, Фил и я. Вот с Чарли мы были близки, особенно до ссоры. Я всегда чувствовал, что Фил молчаливо меня не одобряет; а он знал, что я думаю про его образ жизни.

Он жил в доме послевоенной постройки на окраине Ноттингема, примерно в часе езды от нас. Мы с Шейлой виделись с ним пару раз в год, чаще всего на Рождество, когда он выполнял свой сыновий долг, нанося нам визит. Он всегда приносил рождественские подарки, свидетельствующие о его крайней скаредности: пакетик фиников для Шейлы, пластмассовый нож для бумаги с ручкой в виде рыбки – мне. В прошлом году он принес зубную щетку для Чарли, и, когда я сказал ему, что его сестра не приедет на праздник, он забрал подарок из-под елки, чтобы увезти домой.

– Забрать твое пальто?

– Нет, я не раздеваясь, – отказался я. У него дома было холодно.

Мы прошли через унылую гостиную с двумя креслами перед затухшим камином.

Дюжина пластиковых стульев, поставленных в ряд, спинками касались стены. Окна закрывали ядовито-зеленые занавески. Над каминной полкой бросалось в глаза дубовое распятие. Мы присели. Жесткая старая кожа моего кресла скрипнула.

– Ну, – сказал Фил. – Вот и мы.

В логике ему отказать трудно. Вот и мы. В его холодном доме. Может, мне не следовало приезжать?

– Ты не собираешься предложить мне промочить горло? – спросил я несколько язвительно. – Это же правило гостеприимства. Где твои манеры? Предложить чашку чаю, например. Ты, конечно, не забыл про манеры? Я прав?

– Извини, отец, – ответил Фил, вскочив с места. Почему он не может называть меня папой, как в детстве? – Чай есть, молока нет. Хочешь, я выйду куплю?

– Обойдусь без молока, – ответил я. Я не хотел чаю, я хотел только, чтобы он вел себя пристойно. Он пошел на кухню ставить чайник, и я последовал за ним.

Фил работал лаборантом с тех самых пор, как окончил университет. Сейчас он занимался исследованиями образцов кожи человеческих задниц; во всяком случае, так он мне сказал. Будучи тремя годами старше Чарли, Фил изучал биологию в Даремском университете и вот во время занятий биотоксинами увлекся идеями христианского фундаментализма.

У меня в голове не укладывается, как это ученый может заявить такое: я верю в то, что каждое слово Библии – непреложная истина? В спорах с ним я ничего не добился и давно выдохся в поисках доводов. Одетый в свою униформу – белая рубашка, черные брюки, лоснящиеся на коленях, и черные лакированные туфли, – он стоял спиной ко мне, когда закипел чайник. Я глядел на него и думал про них обоих – про Чарли с ее опиумом и про Фила с его христианством – и, прости меня господи, не мог решить с уверенностью, чья беда горше.

Он заварил нам чай одним пакетиком на две кружки, да еще и отжал его ложкой. Я бросил себе в кружку второй.

– Просто для вкуса, – сказал я.

Он развел руками на мою расточительность и отвернулся.

В гостиной, под мрачным распятием, я рассказал ему, что случилось с его сестрой. Он сидел положив руки на колени, подавшись вперед и слегка наклонив голову, всем своим видом показывая: «Я весь внимание». Когда я сообщал ему подробности, он подносил пальцы к носу и лицо у него принимало выражение глубокого раздумья. Я хотел услышать, что он думает обо всей этой истории, но прошло несколько минут, прежде чем он поделился со мной своим мнением:

– Итак, она ввергнута в темницу.

– Это все, что ты можешь сказать?

Он откинулся на стуле и начал излагать все то, что только что услышал от меня, точь-в-точь как судья при оглашении приговора в Королевском суде:

– Кто-то приучил Чарли к наркотикам; сначала она думала, что это пустяки, безобидное удовольствие, но все глубже и глубже впадала в губительную зависимость. Она отправилась в далекую поездку и, вероятно нуждаясь в деньгах для удовлетворения своей привычки, согласилась доставить партию наркотиков, поймана и теперь томится в тюрьме.

– Об этом я тебе и толкую!

Он сочувственно уставился на меня:

– Да.

Я взглянул на дубовый крест над каминной полкой, и мне захотелось снять его со стены и треснуть им хорошенько родного сына. Чего же я от него ждал? И тут я понял, зачем нахожусь здесь. С моей стороны это было отчаянной и бесплодной попыткой воссоздания моей разрушенной семьи.

– И ты летишь в Таиланд, чтобы повидаться с ней? Потом он заговорил о себе. О том, как много времени отнимают у него дела церкви. В свои двадцать пять он был там старостой. О том, как много людей зависят от него. О том, что его дом – место «восхваления Господа». О том, что если бы даже ему удалось выкроить время…

– Постой, постой, – сказал я. – Из всех тех, кто мог бы быть мне полезен в поездке в эту восточную глушь, ты занимаешь последнее место в списке, сынок.

Ему удалось выразить на лице облегчение и оскорбленное достоинство одновременно. Затем он воздел палец к потолку.

– Давай завершим день с пользой, – предложил он. – Давай помолимся за Шарлотту.

Он сложил руки, закрыл глаза, потупил голову и начал:

– О Господи…

Но тут я его остановил:

– Не валяй дурака, Фил. Я ведь твой отец. Отец, а не церковный придурок, ушибленный Евангелием. Понятно?

Он покраснел.

– Послушай, – сказал я на этот раз мягче. – Послушай, я пришел, чтобы ввести тебя в курс дела. Мне ничего от тебя не нужно. Мне не нужно, чтобы ты вместе со мной отправлялся в Азию. Мне не нужно, чтобы ты оставлял свою паству и спасал сестру. Мне не нужны твои молитвы. Просто я подумал, что ты, может быть, захочешь узнать, что творится в твоей семье. – В моих словах вновь почувствовалось раздражение. – Просто я так думал.

– Конечно, я хочу знать, – сказал он. – Я беспокоюсь за всех вас.

– Приятно слышать, Фил. – Но ирония имела обыкновение отскакивать от его брони.

Я чувствовал себя усталым, не к месту и собирался уйти. Фил стал почти чужим, помощи от него было не дождаться. Для него были важны дела Господни, а семья воспринималась как помеха на избранном пути.

Поднявшись с кресла, я сказал, что ухожу, и протянул руку на прощание… Помню, он обнимал меня, пока ему не исполнилось двенадцать.

– Но ты даже не притронулся к чаю! – запротестовал он.

– Нет.

– Эх, пропала заварка! – сказал Фил.

5

Мик Уильямс сказал, что заглянет ко мне домой во вторник, перед викториной. Он еле протиснулся в мою крохотную квартирку, сметая дверью с порога рекламные проспекты. В руках у него было два пластиковых пакета с переспелыми бананами, треснувшими дынями, помятыми киви и авокадо. Оглядевшись, он выдохнул: – Господи помилуй!

Пожалуй, такой закоренелый холостяк, как Мик, имел основания считать свою жизнь обустроенной куда лучше, чем это пока удавалось мне.

Несмотря на внешнюю грубость, он был довольно щепетилен, придавал значение бытовым мелочам и, попав ко мне в дом, придирчиво огляделся по сторонам. Смотреть, по правде, было не на что. На полу – ковер, на окне – назойливые пестрые занавески, те, что повесила Шейла. Вот и все. У меня даже стульев не было – сидеть можно и на кровати.

На полу лежали дюжины две книг. (Я люблю научную фантастику, детективы, ужасы – словом, все, где есть приличный сюжет. Если сюжета нет, книга не для меня.) Чуть в стороне – упаковки фольги из-под готовых обедов, несколько банок из-под пива, пара пустых бутылок виски, пустая бутылка «Курвуазье»… Конечно, местечко было не подарок, но Мика больше всего удивило то, что я обхожусь без телевизора.

– А как же телевизор?

– Нету.

– Да ну!

– Он мне не нужен.

– Не смеши меня! У меня есть второй, можешь взять. Диагональ – двадцать два, телетекст. Я тебе принесу. И запасной видик тоже. Возьми, пригодится.

Я попросил его не беспокоиться, но он настаивал. Не знаю, что со мной случилось, но как-то кровь бросилась в голову. Уши раскраснелись, лицо горело. Я не из крикунов, но я слышал, как ору, и даже собственного голоса не узнавал. Я почти вопил:

– Я не хочу телевизора! Не хочу! Никакого гребаного эфира! Ни телегребаного, ни видеогребаного! Ясно? Не хочу!

Все это звучало по-дурацки, но я продолжал в том же духе, пока не заметил, что Мика эта вспышка не удивила и не встревожила. Он еле сдерживал улыбку, а мне было не по себе.

– Прости.

– Не хочешь – не надо, – спокойно сказал он. Ну, после этого я немного успокоился, и мы поговорили про всю ту чушь, что нам лепят с экрана. Мик перечислил программы, исполнителей и ведущих всех этих презентаций и ток-шоу.

Потом он кивнул в сторону стопки книг:

– Книжки-то стоящие?

К этому времени наша беседа приобрела доверительную тональность, и у меня возникло искушение объявить, что и в них тоже чуши хватает; похоже, на такой ответ он и рассчитывал.

– Не все.

– Наконец-то мне открылся твой источник знаний. Замечания такого сорта сильнее других раздражали меня при общении с Миком Уильямсом. Вечно он желал разложить все по полочкам. Ну какое отношение научная фантастика имеет к моим конкретным знаниям? Это я о викторине. В нашей команде я отвечал за общие вопросы, он за спорт, TV и поп-музыку, а Иззи Баллентайн была спецом по литературе, истории и мифологии. Так мы и играли.

Мик разгрузил пакеты с непроданными фруктами и зашел в спальню, где на полу валялись детали так и не собранного шкафа. Присев на корточки, он поднял ручку ящика и начал шарить в пластиковом мешочке с винтиками. Потом он отложил ручку и принялся сортировать фанерные листы по размеру.

Очевидно, он приступил к своей программе оказания мне «помощи». Я постоял в дверном проеме, ожидая какого-нибудь замечания, но через пару минут он положил все на место и сказал, что нам пора двигаться, если мы не хотим опоздать на викторину.

Иззи пришла раньше и допивала третий джин с тоником. У нее водилась странная манера – держать сигарету между большим и указательным пальцами. Затянувшись и запрокинув голову, она выпускала дым вертикально вверх, как паровоз. Этот способ, выдуманный с целью защиты от никотинового налета, не давал результата. Кончики ее пальцев были темными, как дубовая кора, а одежда была пропитана дымом двух выкуренных за день пачек. Я часто думал – как она выглядит в глазах своих студентов? И еще задавал себе вопрос: были ли у Чарли похожие преподаватели в этом жутком Оксфорде?

Я имею в виду – с таким же холодным мозгом. Хотя я нормально относился к Иззи, мне было ясно, что человек она полностью лишенный ориентиров, потерянный человек.

– Итак, я остаюсь на бобах, – сказала Иззи, пуская дым в потолок.

Я брал выпивку у стойки, пока они с Миком сидели над вопросами к викторине, а теперь ставил стаканы на стол. Команда наша называлась «Панк-рок», не помню уж, откуда взялось название.

– Одна-одинешенька буду здесь куковать, пока мои мальчики станут разгуливать по Чиангмаю!

Я бросил возмущенный взгляд на Мика.

– Должны же мы ее предупредить, – отрезал Мик. Верхняя губа у него была в пивной пене. – А лишнего я не наговорил.

– Ничего лишнего, – передразнила его Иззи. – Ничего!

– Проще тебе самому рассказать, – сказал Мик. – Иззи – образованная женщина. Она могла бы подсказать нам что-нибудь.

– А о чем?

Она сумела так произнести это «о чем», будто стрела просвистела мимо вашего уха и раскрошила штукатурку за спиной.

– Ну, например, о том, что нас с Дэном ждет в Тайблянде.

– В Таиланде, – машинально поправил я, – а кто говорит о нашей поездке? Или о моей, если на то пошло. Я что – еду, да еще вместе с тобой?

– Я думал, это дело решенное.

Мы уставились друг на друга. Щеки Мика залил румянец, глаза увлажнились. Иззи тем временем пытливо смотрела на меня сквозь стекла очков, и не приходилось сомневаться – что бы ни происходило между нами, она была на стороне Мика. Исключительно чтобы прервать молчание, я сказал ей:

– Моя дочь Шарлотта арестована с партией наркотиков в Таиланде. Я собираюсь к ней.

– О господи! Связалась с наркоманами? – Иззи, как всегда, была тактична.

– Не знаю.

– Да не виновата она, – сказал Мик. – Мы это докажем.

В полной растерянности я поставил стакан на стол.

– Но ты же сам ничего не знаешь.

– А мы на этом будем настаивать. Мы едем доказать ее невиновность.

Мик так и сыпал заявлениями, что мы то и мы се. Мне хотелось спросить его, кого, черт побери, он имел в виду, когда говорил «мы», но я сдерживался.

– Все гении баловались наркотиками. – Иззи не обращала внимания на наш спор. – Китс [2] – слегка и от безделья. Кольридж [3] – всерьез и без меры. Де Квинси [4]. Бодлер [5] – «Клуб любителей гашиша» [6] – ClubdesHaschischins. Уилки Коллинз [7]…

– Гении? – оживился Мик. – Может, и мне пора?

– Диккенс [8] – перед смертью. Рембо [9], Браунинг [10]. И скажем, если Китс отдавал предпочтение опиумной настойке, то Шелли [11] – нюхал. Эдгар По [12], Джордж Крэбб [13]…

Я не слушал. Перечень имен ничего для меня не значил. Он становился монотонным, и на его фоне я представил Чарли на вонючем соломенном тюфяке тюремной камеры Чиангмая.

– Ладно, собрались с мыслями, – сказала Иззи. – Наша очередь.

Поскольку команды в «Клипере» состояли из четырех игроков, в нашу время от времени подсаживали кого-нибудь из посетителей бара, желающих принять участие в викторине. Одному из таких любителей указывал сейчас в нашу сторону ведущий игры Эймос Магнамара. Лично я против этого не возражал, но Мик Уильямс считал, что втроем мы лучше справляемся. Сейчас к нам подсадили немолодого хиппи со смешной, типичной для этой публики козлиной бородкой и сережкой в ухе. Плюс ко всему на руке у него красовалась татуировка в виде помидорного листа. Усаживаясь на стул Мика, он кивнул нам, и я почувствовал приторный экзотический аромат его туалетной воды.

Мик вернулся к столу с тремя порциями спиртного.

– Ну, – дружелюбно сказал он незнакомцу, – если вы решили стать нашей золотой рыбкой, впору исполнить мое первое желание. Слезайте с моего долбаного стула.

Дверь мне открыла Шейла в ночной сорочке. Значит, она спала. Я попытался заглянуть в холл через ее плечо.

– Я тебе говорила, – сказала она, будто читая мои мысли, – его здесь нет. Ты собираешься всю ночь так простоять?

В доме был полный порядок. Удивляться не приходится, если принять во внимание заявления Шейлы о том, что шурум-бурум в нашем доме был из-за меня. Я тяжело опустился в кресло. Шейла спросила:

– Хочешь перекусить? У меня порция языка в духовке.

У меня свело желудок.

– Нет, спасибо.

– Он опять вчера звонил, – сказала Шейла.

– Кто?

– Фаркуар-Томпсон. Сказал, что, когда Чарли узнала, что мы в курсе, просила их передать нам, чтобы мы не беспокоились.

– Передать… ЧТО?

Глаза Шейлы наполнились гневными слезами, ее чувства отдались и во мне.

– Она сказала, что не хочет нас видеть. Спросила, не можем ли мы прислать ей вещи и немного денег, но видеть она нас не хочет.

Я обхватил лицо руками, чувствуя, как выветривается алкоголь. Я едва мог поверить своим ушам. Чарли светило двадцать долгих лет заключения, если не смертная казнь. Я подумал, ее одиночество сейчас должно быть безмерно, и, несмотря ни на что, она отказывается от встречи с двумя самыми близкими и любящими ее людьми.

Я пытался вспомнить, когда Чарли впервые отказалась от моей поддержки. Как только годовалый ребенок начинает учиться самостоятельно ходить, он само собой и падать начинает самостоятельно. Первые годы дети часто падают. Оступаются, цепляются нога за ногу, набивают синяки и шишки, и какая-то внутренняя неведомая сила толкает их, с мокрыми от слез глазами, с дрожащими губами, в наши объятия. А мы всегда готовы принять их на руки, и прижать, и обогреть, пока они не успокоятся. Ведь их боль это и твоя боль. Синяк, царапина твоего ребенка саднит тебя с той же силой. Вот Чарли теперь в тюрьме, но, значит, и я в тюрьме, значит, и мне там двадцать лет заживо гнить.

– Она может нести любую чушь. Я к ней еду.

– И я, – сказала Шейла.

– Ты – нет.

– Еще как поеду!

– Нет.

– Попробуй мне запретить.

– Я не поеду с тобой.

В ее вздохе я услышал столько недоговоренного.

– Тебе нельзя ехать одному! Я отпрошусь на работе! – Шейла работала в супермаркете на полставки, контролером. Там она и встретила своего красавчика.

– Не стоит. – А я ведь не хотел рассказывать о своих планах Шейле. – Я попрошу Мика Уильямса со мной съездить.

– Мика? – удивилась Шейла. – А ты думаешь, Мик согласится?

Я удивился, что она так просто к этому отнеслась.

– Ну да. Если я попрошу.

– Я бы чувствовала себя куда спокойней, если бы Мик был с тобой. Ты же знаешь себя – какой ты вспыльчивый. А так все-таки Мик рядом.

Что-то показалось мне подозрительным. Внезапно меня осенило, что они сами обо всем договорились.

– Это ты просила Мика поехать со мной? Ты?

– Да когда бы я могла его попросить? Я его не встречала.

– Откуда я знаю, кого ты встречала, а кого нет? – Я рассердился. Знал, что ничегошеньки не знаю. Одно только наверняка знал – еду в азиатскую глушь, чтобы отыскать свою дочь в паршивой тюрьме.

Шейла как-то странно взглянула на меня. А я так хотел, чтобы она меня обняла. Так хотел остаться дома, в своей постели рядом с ней, и набраться сил, и понять наконец, что же мне делать. Я встал.

– Можешь остаться, если хочешь, – сказала Шейла, также поднимаясь с кресла.

– Завтра на работу. У меня весь инструмент там. – Я еще недостаточно ее наказал.

– А как прошла викторина? – поинтересовалась она уже в коридоре, когда я накидывал пальто.

– Выиграли.

Кстати, мы обошли команду Любителей Очага благодаря знаниям «благоуханного» хиппи.

– Тебе не привыкать, – сказала Шейла.

6

На следующий день после работы я заскочил в Центральную библиотеку. Хотел взять книги. Вообще книги для меня – что для других выпивка. Они заглушают шум внешнего мира. Я давно выработал привычку чтения, чтобы поменьше думать о Чарли, но сейчас мне была нужна информация.

– Необычный выбор, м-р Иннес, – заметила Люси, квалифицированно заполняя книжные формуляры. Она не первый год на выдаче. Я помню ее с той поры, когда она только начала здесь работать – сама бледная, а волосы выкрашены как воронье крыло.

Работа с формулярами добавила легкий румянец ее щекам, а с годами и волосы прошли метаморфозу от иссиня-черных до шатеновых, пока выбор не остановился на хне. Затем Люси завела ребенка и на год оставила работу; когда же она вернулась, у нее, думаю, стало не хватать времени на эксперименты с прической. Так мы узнали, что она блондинка, и хорошенькая при этом. Несмотря на то что она была занята с утра до вечера, Люси по-прежнему читала новые поступления научной фантастики и фэнтези. Тут наши вкусы совпадали.

– Что-то я увлекся поэзией, – сказал я на всякий случай.

– Это? Ну, это скорее по медицине.

Она заглянула в книгу, которую я нашел о наркотических веществах. Мне хотелось получше в них разобраться. Еще я взял Джона Китса и Сэмюэла Тэйлора Кольриджа: со слов Иззи, они были сильно подсажены на наркотики. Я думал, может, они что про это написали, и, несмотря на то что в книжках оказались одни стихи, все равно их взял.

– Вы знаете, что он был наркоманом? Я имею в виду Кольриджа, – спросил я Люси, пытаясь держаться так, словно мне все известно об этом парне.

– Да, если бы не почтальон.

– Как вы сказали?

– Ну, он одурманил себя и сочинял лучшую свою поэму, но тут пришел почтальон и все испортил. Он так никогда ее не дописал.

– Что, в самом деле?

Тренированные пальчики Люси пробежали по страницам, чтобы указать название стиха. Я про себя отметил, что это обязательно стоит прочитать.

– А у нас есть общий знакомый.

– Да ну? – откликнулся я. В присутствии Люси я всегда чувствовал себя чуть нервно, сам не знаю отчего.

Она сложила руки на груди, собираясь подразнить меня, но, увидев, как глупо я заморгал, не стала меня томить:

– Деккер Таунсенд. На викторине он в вашей команде играет.

Я задумался на минутку:

– Это хиппи такой? Она засмеялась:

– Ну вроде хиппи. Он ведь тоже немножко курит.

– Наркоман?

Люси снова засмеялась:

– Нет. Может быть, чуточку. С ним все в порядке. Он хороший человек. Говорит, вы много знаете.

Потом подошел еще посетитель, и я направился к выходу, размышляя о том, что совсем недавно случай свел меня с настоящим наркоманом.

На ужин я приготовил гренки с лапшой, но даже взглянуть на них не смог. Гадость какая-то. Я соскреб лапшу в ведро и решил выпить на ужин пива, а заодно и разобраться с библиотечными книгами. Фаркуар-Томпсон сказал мне, что, как это ни странно звучит, Чарли была арестована при попытке провезти в Таиланд опиум, а не героин. Сначала я не видел большой разницы, но, почитав, понял – героин готовят из опиума-сырца. И опиума, и лабораторий для производства героина в Таиланде хватало, так что ввозить в страну сырец не имело смысла. По розничной уличной цене маленькая толика героина во много раз превосходила опиум.

Я не нашел в книге ни малейшего намека на то, с какой стати Чарли могла взяться за транспортировку опиума. Однако в книге была уйма другой информации, и довольно мрачной. Я прочитал, например, что в 1993 году в Таиланде был объявлен День борьбы с наркотиками. На этот день были приглашены представители правительств ряда стран. Китайцы, по крайней мере, приняли участие в «празднике». Тогда был проведен показательный судебный процесс над ста наркокурьерами, а затем, перед началом матча, их отвезли на футбольный стадион. Там под музыку военного оркестра танцевали девушки с шелковыми лентами, демонстранты проносили раскрашенных драконов, запускали воздушных змеев. Затем осужденных вывели на поле, выстроили в ряд и расстреляли. После этого состоялся футбольный матч.

Вот такой Международный день борьбы с наркотиками – сплошная китайщина.

Ужасно. А ведь Чарли любила футбол. Я еще полистал книжку, потом отложил ее, попил пивка и взялся за Китса с Кольриджем.

Но они у меня не пошли. Я не большой любитель поэзии, стихи меня не трогают. Китс оказался совсем никакой. Вроде «воздушного пирожного» – такого воздушного, что его и нет совсем. Не за что ухватиться. Я пытался найти что-нибудь, что позволило бы мне ответить на вопрос: почему Чарли – счастливая молодая девушка (по крайней мере на вид) – решила променять свою нормальную жизнь на наркотики? Ну и в целом, конечно, не об одной же Чарли речь. Так или иначе, если Ките и был наркоманом, проку от его стихов не было никакого.

Кольридж мне приглянулся чуть больше. По крайней мере я его понимал. Я прочел поэму – ту, что указала Люси, – которую он в трансе писал. Называлась она «Кубла Хан» [14] и действительно обрывалась так внезапно, как будто почтальон постучал. Кольридж писал про «райское молоко», и я подумал – может, это про опиум? Хотя кто его знает?

Мои мысли переключились на хиппи, который втерся в нашу команду. Люси сказала, что его зовут Деккер. Не знаю с чего, но я задумался, а не Деккер ли доставал для Чарли травку. Что ни говори, городок у нас маленький. Может, он ее и подсадил?

Я выпил еще пару баночек перед сном, но не мог заснуть. Все думал о поездке и о том, как утрясти дела на работе. А еще я надумал поговорить с Деккером без обиняков.

7

Я искал «крайнего». Так уж я себя накрутил, вот крайний и нашелся.

Мысленно я даже представил несколько вполне возможных случаев. Деккер – этот хиппи с душком – завсегдатай молодежных баров. Деккер – остроумный весельчак, посмеивающийся над устоями общества и ни во что не ставящий таких работяг-бедолаг, как я, курящий косячок и временами запросто пускающий его по кругу. Деккер – с важным видом рассуждающий о «лирической волне» в песенках очередной группы онанистов из Манчестера, а потом раздающий юнцам «колеса». Бог мой, я уже видел, как он слоняется у ворот школы и продает фасовки «веселых конфеток». И всякий раз – в баре или на школьном дворе – неподалеку оказывалась Чарли с восторженно сияющими глазами. Чарли, дымящая его сигареткой, глотающая его «колеса», упоенно внимающая его несусветной болтовне.

Я знал, что ничего этого не было, но прокручивал эти сценки снова и снова. И на работе, колупаясь в штукатурке или прикручивая распределительный щиток, я с такой силой сжимал инструменты, что у меня руки дрожали.

Подрядные работы в новом доме подходили к концу. Приходилось на чердаке, под козырьком, тянуть кабель чуть не на коленях. Лицо у меня было мокрым от пота и грязным от пыли. Выбравшись из тесного закутка, я отер пот рукавом, открыл пачку дюбелей и вытянул один зубами. Я подумал про Деккера, как было бы здорово двинуть его по физиономии так, чтобы челюсть у него потом врачи в желудке искали. Вот тогда бы я его и спросил, что ему известно о Чарли.

Я вогнал дюбель в перегородку, и вся стена качнулась. Разве так строят! Тоже мне строители хреновы! И ведь никогда не подумают о тех, кто здесь потом будет корячиться с долбаной проводкой. Я пополз обратно.

Всю неделю я только о Чарли и думал. Как будто она уже умерла, а я вернулся с похорон и все перебираю старые фотографии. Когда она была еще совсем маленькой, я часто заходил к ней в комнатку посмотреть, как она спит в своей кроватке. Я мог стоять там часами, просто глядя на нее, на чудо ее существования. Почему-то, когда она спала, ее прямые волосы сбивались в кудряшки, как будто она летит, овеянная легким теплым ветерком. Она словно парила во сне – одна ручка закинута за голову, другая откинута за спину. Создавалось полное впечатление полета сквозь красочные и музыкальные сны, такие свежие, какие только в два года от роду и можно увидеть.

Я мог спокойно простоять там полчаса, гадая, где она приземлится. Наверное, мне и самому хотелось полетать вместе с ней.

Теперь я думал о том, что, может, мое внимание было слишком навязчивым. Может, это не пошло ей на пользу. Во всяком случае, дети, чьим отцам было на них наплевать, нормально устраиваются в жизни. Может быть, я и есть главный виновник? Я вносил себя в список подозреваемых и, как полагалось для опознания, становился в ряд с другими Деккерами. Я хотел понять, как могла маленькая, летающая во сне девочка залететь в такую даль и проснуться однажды на тюремных нарах в местечке под названием Чиангмай?

– Ну и как успехи? – осведомилась Люси.

Дело было дождливым вечером в пятницу. Я зашел в библиотеку вернуть Китса, Кольриджа и медицинскую книжку. По большей части я попросту потерял время. Мне попадались отдельные фразы, которые застревали в мозгу, но я не мог понять, вокруг чего весь этот шум поднялся. Трудно было представить себе, как человек может провести три года в университете за изучением подобной чепухи. Может, в то время, когда они все это писали, в этом был смысл, а теперь преподавание идет по накатанной дорожке и в Оксфорде их изучают, лишь бы не корпеть над какой-нибудь книжкой поновее.

– Вздор, – объявил я. – Поищу что-нибудь другое.

– Вы бороду отпускаете?

Сканер пропищал над сданными формулярами. Я потрогал подбородок. Апатия сделала свое дело: подбородок зарос щетиной, а волосы спускались ниже воротника.

– Вам идет, – отметила она. – Не выглядите застегнутым на все пуговицы.

Я послонялся среди полок, поискал еще книг, которые можно будет взять домой, пытаясь понять, что она имела в виду, говоря о «застегнутом на все пуговицы». Кроме того, вспомнил имена других пустозвонов, которых поминала Иззи. На этот раз я отыскал книгу об истории торговли опиумом. Потом попросил Люси помочь мне найти Бодлера.

Она уже выключала свет. Я был последним из читателей, берущих книги на дом.

– Вы действительно собираетесь этим заняться? В самом деле? – поинтересовалась она таким толом, каким вы могли бы обратиться к кому-нибудь, кто только что выпил перед завтраком полбутылки водки.

Но так или иначе, она нашла и отметила в моей карточке томик Бодлера. Похоже, он был француз, что ли?

– Если не возражаете, подождите минутку, я выйду с вами, – попросила она. – Терпеть не могу ходить одна через автостоянку.

– О чем разговор, – заверил я ее, польщенный просьбой молодой женщины, несмотря на то что речь шла всего лишь о том, чтобы проводить ее до освещенной улицы. Я подождал, пока она включила систему сигнализации, погасила свет у входа и заперла дверь.

– А этот Деккер… – вернулся я к интересующему меня вопросу, когда мы осторожно перешагивали дождевые лужи на автостоянке. Наши подошвы шуршали по мокрому гравию. – Вы с ним где познакомились, в баре?

– В баре? Не помню, когда заходила в бар, – засмеялась она. – У меня дочке два года. Не до баров.

– А где она сейчас?

– Пока я на работе, за ней присматривает моя мама.

– Хотите, я с ней посижу? – внезапно выпалил я. Она резко остановилась и взглянула на меня.

– Зачем?

– Чтобы дать вам передышку. Мне нечего делать по вечерам. А дети у меня были – мальчик и девочка. Я умею обращаться с детьми.

– Но почему?…

Что я мог ответить? Что мне захотелось понянчить ее дочурку, поскольку моя собственная дочь гниет в азиатской тюрьме и я хочу вспомнить, как летает во сне двухлетний ребенок?

Так просто это не скажешь.

– Да так…

Мы снова двинулись вперед.

– Я подумаю, – сказала Люси, и я почувствовал себя глупым донельзя. – Ну, теперь все в порядке, – сказала она, когда мы дошли до ярких витрин. – Спасибо, м-р Иннес. До встречи.

На самом деле нам было по пути, но я кивнул, развернулся и зашагал в другом направлении. Через несколько минут я оказался перед «Седлом барашка» – пивной с грилем, в которой прежде не бывал, но тут решил заглянуть да и подкрепиться чуток.

8

Иззи добивала кроссворд из «Дейли Телеграф», дожидаясь начала викторины. Она могла заполнить клеточки кроссворда еще до того, как тоник перестанет пузыриться в ее джине. Уж кого-кого, а Иззи никак нельзя было назвать болтушкой. Да и меня тоже, если верить Мику Уильямсу; к тому же этим вечером я все больше глядел по сторонам, чтобы не пропустить Деккера, если тот вздумает появиться.

В прошлый раз Деккер здорово нас выручил: он тогда ответил на пару вопросов, с которыми без него у нас вряд ли что вышло бы. Еще у него хватало такта не лезть с ответами раньше нас: он выжидал и, если было ясно, что ни один вариант нами не предложен, предлагал свой. Я видел, что парень неплохо соображает. Хотя это не мешало моему желанию подпортить ему физиономию.

При появлении в команде залетных игроков неизменно возникала проблема: как поступить с кубышкой? Призовые деньги – двадцать пять фунтов – шли в общий котел. А что еще с ними делать? Кубышкой заведовала Иззи, которая стерегла накопленные богатства, как дракон в пещере.

Мы с Миком догадывались, что наши призовые частенько пускались на джин, но ничего ей не говорили. Когда же к нам присоединялись случайные игроки, выигрыш приходилось делить на всех.

Однако Деккер, прослышав насчет общего котла, предложил оставить в нем и свою долю, а Иззи тут же спросила, не хочет ли он войти в команду на постоянной основе. Замечу, что Иззи превращается в бестолковую кокетку, стоит только появиться у нас какому-нибудь симпатичному молодому парню. Она жеманно улыбается, хлопает ресницами и искрится интеллектом, которого у нее предостаточно. Как мы на все это реагируем – ей и дела нет. Всякий раз, как Деккер звякал колокольчиком и давал правильный ответ, она перегибалась прямо через меня и хлопала его по колену.

Слегка ошарашенный проявлением таких явных знаков внимания, Деккер намекнул, что не любит загадывать наперед, но в конце концов сдался, пообещав появиться на следующей неделе. То есть сегодня. Но викторина вот-вот должна начаться, а его все еще нет в помине.

Иззи разделалась с кроссвордом в рекордное время, отложила ручку и, окинув бар поверх очков, произнесла:

– Ну и где наш милый хиппи?

– Обстоятельства оказались сильнее его, – гнусаво процедил Мик.

Я не уловил про обстоятельства, а потом заметил у Мика на запястье никотиновый пластырь.

– Это у тебя зачем? Ты что, курить бросаешь? Мик посмотрел на кусочек пластыря так, будто приклеил его по ошибке. Он собирался ответить, но тут викторина началась.

Игра была в самом начале, когда я почуял знакомый приторный запах: не то пачули, не то что-то в том же роде. Маленькая рука с порослью рыжей щетины на восковой коже поставила на стол передо мной кружку пива и затем другую – перед Миком. Для Иззи был подан джин с тоником, за которым следовала еще одна кружка, и в это время голос у меня за ухом сказал:

– Привет от Люси.

Обернувшись, я увидел Деккера, который относил поднос к стойке.

Только он вернулся и пристроился между Иззи и Миком, как ведущий огласил вопрос: кто написал «Оду соловью» [15]?

Мне следовало промолчать. Ответ был не мой, но я все-таки не сдержался и выкрикнул:

– Китс!

Иззи раздраженно бросила ручку на стол.

– Это моя тема! – возмутилась она.

Мик смотрел на меня так, словно я спятил:

– Литература. Тема Иззи. Ты же знаешь правила. Я поднял ручку:

– Правила? Какие правила? Нет никаких правил. Мик повернулся к Деккеру. Обращаясь ко мне, он изображал наставника, читающего лекцию новичкам:

– Иззи – литература и история. Мой раздел – спорт, телевидение и поп-музыка. У Дэна вопросы общего характера из различных наук. Соблюдается очередность ответов. В разделах, закрепленных за нами, мы имеем право первого хода и, если не даем ответа, тогда позволяем высказываться остальным. Правил нет, с формальной точки зрения Дэн прав. Но мы играем именно так.

Деккер задумчиво кивнул:

– Ясно.

– Китс, – прошипела Иззи. – Моя тема. Отдай мне ручку.

Я отдал ей ручку, прежде чем задали следующий вопрос. Остаток раунда я просидел на своем табурете, тихо кипя от злости. Казалось смешным, что мне нельзя ответить на вопрос по своему желанию; ну а с Деккером тоже все вышло непросто: как бить морду парню, который только что угостил тебя пивом? В перерыве я извинился и вышел.

Когда я вернулся к столу, Мик с Деккером вовсю веселились, обсуждая какой-то забавный случай. Мик трясся от смеха, как тягач, который заводят холодным утром. Он откидывал голову назад и потирал свой внушительный живот. И куда подевалась вся моя злость? Между тем Иззи по-прежнему поглядывала на меня как коршун.

– Дэнни, – обратился ко мне Мик, – тебе следовало бы поговорить с Деккером о Чарли. Ему кое-что известно об этих делах.

– Каких таких делах?

– Мик рассказал мне о трудном положении, в котором оказалась ваша дочь, – сдержанно пояснил Деккер.

– Здесь еще вон сколько людей не в курсе, Мик.

– Я просто подумал – с ним стоит поговорить. Вот и все.

– Ты и с Иззи поговорил, а в результате я прочитал «Оду соловью». А толку?

Это их озадачило, но тут начался второй раунд.

Мы опять выиграли, и в немалой степени благодаря Деккеру. Он уступал нам ходы во всех областях, на которых мы специализировались. Мы удостоились нескольких оценивающих взглядов от соседей. К тому времени, когда Деккер выставил очередную порцию двойного джина и пива, я уже сообразил, что он, как ни крути, не тот тип, которого я ищу. А поскольку Мик почти все уже разболтал, то мне оставалось спросить, не знал ли он Чарли. Оказалось, что нет. Затем я задал вопрос, что ему известно об опиуме, и он ответил, что мало.

– А кто тебе с ходу скажет, что он спец? – заметила Иззи, выпустив столб дыма в закопченный потолок.

– Ас виду и жнец и на дуде игрец.

Эту реплику Мика можно было отнести к числу его блестящих находок. Здесь сидел парень с серебряной серьгой в виде конопляного листа. Лист конопли был вытатуирован у него на запястье (я, конечно, знал, что это не помидорная ботва), и Мик натурально бросил пробный шар, намекнув, что этот парень курит коноплю по-черному.

Другое дело, что не он тот мерзавец, который подсадил мою дочь.

Прозвенел колокольчик, предупреждающий, что заведение закрывается. Уборщик махнул нам, что пора уходить, а Мик как обычно послал его подальше.

– Да, кстати, – сказал Деккер, когда паренек собирал у нас кружки со стола, – Люси просит передать, что будет рада пригласить вас няней, если вы еще не передумали.

Это сообщение застало меня врасплох.

– Да? – сказал я. – Отлично. Я не передумал.

– Присматривать за детьми? – всполошился Мик. – Ты не можешь присматривать за детьми. В среду мы вылетаем в Чиангмай.

Тут он был прав. Вопрос был решен окончательно. Разумеется, я хотел тронуться в путь хоть завтра, но раньше среды мы просто не успевали. В любом случае Чарли не могла никуда деться, так ведь?

– Кто это собирается в Чиангмай? – поинтересовалась Иззи.

– Я же тебе говорил, – буркнул Мик. – На прошлой неделе.

– Дорогу домой не забыли? – спросил паренек, унося кружки.

– В упор не помню. – Иззи надевала куртку. Нет, она вроде это Мику сказала.

Мы уходили последними. За спиной мы услышали резкий стук захлопнувшейся двери и негодующий грохот трех задвинутых до упора засовов. Хмуро проворчав что-то на прощание, Иззи отчалила в одну сторону, а Мик на заплетающихся ногах зашагал в другую.

Я прошел немного вместе с Деккером к центру. Перед тем как распрощаться, он остановил меня.

– Скажите все-таки, что вы имеете против меня?

Я был несколько ошарашен такой прямотой. Он чиркнул спичкой, чтобы зажечь сигарету, и оранжевый язычок пламени осветил его лицо. За какую-то секунду я разглядел морщинки у него вокруг глаз и в изгибах рта – следы забот. Как-то я раньше их не видел. Он был совсем ненамного моложе меня – всего на год или на два. Сбоку на подбородке у него виднелся неприметный шрам. Затем спичка погасла, и неожиданно я подумал, что у меня, в общем-то, нет повода плохо к нему относиться. Наш очаровательный хиппи, как видно, много чего повидал в жизни.

– О чем вы?

– Да все эти свирепые взгляды по мою душу. Я вот о чем: если я что-то не так сделал, то хотел бы знать, что именно.

В какой-то момент я вновь ощутил приступ гнева. Затем он прошел, и сам не знаю с чего, но я решил выложить ему все начистоту. Действительно, я вел себя глупо.

– Извини, приятель. Лично против тебя я ничего не имею. Просто все время как будто ищу крайнего во всей этой истории.

– Это в порядке вещей, – согласился он. – Совершенно в порядке.

От уличного ветерка у меня в глазах защипало.

– Мне приходилось бывать там. Таиланд. Лаос. Бирма. Будьте начеку! – предостерег он меня. – Это долбаная страна грез.

Я уставился на него.

– Не так просто очнуться, – продолжал он, – там все как во сне. Там – все, что пожелаешь. Все, что угодно. Травка? Пожалуйста. Духовное просветление? Не меряно. Секс? И тут же три девицы хором читают мантры твоему члену.

Он спокойно затянулся сигаретой.

– Дэнни, это как тусклое зеркало… Нет, не так. Это как по ту сторону тусклого стекла, по ту сторону серебристой амальгамы. Не каждый может вернуться.

Я не мог решить: то ли у него крыша поехала, то ли он просто пьян.

– Деккер, – перебил я его, – а опиум?

– Опиум?

– Ну.

Он прищурился и подался ко мне с видом заговорщика:

– Есть две версии. Первая версия: мак – природный феномен, процесс естественной эволюции. Вторая: мак селекционировался людьми, приобретая и изменяя свои свойства как культурное растение. Но послушай, Дэнни, что я тебе скажу: мак – не просто растение, он обладает разумом. Я имею в виду, что мак – это такая форма растительной жизни, которая психохимически взаимодействует с человеческим мозгом, проникает в него и обеспечивает себе дальнейшее выживание.

– Что-что?!

Вот именно – «что-что». – Он положил руку мне на плечо. – Представь себе, что ты инопланетянин и занимаешься колонизацией чужой планеты. Первым делом ты прикинешься безобидным растением. Во-вторых, постараешься стать притягательным и совершенно необходимым для господствующего на этой планете вида, который будет выполнять за тебя всю тяжелую черную работу: высаживать, культивировать, экспортировать, рисковать ради тебя жизнью и даже сражаться из-за тебя друг с другом. Твое влияние постепенно распространится на всю планету. Понятно? У тебя есть время. Ты можешь ждать. Это легко.

Он отступил назад, убрал руку и предоставил мне возможность в полной мере оценить суть только что сказанного. Я посмотрел ему в глаза. За всю жизнь мне не доводилось сталкиваться с подобной чепухой.

– Чушь собачья, – произнес я. – Ахинея.

Он задумался, отыскивая в моих словах оттенок более глубокого, чем они в действительности содержали, смысла.

– Подобная реакция, – сказал он наконец, – вполне может быть частью общего плана.

Какую-то минуту мы неотрывно смотрели друг на друга, а затем он молча пожал мне руку и ушел. Вскоре его фигура превратилась в силуэт, я видел волосы и длинное, развевающееся по ветру пальто. Проводив его глазами, подняв воротник и слегка покачиваясь, я развернулся и пошел домой по улице, застроенной сплошь стандартными домами.

Ветер дул мне в спину. Я заслышал легкий звук шагов позади, но, обернувшись, никого не увидел. Прошел немного вперед, и мне показалось – сзади бредет собака, или, может быть, это был просто мусор, гонимый ветром по мостовой. Я снова обернулся, но улица была пуста. Я настолько был уверен в чьем-то присутствии у меня за спиной, что помедлил несколько минут, разглядывая под пронизывающим ветром освещенную фонарями улицу в обоих направлениях. Ветер негромко постанывал в сумрачном закоулке между домами. Я постоял еще минуту, всматриваясь в темноту.

От рассказов Деккера мне уже мерещилась всякая чертовщина.

Я ничего не ждал от поездки в Таиланд. Мне трудно переносить жару. В прошлом я несколько раз ездил на отпуск с Шейлой и детьми в Испанию и там постоянно искал тень. И еще я совсем не в восторге от экзотической еды, и на меня плохо действует пища, обильно приправленная пряностями. Даже не слишком острый соус карри в местном ресторанчике «Тадж-Махал» приводит к тому, что у меня на лбу выступает сыпь; к тому же я как-то случайно прочитал, что «цыпленок на углях» столь же мало может служить образчиком индийской кухни, как, скажем, маринованный угорь.

Попытка почитать Бодлера вызвала у меня легкую дурноту. Я читал его стихи в переводе, но по какой-то причине переводчики всегда оказывались слишком ленивыми, чтобы переводить названия. Нелепость какая-то, ведь заглавия, как правило, легко переводятся. Например, LesFleursduMalозначает «Цветы зла», a Voyage a Cythere– «Путешествие на Киферу» [16]. Мне и то понятно, а я даже не говорю по-французски. Так отчего же им было не перевести все как есть по-человечески?

Бодлер, насколько я мог судить, принимал опиум в огромных количествах и гашиш тоже; и то, что я прочел у него, оказалось намного полезнее, чем книжки Китса и Кольриджа.

Бодлер рассуждал о сходстве и различии между опиумом и гашишем. Это было уже ближе к тем сведениям, которые я искал. И тот и другой наркотик, писал он, лишает вас воли и приковывает внимание к ничтожным пустякам до такой степени, что вы не можете оторвать от них взгляд. Но он также утверждал, что гашиш намного сильнее и обладает более разрушительным действием, чем опиум. Это меня удивило. Ведь я считал, что гашиш – наркотик типичных хиппи. А по словам Бодлера, выходило, что гашиш – это воплощенная ярость, сметающая на своем пути всякое сопротивление, тогда как опиум – нежный соблазнитель.

Это я мог понять. Я понимал, как тянуло Чарли к этому нежному соблазнителю. И как манил он таких же юных, как она, девиц, только что окончивших университет и чистых, как утренняя роса. Почувствовав, что в глазах покалывает от подступающих слез, я был вынужден отложить книгу и откупорить бутылку виски, чтобы прийти в себя.

Я пустил воду в ванну и, пока она наполнялась, подогрел на плите немного молока, сварил какао – трезветь-то надо было – и подумал, что, пожалуй, дам этому Бодлеру еще шанс, и, хотя слова просто плыли на странице, прочел:

Как называется, спросил я, остров мрачный?
Кифера, был ответ, известный в песнях край.
Седых проказников игриво-пошлый рай.
А впрочем, островок достаточно невзрачный.

Тут я отключился на мгновение, лежа в ванной, книга выскользнула из рук, и мне пришлось вылавливать ее из-под мыльной пены. Развернув книгу веером, я разложил ее на кранах, чтобы просушить, и поймал себя на том, что опять думаю о Чарли и что каким-то образом к мыслям о Чарли теперь примешался образ мрачной Киферы.

9

Я ждал, что Люси вернется к полуночи. Пришла она лишь около часа, хотя, надо сказать, у меня не было никаких замечаний на этот счет, а вот в целом моя попытка почувствовать себя в роли няни не удалась.

В восемь вечера, когда я пришел на дежурство, Жонкиль [17] (не в моих правилах отпускать замечания по поводу имен, которыми награждают детей их родители) уже была уложена в кровать и крепко спала. Я провел большую часть вечера, переключая каналы телевизора и не находя ничего занимательного. Как это ни печально, масса народа проводит вечер именно так. А что, если все это экранное мерцание, подумал я, преобразуется в мозгу в импульсы, ну вот как от опиума, и моделирует поведение зрителя, заставляя его снова и снова бессмысленно нажимать на кнопки пульта? Это, конечно, шутка.

Раз пять я поднимался в детскую проведать Жонкиль, посмотреть, как она спит в своей кроватке. Стыдно признаться, но я не особенно старался соблюдать тишину: довольно громко топал и пару раз даже хлопнул дверью. Надеялся, а вдруг она проснется и заплачет, и тогда бы у меня появился повод взять ее на руки, успокоить, поменять подгузник, унести с собой вниз. Смешно даже. Когда Чарли и Фил были маленькими, мы обычно ходили вокруг них на цыпочках, лишь бы они проспали еще полчаса и мы хоть что-нибудь успели бы сделать.

– Жонкиль слегка простужена, – предупредила меня Люси. – Если она проснется, можете дать ей немного «Калпола». Я оставила его на полке в холле.

«Калпол» – универсальное детское лекарство от всех болезней. Когда Чарли и Фил были детьми, мы закупали это снадобье литрами и поили детей всякий раз, когда им нездоровилось и они не могли заснуть. Сейчас, глядя на Жонкиль, я нарочно поскрипел половицей, но она так крепко спала, что и не шелохнулась. Под носом у нее висела засохшая крошечная зеленая козявка, похожая на восковую капельку. Я вспомнил, как у Чарли вечно текло из носа; и еще мои мысли вернулись к тому времени, когда Чарли первый раз приехала домой на каникулы из Оксфорда.

– Ты только не ляпни чего-нибудь ненароком, – прошептала Шейла, сваливая мои инструменты в кучу под висящими в холле куртками. Дело было вечером, и я только что пришел с работы. – Она проколола себе сережку в нос.

– Чего?

Шейла постучала ногтем по ноздре:

– Сережку с крошечным изумрудиком, вот здесь. Мне кажется, выглядит довольно мило. Не говори только ничего.

Я прошел в гостиную, где Чарли, развалясь на диване, смотрела телевизор.

– Привет, пап!

Ничего не сказав, я не мог отвести взгляда от крошечного зеленого камушка в ее левой ноздре. Он меня словно загипнотизировал. Немного погодя Чарли, по-видимому, заметила мой пристальный взгляд и мельком улыбнулась мне, а потом снова отвернулась к телевизору, спросив, однако:

– У тебя все в порядке?

– У меня в порядке, – ответил я.

Возможно, мне не следовало так демонстративно пялиться на ее серьгу. Но по-моему, она выглядела точь-в-точь как окатыш сухих соплей. Вот так. Первые пять лет вы вытираете у своих детей под носом, пока они не овладеют необходимыми навыками, чтобы управляться со своими сопливыми носами самостоятельно. Но за пять лет у вас уже выработался рефлекс. Затем проходит еще лет десять, и ваша малышка приезжает домой из прославленного Оксфорда с изумрудным катышком в носу. Ну и тебе, конечно, хочется сразу его подтереть. Я понимаю, насколько невразумительно звучат мои рассуждения, но в те минуты я чувствовал именно так.

– На что ты смотришь, пап?

– Сам не знаю.

– Как работа?

– Прекрасно. А у тебя?

Я знал, что она посещала курс «постколониальной литературы». Она небрежно качнула головой, словно давая понять, что не имеет смысла вдаваться в тонкости, беседуя с каким-то электриком.

– Я привезла с собой уйму конспектов.

– А как постколониальная литература?

– Клёво.

«Клёво»? У нас в семье вообще никто «клёво» не говорил. Конечно, масса всяких словечек существует. Как только люди не говорят. Но я даже не припомню, когда последний раз слышал что-нибудь вроде этого – ну там – «башли» или «чувак»?

Возможно, с моей стороны это было не очень-то «клёво», но я протянул руку и попробовал смахнуть «соплю» у нее с носа. Я знал, что она не смахнется. Она и не смахнулась.

– Ай! Ай! Пап, какого хрена ты делаешь? Совсем крыша поехала?

Шейла примчалась в комнату из кухни.

– Он пытался вырвать сережку у меня из ноздри! Вовсе я не «пытался вырвать», это она преувеличивала. Без всякой надобности она терла свой нос, который теперь и в самом деле покраснел.

– Что с тобой? – потребовала ответа Шейла.

– Вот-вот, – присоединилась к ней Чарли. – Чего ты?

Я промолчал. Просто вышел из комнаты и отправился принимать ванну, заперев дверь от них обеих.

Пухленькая Жонкиль, с красными щечками и сопливым носиком, вызвала у меня в памяти эту сцену. К моему удовольствию, в конце концов она проснулась, и я был совершенно счастлив, получив возможность утешить ее и дать порцию густого, тягучего «Калпола». Я почувствовал себя полезным и нужным, а Жонкиль снова сразу заснула. Ох уж этот «Калпол».

Я еще вспоминал про сережку в носу у Чарли, когда вернулась Люси со своим кавалером. Она познакомила нас, и сразу стало ясно, что мои тревоги по поводу проколотой ноздри Чарли гроша ломаного не стоили. У этого типа, помимо нескольких золотых колечек в ушах, имелась пара колец в ноздре, и еще одно колечко оттягивало нижнюю губу. Кроме того, голова у него была выбрита с обеих сторон, а волосы на макушке торчали клочьями, как перья у курицы, застрявшей в изгороди из колючего кустарника.

– Это Марк, – сообщила Люси. – Я приготовлю кофе.

Обладатель петушиного гребня Марк вяло пожал мне руку. Пришлось сдержаться, чтобы при виде всего этого великолепия не рассмеяться ему в лицо.

– Очень приятно, Марк. – Затем я проследовал за Люси на кухню и сказал ей, что уже собрался домой. У меня не было желания торчать здесь третьим лишним.

– Выпейте с нами кофе, – предложила она, сунув мне в руку пустую чашку. Так я и стоял, пока закипал чайник. Люси насыпала в мою чашку ложку растворимого кофе и залила кипятком.

– С молоком?

Мы вместе вернулись в гостиную. Подняв ноги, Марк удобно устроился на диване, однако, увидев, что я возвращаюсь с чашкой кофе в руках, спустил ноги на пол и стал жевать нижнюю губу. Телевизор все еще работал, и программа с политическими дебатами тихо журчала как фон для нашей беседы. Люси расписывала, как они провели вечер. Марк время от времени хмыкал в подтверждение и поглядывал на экран. Каждый раз, как я поднимал глаза на Марка, в голове у меня проносилось: «Катись, катись, колечко, по блюдечку на крылечко!» Марк незаметно взглянул на часы.

Как бы между прочим Люси вдруг сказала:

– А вот Дэнни читает Бодлера.

– Бодлер – клёво, – откликнулся Марк, теребя одно из своих колечек в ухе.

– Что, в частности? – спросил я, просто чтобы поддержать разговор. В конце концов, я же совсем недавно читал книжку.

– Все, – вывернулся он. И добавил: – Не считаю нужным запоминать конкретные названия.

Это было сказано в такой форме, что не оставалось сомнений: любой, кто мог бы вспомнить, что именно ему понравилось у Бодлера, оказывался существом низшего порядка. Пока я собирался возразить, он перевел разговор на другую тему, насмешливо фыркнув при виде популярного политического деятеля.

– Марк – член отделения партии консерваторов, – сказала Люси, подняв брови.

– Ну да, так я и поверил, – ответил я, думая, что она шутит.

– А вы сами кто? – с издевкой спросил Марк и скривил губы. – Социалист-утопист?

Я не понял, что он хотел этим сказать, но был почти счастлив, получив повод считать себя оскорбленным.

– Нет, но и вас с медной кружкой для сбора средств в фонд местной консервативной ячейки, простите, не представляю.

Почувствовав неладное, Люси бросилась спасать положение:

– А знаешь, Дэнни собирается в Таиланд.

– В Таиланд? Вот умора.

– Что значит умора?

– А что вы будете делать в Таиланде?

Я посмотрел на экстравагантные украшения, прицепленные к его ушам, и подумал о том, что мог бы с легкостью разделаться с ними при помощи кусачек.

– Мне там нечего делать? – Должно быть, это прозвучало как рычание.

– Да нет, если разобраться, здорово, что вы в свои годы собрались в Таиланд. Клёвое местечко.

– Оно действительно пользуется популярностью, – в отчаянии объявила Люси. – Правда, очень популярное место отдыха.

– Можно и так сказать. – Марк уже был сыт по горло. Он допил кофе и встал. – Пойду-ка я домой. Клево было познакомиться с вами, – сказал он, глядя куда-то в сторону.

«Пошел ты», – подумал я, но вслух произнес:

– И мне было обалденно приятно вас встретить. Тут я, возможно, хватил через край, однако это по крайней мере позволило мне посмотреть ему прямо в глаза. Я тоже умею быть ироничным.

Выпроводив этого гуся за дверь, Люси сказала:

– Жалко, что так вышло, но вы уж извините. Он казался занятным, когда мы познакомились. Только когда я привела его домой, подумала: караул!

– У него довольно экстравагантные металлические финтифлюшки на лице.

– Это что, у него еще и на языке шарик.

Надо же, а у меня даже если крохотный прыщик вскочит на языке, я все время трогаю его зубами.

– За каким чертом кому-то может понадобиться шарик на языке?

Люси высунула свой язычок и провела им с игривым выражением по губам. Вот уж чего я не ожидал. Я ощутил, как кровь ударила мне румянцем в лицо.

Люси поднесла ладонь ко рту.

– Извините, – сказала она. – Я заставила вас покраснеть!

Между нами была не такая уж большая разница в возрасте, но Люси принадлежала к тому поколению, с которым я никак не мог попасть в такт. В мое время ни одна женщина не позволила бы себе такого легкомысленного намека. Мы предпочитали держаться в стиле веселых парочек с курортных открыток. Я решил, что пора уходить, прежде чем не наломал дров.

– Я вам очень благодарна за то, что вы меня выручили, – произнесла Люси, поднимаясь, чтобы проводить меня.

– Не за что. Мне самому было приятно.

Она поцеловала меня в щеку, и наши глаза встретились на мгновение, которое грозило затянуться. От нее приятно пахло духами.

– И мне, – сказала она, держа мою руку.

Ну и что? Я так и не понял, что у нее на уме, – прощается она со мной или тащит в постель? Мало я смыслю в таких вещах.

– Когда вы собрались в Таиланд?

– Через два дня.

– Когда вернетесь, все расскажете. Обещаете? Стоя на пороге, она махнула мне вслед рукой.

10

– Христос им в дышло! – сказал Мик. – Зачем им опиум?

Я насторожился: вдруг он чего скажет про Шарлотту? Но нет. Так Мик выражал свое впечатление от Чиангмая, и тут я был с ним согласен. Возможно, причиной была смена часовых поясов, но меня не покидало ощущение, что я вижу сны наяву; даже говорить не мог от изумления. Я заметил, что и Фил напрягся: каждый раз, когда Мик поминал имя Господа всуе, Фил морщился.

Да, Фил был с нами в Чиангмае. После того как я заезжал в его катакомбы, он позвонил мне и сообщил, что имел продолжительную беседу с Господом и Господь повелел ему ехать в Таиланд.

– Ты не обязан это делать, – помню, кричал я в трубку.

– На все Божья воля.

– А как же твои обязательства перед церковью? Перед прихожанами, которые нуждаются в тебе? Ведь ты же староста!

– Этот долг важнее. Господь ясно сообщил мне свою волю. Я нужен Чарли. Я нужен тебе. Я еду с тобой, и ты меня не отговоришь.

И действительно, я использовал все доводы, какие мог найти, но его уже вела святая стезя. Я помню, что положил трубку и упал на колени, чуть не кусая ковер, и все твердил: «Вот свезло, Господи, так свезло!» Благодаря ли везенью или же по Божьему промыслу, но Фил успел взять билет на наш рейс. Но еще большая удача заключалась в том, что Филу выпало сидеть в хвосте самолета, а у нас с Миком места оказались в начале салона.

В Чиангмае мы, как привидения, молча больше часа шатались по улицам, кишащим людьми и напоенным пряными ароматами. По крайней мере, как я с удовольствием заметил, Мика бесило, что Фил постоянно сжимал в правой руке черную Библию в кожаном переплете. Фил был похож на человека, готового в любой момент остановиться на первом углу, чтобы осчастливить туземцев подходящей цитатой.

Однако это ему не удалось: он был ошеломлен не меньше нас. Стоило выйти из отеля, оснащенного кондиционерами, ощущение было такое, будто тебя окунали в искрящийся тропический аквариум: люди скользили мимо как пестрые рыбы, а вы плыли, наталкиваясь в уличных водоворотах на барьерные рифы торговых рядов. Даже воздух, казалось, давно бы стоило сменить на свежий. Дрожащие, изломанные лучи фонарей отражались в гранях ночи, как на чешуе дракона, и слова Мика насчет опиума вывели нас наконец из состояния транса.

В тесноте рыночных проходов на огромных, как барабаны, сковородах и в круглых широких мисках размером с тележное колесо шипело какое-то варево, наполняя воздух, сгустившийся до плотности дизельного топлива, ароматами лука и имбиря. Рев мопедов снующих рикш заглушал возгласы миниатюрных девушек, зазывающих в бары. Сказочные огни блистали на фоне бирюзового ночного неба, оранжевая луна терялась среди восточных светильников, а маленькие женщины в непонятных головных уборах дергали меня в это время за руки. Эти женщины, как я узнал позже, принадлежали к племени акха и торговали грошовыми бусами и серебряными браслетами. Их губы были выкрашены красным, а у некоторых виднелись заточенные зубы.

– И чего здесь только нет, – объявил Мик, на руке у которого висели две девушки. По его тону было ясно, что он начинает входить во вкус.

А Фил был в шоке: он медленно качал головой, и из горла у него вылетали прерывистые звуки, как у человека, которому трудно глотать. Моторикши разворачивались и останавливались перед ним, предлагая девочек, мальчиков, массаж, подделки швейцарских часов. Все это прямо вываливалось на вас, сшибало с ног.

– Ярмарка тщеславия, – еле слышно шептал Фил. Мы – все трое – постепенно таяли в знойной духоте. Футболка Мика намокла на животе, а под мышками образовались большие темные круги. Волосы у него прилипли ко лбу, как у человека, который только что вынырнул из воды. Вместе с лихорадкой уличной жизни влажный зной действовал на нас одурманивающе.

– Пива, – произнес Мик, – или я сломаюсь.

Я не разговаривал с ним почти три часа, с тех пор как мы последний раз цапнулись.

– Да, – согласился я. – Ты прав.

– Может быть, чашку освежающего чая? – вставил Фил.

У меня язык не поворачивается рассказать вам о нашем полете из Лондона в Бангкок, могу лишь сообщить – это был кошмар. Правда, нужно уточнить: проблема заключалась не в самом перелете, не в авиакомпании и не в качестве обслуживания.

Кошмаром был Мик, который не закрывал рот с того самого момента, как мы прибыли в Хитроу, и до посадки в Бангкоке.

Короткий перелет из Бангкока в Чиангмай еще можно было как-то вытерпеть, благодаря тому что Мик, утомленный собственными выходками в течение предыдущего рейса, заснул и на протяжении второго этапа пути его розовая физиономия пребывала в состоянии покоя. Я был зол на самого себя за то, что вообще отправился в путь вместе с таким придурком. От меня также не скрылось молчаливое презрение, которое Мик своим поведением вызывал у Фила. Эта парочка просто бесила меня, один ничуть не меньше другого, так что все предприятие превращалось в цирк.

Пока Фил озирался со страхом, а Мик раскачивался и потирал заспанное лицо посреди зала ожидания в аэропорту Чиангмая, я организовал для нас отель. В распоряжении туристов предоставлялось все, что душе угодно, – от деревенской идиллии с тараканами под матрасом (которая, по мнению Фила, вполне бы нам подошла) до дворца с кондиционерами. Едва я остановился на компромиссном варианте под названием «Ривер вью», Мик вышел из ступора и затеял спор по поводу такси. Он решил, что я легкая мишень для местных хапуг. То, что я нашел водителя, готового отвезти нас в отель всего за сотню тайских батов, не имело значения. Мик отказался от его услуг, выбежал на улицу и вернулся с новым улыбающимся таксистом.

– Хватайте сумки, – приказал Мик. – Я уломал его за сто пятьдесят батов. Нужно уметь разговаривать с этими китаезами.

Я ничего не сказал. Мне очень хотелось высказаться, но вы должны понять, что у нас с Миком за последние сутки было четырнадцать (я сосчитал их в воздухе между Бангкоком и Чиангмаем) стычек и он довел меня до того, что я уже прекратил всякое сопротивление, покорно вверившись судьбе. Что касается Фила, то он просто не поднимал головы.

Не обращая внимания на воркующих девушек и сигналящих водителей, мы вышли из сутолоки рынка и нашли наконец бар – почти без проституток. Войдя внутрь, обрадованные наличием огромных электрических вееров, мы водрузили задницы на высокие стулья за стойкой и заказали холодное пиво для меня и Мика и чашку чая для Фила. Толку от опахал было мало, они лишь перемешивали душный воздух, нисколько его не охлаждая. Эффект от них был похож на то, как если бы вас время от времени задевали по лицу грязным полотенцем.

Мик заглотил свое пиво в один присест (оно прямо зашипело у него в горле) и тут же заказал еще пару. Он задумчиво рыгнул, оценивая качество солода.

– Нормальное пиво, – изрек он.

Я вытер обильно вспотевший лоб в знак согласия, в то время как Фил нервно помешивал свой чай.

Калейдоскоп бурной жизни, клокочущей за окном, не мог отвлечь меня от мыслей о Чарли. Я был предельно обескуражен: прилететь сюда за тридевять земель и не иметь возможности тут же кинуться к ней в тюрьму! Британское консульство в Чиангмае договорилось с тюремным начальством насчет моего посещения тюрьмы завтра на одиннадцать часов утра. Я убивал время, но сосредоточиться ни на чем не мог.

Смогу ли я обнять ее? Разрешат ли передать вещи, которые я привез? Шейла набила дорожную сумку мылом, шампунем, косметическим кремом, пакетами с витаминами, журналами, книгами и бог знает чем еще.

– Возьмешь? – говорила она во время моих сборов.

– Зачем это?

– Она так его любила, когда была маленькая. Возьми. Это был поеденный молью плюшевый медвежонок.

Я собирался взять еще сигарет, даже не зная, курит ли Чарли. Вероятно, курит. Но Шейла возражала против того, чтобы дети курили, так что я решил купить сигареты «такс фри» в аэропорту. Уж лучше сигареты, чем опиум.

– Перестань об этом думать, – произнес Мик, пытавшийся подставить лицо под веер.

– Не могу.

– Как о таком позабыть? – промолвил Фил. – Отец посещает дочь в узилище, так сказать.

До сих пор Мик воспринимал Фила и его двусмысленные высказывания с полным безразличием или же слегка встряхивал свои белокурые локоны каждый раз, как Фил что-нибудь изрекал. Разочарование от того, что в нашей команде появится третий игрок, до сих пор читалось у него на лице.

– Вот почему ты такой раздражительный, – сказал он мне. – Ты все время думаешь о завтрашнем дне. Нужно расслабиться. И тебе тоже, Фил.

Проблемы начались еще до того, как мы сели в самолет в Хитроу. Сперва Мик допекал меня тем, что постоянно коверкал слово «Таиланд». Когда мы с ним покупали в киоске сигареты для Чарли, он спросил:

– Ты планируешь заехать в Бангкок, когда мы будем в Тайблянде?

– Зачем?

Он небрежно пожал плечами:

– Говорят, веселое местечко этот Бангкок.

– «Веселое»? Что ты имеешь в виду?

– Ну, туда все едут.

– Кто все?

Я отлично понимал, что он имеет в виду. Он засунул палец в ухо, притворяясь, что прочищает его. Тут я вспомнил о секс-туризме.

– Ты хочешь туда заехать? Помню, я даже улыбнулся.

– Ну, просто взглянуть, что там творится. Он мне подмигнул.

Я положил блок «Мальборо» обратно на полку и повернулся к нему.

– Я туда не на секс-тур еду, – сказал я спокойным тоном.

– Нет, я имел…

– Я еду туда по одной-единственной причине – из-за Чарли.

– Да нет, ты меня неправильно…

– Это не увеселительная прогулка, и не отпуск, и не возможность для тебя кинуть палку-другую. Я еду туда, потому что мою дочь Шарлотту гноят в вонючей тюрьме в каком-то Чиангмае.

– Дэнни, не заводись…

– Мы не собираемся смотреть голых баб, танцующих на эстраде и засовывающих себе в задницу шарики от пинг-понга, так что, если у тебя это на уме, катись своей дорогой, как только мы приземлимся в Бангкоке, понял?

Тут разозлился он:

– Успокойся, ради бога! Посмотри на себя! Я только говорил…

– Я знаю, о чем ты говорил, и это ни к черту не годится.

– … что есть на что посмотреть, пока мы там будем, и нет смысла ходить вдоль и поперек по Тайблянду с постными лицами. Чарли ведь от этого легче не станет, согласись?

Я выскочил из зоны «такс-фри» в поисках Фила, закончив первую нашу ссору из череды стычек, следующих одна за другой всю дорогу. И вот теперь Мик попивает пиво в местном баре после всех этих разговорчиков и говорит мне, чтобы я расслабился.

– В любом случае, – добавил он, – надо где-то поесть.

Меньше всего я думал о еде. От жары у меня совершенно пропал аппетит, но даже если бы это было не так, вся эта прорва кафе и уличных разносчиков еды не смогли бы мне помочь. Чиангмай – город кулинаров. Здесь каждый житель, и его родственники, и знакомые, и приятели родственников подвизались в общепите, начиная от ресторанов с серебряной сервировкой и заканчивая последней забегаловкой в крысиной норе.

– Ты что закажешь на обед? – спросил я. – Собаку в ореховом соусе или обезьянку с манго?

– Не дури, – ответил Мик. – Это как в китайском ресторане. Я прав, Фил?

Фил прочистил горло, дотронулся до носа, но ничего не сказал.

Мику здесь было раздолье. В самом деле, он был здесь в своей стихии. Дома он больше всего любил индийскую и китайскую кухню, в то время как я от любой хоть чуть-чуть острой еды потею и злюсь.

– Я что-нибудь найду в отеле.

– Пуф-ф-ф-ф! – фыркнул Мик с отвращением. Он знал, что в отеле ничего не было, кроме бара с картофельными чипсами и арахисом на бамбуковых подносах.

Но я не собирался становиться между Миком и его желудком. В самолете он ясно дал понять, что, если его лишат тайских оргий, он возьмет свое натуральным продуктом. По его требованию стюардессы только и делали, что подносили ему еду. Когда одна из этих сногсшибательно красивых стюардесс поздравила нас с прибытием на борт и церемонно поклонилась, Мик дотронулся до ее локтя и сказал:

– Не надо, куколка, не молись на меня, просто принеси джина.

Беда Мика заключалась в том, что улыбку любой из этих женщин он принимал за знак особого расположения и всерьез считал, что произвел фурор. Он не понимал, что умение услужливо улыбаться было неотъемлемой частью их восточной культуры. Он слишком привык к своенравному характеру наших женщин.

– На меня здесь молятся, – шепнул он мне, когда мы заняли места в самолете. – Эти девушки думают, что я бог.

– Это традиционный поклон, – пояснил я.

– Какой?

– Традиционный. Когда они складывают руки вот так.

– Как?

– Не прикидывайся.

Я должен был догадаться, что так будет не только в полете, но и в течение всего времени, пока мы будем в Таиланде. Он подзывал стюардессу, складывал руки у себя под носом, кланялся и обращался к ней доверительным шепотом:

– Видите вот этот маленький, скромненький обедик, который вы мне только что принесли? Не могли бы вы принести еще один? – И каждый раз это срабатывало.

Другая шутка, которая вызывала у него искренний восторг: поймать мой взгляд, поклониться и… пернуть. Ну а потом он напился.

Тем временем в баре гигантский веер нагнетал душный теплый воздух.

– Я сейчас подохну с голода, – проревел Мик. – Пошли поедим.

Мы стали расплачиваться. По крайней мере, мы с Миком. Я не замечал, чтобы Фил осквернял руки деньгами, с тех пор как мы сошли с самолета. Я не мог сообразить, в какой валюте указана сумма, и случайно дал бармену банкноту астрономического достоинства. Мик выхватил ее и сам заплатил по счету.

– Дай-ка мне свои деньги, – прорычал он.

– Зачем?

– Потому что у тебя ветер в голове.

Это была его любимая фраза. Он постоянно говорил мне, что у меня «ветер в голове».

– Посмотри на себя: чуть не дал парню десять фунтов на чай. Неудивительно, что он так расплылся. Ты не можешь нормально соображать. Думаешь о другом. Давай мне кошелек.

– Не говори глупостей.

– Давай-давай! Буду вашим банкиром. И ты, Фил, давай.

Не знаю почему, но я чувствовал себя довольно странно. Перелет и непривычные экзотические запахи расстроили мой желудок. Сказывалась усталость, и у меня почти двоилось в глазах. Кроме того, мне никак не удавалось отвлечься от мыслей о завтрашней встрече с Чарли. Я боялся, что не сдержу слез, как только увижу ее. Я был на грани срыва, и у меня щипало в глазах. Внезапно мой дом в Англии показался мне отчаянно далеким.

Я отдал Мику портмоне, наличные, кредитки – одним словом, все.

– Фил? – потребовал он.

Пальцы Фила потянулись к карману. Затем он передумал:

– Полагаю, в этом нет необходимости.

– Ладно, – сказал Мик, засовывая деньги в поясную сумку на своей внушительной талии. – Ты платишь за себя, я за нас.

Фил, похоже, его достал.

– А теперь пойдем куда-нибудь и съедим жирного поросенка. За мной, ребята, и не отставайте. Уж я о вас позабочусь.

11

На следующий день я проснулся рано – сказывались последствия перелета. Фил спал в своем номере, а в нашем с Миком резко воняло овощами. Меня подташнивало, не знаю с чего: то ли из-за предчувствия скорой встречи с Чарли, то ли из-за вчерашнего ужина, а может, от вида задницы моего напарника. Мик во сне то и дело выставлял свой зад из-под простыни. Этому парню часовые пояса были нипочем. Принимая душ, я особо не церемонился, но Мик продолжал храпеть и чмокать во сне, так что я быстро оделся и оставил его в номере одного.

Было пять тридцать утра, и никого из персонала отеля не было видно. Я вышел в сад покурить. Мои ожидания утренней прохлады оказались тщетными: в саду уже начинался зной и температура неумолимо ползла вверх на градус в минуту. Туманную дымку золотил рассеянный солнечный свет. Река Мэй Нам Пинг несла свои мутно-зеленые воды сразу за оградой сада. До встречи с Чарли было еще шесть часов, и при мысли об этом у меня задрожала зажатая между пальцами сигарета.

В саду среди фонтанчиков вилась мощенная камнем дорожка, и все это выглядело очень красиво. На возвышении виднелся белый, как взбитые сливки, «домик для духов» – аккуратно убранный цветами, окруженный статуэтками и приношениями. Внутри домика мерцал огонек. В конце сада возвышалась пышная, обращенная к реке пагода с огромным улыбающимся Буддой. У ног Будды теснились прогоревшие палочки с благовониями. Скамьи в пагоде были вырезаны из тиса, обиты кожей, и объявление перед входом предупреждало о необходимости снять обувь. Что я и сделал, а также на всякий случай выбросил сигарету, но потом, увидев на низком столике пепельницу, вновь закурил, сел и стал смотреть, как течет река.

Я думал о Чарли и все старался понять, что же между нами разладилось. Я использовал обычные психологические подходы: ну, там, не упирается ли все в мой неосознанный протест против ее взросления или в «отцовскую ревность». Я мысленно прокрутил все эти доводы, и, хотя понимал, что ничего нельзя сбрасывать со счетов, ни один из них не попадал «в точку».

В детстве она постоянно обнимала меня. Она бежала к дверям, когда я приходил с работы, и прыгала ко мне на руки. Она прижималась ко мне, когда была нездорова, утомлена, обижена. Она обнимала меня, когда радовалась. Иногда это случалось по нескольку раз в день. Безотчетные, искренние порывы сердечной привязанности – величайшая радость в этой быстротечной жизни.

Потом Чарли стукнуло одиннадцать и всякие объятия прекратились. Забавно, но Фил рос более ласковым ребенком, и это удивляло меня: ведь мальчикам такое поведение не свойственно. Я думал, что он начнет взрослеть раньше. Но в свое время он тоже почувствовал необходимость уйти от откровенных выражений дружеских чувств к отцу. Не было никакого особого случая, который мог бы послужить толчком к отдалению. Просто они росли, становились независимыми, стремились вырваться из-под опеки старших. Естественно, это причиняло мне боль. Только это в порядке вещей, и с этим приходится мириться, даже если хочешь, чтобы было как-то иначе.

Внезапно у входа в пагоду появилась человеческая фигура. Я чуть не подскочил. Это была уборщица с метелкой в руке. Тайские женщины двигаются бесшумно, как солнечные зайчики, будто они бесплотны. Она улыбнулась и приветствовала меня глубоким поклоном, прежде чем оставить одного. Думаю, она заметила, что у меня влажные глаза.

Странно, но я больше никогда не видел эту женщину.

Потом появился Мик. Пробудившийся аппетит поднял его с постели. Глаза у него были красные, а нечесаные волосы торчали дыбом, как гребешок у заправского петуха. Безобразные армейские шорты спускались до середины мясистых икр, к тому же он решил осчастливить персонал отеля видом своей розовой ворсистой груди.

– Кофе, – прокаркал он.

– Надень рубашку. Он оглянулся:

– Зачем?

– Просто надень рубашку. Для приличия.

Он покачал головой так, будто я попросил его одеть туземный саронг, но ретировался в номер и через некоторое время вернулся в пестрой гавайской рубахе. Мы заказали «английский завтрак» – яичницу с ветчиной – и поели в саду. Полоски бекона были зажарены до хрустящих угольков. Мик заворчал, поднялся и тяжелой походкой двинулся на кухню. Не знаю, что он сказал, но вскоре нам принесли еще две порции, на этот раз поджаренные в меру. Мик расправился с яичницей и начал разглядывать поднос с фруктами.

Я попробовал кусочек незнакомого плода оранжевого цвета, но он мне не понравился. Мик заметил это и фыркнул.

– В чем дело? – спросил я.

– Ты невежа, – ответил он, подобрав булочкой остатки желтка на тарелке. – Это папайя. Попробовал как-то продавать ее у себя, но никто не позарился. – Он поднес кусочек прямо к моему носу. – Ты только понюхай. Так только женские трусики пахнут!

Я отмахнулся от папайи и встал из-за стола, собираясь закурить сигарету. Мик с явным наслаждением сам вдохнул аромат папайи и сунул ломтик в рот. А потом взялся за ананас.

– Ты когда-нибудь ел такое? Изумительно! Прелестно! Восторг! Ел? Ты это пробовал?

– Да, – солгал я. – Очень вкусно.

Я все пытался сообразить, как бы мне ему сказать, что я собирался пойти в тюрьму один. Надо было дать ему понять: я не хочу, чтобы он присутствовал при моей встрече с Чарли. И пока я подыскивал тактичную формулировку, в голове крутилось: оставь меня с дочерью наедине, ты, большой жирный хрен.

– Очень вкусно? И это все, что ты можешь сказать? Очень вкусно? Пойду возьму еще.

С этими словами он снова тяжелым шагом двинулся на кухню.

Когда он вернулся с тарелкой ананасных ломтиков, я потушил сигарету и сказал:

– Слушай, Мик…

– Я тут думал, – перебил он меня, и при этом сок ручейком стекал по его небритому подбородку, – о том, как мы отправимся в тюрягу. Само собой, я тебя туда провожу, а как дойдет до вашей встречи с Чарли, пережду где-нибудь…

– А…

– … чтобы ты мог с ней, так сказать, один на один повидаться.

– А… Спасибо.

– Отец и дочь, да? Снова вместе. Там я тебе нужен не буду. Может, ты считаешь, что буду, но здесь ты не прав.

Сонный Фил присоединился к нашему завтраку.

– А, – сказал Мик, ни к кому особо не обращаясь, – явление народу.

Управляющая отелем мадам Денг сказала мне, что час просили позвонить в Британское консульство. Согласно вчерашней договоренности, мы должны были встретиться с чиновником консульства, по имени Бразье-Армстронг, у тюремной проходной. Я позвонил, и тайская секретарша сообщила мне, что Бразье-Армстронг вызван по срочному делу. Она подтвердила, что тюремное начальство о нас знает и нам достаточно представиться дежурному.

За час до свидания меня охватила дрожь. Желудок был в отвратительном состоянии, и я крыл Мика почем зря за вчерашний ужин. Не помогли и проглоченные мною полпачки «Диокалма». У меня так тряслись руки, что Мику пришлось застегнуть мне рубашку.

– Мы сжаримся в этих доспехах, – пожаловался он.

– Мы же договорились. Не ной.

Мы решили появиться в костюмах, желая произвести как можно более благоприятное впечатление. Я не мог допустить, чтобы Мик красовался там в армейских шортах. Теперь мы были в рубашках, в галстуках и темных пиджаках.

– Запомни, – предупредил я, – все, что движется, приветствуй поклоном.

Мик сложил ладони под носом:

– Повинуюсь.

У меня была сумка вещей для Чарли.

– Сигареты! – закричал я. – Я забыл сигареты!

Мик вытащил два блока:

– Вот, возьми. Я в аэропорту купил, пока ты валял дурака.

Меня тронула его забота.

– А ты взял что-нибудь для Чарли? – спросил я Фила.

Он был уязвлен:

– Ну конечно!

Фил выудил из своей дорожной сумки карманную Библию, похожую на ту, что он постоянно носил с собой, и зубную щетку – уж не подарок ли с Рождества?

Мик многозначительно посмотрел на меня.

Из отеля мы вышли с большим запасом времени. Мик подозвал моторикшу. Однако, когда он попробовал обратиться к рикше по-английски, тот ничего не понял. Ему, похоже, совсем не улыбалась перспектива запихнуть нас всех в свою коляску, но все уладилось, когда Мик помахал банкнотой у него перед носом. Нам пришлось показать нашему возчику, куда нам ехать, по карте города.

Через минуту мы уже пеклись на жаре в веренице городского транспорта. Чиангмай днем вызывал ничуть не меньшее потрясение, чем ночью. Старый город был огражден высокой стеной красного кирпича, возведенной в восемнадцатом веке, и покрыт сетью каналов с черепахами и лягушками. Мы проезжали по улицам старого города, в цветущих деревьях, мимо сияющих красным лаком храмов с золотыми куполами и остовов древних руин. Наш рикша ловко объезжал монахов в шафрановых одеяниях и женщин с большими корзинами на коромыслах. Все выглядело необычайно экзотично, но, по правде сказать, мне было не до этого, потому что меня не отпускали резь и тяжесть в желудке. Мик ерзал на сиденье и обтирал лоб большим белым платком. Фил, сжимавший в руках свою потертую карманную Библию, выглядел бледным и нездоровым.

Поколесив по городу, свернув на Рэтуити, рикша завез нас наконец во двор женской тюрьмы. Я удивился, увидев современное здание из светлого бетона; возможно, я ожидал увидеть кишащую крысами яму в земле. У ступеней входа была установлена статуя тайского солдата с ребенком на руках. Пока Мик и Фил выбирались из коляски, я огляделся, и первым, что бросилось в глаза, оказалась свалка разбитых автомобилей. Из маленьких непрозрачных окон камер доносилась музыка. В узких оконных проемах виднелись простыни и полотенца, вывешенные на просушку.

– Ну что, отец, ты готов? – услышал я голос Фила. Мик прикоснулся к моей руке.

– Ну, – сказал он. – Приехали.

Он расплатился с рикшей, и мы, трое в темных костюмах, поднялись по ступеням и вошли в здание тюрьмы. Несколько угрюмых тайцев сидели внутри на пластмассовых стульях. Вправо по коридору уходила вереница застекленных служебных помещений.

Стойка администратора была пуста. Я почувствовал облегчение, поскольку современный, стерильный вид этого места развеял некоторые мои опасения. Если не считать жары, оно выглядело не более зловеще, чем любая британская тюряга.

В конце концов появился служащий в голубой полицейской рубахе. Я сделал ему поклон и объяснил, кто я такой. Он жестом пригласил нас сесть рядом с другими ожидающими своей очереди тайцами. Фил постоянно засовывал себе палец за воротничок, чтобы шея проветривалась. Через несколько минут появился другой служащий, который отвел нас в маленький кабинет с металлическими шкафами для документов и огромным работающим вентилятором. У него, по-видимому, было плохое настроение. Мы все трое поклонились ему, а когда Мик протянул руку на западный манер, я со страхом увидел, что у него в ладони была зажата сложенная тайская банкнота. Одним ловким движением чиновник спрятал деньги, после чего жестом пригласил нас сесть.

Затем он вышел.

– Ты, идиот хренов!

– Я знаю, что делаю, – ответил Мик.

– Из-за чего шум? – спросил Фил, пропустивший фокус.

– Мы все окажемся на десять лет в этой парилке, если ты будешь продолжать откалывать такие трюки.

– Какие? – поинтересовался Фил.

– Ты не понимаешь, чего говоришь. Взял ведь? А теперь послушай. Я притащил сюда все свои сбережения. – Мик похлопал по своей пухлой поясной сумке. – Они у меня в крупных долларовых купюрах. Считай, что они твои.

– Да что происходит? – продолжал допытываться Фил.

Я посмотрел на Мика с открытым ртом. Сбережения? Я не представлял себе, сколько это может быть. Но он предлагал их в качестве взятки тюремщикам. У меня закружилась голова. Служащий вернулся, держа в руке пачку бумаг. Теперь он весь сиял.

– Вы хотите смотреть ваша дочь, да?

Я кивнул:

– Если это возможно.

– Да, ваш дочь у нас, да. Но она не хотеть вас видеть!

– Понимаю, – ответил я. – В консульстве нас предупредили, что она не хочет со мной встречаться. Но у меня есть для нее вещи.

Я похлопал по дорожной сумке с шампунями, мылом и сигаретами.

Мик уже складывал себе в ладонь новую купюру, но тут чиновник радостно произнес:

– Нет проблем. Вы ей отец. Вы хорошо ей видеть. Мы ее заставлять.

– Очень благодарны, – ответил Мик, предлагая ему сигарету и заботливо оставляя открытую пачку на столе. – Очень благодарны.

– Мы хорошо смотреть за ней, – сказал тюремный офицер. – Мой тоже отец. Мы не кидай твоя дочь акулам!

Он улыбнулся, кивнул и выдохнул дым. Мы с Ми-ком улыбнулись, кивнули и выдохнули дым. Фил снова потрогал свой воротник, на лице его изобразилась мучительная гримаса. Это было невыносимо. Я страшно боялся, что в любой момент все может пойти к чертям.

Мы еще недолго покурили и поулыбались. Потом служащий сказал, что пойдет посмотрит, готова ли она к свиданию.

– Что-то я не представляю, Мик, как ты собираешься все это провернуть?

С него градом катился пот, и вообще вся эта процедура была донельзя тяжела из-за жары.

– Сам не знаю, Дэнни. Жду, когда осенит. Может, попробую поговорить с этим парнем.

Улыбающийся чиновник вернулся и поманил нас за собой в коридор. Он открыл решетчатую дверь, и мы зашли в помещение, где в хлопчатых пижамах сидели несколько тайских женщин-заключенных. При нашем появлении они равнодушно отвернулись. В помещении стоял тяжелый, спертый воздух. Потом нас провели в комнату для свиданий.

– Я там подожду, – сказал Мик.

– Нет! Останься! И ты, Фил, тоже!

Внезапно я захотел, чтобы они оба были со мной.

– Она идет сейчас, – сказал служащий. – Надзирательница ведет ей.

Чарли. Я вот-вот должен был увидеть Чарли. Мы услышали голоса и шлепки пластиковых сандалий, когда они подходили к комнате. Первой вошла надзирательница, ведя за собой свою неохотно взглянувшую на меня узницу.

Я не узнал ее. Наши глаза встретились, и мы пристально всмотрелись друг в друга. Не было произнесено ни слова. Мик, Фил, я, она и два тайских тюремных чиновника молча стояли в душной комнате. Фил покачал головой.

– Чего-то я не понимаю, – произнес наконец Мик. Я повернулся к чиновнику:

– Эту можете скормить акулам, – сказал я. – Это не моя дочь.

12

Она на надавила точку на моей ступне, и я снова дернулся.

– Сердце, – сказала она. – У вас проблемы с сердцем.

Сидевший рядом с задранными ногами Мик издал негромкий стон, и массировавшая ему ноги девушка хихикнула.

– У него болит…

Она не находила подходящего английского слова, поэтому повернулась и показала на спину, над поясницей.

– Печень, – подсказал я ей. – У него больная печень.

– Ой! – вскрикнул Мик, когда массажистка вновь взялась за его ступню.

Мик относился ко всему скептически, зато я был потрясен увиденным. Не так давно у меня действительно слегка побаливало сердце, а здесь мне сразу поставили диагноз. Что касается Мика, который настоял на том, чтобы прихватить с собой на сеанс массажа пару бутылок пива, то можно было диву даваться, что у него вообще есть печень.

Сходить на массаж предложил Мик. После неудачного утреннего свидания в тюрьме мы провели бестолковый день, названивая в консульство, и в результате хлопнули пива в небольшом баре напротив ворот Тха Фай. Фил ушел в отель, сославшись на усталость; он явно не одобрял нашего пристрастия к пиву.

– Кроме шуток, – сказал Мик, когда он ушел, – Фил – настоящий тормоз.

– Точно.

Я с этим не спорил.

– Как горбун на закорках.

– Угу.

– Слушай, а в кого он такой уродился? Даже не похож на тебя. Ты уверен, что он твой?

– Полегче, Мик.

По невежеству я воображал, будто «тайский массаж» – это просто эвфемизм «веселого заведения». Я ничего не знал о древних традициях тайского массажа, так что слегка удивился, попав в местечко, больше смахивающее на больничную палату, чем на бордель.

Нам предложили переодеться в спортивные шорты и усадили в удобные кресла с подлокотниками. Ноги мы вытянули на скамеечки, а две дамы примерно одного возраста с нами принесли кокосовое масло и принялись массировать наши ступни. Я глубоко вздыхал всякий раз, как массажистка надавливала на неведомые косточки и мышцы в моих ногах. Огромный вентилятор медленно вращался, разгоняя воздух.

И вот я лежал в массажном кабинете и размышлял о том, что мне сказал Мик. Наверное, каждый мужчина задавал себе этот вопрос. Озадачивался – а его ли это ребенок? Особенно если малыш подрос и вдруг ни с того ни с сего превратился в религиозного ханжу или заядлого наркомана. Я далек от религии, а Фил так прямо и родился в веригах. Он и стрижется под горшок, как монах, только без тонзуры. Вот кому лысина придется к лицу. Но хотя он и ниже меня ростом, сложение у него мое, и глаза мои, и привычка хмурить брови в раздумье. Так что, как бы мне порой ни хотелось брякнуть Шейле, что она залетела от другого, на самом деле я знаю – Фил мой сын. Мой до мозга костей.

Тем временем Мик, откинувшись в кресле, потягивал пиво из горлышка.

– Нам надо разыскать этого педика Бразье-Армстронга. Чего он от нас бегает? Ведь обещал, что будет в тюрьме.

Бразье-Армстронгу здорово доставалось от Мика. Должен сказать, что я и сам был порядочно зол на консула за то, что тот не пришел на встречу, ведь он мог помочь нам разобраться в ситуации. У ворот тюрьмы мы взяли моторикшу и поехали на его тарахтящей газонокосилке прямо в консульство, расположенное в здании IBM на улице Уэй Кау. По пути мы выдерживали натиск водителя, который настойчиво предлагал нам всякую всячину.

Водитель: Девочка хотеть?

Мик: Нет.

Водитель: Мальчик хотеть?

Мик: Отчепись.

Водитель: Травка?

Мик: Веди свою таратайку.

Водитель: Толстушка хотеть? У моя много толстушка.

Мик: Во раскатал губу. Заткнись.

Когда мы наконец подъехали к консульству, оно оказалось закрытым, сотрудники ушли по домам, и я не смог найти даже девицу, с которой разговаривал по телефону.

Нам оставалось только греться на солнышке.

В тюрьме, конечно, мы сильно нашумели. Просто я вышел из себя. К тому же мне было не выбраться из комнаты для свиданий, пока надзиратель не открыл решетку. Когда я вернулся, все продолжали говорить хором, кроме девушки, которую они выдавали за Чарли. Когда тайские чиновники установили, что это не моя дочь, надзирательницы увели ее в камеру, а нас проводили обратно в кабинет к офицеру охраны.

Офицер никак не мог сообразить, что вообще творится. Он вызвал полдюжины других офицеров, которые принесли кипы бумаг с именем Чарли, датой ее рождения и нашим адресом в Англии. Были там и постановления Королевского суда, но на тайском, без перевода. В кабинете все кричали одновременно. Бумаги были в порядке. Почему же я не доволен?

– Она не твой дочь?

– Это я и пытаюсь вам объяснить.

– Тогда зачем ты приезжать?

И все начиналось с начала.

– Это не твой дочь?

– В сотый раз повторяю – «нет»!

– Ты знать, кто она?

– Спросите у нее сами!

У Мика возникла блестящая идея – отчего бы нам с ней не поговорить? Офицер ответил, что это невозможно. Наконец Фил предложил связаться с консульством и пригласить консула, чтобы тот сам попробовал во всем разобраться. Они позвонили в консульство, но Бразье-Армстронга на месте не оказалось.

Нам все же удалось установить, что никакой другой Чарли в тюрьме нет. Мне пришло в голову, что она могла как-то схитрить, лишь бы не встречаться со мной. Все же здесь содержались еще четыре фа-ранга женского пола: американка, австралийка и две немки по обвинению в контрабанде наркотиков. Всех четырех привели в помещение для свиданий, чтобы мы сами – для тайцев все белые на одно лицо – смогли убедиться, что никакого сговора не было и они не поменялись с Чарли местами. Мою дочь среди них я не нашел.

Мы пожали руку чиновнику, который нами занимался, поклонились и вышли. Даже от ворот было слышно, как офицеры кричат друг на друга. Похоже, они переживали свой «прокол», да еще на глазах у трех иностранцев в темных костюмах. На улице Мик сорвал с себя галстук и энергично замахал им, останавливая моторикшу.

– В бар! – проревел он. – В любой бар!

Массажистка до хруста в суставах по очереди вытягивала мои пальцы. Я посмотрел ей в глаза, и она застенчиво улыбнулась, прежде чем продолжить процедуру.

– Завтра утром, – сказал я, – мы первым делом пойдем в консульство.

Весь день мы провели, обсуждая, что же случилось, но не нашли никакого ответа. Я был почти парализован от ужаса. Если Чарли нет в тюрьме, тогда где она? В Англии? К тому же на меня сильно подействовала готовность Мика отдать все свои сбережения на подкуп тюремных властей. Я то и дело поглядывал на его поясную сумку, на которой он держал свою пухлую розовую руку. Естественно, я был рад, что не пришлось приводить в действие его отчаянный план, но как я должен вести себя с человеком, готовым ради меня на такие жертвы?

Где-то во мне бродило одно жуткое подозрение, которое я все время пытался вытолкать из головы. Подозрение, что, возможно, Чарли вообще уже нет в живых. Избавиться от этой мысли никак не удавалось. Страх рыскал где-то на грани сознания, как зверь, бродящий кругами ночью у костра в джунглях. И все же я не терял надежду на Британское консульство. Там должны выяснить, что случилось с Чарли, и, может, даже посоветовать мне, как быть дальше.

Массажистка надавила у меня на какой-то нерв, и я сильно дернулся.

– Сердце, – тихо произнесла она извиняющимся тоном. – Сердце.

Не оставалось ничего другого, как ждать встречи с Бразье-Армстронгом.

– Он обязан был поехать с нами! – Мик выразительно поднял палец. – Педик несчастный. Все утро из-за него просрали! Прости, милая, – обратился он к массажистке, поставив бутылку на пол и склонив голову в поклоне, чтобы искупить свою вину.

Она хихикнула и опустила глаза. Мик заговорщицки похлопал меня по руке: – Видал? Она мне глазки строит.

13

Несмотря на то что с похмелья у него трещала го-лова, Мик свирепел с каждой минутой все сильнее. В своей гавайской рубахе и шортах он стоял в консульстве, навалившись на стол, и вид у него был, как минимум, угрожающий. Я тоже потерял надежду найти общий язык с секретаршей. Мне хотелось выпить стакан холодной воды, чтобы прийти в себя.

– То есть вас нужно понимать так, – говорил Мик, рубя ладонью воздух, – что вы не только не в курсе, где сейчас находится Бразье-Армстронг, но вы не знаете даже, когда он здесь появится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Чиангмай (Чианг-Май) – город в 700 км к северу от Бангкока. Основан в 1296 г.

Вернуться

2

Китс Джон (1795 – 1821) – английский поэт.

Вернуться

3

Кольридж Сэмюель Тейлор (1772 – 1834) – английский поэт и литературный критик.

Вернуться

4

Де Квинси Томас (1785 – 1859) – английский писатель, эссеист, критик.

Вернуться

5

Бодлер Шарль (1821 – 1867) – французский поэт.

Вернуться

6

«Клуб любителей гашиша» – скорее всего, имеются в виду встречи в кругу художника Буассара, во время которых проводились эксперименты с гашишем. В экспериментах принимали участие Домье, Карр, Нерваль, Дюма, молодой Бодлер и в качестве зрителя Бальзак.

Вернуться

7

Коллинз Уилки (1824 – 1889) – английский писатель.

Вернуться

8

Диккенс Чарлз (1812 – 1870) – английский писатель.

Вернуться

9

Рембо Артюр (1854 – 1891) – французский поэт.

Вернуться

10

Браунинг Элизабет Баррет (1806 – 1861) – английская поэтесса и литературный критик.

Вернуться

11

Шелли Перси Биши (1792 – 1822) – английский поэт-романтик.

Вернуться

12

По Эдгар Алан (1809 – 1849) – американский прозаик, поэт, эссеист.

Вернуться

13

Крэбб Джордж (1755 – 1832) – английский поэт.

Вернуться

14

«Кубла Хан, или Видение во сне. Фрагмент» – стихотворение С. Т. Кольриджа, изданное в 1816 г. с авторским предисловием, рассказывающим историю его создания: «Летом 1797 г. автор, в то время больной, уединился в одиноком крестьянском доме… Вследствие легкого недомогания ему прописали болеутоляющее средство, от воздействия которого он уснул в креслах… Около трех часов автор оставался погруженным в глубокий сон, усыпивший все восприятие внешней обстановки: он непререкаемо убежден, что за это время он сочинил не менее двухсот или трехсот стихотворных строк, если можно так назвать состояние, в котором образы вставали перед ним во всей своей вещественности и параллельно слагались соответствующие выражения без всяких ощутимых или сознательных усилий. Когда автор проснулся, ему показалось, что он помнит все, и, взяв перо, чернила и бумагу, он поспешно записал строки, здесь приводимые. В то мгновение, к несчастью, его позвал некий человек, прибывший по делу из Порлока, и задержал его более часа».

Вернуться

15

«Ода соловью» – стихотворение-ноктюрн Джона Китса, написано в мае 1819 г. Содержит упоминание опиума – dull opiate.

Вернуться

16

«Путешествие на Киферу» – стихотворение Ш. Бодлера, напечатанное впервые в «Ревю де Монд» 1 июня 1855 г. и включенное автором в IV раздел «Цветов зла». Цитируется в переводе И. Лихачева.

Вернуться

17

Жонкиль – Jonquil (Джонкуил) – женское имя, по названию цветка: нарцисс.

Вернуться