Игорь Мороз
Дорога дорог

Книга первая
Кристалл Калиместиара

Часть первая
Караван

Глава первая
Встречи

1

– На помощь! Помогите! Помогите!

Крик донесся со стороны реки и заставил юношу остановиться. Можно было, не обращая внимания на призывы о помощи, идти вперед – Мгал не имел причин вмешиваться в местные усобицы. Однако он, помня наставления Менгера, привык воспринимать каждый зов о помощи как обращение лично к нему, не ответить на которое значило не только нарушить собственную клятву, данную над могилой старика, но и сделать весь поход на юг бессмысленным. Если он боится вступиться за гонимого, незачем было покидать родное селение – жить, трясясь за свою шкуру, он мог и там.

Голова пловца то исчезала, то появлялась среди пологих волн, но у Мгала не возникло ощущения, что тому что-то угрожает, пока внимание его не привлекло шевеление кустов на противоположном берегу. Ширина реки в этом месте достигала более полусотни шагов, и юноша не сразу заметил коренастые фигуры смуглокожих. Несмотря на то что путь их затруднял густой кустарник, похожие на гигантскую паутину переплетения лиан и заросшие высоким тростником болотца, преследователи почти не отставали от своей жертвы. Судя по тому, что юноша, звавший на помощь, не выпускал из рук обломок древесного ствола, пловец он был скверный, и рано или поздно течение должно было снести его к левому берегу, прямо в руки смуглокожих, на что те, по всей видимости, и рассчитывали.

– По-мо-ги-те! – вновь закричал юноша, и на этот раз в голосе его Мгалу послышался не только призыв о помощи, но и насмешка над преследователями, остановившимися на мгновение перед преградившим им путь широким ручьем.

– Держись! – крикнул Мгал и, отбросив мешавшие бежать копье и плащ, прибавил шагу.

Юноша приподнял над водой светловолосую голову, желая понять, откуда раздался ободряющий возглас. Преследователи завопили что-то нечленораздельное, вокруг пловца начали падать стрелы, и, понимая, что, помедли он хоть чуть-чуть, дело может принять дурной оборот, Мгал бросился в воду.

Несколько мощных гребков вынесли его на середину реки. Вцепившись в обломок дерева, державший незнакомца на плаву, и сильно работая ногами, он погнал его к правому берегу.

Видя, что добыча ускользает, смуглокожие не на шутку обозлились. Воздух огласили яростные вопли, стрелы дождем посыпались на Мгала и светловолосого юношу. Казалось, минуты их жизни сочтены, однако неровное течение реки мешало преследователям взять верный прицел, да и стрелками они оказались неважными. Ободренный неожиданной помощью, незнакомец повернул к Мгалу ухмыляющееся лицо:

– Нам бы только до того берега добраться, реку они переплыть не посмеют! Клянусь Небесным Отцом, в жизни не видал таких отвратительных лучников! Я… – Закончить ему не удалось. Короткая стрела клюнула его в голову, и вода вокруг окрасилась кровью.

– Проклятье! – проскрежетал Мгал, ухватил начавшего тонуть незнакомца за волосы и еще сильнее заработал ногами и свободной рукой. До берега, к счастью, осталось совсем немного.

2

– Эмрик? – повторил Мгал и пожевал губами, словно пробуя незнакомое имя на вкус. – Чем же ты обидел смуглокожих? Что заставило их гнаться за тобой и желать твоей смерти?

– Доподлинно не знаю, а предполагать можно всякое, – беззаботно отозвался юноша. – Я зашел в их поселок, чтобы сменять шкуры на соль, и начал сговариваться с женщинами, но тут из общинной хижины высыпали их мужья и вознамерились схватить меня. Может, хотели продать Торговцам людьми, может, собирались превратить в общинного раба или принести в жертву своим божествам – спрашивать было недосуг.

Юноша говорил на языке Лесных людей, с незнакомым акцентом: чуть пришепетывая и невнятно произнося окончания слов. Имя у него тоже было странное, – впрочем, с тех пор как Мгал ушел из родного селения, ему постоянно приходилось сталкиваться со всевозможными странностями, и он уже начал привыкать к этому.

– Что заставило тебя покинуть отчий кров и куда держишь ты путь?

Эмрик задумался, поднял руку, то ли намереваясь почесать в затылке, то ли проверяя, не съехала ли наложенная Мгалом повязка. Узкое лицо его с тонкими бесцветными бровями и острым подбородком сделалось печальным.

– Я иду с запада. Моя деревня попала под власть Черного Магистрата, и мне пришлось бежать куда глаза глядят.

– Под чью власть?.. – переспросил Мгал, но ответа не получил.

Охватив длинными руками костистые плечи, Эмрик промолчал. Некоторое, время он сидел неподвижно, уставившись на подернутые пеплом уголья костра, потом поднял глаза на Мгала:

– А как очутился в этих краях ты? Какой недобрый ветер пригнал тебя сюда с Благословенного севера?

– Слухи о Дивных городах юга достигли болот, раскинувшихся за Облачными горами. Желание увидеть их побудило меня дойти до снежных вершин и пройти Орлиный.

– Фью-ить! – тихонько присвистнул Эмрик и впился в Мгала испытующим взором.

Этот высокий широкоплечий красавец с гривой разметавшихся по плечам темных, почти черных волос говорил невероятные вещи. Прошел Орлиный перевал – это ж надо! Хотя, глядя на его налитые силой, буграми выпирающие мускулы, гладкую, покрытую здоровым золотистым загаром кожу, можно было поверить и в это. Эмрик еще раз взглянул на Мгала. Широкое скуластое лицо его спасителя выражало спокойствие, дружелюбие и уверенность в своих силах. Что ж, такому нет нужды врать. Эмрик вздохнул и подвинулся поближе к остывающим углям – ночь обещала быть холодной, а ни плащей, ни какой-либо иной одежды, кроме набедренников, у них не осталось.

– Куда собираешься ты теперь? – снова спросил Мгал и пошевелил палкой в костре, подняв легкое облачко пепла.

– Если не возражаешь, я пойду с тобой. Слухи о диковинах юга долетели и до меня.

Мгал кивнул.

– Жаль, что оружие свое я потерял, – сказал Эмрик.

Юноша с завистью взглянул на рукояти клинков, торчавшие, словно маленькие крылышки, из-за плеч его собеседника.

Мгал понимающе усмехнулся и, отстегнув от пояса тяжелый нож, бросил его через костер своему новому товарищу:

– Быть может, это придаст тебе уверенности?

– Дважды я твой должник. – Эмрик обнажил клинок до половины и с просветлевшим лицом прицепил ножны к широкому поясу.

3

Земли, расположенные южнее, издавна принадлежали многочисленному народу барра. Мгал и Эмрик не раз уже побывали в деревнях чернокожих, отличавшихся от своих кровожадных соседей сравнительно мягким нравом. Настороженно относясь к чужакам, они все же не считали своим долгом убивать их, принося в жертву духам, продавать Торговцам людьми или обращать в рабство. Объяснялось это тем, что именно на их землях происходила меновая торговля между северянами, жителями западных солончаковых пустошей и восточными племенами Лесных людей. Сюда же приходили порой караваны из южных земель, чтобы искусно сделанное оружие и инструменты, красивые ткани, посуду и украшения поменять на соль, кожи и выносливых лошадей западных скотоводов; медные слитки северных рудознатцев; меха, мед, воск и лечебные коренья, доставляемые из непроходимых лесов северо-востока. Жители деревень барра, занимавшиеся в основном земледелием, выступая в качестве посредников, получали свою долю товаров и потому терпимо относились к чужеземцам.

Чем дальше, однако, продвигались они на юг, тем подозрительнее и недоброжелательнее становились жители попадавшихся на их пути деревень. Хмуро встречали чернокожие неведомо откуда взявшихся пришлецов, торопливо обменивали шкуры и мясо животных, убитых Мгалом и Эмриком по дороге, на муку или лепешки, всем своим видом давая при этом понять, что чем скорее удалятся чужаки от огороженной высоким частоколом деревни, тем будет лучше.

Из туманных намеков и недомолвок явствовало, что с недавних пор в каждом незнакомце барра видят соглядатая, служащего то ли Черному Магистрату, то ли Белому Братству. От набегов Братства уже пострадала не одна деревня чернокожих. Опасения старейшин ассунов как будто подтверждались – даже в укрепленных своих деревнях барра не чувствовали себя в безопасности, хотя говорить о Белом Братстве впрямую решительно не желали. Мгала подобная скрытность выводила из себя, Эмрик же, слушая уклончивые ответы, лишь понимающе покачивал головой. Нежелание барра говорить о Белых Братьях, которых они, похоже, панически боялись, было, очевидно, сродни его нежеланию рассказывать что-либо о Черном Магистрате, из-за которого, как он сообщил Мгалу в первый же день их знакомства, ему пришлось покинуть родное селение.

Как бы то ни было, соблюдая все возможные предосторожности, двое странников довольно быстро продвигались к Меловым утесам, за которыми простирались Угжанские болота – естественный рубеж, отделявший земли народа барра от легендарных земель южан.

4

– Гляди, опять дым! – с тоской в голосе промолвил Мгал.

– Это уже третья – нет, четвертая сожженная деревня. Ничего нового мы здесь не увидим, давай лучше обойдем ее стороной.

– Нет. Может, хоть кто-нибудь уцелел и сумеет объяснить нам, что тут произошло. Что это за Белые Братья, откуда они взялись, чего хотят и почему оставляют после себя черный след.

Эмрик что-то недовольно проворчал, но Мгал уже не слушал его. Прикинув кратчайший путь до густых столбов дыма, вертикально уходящих в яркое голубое небо, он сошел с межевой борозды и, пригнувшись, нырнул в высокую траву, клинья которой разделяли засеянные тулукой поля. Все еще недовольно бормоча, Эмрик последовал за ним.

Ворота были сожжены напрочь, а примыкавшая к ним, сильно обгоревшая часть высокого – в два человеческих роста – частокола продолжала тлеть, несмотря на то что с момента нападения на деревню прошло по меньшей мере двое суток. От раздражающе-кислого, ядовитого запаха щипало в носу, першило в горле, слезились глаза, и, ступив на выжженную, жирную от черной копоти землю, Мгал подумал, что Эмрик, наверное, прав, ничего нового они здесь не увидят. Так же как и во всех остальных обнаруженных ими деревнях, уничтоженных отрядами Белого Братства, никаких следов резни заметно не было. Только сожженные, обуглившиеся, сочащиеся густым смрадным дымом, обвалившиеся внутрь хижины и амбары. И глухая, цепенящая тишина.

Мгалу не раз приходилось и прежде видеть уничтоженные, разоренные дотла селения, но такие ужасные, поистине мертвые деревни встречались ему впервые. Не было слышно ни воя осиротевших собак, ни радостно-гнусного чавканья крыс-трупоедок, ни пронзительного клекота крылана-стервятника, созывающего родичей на кровавую тризну…

– На выжженной этой земле, говорят, даже трава десятки лет потом не растет… – тихо промолвил Эмрик. – Да, от нашествия Белых Братьев никакое чародейство не спасает…

– Чародейство?.. – бездумно переспросил Мгал, снова и снова оглядывая будто в насмешку окруженный прекрасно сохранившимся частоколом дымящийся пустырь. Не закончив фразы, он, отбросив копье, сорвал с плеча лук, молниеносным движением извлек стрелу из колчана.

– У вторых ворот…

– Вижу. – Эмрик секунду всматривался вдаль, затем тоже отбросил копье, но вместо того, чтобы взяться за лук, приложил руки ко рту и гортанным голосом, явно подражая выговору барра, зычно возгласил:

– Приветствую вас, чернокожие братья! Пусть вечно зеленеют ваши поля, пусть множится потомство ваше и беды забудут дорогу в ваш дом!

Странной насмешкой, издевательством и кощунством прозвучала над дымящимся пепелищем ритуальная формула приветствия барра. Но действие она произвела именно то, на которое Эмрик и рассчитывал: в обгоревшем проеме ворот, зияющем посреди частокола подобно дыре от выбитого зуба, возникла сначала одна чернокожая фигурка, потом вторая, поменьше ростом и потоньше первой. В руках незнакомцев не было оружия.

– Мы скорбим о постигшем вас горе. Подойдите, разделите скорбь вашу с друзьями, и они возьмут часть ее на свои плечи…

Опустив лук, Мгал с удивлением посмотрел на Эмрика. В чуть насмешливом обычно голосе его товарища было что-то заставившее северянина поверить в искренность сказанных слов. Впрочем, желания размышлять о том, насколько нелицемерен Эмрик в своем обращении к чернокожим, у Мгала не возникло, поскольку цели своей тот добился: незнакомцы, мальчик и молодой мужчина, медленно шли к ним через сожженную деревню, так старательно обходя дымящиеся останки хижин, словно пробирались среди незасыпанных могил.

5

– Их высокие повозки подкатили бесшумно. Их не было, нет! – и вдруг они выросли из тьмы прямо перед воротами, словно видимые, но бестелесные духи – посланцы Самаата. Залаяли собаки, я затрубил в рог, а Руги спустился с караульной вышки и бросился будить старейшин. Он замешкался совсем ненадолго, все не мог поверить своим глазам: ведь дозоры, высланные в поля, не зажгли сигнальных костров. Руги все ждал, а их не было и не было… – Мальчишка окинул слушателей недоумевающим взглядом, будто ожидая от них объяснений, почему же сигнальные костры так и не загорелись.

– Руги побежал будить старейшин, а Белые дьяволы вытащили из повозок бочонки, выбили из них днища и стали поливать ворота шипучей зеленоватой жидкостью, которая слабо светилась во тьме. Они все делали быстро и бесшумно, их плащи и капюшоны были снежно-белого цвета, и я снова подумал, что это не люди, а наваждение, насланное Самаатом. – Мальчишка зябко повел узкими худыми плечами, поплотнее закутался в рваную обгоревшую хламиду, несмотря на то что солнце припекало вовсю.

– Ворота вспыхнули, как огромный смоляной факел, разбрасывая во все стороны зеленые искры. Наши выскочили из хижин с оружием в руках и начали скапливаться у ворот. Военный вождь поднялся ко мне на караульную вышку, а Белые дьяволы подкатили повозку, при помощи которой стали перебрасывать через, частокол большие глиняные шары. Ударяясь о землю, они раскалывались, и из них текло темное, дурно пахнущее масло, от запаха которого голова моя затрещала от боли, стала большая и тяжелая. Дальше я мало что помню, пусть говорит Гут. – Лицо мальчишки сморщилось, и он, взявшись руками за голову, принялся тихонько раскачиваться из стороны в сторону.

Чернокожий мужчина посмотрел на Мгала, потом на Эмрика и, стиснув ладони, заговорил глухим невыразительным голосом:

– Наш отряд должен был охранять Западные ворота. Однако враг перед ними не появлялся, и сигнальные огни в полях не горели. Гонец, присланный одним из старейшин, велел нам спешить на помощь, но, прибежав к Восточным воротам, мы увидели, что они уже выломаны и догорают чуть поодаль. Все наши воины лежали как мертвые, а в деревню входили Белые дьяволы. Впереди шли арбалетчики, и мы начали стрелять в них из луков и кидать копья. Нескольких нам удалось убить, но их было слишком много, и у каждого под плащом была надета кольчуга или железный панцирь. Их короткие тяжелые стрелы разили без промаха, словно камышовые циновки протыкая наши кожаные щиты и плетенные из веток нагрудники. Мы яростно защищались, но враги все прибывали и прибывали. На помощь арбалетчикам подоспели меченосцы, и пока одни теснили нас к центру деревни, другие уже вязали наших бесчувственных товарищей и добивали раненых. – Гуг перевел дух и отхлебнул из бурдюка, который Эмрик подал ему.

– К нам присоединились женщины и дети, но прорваться за частокол мы не смогли. Белые дьяволы успели поджечь Западные ворота, а потом одна за другой запылали наши хижины. Мы были еще живы, мы еще отбивались от наседавших на нас со всех сторон врагов, когда их товарищи начали выводить из стойл наших волов, впрягать их в наши телеги, грузить их нашим добром. – Глухой голос чернокожего дрогнул от горя и бессильной ярости.

«Судя по всему, Белые Братья, кем бы они ни были, – подумал Мгал, – решили всерьез взяться за барра».

После рассказа чернокожих, после всего того, чему сам он стал свидетелем, Мгал начал склоняться к мысли о том, что лучше уж иметь дело с Лесными людьми – с монапуа, с дголями и другими племенами северных рудознатцев, – с любыми народами, живущими по эту и по ту сторону Облачных гор, чем оказаться на пути Белого Братства. Если только в одном из его отрядов насчитывалось не менее пятисот воинов, вооруженных так, как не снилось ни барра, ни дголям, ни монапуа, – бороться с Белым Братством поистине бесполезно…

– А все из-за этой травы! – горестно воскликнул Гуг, сжимая в руках пучок светло-зеленых побегов тулуки. – Нас предупреждали Лесные люди, предупреждали ассуны и караванщики с юга, недавно побывавшие в нашей деревне. Но мы не послушались. Наши старейшины решили распахать вдвое больше земли, чем в обычные годы, собрать богатый урожай и лишь после этого отправляться в путь. И вот дождались! Кому нужен теперь этот небывалый урожай, забери его Самаат! Кто будет убирать его? Птицы, крысы, прыгунцы и прочие твари степные?..

– Быть может, ты и ошибаешься, – неожиданно прервал сетования чернокожего Эмрик. – Мы видели четыре сожженные деревни, на самом-то деле их, наверное, больше. Значительная часть живших в них людей не убита, а захвачена в плен, угнана куда-то Белыми Братьями, так? Но подумай, кто же сможет прокормить такую прорву народу, и если сможет, то как долго? Сдается мне, что, если то, что я слышал о Белом Братстве – правда, очень скоро твои соплеменники вернутся на землю своих дедов и прадедов. Уж не знаю, в качестве рабов ли, данников или союзников Белого Братства, но вернутся. Кстати сказать, и частоколы, по-видимому, оставлены не зря…

– Никогда! Никогда барра не были рабами или данниками кого бы то ни было! – пылко перебил Гуг Эмрика. – Лучше смерть, так тебе скажет любой чернокожий! Верно я говорю, Гиль?

Мальчишка, очнувшись от оцепенения, яростно закивал головой, подтверждая слова товарища.

– Сказать-то он скажет… – пробормотал Эмрик с сомнением.

Гуг стиснул кулаки, глаза его налились кровью, и Мгал, желая предотвратить назревавшую ссору и одновременно удовлетворить свое любопытство, спросил:

– Погоди-ка, ты ведь закончил свой рассказ на том, что тебя ранили арбалетчики? Но тогда почему?..

– Это все Гиль, его рук дело, – буркнул Гуг, недружелюбно косясь на Эмрика. – Он вытащил меня из-под мечей Белых дьяволов, он же и рану залечил.

– Да-а? – Мгал с интересом взглянул на Гиля: – Как же это тебе удалось? И как сам ты сумел уцелеть?

Опустошенное, ставшее стариковским от пережитого ужаса и горя лицо Гиля вдруг ожило, расцвело чудесной мальчишеской улыбкой, в которой обнажились все его неровные, ослепительно белые зубы. Длилось это, правда, лишь мгновение, но и его оказалось достаточно, чтобы мужчины забыли о спорах и тоже заулыбались, объединенные симпатией к младшему товарищу.

– Чего же тут было не суметь? – Гиль придал лицу серьезное выражение. – Очнулся я от дурмана, осмотрелся – лежу связанный на земле, а вокруг наши. Тоже все повязанные, и не понять, то ли дышат, то ли нет. Ну, развязаться-то мне ничего не стоило – и вязали наспех, и вообще… Но одному-то что делать? Начал я своих трясти, одного, другого – бесполезно, трупами лежат. Видать, владеет еще их телами дурман, Белыми дьяволами напущенный. А рядом, шагах в двадцати, арбалетчики стоят, ворота стерегут да за нами присматривают, – того гляди, заметят меня.

Повозился я еще, повозился, хотел Военного вождя в чувство привести, и решил пробираться к Западным воротам – на слух-то вроде там еще дерутся, держатся, значит, наши. Отполз потихонечку от своих и подался между пылающими хижинами – где бочком, где бегом, где на четвереньках – через деревню. На мое счастье, Белые дьяволы своими делами заняты были: одни пленных волокли, другие собак убивали, хижины грабили да добро наше на телеги грузили. Мне удалось проскользнуть к Западным воротам незамеченным, а там уж все было кончено. Пополз я к ближайшей хижине, чтобы в яме зерновой схорониться, и по дороге наткнулся на Гута. Лежит он, в бок стрелой раненный, кровью истекает. Затащил я его кое-как в яму, там мы сутки да еще одну ночь и просидели безвылазно, пока Белые дьяволы из деревни не ушли.

– И они вас не обнаружили, когда шарили по хижинам?

– Не обнаружили. Я им отвел глаза.

– Он это умеет, не зря у Горбин, колдуна нашего, в учениках ходил, – поддакнул Гуг.

– Ловко! – поразился Мгал. – Слыхал я про ваших колдунов, но чтоб глаза воину отвести… А рану как залечил?

– Гляди! – Гуг распахнул задубевший от крови плащ, обнажил правый бок, на котором вздувался свежий розовый рубец размером с ладонь.

– Ай-ай-ай! – огорченно завздыхал Гиль, склоняясь над припухшим рубцом. – Шрам останется. Оторвал бы мне Горбия голову за такие дела! Но ведь и лечил-то как – одними руками, в грязи, впотьмах, да еще чад этот от хижины обвалившейся… А он травами учил рану обрабатывать, с промываниями, на свежем воздухе…

Мгал и Эмрик осмотрели затянувшуюся рану, залеченную учеником колдуна за двое суток, уважительно покачали головами, отдавая дань чужому мастерству. Гуг запахнул плащ и, мучимый жаждой, еще раз отхлебнул воды из нагревшегося на солнце бурдюка. Некоторое время он стоял молча, подбирая для прощания подобающие слова, имевшие для барра, как и слова приветствия, не столько обыденный, сколько ритуальный смысл.

– Да поможет вам Самаат и пошлет в помощь добрых духов своих. – Гуг приложил руку к груди и низко поклонился. Затем тронул неподвижно сидящего мальчишку за плечо: – Вставай, Гиль. Пора искать наших.

Мгал и Эмрик переглянулись.

– А ведь нам, пожалуй, по дороге. След отряда Белых Братьев уходит на юг, и мы держим путь к Меловым утесам. Срок придет, разойдемся, каждый своей судьбе навстречу, а пока – что ж нам вместе не идти? Вчетвером-то будет повеселее.

Гуг на мгновение задумался, потом радостно ухмыльнулся и подтвердил:

– Веселее и безопаснее. Спасибо, друзья, мы идем с вами.

Глава вторая
Глег-щитоносец

1

Услышав прерывистый свист, Мгал спрятал нож в ножны, сунул заготовки стрел в заплечный мешок и взбежал по крутой тропинке на вершину утеса.

– Вон они. – Эмрик вытянул руку, указывая на нагромождение скал за перекрестком дорог.

– Да, но они идут с запада… – Мгал некоторое время всматривался в крохотные фигурки, то возникавшие, то исчезавшие в просветах между исполинскими желто-белыми глыбами. Люди в пестрых одеяниях шагали рядом с тонгами – приземистыми южными лошадьми, знакомыми Мгалу лишь по рассказам, – запряженными в повозки с непривычно высокими колесами. Между повозками сновали верховые воины – солнечные блики то и дело вспыхивали на их шлемах и панцирях.

– Сторожко идут, вооружение не снимают. Словно опасаются чего.

– Чего им тут опасаться? Гуга с мальчишкой? – Эмрик пожал плечами. – Кстати, куда они запропастились?

– Пошли на охоту, хотят арбалет Белых Братьев испытать.

– Ты сделал им стрелы?

– Пять штук. Наконечники, правда, легковаты. Да ты не беспокойся, они где-то поблизости, сейчас появятся. – Мгал просвистел условленным свистом и принялся внимательно осматривать окрестности.

Развилка дорог, к которой они вышли вчера после полудня и у которой Гуг и Гиль решили ждать отряд Белых Братьев, была местом поистине легендарным. Одна из сходившихся здесь дорог, единственная на протяжении десятков дней пути на запад и восток, соединяла земли, раскинувшиеся севернее Меловых утесов, с землями южан. Именно напротив Развилки Угжанские болота, возникшие в пойме крупного притока могучей Угжи, были наиболее проходимыми. Именно здесь в стародавние времена неведомым ныне народом прорублен был Скальный проход, давший название всей дороге, которая пересекала Меловые утесы, неприступной стеной встававшие из Угжанских болот на юге и постепенно переходившие в плодородные земли барра на севере. И наконец, именно здесь Скальная дорога пересекалась с другой, еще более древней – Осевой дорогой, соединявшей некогда восточный берег Великого Внешнего моря с его западным берегом.

Впервые про Развилку, как и про многое другое, Мгал услышал от старого Менгера более трех лет назад, и теперь, оглядывая окрестности – иссеченную трещинами и все же непреодолимую стену Меловых утесов; наполовину скрытую гигантскими глыбами песчаника Осевую дорогу, словно ручей в озеро вливающуюся в просторную котловину; вырывающийся из теснины и сбегающий к зеленым болотистым равнинам Скальный проход, – оглядывая все это, он вспоминал своего наставника и испытывал почти те же чувства, что и на Орлином перевале. Один из немногих, а может, и единственный из своих земляков, живущих за Облачными горами, он не только решился покинуть родное селение, но и повторил путь Менгера, – путь, о котором любому его соплеменнику даже думать было тошно. За годы пути он столько увидел и узнал, что если и не суждено ему было достичь своей цели, не суждено выполнить поручение Менгера – старик предупреждал, что это едва ли в человеческих силах, – все равно сожаления о совершенном никогда не посетили бы его… Даже не повстречай он Менгера, дорога рано или поздно позвала бы его. И он, повинуясь этому зову, все равно покинул бы родной дом.

– Они и правда уходили недалеко и вернулись с добычей, – прервал Эмрик размышления Мгала. – Похоже, стрелы, сделанные твоими руками, летят в цель без промаха.

Чернокожие, появившиеся на вершине утеса, приветствовали своих товарищей радостными восклицаниями. Гуг тащил на плечах агурти – большую каменную ящерицу, считавшуюся у барра отменным лакомством, Гиль, скалясь во весь рот, скакал рядом, неуклюже размахивая тяжелым арбалетом.

– Твои стрелы летят на триста шагов, они дробят камень! Если бы у нас было оружие Белых дьяволов, ни один из них не ушел бы живым из нашей деревни! – восторженно заявил Гуг, скидывая свою ношу у ног Мгала.

– Дробят мягкий песчаник, но кто знает, удастся ли им пробить металлический панцирь? К тому же сделать такой арбалет не под силу ни одному из известных мне племен, самострелы северных рудознатцев не идут с ним ни в какое сравнение, – отозвался Мгал. – Молодец Гиль, что сообразил подобрать его и утащил, как и тебя, в свое убежище. Зря только выкинул поразившую тебя стрелу – она послужила бы мне образцом, и моя работа была бы более совершенной.

– Она и так… – начал было Гиль, но Эмрик прервал его:

– Погоди. Мы позвали вас для того, чтобы сообщить о появлении людей на дороге. Посмотрите, это и есть один из отрядов Белых Братьев?

Пять дней шли они по следам шайки, разорившей деревню Гута и Гиля. Дважды еще встречались им дотла сожженные поселения чернокожих, и трижды теряли они следы преследуемых, смешавшиеся со свежими следами других отрядов, посланных Белым Братством на земли барра. Разбойничьи шайки возвращались с богатой добычей, держа путь к Меловым утесам. Очевидно, они намеревались идти на восток по Осевой дороге, чтобы облегчить и ускорить движение груженных награбленным добром телег и пленных. Будучи уверенным, что Развилки ни одному из отрядов Белого Братства не миновать, Гуг предложил бросить погоню и поспешить прямо к перекрестку дорог. Он рассчитывал, что им удастся опередить несколько разбойничьих отрядов и без особого труда отыскать среди них тот, который угнал в рабство его односельчан.

– Ну как, это они? – спросил Мгал, внимательно наблюдая за выражением лица Гуга, всматривавшегося вдаль.

– Нет. – Чернокожий разочарованно вздохнул. – Это возвращается южный караван.

– Караван с юга?..

– Кто бы это ни был, нам лучше спуститься с утеса и спрятаться. Дозорные их уже близко, – заметил Эмрик.

– Напротив, давайте выйдем навстречу. Быть может, караванщики согласятся взять вас с собой, с ними вы пересечете Угжанские болота, не подвергая жизнь напрасному риску. Мы же узнаем от них о передвижении отрядов Белых дьяволов.

Эмрик с сомнением взглянул на Гуга:

– Ты уверен, что южане не причинят нам вреда?

– Уверен. Они всегда хорошо относились к народу барра и, если верить слухам, не меньше нашего ненавидят Белых дьяволов, захвативших недавно два их города.

– Хорошо, спустимся и поговорим с ними, когда караван повернет к Скальному проходу, – решил Мгал.

2

– Этот арбалет действительно изготовлен мастерами Белого Братства. Вот клеймо. – Хог, начальник караванной охраны, указал на стилизованное изображение петуха, выжженное на прикладе, и протянул арбалет одному из обступивших его воинов.

– М-да-а-а… Рассказ ваш кажется мне странным. Более того, невероятным и подозрительным. – Старший караванщик оглядел из-под насупленных бровей Мгала и его спутников. – Два человека с севера мечтают увидеть Дивные города… Это забавно само по себе, давно уже я не слыхал ничего более неправдоподобного. Значит, ты утверждаешь, что пришел из-за Облачных гор?

Мгал кивнул. Крючконосый старик нравился ему все меньше и меньше. Ясно было, что он не верит ни одному их слову или по каким-то причинам делает вид, что не верит. И неверие его разделяют, похоже, все три десятка окруживших их воинов и караванщиков, разницу между которыми на первый взгляд усмотреть трудно: и те и другие вооружены короткими прямыми мечами, у многих, кроме того, имеются копья и луки. Нечего и думать прорваться сквозь их ряды. Убедить Старшего караванщика в своей правдивости тоже невозможно – все мыслимые доводы разбиваются о его несокрушимую подозрительность.

– Ну, допустим. Допустим даже, что твой светловолосый друг явился к нам из Солончаковых пустошей. Хотя поверить во все это, прямо скажем… – Старик покрутил головой, увенчанной войлочной шапочкой, и седые пряди длинных, легких, как паутина, волос закрыли его морщинистое, желтое и сухое лицо. – Но согласись сам, поверить в то, что чернокожие уцелели во время разгрома деревни, сумели завладеть оружием Белых Братьев, встретились с вами и решили проводить вас к Развилке… Поверить в такое количество случайностей и совпадений просто невозможно.

Мгал скосил глаза на Эмрика, но тот лишь возвел очи горе. На этот раз его красноречие успеха не имело, и ничего лучшего, чем подождать дальнейшего развития событий, предложить он не мог. Гуг слушал Старшего караванщика молча, не поднимая глаз от земли. Гиль кусал губы, едва сдерживаясь, чтобы не встрять в разговор старших, что по понятиям барра считалось верхом неприличия.

– Зато легко представить, – Старший караванщик зловеще прищурился, – что Белые Братья оставили на Развилке своих шпионов. Двое из них должны примкнуть к каравану и каким-нибудь образом задержать. Сделать это не трудно, подсыпав тонгам какого-нибудь зелья или просто наведя на них порчу. Двое других должны дать знать о караване ближайшему отряду Белых Братьев. Не правда ли, это звучит более убедительно, чем все рассказанное вами?

Старик обернулся к своим товарищам и добавил:

– Вы знаете – три каравана не вернулись из земель барра. И я не думаю, что причина тому – глег, облюбовавший нашу тропу через Угжанские болота.

– Ни одному глегу не под силу уничтожить весь караван до единого человека. Это дело рук Белых Братьев, – подтвердил Хог. Стоящие поблизости воины и караванщики согласно загудели.

– Не проще ли было в таком случае нашим товарищам наблюдать за караваном издали, не показываясь вам на глаза? – спросил Мгал. Он знал – старик не придаст значения его словам, но что еще ему оставалось делать?

– Проще и правильнее. Но ведь и Белые Братья должны иногда ошибаться, так я говорю?

– Так, так! – хором подтвердили караванщики.

Мгал слегка развел руками, а Гиль, не сдержавшись, громко фыркнул.

– Барра всегда были друзьями караванщиков с юга. Они принимали их в своих деревнях как друзей, как братьев. Гуг и Гиль хотят отомстить Белым дьяволам. Караванщики всегда верили барра и ели их хлеб, не боясь отравы и порчи, разве не так? Разве что-нибудь изменилось и у тебя есть причины не доверять нам? – Гуг говорил медленно и тяжело, и глаза его горели темным гневным огнем. Видно было, как трудно давалось ему внешнее спокойствие.

– С появлением в этих краях отрядов Белых Братьев изменилось многое, и мы не можем доверять никому. Однако, в память о наших добрых отношениях с барра, мы не убьем вас. Двое северян, желающие увидеть Дивные города, пойдут с караваном по своей воле – им с нами по пути. А вам, – Старший караванщик кивнул на Гуга и Гиля, – придется идти с нами ради нашей безопасности. Впрочем, и ради вашей собственной тоже, если вы не лгали… Мстить Белым Братьям так же безрассудно, как лезть в логово глега…

– Отдайте оружие – и вам не причинят зла, – обратился начальник караванной охраны Хог к Мгалу и его спутникам. – Быстрее! Великий Регну свидетель, мы и так потратили слишком много времени на разговоры.

Мгал стиснул зубы, криво усмехнувшись, снял с плеча лук, колчан, отцепил ножны от пояса и протянул ближайшему воину.

3

– Гуг, Гуг, там на поляне Иси!

Крик мальчишки, бегущего со всех ног к повозкам, встревожил караванщиков.

– Что он там увидел? Кто такой Иси? Глег идет к дороге?

– В чем дело? – властно вопросил Хог, осаживая своего тонга около Гуга. – Что там привиделось твоему мальчишке?

– Жаба. Жаба, плюющаяся ядом. Вы называете ее Гень-гу, – нехотя ответил чернокожий.

– А, та самая тварь, слюной которой барра и Лесные люди смазывают наконечники боевых стрел… – Караванщики, успокаиваясь, начали возвращаться к своим повозкам.

– Ее можно поймать. Иси отдаст свою слюну, и та принесет смерть сотне Белых дьяволов! – отдышавшись, проговорил Гиль, переводя вопросительный взгляд со своего старшего товарища на начальника караванной охраны. – Горбия рассказывал мне, как варить яды и готовить отравленные стрелы.

– Отравленные стрелы – это серьезное оружие, – проговорил Хог задумчиво.

– Отпустишь меня с Гилем или кто-нибудь из твоих людей пойдет с ним? – Гуг окинул насмешливым взглядом потупившихся воинов. – Жаль упускать такой случай. Иси встречается не так уж часто, а люди, умеющие готовить из ее слюны яд, – и того реже.

– Интересно было бы взглянуть на эту тварь… – Хог в раздумье погладил свою короткую курчавую бородку. Затем на обветренном, прокаленном солнцем лице его появилась угрюмая усмешка. – Но тебя-то я с мальчишкой не отпущу. Разве что кто-нибудь из твоих друзей-северян решится составить ему компанию?

Хог тронул сапогами бока тонга, и тот поскакал вперед, туда, где брели за передовыми повозками Мгал и Эмрик.

Гуг проводил его равнодушным взглядом, посмотрел на Гиля, ожидавшего лишь знака, чтобы устремиться за начальником караванной охраны, и пожал плечами:

– Беги догоняй его, раз не терпится.

– Я слышал об Иси, называемой вами Гень-гу, и видел воинов-дголей, умерших от ее слюны, – неторопливо сказал Мгал, обратившись к Хогу. – Я бы даже попытался ее изловить, но… Кто изготовит яд из слюны Иси и кому он достанется?

– Тебе, – ответил не колеблясь начальник караванной охраны. – С меня довольно будет посмотреть на Гень-гу. Тем более что приготовить яд ни один из наших людей все равно не сумеет. За это готов взяться чернокожий мальчишка. Я же верну вам оружие.

– Идет. Мы с Гилем скоро догоним караван.

– Если не вернетесь, мы убьем ваших товарищей, – предупредил Хог и, отъезжая, добавил уже совсем другим тоном: – Будьте осторожны, я слышал, эти твари плюют чуть ли не на десять шагов.

– Ткань защитит от яда, прикрывай лицо. – Эмрик протянул товарищу свой плащ. – Да хранит вас Солнечный Диск.

– Ведьмин чих! Сам не понимаю, что заставило меня согласиться на эту охоту? – Мгал смущенно хмыкнул, передал Эмрику лук и колчан и, вооруженный одним копьем, двинулся навстречу Гилю мимо мерно поскрипывавших караванных повозок и телег.

– Она ждет нас там, на поляне! – сообщил мальчишка, едва не приплясывая вокруг Мгала от возбуждения. – Ты когда-нибудь видел Иси? Эта похожа на замшелый камень, темно-зеленая, вся в красных бородавках и величиной… величиной с две твоих головы, не меньше.

– Ладно, показывай, куда идти. Да смотри внимательно по сторонам, вдруг она там не одна.

Шагая следом за Гилем, Мгал размышлял о том, что Угжанские болота, о которых он был наслышан от барра, повторявших рассказы караванщиков юга, оказались на самом деле не такими уж страшными. То ли постоянно петлявшая дорога была проложена на редкость удачно, то ли сухое лето явилось тому причиной, но настоящие топи встречались здесь довольно редко и были вполне проходимыми благодаря гатям, которые караванщики старательно подновляли, специально для этой цели срубая попадавшиеся на пути деревья и перевозя их на наименее загруженных телегах. Быть может, в глубине этих топей, смрадными языками перерезавших влажную, мшистую, поросшую кустарником и чахлыми деревцами равнину, и таились глеги, ехидны и прочие чудовищные твари, рассказами о которых матери пугали непослушных детей, но видеть ни одно из этих легендарных существ Мгалу не довелось. На равнине же водились зайцы, лисы, шерстоморды, рогачи и похожие на гигантские кожаные мешки, размерами превосходившие груженую повозку муглы, столь же неуклюжие и безобразные, сколь и безобидные. За мелким зверьем охотились болотные гиены, которые были злобнее и отважнее волков, а также шипохвосты и многозубы. Одиноким путникам местность эта, разумеется, представлялась малопривлекательной и полной опасностей, но людям, идущим с караваном по веками проторенной дороге, следовало остерегаться разве что всевозможных ядовитых гадов и насекомых, которых тут и правда было значительно больше, чем на землях, раскинувшихся севернее Меловых утесов.

– Смотри-смотри, Мгал, вон она сидит! – шепотом предупредил Гиль.

Мшистая поляна, о которой говорил мальчишка, оказалась совсем рядом с дорогой, однако, только выйдя на нее, Мгал понял, почему Гиль был так уверен, что Иси станет их ждать. Тут и там темно-зеленый бархат мха был испятнан серыми плоскими грибами, похожими на лепешки засохшего коровьего навоза. Над грибами, привлеченные источаемым ими сладковатым ароматом, тучами вились мухи, жуки и бабочки – любимое блюдо жаб и лягушек, так что вышедшей на промысел Иси не было нужды уходить с поляны, чтобы набить свое вместительное брюхо. Судя по всему, она, так же как и ее более мелкие родичи, питалась в основном насекомыми.

– Ну, видишь ты ее? – нетерпеливо спросил Гиль.

– Вижу, не суетись.

Застыв, подобно изваянию из диковинного камня, перед тремя сросшимися грибами, как перед накрытым столом, большая бородавчатая жаба лишь время от времени распахивала безобразную, безгубую и беззубую пасть, из которой молниеносно вылетал длинный язык. На клейкой поверхности его замирало сразу несколько насекомых, что, однако, нисколько не смущало остальных, продолжавших как ни в чем не бывало кружить над грибами.

– Ты когда-нибудь за подобными тварями охотился? – обратился Мгал к Гилю и, получив отрицательный ответ, повторил вопрос по-другому: – А за обычными лягушками?

Мальчишка смущенно ответил, что – да, приходилось когда-то, в неурожайные годы.

– Тогда ты, верно, помнишь, что легче всего они замечают движущийся предмет, а на неподвижный почти не реагируют. Поэтому сделаем так: ты подойдешь к ней сзади, а я спереди. Двигайся осторожно и, когда Иси обернется, замри. Если начнет плеваться – закройся. Если сумеешь подобраться близко – накидывай на нее плащ, но лучше предоставь это мне. Действуй только наверняка и помни: твое дело отвлекать эту тварь, не дать ей убить себя – не более того. Понял?

– Понял, понял. – Лицо Гиля расплылось в ухмылке, он подхватил плащ Эмрика и двинулся в обход поляны.

Мгал воткнул в землю копье и скинул плащ, оставшись в высоких сапогах из мягкой кожи, коротких, до колен, штанах и вывернутой мехом наружу безрукавке, надетой на голое тело. Примерился – и сделал несколько бесшумных шагов вперед. Мальчишка тоже начал подкрадываться к жабе, причем дурашливость его и нетерпение словно рукой сняло – движения стали вкрадчивыми, точными и стремительными, как у вышедшего на охоту хищника.

Все дальнейшее произошло так быстро, что Мгал даже не успел испугаться за своего юного помощника. Поначалу смертоносная тварь никак не реагировала на их приближение, но когда охотники подошли к ней шагов на пятнадцать, жаба заворочала круглыми выпученными глазищами, задвигала кожей на лбу, зоб ее начал раздуваться и часто-часто пульсировать. То замирая, то делая еще шаг-другой, они подобрались к Иси совсем близко. Мгал уже готовился набросить на нее свой плащ, когда жаба, неожиданно хрипло квакнув, прыгнула вбок и плюнула, а точнее, брызнула в его сторону слюной. Гиль прыгнул ей вслед, споткнулся о гриб и растянулся в нескольких пядях от бородавчатой твари. Иси проворно отскочила, обернула к мальчишке отвратительную морду, но тут Мгал в свою очередь совершил гигантский прыжок, изловчившись при этом накинуть плащ на раздувшуюся и издававшую какие-то странные булькающие звуки жабу.

– Попалась! – проворчал он, придавливая концы плаща, из-под которого тщетно пыталась выбраться хрипло стонавшая и гневно булькавшая Иси.

– Осторожно, ты задушишь ее! Пусти-ка меня. – Мальчишка на четвереньках подобрался к Мгалу, на мгновение замер над плащом, вглядываясь в расположение темных пятен, расплывающихся по выцветшей холстине. Потом внезапно опустил руку, нащупал одному ему известные точки на выпирающем из-под плаща бугре жабьей головы и нажал на них большим и указательным пальцами. Вскрики и бульканье тотчас затихли, всякое движение под плащом прекратилось, и Гиль, тяжело дыша, поднялся с колен:

– Спит. Теперь надо вставить ей в пасть соломинку и замотать чем-нибудь морду. Да хоть бы твоим плащом – оторвать от него несколько полос. Все равно придется выкинуть – смотри, как она его ядом измарала.

– Гадина какая! Такой хороший плащ был… – пробормотал Мгал, чувствуя, что руки у него трясутся, а безрукавка взмокла от пота.

4

– Дивные города?.. – повторил Хог задумчиво. – Трудно сказать, кто первый придумал это название. Мы, южане, называем наши города, как людей, – по именам: Уртак, Эостр, Ханух, Кундалаг, Исфатея, но никому и в голову не придет говорить о них «дивные». Ты и сам с этим согласишься, увидев наш родной Уртак. Хотя на того, кто никогда прежде не видел городов, наверное, даже этот может произвести впечатление. Особенно дворец и кварталы хадасов и унгиров.

– Так у нас называют знатных людей и богатых купцов, – пояснил начальник караванной охраны, заметив недоумение Мгала. – А в основном – пыль, грязь, нищета… Крепостные стены и те развалились, одно слово – захудалый городок на границе Дикого края.

– Ладно тебе, Хог, прибедняться. Город как город, не хуже других. На юге, может, оно и побогаче живут, зато законами всякими задушены, вечно грызутся между собой, вечно воюют, землю поделить не могут, – подал голос один из караванщиков.

– Верно говоришь, и я про то. В общем-то, что Уртак, что Исфатея – разницы большой нет.

– Странно. Я слышал рассказы о людных портовых городах, в которых воды не видно из-за теснящихся в гавани кораблей. О прекрасных городах-дворцах, сплошь покрытых вечно цветущими садами, и городах-крепостях, более неприступных, чем Меловые утесы и Облачные горы… – Мгал говорил медленно, припоминая рассказы, услышанные им некогда от старика чужестранца на крохотном островке посреди Гнилого озера.

Молча внимали его словам сидевшие у костра воины и караванщики, и Хогу на мгновение показалось, что этот чудной северянин видит сказочные города, о которых говорит, в пляшущих языках пламени.

– Чушь! – возразил начальник караванной охраны. – Нету таких городов. Может, когда-то они и существовали; диковинные развалины дворцов, замков и строений, вовсе уж ни на что не похожих, – не редкость в нашем крае. Но именно развалины, засыпанные песками, затянутые болотами, пожранные джунглями. Кто из нас не слыхал о могущественных государствах прошлого – Мондараге, Юше, Уберту, – об ушедшей на дно Великого Внешнего моря Земле Колдунов? Но все это когда было!

– Было… – эхом отозвался Мгал.

Так и рассказывал ему Менгер о былом величии и упадке их мира. Старику не было нужды врать, он много странствовал и многое повидал на своем веку. Он не мог ошибаться, и все же в глубине души Мгала жила надежда, что где-то осколки прежнего великолепия еще уцелели и ему удастся приобщиться к тайному знанию и мудрости древних, собственными глазами увидеть Дивные города юга.

– Все это было, но почему превратились в прах некогда грозные державы, почему Дивные города превратились в руины? – задал Мгал давно мучивший его вопрос, ответить на который не смог или не пожелал Менгер.

– На то была воля Отца Небесного, – нехотя промолвил Хог. – Говорят, все началось с того, что колдуны запада раскрыли сокровенные тайны Владыки Жизни, и тот в гневе своем низринул их земли на дно Великого Внешнего моря. Говорят также, что жители Земли Колдунов сами навлекли беду. Выпустив благодаря чародейству заточенные Владыкой Жизни силы зла на волю, они не сумели совладать с ними, а затем, чтобы скрыть содеянное от Небесного Отца, погрузили земли, простиравшиеся на тысячи дней пути западнее границы Юша, под воду.

Бедствия, вызванные колдунами, обрушились на весь уцелевший мир людей. Землетрясения, наводнения, извержения вулканов и смерчи, сметавшие все на своем пути, поколебали могущество древних государств, а последовавшие вслед за ними засухи, голод, вспыхнувшие междоусобицы и эпидемии довершили их разрушение.

Кто-то из караванщиков пошевелил веткой дрова в костре, и огонь взметнулся вверх, высветив скуластые, загорелые до черноты лица сидящих вокруг людей, отчего глаза их засверкали во тьме.

– Да, древние державы погибли, но оставшиеся от них развалины куда величественнее и великолепнее дворцов наших Владык. – Воин, расположившийся по левую руку от Хога, завистливо вздохнул: – Однажды мой тесть принес из заброшенного храма Великого Решу такую штучку…

– Но-но, полегче! Забыл, чем грозит указ о храмовой неприкосновенности?

– Ха, указ! Полно, Кубег, разве можно уследить за всеми развалинами в окрестностях города?

– Можно проследить за тем, что люди продают на базаре. И я, между прочим, не раз видел, как Черные Маги этим занимаются.

Наступившую после слов Хога неловкую тишину нарушил Эмрик:

– Что делают Черные Маги в Краю Свободных Городов?

– Свободных Городов? Хм-м… Ну и названий вы там на вашем севере понапридумывали. От кого и для кого, спрашивается, свободны города юга?

– Пока что они свободны от Белого Братства и Черного Магистрата.

– А-а-а… До меня тоже дошли слухи о том, что Белые Братья присоединили к своим землям Норгон и Манн, но я не поверил. Торговать с ними мы, во всяком случае, продолжаем, а на своей земле они наших караванщиков не обижают. Однако при чем тут Черный Магистрат?

– Вот именно, при чем? Чародеи отсиживаются в своих западных замках и обителях, нам не мешают. А те, что у нас появились, кажется, никому зла не чинят…

– Это тебе так кажется. Что делают Маги в вашем городе? – повторил свой вопрос Эмрик.

– Они купили у Владыки Уртака право на раскопки старых развалин, и он издал указ о том, чтобы под страхом смертной казни никто в городе и округе не смел этим заниматься. Как раз об этом указе я и говорил Гарту, – пояснил Кубег.

– Значит, руки Магистрата дотянулись и до вас. А что они ищут в развалинах – золото, драгоценности?

– Ха! – Гарт рассмеялся. – Зря ищут, нет там давно ни золота, ни драгоценностей. Попадаются изредка искусно сделанные безделушки, но продажа их не окупит плату землекопам, которых наняли эти чудаки.

– Они разыскивают не безделушки. Они ищут кристалл Калиместиара.

– Что?

– Кристалл Калиместиара – ключ от Сокровищницы Маронды, – повторил начальник караванной охраны.

– О, Великий Регну, и ты веришь в эти сказки?

– Это не сказки, Гарт. Маронда действительно существовал, и старинные монеты с его профилем и именем – лучшее тому подтверждение. На вот, полюбуйся. – Хог снял с шеи цепочку, на которой висела большая золотая монета, и протянул ее воину. – Давно уже такие монеты стали редкостью, и эту я ношу как талисман, она досталась мне в наследство от отца. Ну, убедился?

– В чем? Читать-то я все равно не умею, – буркнул Гарт.

– Тогда тебе придется поверить мне на слово.

Мгал заглянул через плечо воина – надпись на древней монете была полустерта, уроки, преподанные Менгером, почти забылись, и все же в неверном свете костра он сумел прочитать:

«МАРОНДА – ВЕРХОВНЫЙ ВЛАДЫКА УБЕРТУ».

– Расскажи, кто такой Маронда, что за сокровища он оставил и почему ключом к тайнику является кристалл Калиместиара?

– О, это длинная история, и ее можно рассказывать до утра. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. – Начальник караванной охраны громко зевнул, поднялся на ноги и зашагал к своему костру. Воины и караванщики, подошедшие послушать беседу Хога с северянами, разбрелись по лагерю, а оставшиеся, кутаясь в плащи, начали укладываться спать вокруг костра.

5

– Теперь, после того, как начальник караванной охраны возвратил тебе арбалет, вы с Гилем можете вернуться к Развилке. Едва ли южане решатся послать погоню за человеком, вооруженным отравленными стрелами, – сказал Мгал, искоса поглядывая на Гуга.

– Можем вернуться, – согласился чернокожий, – но тогда Старший караванщик прикажет убить тебя и Эмрика.

– Ну, такой приказ легче отдать, чем исполнить, – усмехнулся Мгал.

– Конечно. Тем более что мы предупредили бы вас о своих намерениях заранее, чтобы вы имели возможность вовремя уйти и не подвергать опасности свою жизнь. Меня останавливает другое… – Чернокожий помолчал, наблюдая за тем, как передовые повозки медленно переползают с устланной полусгнившими бревнами болотной дороги на высокий травянистый берег.

– Так что же тебя останавливает? – спросил Мгал, стараясь побороть смутное беспокойство, охватившее его после слов Гута. Повинуясь инстинкту, он оглянулся и передвинул колчан из-за спины на бедро, хотя причин для тревоги решительно не было: смрадная, предательски хлюпающая и проседающая под ногами топь кончалась, до Красной долины оставалось, по словам караванщиков, не больше трех дней пути, а оттуда до Уртака рукой подать.

– Он… – хотел было ответить за Гуга мальчишка, но донесшийся с берега громоподобный рев и отчаянное ржание тонгов заставили его умолкнуть на полуслове.

Невидимый зверь снова огласил окрестности цепенящим душу ревом, и, словно в ответ ему, раздались истошные вопли караванщиков:

– Глег! Глег-щитоносец на дороге! Спасайтесь! Спасайтесь, кто может!

– Стойте! Стойте, во имя Великого Регну! Лучники, ко мне! – гремел Хог. Ему вторил пронзительно-скрипучий голос Старшего караванщика:

– Назад дороги нет! Вы перетопчете друг друга и погубите караван! Остановитесь! Остановитесь, трусливые выродки, вам говорят!

Однако призывы их мало кто слышал. Бросая телеги и повозки, караванщики, успевшие выйти на берег, бежали обратно к топи. Между ними, усиливая смятение, сновали верховые воины, тщетно пытавшиеся сдержать обезумевших от ужаса тонгов. Лишь немногим седокам это удалось, менее ловкие спрыгивали, скатывались с седел, были и такие, которых вышедшие из повиновения животные сбрасывали наземь или затаскивали в слепом порыве ужаса в топь.

Люди, оставшиеся на бревенчатой дороге и поначалу оцепеневшие от неожиданности, начали бестолково суетиться, всячески мешая друг другу. Одни нахлестывали тонгов, надеясь добраться до берега и спастись бегством. Другие пробирались в хвост каравана, двое или трое упавших в топь, захлебываясь, молили своих товарищей о помощи. Кто-то, пытаясь развернуть телегу с бревнами, перегородил ею и без того узкую дорогу через болото, что еще больше усилило неразбериху. К ржанию тонгов и проклятиям насмерть перепуганных людей добавился треск ломавшихся повозок, и надо всем этим воем, визгом, скрипом и хрустом царил невыносимо жуткий рев невидимого большинству караванщиков – и оттого казавшегося еще более ужасным – зверя.

– Эта тварь будет, пожалуй, покрупнее Иси, – пробормотал Мгал, крепко сжимая древко копья. Рев напавшего на караван глега не встревожил и не напугал северянина – предпочитая явные опасности тайным, он, напротив, испытал даже нечто вроде облегчения. Чувство это передалось его товарищам и помогло им не поддаться отчаянию, охватившему караванщиков.

– Иди вперед, мы от тебя не отстанем, – сказал Эмрик Мгалу и, обернувшись к Гилю, не то в шутку, не то всерьез спросил: – Сумеешь отвести глегу глаза? На тебя вся надежда.

Сталкиваясь с бегущими людьми, уворачиваясь от копыт встающих на дыбы тонгов, пролезая под высокими повозками, перелезая через телеги, Мгал и его товарищи не заметили, как достигли твердого берега. Оглушительный рев на некоторое время затих, и им казалось, что глег еще довольно далеко, когда Гуг, первым взбежавший на холм, внезапно остановился, попятился и придушенно вскрикнул:

– Смотрите, глег! Глег-щитоносец…

Мгал, а за ним и Эмрик с Гилем застыли рядом с чернокожим воином, пораженные открывшимся перед ними зрелищем. Десятка полтора высоких тяжелых повозок были опрокинуты, раздавлены и разбросаны по склону холма, а сам глег – чудовищный то ли зверь, то ли ящер в три человеческих роста высотой – тяжело топтался среди них, довершая разгром головной части каравана, выискивая людей и тонгов. Страшно было смотреть, как под ударами его когтистых лап и хвоста, похожего на исполинскую булаву, утыканную костяными шипами, рассыпаются обломки повозок, сминаются, словно берестяные туески, бронзовые котлы, разлетаются в разные стороны мешки, сундуки, короба и тюки, устилая землю своим содержимым.

– Много я слышал о чудищах юга, но такого даже представить себе не мог, – проговорил Эмрик, глядя на мечущегося глега с выражением благоговейного ужаса на лице.

Мгал покачал головой и опустился на землю, сделав товарищам знак последовать его примеру и не привлекать внимание грозной твари.

Глег-щитоносец – одно из самых крупных существ, обитавших когда-либо на суше – был похож одновременно на крепостную башню и на увеличенную в сотню раз ящерицу. Длина его равнялась двадцати – двадцати двум шагам, каждая из четырех лап, с громадными загнутыми когтями, толщиной превосходила торс взрослого мужчины, а квадратная голова на мощной короткой шее, чуть выглядывавшая из рогового воротника, напоминала общинный жбан, в котором дголи в канун солнцестояния варили всем селением пиво.

Причем жбан этот имел гигантскую пасть, усеянную сотнями крупных кинжалообразных зубов, и снаружи был покрыт роговыми пластинами, словно боевая куртка охотников монапуа. Пластины эти перекрывали друг друга подобно рыбьей чешуе и крепостью едва ли уступали граниту. Такими же, только более мелкими и реже посаженными, пластинами были защищены бока и брюхо глега-щитоносца, получившего свое название благодаря двойному ряду огромных – локтя по четыре в поперечнике – треугольных щитов вдоль горбатой, гороподобной спины звероящера.

Тут же справа послышался громкий и звучный, как боевая труба, голос начальника караванной охраны:

– Эй, ребята, настал наш час! И да поможет нам Великий Регну и Владыка Жизни! Докажите, что вы не зря ели хлеб караванщиков. Десять золотых тому, кто выбьет глаз этой твари. Столько же получите за второй.

Пробираясь к берегу и поднимаясь на холм, Мгал и его товарищи видели столько перепуганных насмерть, едва не воющих от страха людей, что у них создалось впечатление, будто они единственные из всего каравана сохранили спокойствие и мужество. Поэтому они были удивлены, когда, откликнувшись на призыв своего командира, тут и там начали подниматься незамеченные ими прежде воины.

– Безумцы! Щитоносец раздавит их и даже не заметит этого, – буркнул Мгал, отбросил копье и поднял лук. Поколебавшись, он вытащил из специального отделения колчана стрелу с пропитанным ядом наконечником и положил на тетиву. – Поглядим, что за зелье изготовил мальчишка.

Злобно ухмыляясь, Гуг поднял арбалет. Эмрик, вооружившись луком, передал свое копье Гилю со словами:

– Пырни эту тварь в брюхо, если будет уж очень туго. Или поколдуй, чтобы у нее отнялись ноги, тогда, быть может, хоть кто-нибудь из нас уцелеет.

Приготовления к схватке с глегом заняли считанные секунды, и все же их оказалось достаточно, чтобы щитоносец взбежал следом на гребень холма, подковой тянущийся от одного конца перешейка до другого. Теперь глег мог видеть оставшуюся часть каравана, Мгала с товарищами и десятка два воинов Хога, ожидавших его приближения с копьями и луками в руках. Нанимаясь для охраны каравана от бродяг, промышлявших разбоем на торных дорогах, люди эти, разумеется, не предполагали, что им придется сражаться с глегом, и все же готовились с честью выполнить свой долг. Впрочем, выбора у них не оставалось – спешившись, они обрекли себя на битву с чудовищем, хотя каждый в глубине души молил Небесного Отца, чтобы тот избавил его от этого испытания.

– Стреляйте, стреляйте, дети тьмы, змеиные выкормыши! – взревел Хог, и дюжина стрел взвилась в воздух. Однако часть стрел упала, стукнувшись о панцирные щитки глега, другие переломились, не причинив ему никакого ущерба.

– Глаз! Мне нужен его глаз, дармоеды! – зарычал Хог.

Ответом ему был дикий рев щитоносца, который, не останавливаясь, продолжал мчаться на воинов, снова поднявших луки и пускавших стрелы одну за другой, уже без команды своего предводителя.

Громадный и неукротимый, щитоносец неудержимо несся вперед. Десяток стрел уже торчал из щелей между костяными щитами, и некоторые из них, принадлежавшие Мгалу, Эмрику и Гугу, были отравленными, однако они не только не остановили глега, но, напротив, еще больше разъярили его…

Мгал уже слышал отвратительную вонь, исходившую от чудовища, он мог различить каждый роговой нарост на его безобразном теле, каждую костяную пластину, превышающую толщиной фалангу большого пальца, а щитоносец и не думал останавливаться.

Первым не выдержал Гиль. Издав короткий сдавленный писк, он отшвырнул бесполезное копье и кубарем скатился с гребня холма к разбитым повозкам. Потом бросился вниз один из лучников, оказавшийся в двух десятках шагов от глега. Другой, дождавшись, когда щитоносец окажется совсем рядом, выстрелил чуть ли не в упор. Стрела впилась в тяжелое кожистое веко чудовища, но сам воин тут же был сбит с ног и раздавлен гороподобной громадиной.

– Вниз, Эмрик, вниз, иначе мы погибли! – крикнул Мгал и выпустил последнюю отравленную стрелу. Он еще успел увидеть, как короткая арбалетная стрела Гута пронзила левый глаз чудовища, навеки погасив пылавший в нем желтый огонь, и огромными прыжками понесся вниз по склону. Он услышал отчаянный вскрик настигнутого глегом чернокожего воина, жуткий вой щитоносца, обрушившегося на Хога и последних оставшихся подле него лучников, преграждавших путь к каравану, и, споткнувшись, рухнул на землю.

Некоторое время Мгал лежал неподвижно, собираясь с силами, а когда поднялся, рев чудища доносился уже с противоположной стороны холма. Осмотревшись, он окликнул Гиля, сидевшего на земле чуть поодаль. Вдвоем они быстро разыскали Эмрика, помогли ему встать и, поддерживая захромавшего товарища, медленно побрели на холм.

– Гуг! Где ты, Гуг! – Чернокожего не оказалось среди растерзанных трупов воинов, и Гиль бросился на поиски пропавшего односельчанина, в то время как Мгал и Эмрик замерли на гребне холма, не в силах отвести глаз от глега, яростно громившего остатки каравана.

Вскоре к ним присоединился Хог, отделавшийся переломом руки, и два лучника. Все они, чудом уцелевшие в страшном побоище, понимали, что не время мешкать, надо воспользоваться случаем и бежать, попытаться уйти как можно дальше до возвращения чудовища, и все же ни один из них не двигался с места. Как зачарованные смотрели они вниз, туда, где на краю болота буйствовал щитоносец.

Глег ревел не переставая. Как ураган разбрасывает кучи сухих листьев, раскидывал он в разные стороны повозки и телеги, рвал на части не сумевших выпутаться из упряжи тонгов, словно гигантским цепом крушил своим хвостом все вокруг.

На первый взгляд ярость щитоносца казалась слепой, и, лишь приглядевшись внимательно, можно было заметить, что ни разу чудовище не подступило к болоту слишком близко и повозкам, брошенным на старой гати, ничто не угрожает. Напрасно караванщики сломя голову убегали по бревенчатой дороге, оставляя на произвол судьбы драгоценные товары и тонгов.

– Если бы знать, что эта тварь не полезет в болото! А ведь могли бы догадаться… – Хог скрипнул зубами. Лицо его кривилось от боли, но думал он вовсе не о собственной ране. – Сколько людей зря погибло! А сообрази мы вовремя, что к чему, постреливали бы по глегу из-за повозок, беды не ведая!

– Мгал, я нашел его, он лежит там, на склоне… – сообщил появившийся Гиль прерывающимся от горя голосом.

– Гуг?

– Да, он… Мертв… – Мальчишка всхлипнул и разрыдался.

– Он попал в глаз щитоносцу. И оставался на гребне холма до последней минуты. – Мгал обнял плачущего Гиля за плечи и прижал к себе. – Он вел себя как подобает воину, и Самаат позаботится о нем.

– Но я… Я сбежал и оставил его…

– Разве устоял бы ты со своим копьем против глега? – вмешался Эмрик и неожиданно добавил: – Впрочем, если я не ошибаюсь, ты сделал больше, чем любой из нас. – И, заметив удивленные взгляды южан, пояснил: – Присмотритесь к движениям щитоносца, вам не кажется, что они стали менее стремительными? Это подействовал яд, сваренный Гилем.

– Яд? – повторил начальник караванной охраны, и лицо его просветлело. – То-то и мне почудилось… Глядите, он и правда как будто затихает.

Смертоносные удары глега замедлились. Теперь он двигался вперед вяло, словно нехотя, то и дело замирая в нерешительности. Все чаще занесенная лапа его тяжко опускалась, не успев нанести удар, голова стала судорожно подергиваться, потом поникла, склонилась к земле на вытянувшейся шее, хвост уже не крушил – лишь перекатывался из стороны в сторону.

Стоявшие на вершине холма люди во все глаза смотрели на кончину казавшегося им прежде несокрушимым и неуязвимым щитоносца, и, когда громадные, похожие на каменные столбы ноги его подкосились, не в силах более удерживать исполинскую тушу, крик радости и торжества вырвался одновременно из шести глоток.

– Кто бы мог подумать! Яд какой-то жабы! Гень-гу! Маленькая Гень-гу убила гиганта глега! – ликовали воины.

– Щитоносец мертв, и мы можем похоронить Гуга. Пойдем, покажешь, где он лежит. – Мгал отстранил Гиля и, легонько подтолкнув его вперед, повернулся к Эмрику:

– Оставайся тут, незачем тебе ковылять с нами. Мы принесем тело Гуга на холм и здесь похороним.

– Нам надо помочь раненым и снарядить погибших в последний путь, – сказал Хог, морщась от боли. – Но прежде мы должны спуститься вниз и зажечь костер. Увидев дым, Старший караванщик поймет, что с глегом покончено, и приведет сюда сбежавших людей.

6

Совершив обряд прощания с Гугом, Мгал, Эмрик и Гиль предали его тело земле по обычаю барра и спустились к болоту.

Как и предполагал Хог, увидев дым сигнального костра, караванщики вернулись, и теперь на берегу вовсю кипела работа. Оставшиеся в живых люди вытаскивали уцелевшие повозки и телеги на обращенный к болоту склон холма, собирали разбросанные, втоптанные глегом в землю товары, сносили останки своих товарищей к сложенному из обломков возов погребальному костру, перевязывали раненых, готовили пищу. Работали молча и быстро, времени до заката оставалось не много, а души умерших могли лететь к Небесному Отцу лишь при свете Солнечного Диска. Откладывать же похоронную церемонию на завтра начальник караванной охраны решительно не хотел, сообщив, что ночные стервятники, привлеченные трупом щитоносца, обязательно заявятся сюда справить свою кровавую тризну и осквернят прах воинов.

– Воинов? Разве можно назвать воинами твоих дармоедов? Стыдно вымолвить, вы позволили какой-то вонючей ящерице уничтожить половину каравана! Чем я расплачусь с возницами, что скажу хадасам и унгирам, доверившим мне свои товары? – скрипел и блеял Старший караванщик, бегая вокруг Хога с воздетыми над головой скрюченными руками. Подсчитав убытки, он установил, что из полусотни повозок едва ли тридцать смогут продолжать путь, и теперь кипел негодованием. – Мыслимое ли дело, отдать караван на растерзание этой безмозглой неповоротливой твари! Жаль, что она тебе руку, а не шею сломала!

Слушая старика, начальник караванной охраны молча поглаживал короткую бородку и, судя по всему, отвечать не собирался. Из двадцати семи погибших двадцать два были воинами – людьми, которых он знал уже много лет, с которыми ежегодно водил караваны и не раз попадал в скверные переделки. Это были не просто его подчиненные, это были его товарищи, его друзья, но Хог молчал, зная, что стоит ему открыть рот, и он наговорит крючконосому старику много такого, о чем впоследствии будет жалеть. Он стискивал зубы и молчал, невозмутимо поглаживая бородку здоровой рукой и тем еще больше выводя из себя Старшего караванщика. Наконец, видя, что Хог пропускает его слова мимо ушей, старик с досадой плюнул на запыленный сапог начальника караванной охраны и побрел к туше щитоносца. Здесь-то он и столкнулся с Мгалом и его товарищами.

– Ага, явились, дети тьмы, пожиратели пиявок! – приветствовал он разглядывавших мертвого глега друзей. – Вы небось думаете, что совершили великий подвиг, всадив в эту паршивую ящерицу свои отравленные стрелы? Так знайте, что это не так, большей глупости вам, вероятно, не доводилось делать за всю вашу жизнь. Встреча с этим глегом, посланным нам самим Владыкой Жизни, была редчайшей удачей! Мы извлекли бы из брюха этой твари по меньшей мере бочонок серой амбры, ценящейся на базарах Исфатеи на вес золота. Бочонок золота! – Старик закатил глаза. – Из нее сделали бы драгоценные курения и благовония, достойные Владычиц, а теперь… Отравленная вашими проклятыми стрелами, она даже на корм бездомным псам не годится! В земле чернокожих мы не продали в этот раз и трети своих товаров, но, если бы не вы, все можно было бы поправить… – Старший караванщик неожиданно поднял глаза на Мгала и попятился. Невразумительно пробормотав какие-то угрозы, он поспешил отойти, то и дело опасливо оборачиваясь на ходу.

– Я думал, ты его убьешь. – Гиль ухватил Мгала за руку и заглянул ему в лицо: – Ну что ты, ну мало ли чего этот полоумный старик наплетет!

– Убил бы, ведьмин чих, будь он помоложе, а так… – Мгал расслабил одеревеневшие мышцы и через силу улыбнулся. – Пусть живет, недолго уж ему поганить землю своими стопами.

Эмрик недовольно хмыкнул, но промолчал.

– А ну-ка, посторонитесь! – крикнул друзьям кто-то из группы караванщиков, шедших к глегу с топорами в руках.

– В чем дело?

– Будем у этой твари зубы и когти вырубать. Заодно Старший караванщик велел и панцирные пластины прихватить. За них на базаре хорошую деньгу получить можно.

– А-а-а… – протянул Мгал понимающе. Подставил Эмрику плечо, обнял Гиля, и они медленно побрели прочь от трупа щитоносца, ставшего похожим на бесформенную каменную глыбу.

– Между прочим, знаете, откуда здесь появились глеги? – спросил Эмрик и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Этих существ Владыки древних держав когда-то аж с архипелага Намба-Бота привозили! На материке-то они уж к тому времени окончательно вымерли. Приручали их, для битв готовили, а потом даже разводить начали. Щитоносцев и прочих всяких… Больших денег эти чудища стоили, а когда Землю Колдунов затопило, они на свободу вырвались и разбрелись кто куда. Многих людей пожрали.

Последние лучи солнца угасали, когда около болота вспыхнул погребальный костер и послышались удары топоров, вгрызавшихся в тело щитоносца. Костер горел всю ночь, освещая глега, и всю ночь, сменяя друг друга, кромсали тушу павшего исполина караванщики, криками и ударами металла о металл отгоняя от трупа ночных стервятников.

Глава третья
Предательство

1

Дождь лил не переставая, мутные потоки несли по узким улочкам грязь и песок. Ноги Мгала и его спутников по щиколотку увязали в бурой пенистой жиже, и людям казалось, что они снова очутились в Угжанских болотах.

Сквозь желтую пелену дождя едва виднелись высокие глиняные заборы, над которыми кое-где вздымались кроны плодовых деревьев да поблескивали глянцевые широкие листья молочных пальм. Изредка, оказавшись на возвышенности, путники могли видеть спрятавшиеся за дувалами глинобитные хижины с плоскими кровлями, окнами-щелями, защищавшими их обитателей от летнего зноя, и крохотными внутренними двориками. К хижинам лепились амбары и пристройки для скота. Бедно жили горожане, и, вопреки уверениям караванщиков, Уртак, во всяком случае увиденная часть его, произвел на Мгала удручающее впечатление. Оплывшая, полуразрушенная крепостная стена, узкие кривые улочки, захламленные арыки – все это свидетельствовало о том, что Уртак не принадлежал к числу Дивных городов, о которых северяне слагали сказки, но вполне соответствовало рассказам Менгера.

Миновав Красную долину, изрядно поредевший караван подошел к городу и остановился на Караванном поле, раскинувшемся вблизи крепостной стены. В ожидании ливня караванщики разбили походные шатры и лишь после этого, выставив на ночь усиленную охрану, ушли в город, к заждавшимся их семьям. Мгал, Эмрик и Гиль тоже намеревались взглянуть на Уртак, но Старший караванщик категорически запретил им уходить с Караванного поля до своего возвращения. Ночью пошел дождь, а наутро присланный стариком юноша передал его приглашение оставшимся у повозок воинам пожаловать в свой дом, дабы отметить благополучное завершение похода. Мгалу и его товарищам посланец сообщил, что они тоже будут на пиру желанными гостями и, кроме того, Старший караванщик хочет сделать им выгодное предложение. Состояло оно, как предполагал Мгал, в том, чтобы отправить их в качестве охраны с двумя дюжинами пустых повозок к Угжанским болотам. Кое-какие товары, зубы, когти и панцирные пластины, вырубленные из спины глега, не на чем было увезти, и Старший караванщик оставил Хога вместе с десятком воинов охранять их, пообещав прислать за ними повозки сразу по возвращении в Уртак. Стражники, пришедшие с посланцем, сменили воинов Хога, и те вызвались проводить Мгала и его спутников к дому Старшего караванщика на другом конце города.

Долго плутали путники в хитросплетениях узких улиц, пока не выбрались наконец на сравнительно сухую широкую дорогу. Арыки вдоль нее содержались в порядке, убогие калитки в дувалах сменили парадные массивные ворота, а видневшиеся за ними двухэтажные дома из обожженных глиняных блоков привлекали взгляд богатой каменной отделкой. Редкие прохожие – в промокших насквозь плащах, с глубоко надвинутыми на глаза капюшонами – перестали попадаться вовсе, и Мгал подумал, что, если бы не сопровождавшие их воины, они едва ли нашли бы дорогу к дому Старшего караванщика. Впрочем, возвращение в Угжанские болота не входило в их планы.

Перейдя один из мостиков, перекинутых через арык, в котором бурлил и пенился грязевой поток, воины Хога остановились перед тяжелыми воротами, украшенными затейливой резьбой. На стук отворилось маленькое окошко, потом распахнулись и сами ворота, и воины один за другим проследовали на просторный двор. В отличие от голых, лишенных всякой зелени улиц, площадка перед домом густо поросла невысокой травой, а за многочисленными сараями, амбарами и навесами стояли высокие плодовые деревья – там располагался сад, где в жаркую пору хозяин, его домочадцы и торговые гости находили спасение от палящего солнца.

Привратник, знавший пришедших в лицо, проводил воинов до крыльца, препоручив их заботам улыбчивого толстяка, одетого в роскошный, расшитый золотом халат, непомерно широкие шаровары и туфли с узкими, загнутыми вверх носами. Кланяясь, приседая и пришепетывая что-то восторженное, толстяк провел гостей в небольшую комнатку, где те оставили оружие и мокрые плащи, после чего перешли в просторный сумрачный зал. Здесь за длинным столом, уставленным блюдами с дымящимся мясом и кувшинами с вином, уже сидело два десятка мужчин, в которых Мгал и его товарищи без труда узнали возниц и воинов, разошедшихся вчера вечером с Караванного поля по домам. Очевидно, Старший караванщик собрал их не только на пир по случаю благополучного возвращения, но и для того, чтобы расплатиться за труды.

Толстяк-управляющий, предоставив воинам рассаживаться, кто где пожелает, поманил его за собой и таинственным шепотом сообщил: «Тебя и твоих друзей желает видеть хозяин. Следуйте за мной, и вы не пожалеете, что пришли в этот дом».

Масляная рожа и хитрый прищур толстяка пришлись очень не по душе Мгалу, но возразить на приглашение было нечего – вполне естественно, что Старший караванщик желает покончить с мелкими делами немедленно, чтобы ни на что уже больше не отвлекаться при расчете со своими спутниками. Тем более что они к тому времени успеют как следует поесть и выпить и станут более сговорчивыми.

Мгал жестом позвал Эмрика и Гиля, и все трое двинулись за толстяком по полутемному коридору, освещенному маленькими оконцами.

Хихикая и потирая руки, толстяк прошел одну заваленную циновками, заставленную сундуками, бочонками и глиняными корчагами комнату, другую, в которой громоздилась на каменном полу куча мешков и мешочков, растворил дверь в третью и, ступив в темноту, пробормотал:

– О, Владыка Жизни, опять эти нерадивые псы забыли зажечь свечи!

Щурясь, Мгал шагнул следом, положив руку на висевший у пояса нож, и тут же чудовищной силы удар обрушился на его голову. Он отшатнулся назад, услышал рев Эмрика, истошный визг толстяка, испуганный вскрик Гиля. Выхватив нож, ударил куда-то вправо, где ощутил движение и дыхание. Под его левой рукой что-то хрустнуло, невидимый противник захрипел, но в этот момент новый сокрушительный удар бросил северянина на колени. Ему показалось, что на него рухнул потолок; перед глазами поплыли цветные кольца, в ушах звенело не переставая, а потом разом нахлынули темнота и тишина.

2

Мгал очнулся оттого, что кто-то тихо звал его по имени. Попытался встать, но понял, что не в состоянии даже шевельнуться – руки и ноги были словно в тиски зажаты.

– Мгал, ты жив? – снова спросил мальчишеский голос, и северянин узнал Гиля.

– Кажется, жив. – Он с трудом разлепил разбитые, потрескавшиеся губы и почувствовал во рту привкус крови. Говорить было трудно – глотку словно толстый слой песка облепил. – Где мы?

– Похоже на амбар или сарай, – подал голос Эмрик. – Долго ты в себя приходил, мы уж думали – умер.

– Сколько времени прошло?

– Больше суток. Лежим на земляном полу, дверь слева от тебя. Пошарь вокруг, где-то рядом должен быть кувшин с водой и миска с похлебкой.

– Не могу шелохнуться. – Мгал покрутил головой, но серая тьма перед глазами не рассеивалась. – Кроме того, я ничего не вижу.

– Сейчас ночь. Погоди немного, глаза привыкнут, и освоишься.

– Мы закованы в деревянные колодки. Ножной брус неподвижен, но руками шевелить можно. Если они у тебя целы. – Голос Эмрика доносился справа, а Гиля – от противоположной стены.

Мгал еще раз попробовал двинуть руками. Его пронзила острая боль, и все же он с радостью ощутил, что руки у него не повреждены. Тяжелая деревянная доска, в прорезь которой они были заключены, затрудняла движения, боль была едва переносимой, однако он, приподнявшись, пошарил вокруг и нащупал высокий кувшин. Поднес к лицу, сделал несколько жадных глотков. В голове начало проясняться, хотя боль в затылке продолжала пульсировать.

– Нас схватили слуги Старшего караванщика?

– Да, но прежде Эмрик успел убить толстяка. Ты тоже поразил одного или двух нападавших, – сказал Гиль с гордостью за своих старших товарищей. – У меня не было ножа, но я дрался, пока они не свалили меня с ног.

– Молодец. – Мгал помолчал, борясь с подкатившей к горлу тошнотой. – Старший караванщик, по-видимому, решил продать нас Торговцам людьми и тем поправить свои дела. Интересно, знал ли о его намерениях Хог?

Вопрос его остался без ответа, и Мгал снова поднял голову:

– Гиль, ты говорил, что можешь распутывать узлы и сумел без особого труда освободиться от веревок Белых Братьев. Если бы нам удалось избавиться от колодок…

– Нет, с железными скрепами мне не справиться, я уже пробовал, – отозвался Гиль, а Эмрик с горечью промолвил:

– Как мы могли довериться старику, ума не приложу! Предательство у него прямо на лбу написано! И этот толстяк…

– Со Старшим караванщиком мы делили еду и питье, как же было не верить ему? Заподозрить человека в предательстве – это почти то же, что самому предать его.

– Я слышал, у жителей юга другие законы, другие нравы. Я должен был предостеречь вас…

– Все южане такие. Я понял это, когда они захватили нас у Развилки. Жаль, мало их щитоносец покрошил! – Гиль завозился в своем углу и спросил с надеждой: – Но ведь мы выберемся отсюда? Мы удерем? Я лучше покончу с собой и уйду к Самаату, чем стану рабом предателя!

– Разумеется, мы сбежим, но, быть может, это произойдет не так скоро, как нам хотелось бы. А насчет южан ты не прав. Подлецы и предатели есть везде… Кстати, я уверен, что Хог не позволил бы Старшему караванщику совершить эту гнусность. Да и воинам старик скорее всего наврал что-нибудь несусветное.

– Но что это меняет, Эмрик? И что нам делать теперь? – не унимался мальчишка.

– Запастись терпением и ждать, не вспомнит ли о нас Вожатый Солнечного Диска, – ответил Мгал больше самому себе, чем Гилю, и закрыл глаза. – Прежде всего необходимо восстановить силы, а уж потом… Никакие стены и стражники не удержат нас в неволе, клянусь жизнью!

3

– Слышите? Кто-то скребется на крыше! – прошептал Гиль.

– Наверное, ветер треплет солому. Но, по правде, я, кроме бурчания собственного желудка, не слышу ничего. Третий день эти мерзавцы кормят нас тухлой похлебкой, и, если так пойдет дальше, мы просто не доживем до невольничьего рынка! – ответил Эмрик.

– Тс-с-с! – Мгал приподнялся, насколько ему позволяли колодки, изо всех сил вглядываясь в непроницаемую тьму. – Это человек.

– Мгал, Эмрик, вы здесь? – послышался откуда-то сверху осторожный шепот.

– Здесь, здесь. Целы и невредимы, и если бы не колодки…

– Сейчас я собью их. Куда тут можно спрыгнуть, не наделав шума?

– На полшага влево под тобой, кажется, ничего нет.

Рослый мужчина бесшумно спрыгнул на земляной пол, вытащил из привязанных за спиной ножен короткий широкий меч и замер, прислушиваясь и приглядываясь.

– Где вы? Ничего не вижу!

– Иди сюда, на голос, – тихонько позвал Мгал. – Ударь-ка вот здесь, только осторожно, иначе ты меня без рук оставишь.

Пальцы незнакомца пробежали по деревянным колодкам, чутко ощупали металлические скрепы.

– Ага… – Послышался короткий стук, скрежет. – А ну, еще разок.

– Стражник ушел от двери?

– Нет, спит.

Звук удара показался Мгалу оглушительно громким в безмолвии ночи. Он напрягся, стремясь поскорее освободиться, зажимы ослабели, и после еще одного титанического усилия колодки распались.

– Если у тебя есть нож, ноги я освобожу сам, – прошептал северянин, растирая затекшие от локтей до кончиков пальцев руки.

Нож лег ему на колени, а незнакомец шагнул в дальний угол – к Эмрику. Некоторое время в амбаре слышалась только приглушенная возня, потом тишину нарушил ликующий мальчишеский голос:

– Свободен! Свободны! Я знал, знал, что цепи рабов не для нас!

– Тш-ш-ш! До свободы еще далеко. Мгал, подсади Эмрика. Вот так, теперь мальчишку. Скорее, мне не хотелось бы пускать кровь вашему сторожу. Готовы?

С плеч Мгала Эмрик перебрался на стену, помог подняться Гилю и незнакомцу. Все вместе они вытянули к себе Мгала и один за другим выбрались на крышу.

– Здесь трава, прыгайте и бегите к деревьям. – Незнакомец первым спрыгнул на землю, остальные последовали за ним и, путаясь в зарослях колючего кустарника, устремились под густые кроны деревьев.

– Клянусь Усатой змеей, эта ночь будто создана для побега. Ни одного огня в доме, ни слуг, ни собак не слышно.

– Старик поместил вас в самом дальнем амбаре. На границе с Диким краем не больно-то жалуют Торговцев людьми и тех, кто имеет с ними дело. Даже из прислуги Старшего караванщика немногие знают, какими делишками он промышляет, так что самое трудное было отыскать вас.

– Тебя зовут Кубег?

– Да. Хог догадывался о замыслах старика и поручил мне присматривать за вами. Лучше, однако, поспешить, есть там одно скверное местечко…

Кубег скрылся между деревьями, за ним двинулись Гиль и Эмрик. Мгал, вооруженный длинным ножом, шел замыкающим.

Миновав сад без всяких происшествий, они, повинуясь знаку Кубега, остановились под старой молочной пальмой. От высокого забора их отделяла теперь только широкая ровная дорожка, освещенная отблесками сторожевых костров, разложенных у центральных ворот, по левую руку от беглецов, и у калитки в ограде справа, в конце сада.

– Сторожа обленились: они не заметили меня, когда я перелез через дувал, – но четыре-то человека вряд ли сумеют ускользнуть от их внимания. За нами будет послана погоня, и наше спасение – в быстроте, – предупредил Кубег своих спутников, забросил меч в ножнах за спину и скомандовал: – Пошли!

Не теряя ни секунды, все четверо кинулись к забору. Эмрик подхватил Гиля и, как пушинку, поднял на дувал. Северянин подсадил Кубега и, держась за его руку, вскарабкался сам. Эмрик замешкался – мальчишка не мог втащить его наверх, но совместные усилия Мгала и воина увенчались успехом: он оказался рядом с товарищами в тот самый миг, когда от калитки донесся крик дозорного, возвещавший о том, что их заметили.

– Быстрее, они открывают ворота!

Ссыпавшись с забора, беглецы одним прыжком преодолели арык и со всех ног устремились вверх по дороге. Земля за эти дни подсохла, бежать было легко. К тому же Кубег заранее обдумал план отступления и, не добежав до вершины холма, неожиданно свернул с большой дороги в какой-то переулок, потом – еще в один… Теперь они неслись под гору, к слободам бедноты, где узкие, постоянно петляющие улочки образовывали лабиринт, в котором настичь беглецов было почти невозможно.

В погоню за ними бросилось не менее дюжины сторожей, причем большая часть была убеждена, что преследует воров. Вскоре, считая, что порученное им дело – отпугивать лихих людей от дома хозяина – выполнено, они с чистой совестью повернули обратно. Остальные, посвященные в тайны Старшего караванщика, преследовали беглецов несколько дольше, но и они вскоре прекратили это опасное занятие, – северяне слыли хорошими бойцами, и, настигнув их, сторожа рисковали заплатить за непомерное усердие головой.

Совершив множество хитрых поворотов и убедившись, что топот преследователей затих, Кубег перешел с бега на шаг.

– Теперь им не догнать нас, и мы можем поговорить о ваших дальнейших планах. Если у вас нет дел в Уртаке, то лучше вам покинуть наш город как можно скорее. Старший караванщик – хитрая бестия, и от него можно ждать любой пакости.

– Пожалуй, ты прав. И если бы кто-нибудь проводил нас до крепостной стены…

– Именно это я и хочу сделать.

– А сам-то ты не боишься, что старик проведает о том, кто нас освободил? – поинтересовался Эмрик.

– Нет. Мои товарищи отправились сегодня утром за зубами, костями и броней щитоносца. Если понадобится, они подтвердят, что я был с ними.

– Ну, раз тебе ничего не угрожает…

Кубег заверил спутников, что опасаться за него нечего, и принялся рассказывать о деревнях и селениях, расположенных вокруг Уртака, о ближайших городах, в которых пришлось ему бывать с торговыми караванами. Однако вскоре его красноречие иссякло, а крепостной стены все еще не было видно. Беглецы шли, шли и шли по безлюдным улицам и переулкам, и лишь звук их шагов да ворчание собак за дувалами нарушали тишину спящего города. Уртак начал казаться им бесконечным, и они глазам своим не поверили, когда после очередного поворота перед ними возникли смутные очертания долгожданной стены.

– Вот мы и пришли. Идите вперед, пока хватит сил, днем отдохнете. Никакие предосторожности не будут лишними, если имеешь дело с нашим Старшим караванщиком. – Кубег отвязал ножны и вместе с мечом подал Эмрику: – На память и на бой. – Расстегнул куртку из потрескавшейся кожи, снял с шеи цепочку, на которую была прицеплена большая золотая монета, и протянул ее Мгалу: – Это велел передать тебе Хог.

– Нет, нет, я не могу принять такой дар! Это же талисман.

– Хогу жаль было с ним расставаться, но раз уж решился… Он хотел, чтобы я отдал его тебе, если вы надумаете покинуть Уртак, не дождавшись его возвращения.

Мгал принял монету и, низко поклонившись воину, надел цепочку на свою могучую шею:

– Спасибо, друг. Небесный Отец послал тебе прозорливого начальника. От всего сердца благодарю тебя и его за все, что вы для нас сделали.

– Прощайте. Доброго пути.

– Да хранит вас Солнечный Диск!

Три фигуры двинулись к крепостной стене, миновали пролом и скрылись в предрассветном сумраке. Некоторое время Кубег смотрел им вслед, затем, услышав первый петушиный крик, запахнул поплотнее куртку и зашагал назад, в город.

4

– Из первого «дивного» города ноги нам унести удалось, посмотрим, как-то повезет в других… – пробормотал Эмрик, устраиваясь под деревом рядом с Гилем.

В словах его не было ни вопроса, ни упрека – так, ворчание усталого человека, которому приходится ложиться спать голодным, но случай показался Мгалу подходящим, и он сказал то, что давно уже собирался сказать:

– Не знаю, как нас встретят другие города, да, честно говоря, меня это и не особенно волнует. Удача нужна мне лишь в одном из них – в Исфатее. – Мгал присел в ногах Эмрика и продолжал, тщательно подбирая слова: – Я, вероятно, должен был сказать об этом раньше, но до недавнего времени у меня у самого не было твердой уверенности… В общем, я покинул родное селение не только ради Дивных городов, но и для того, чтобы исполнить волю моего учителя и друга. Он, быть может, единственный из людей сумел разобраться в манускриптах, уцелевших после гибели древних держав, и узнать, где хранится кристалл Калиместиара. Тот самый кристалл, который, по словам Хога, разыскивают Черные Маги. Кристалл, служащий ключом к сокровищнице Маронды – Последнего Верховного Владыки великого государства Уберту.

– Ты?.. – Эмрик приподнялся на локте, и глаза его вспыхнули зеленоватым светом. – Ты знаешь, где находится ключ к Сокровищнице Знаний?

– О чем вы говорите? Кто такой Маронда, что за кристалл разыскивают Черные Маги? – вмешался было в разговор Гиль, но тут же затих под взглядом Эмрика. Лицо его приняло испуганное и виноватое выражение, он даже поднес ко рту ладонь, стремясь удержать рвущиеся с языка вопросы. – Я больше ни слова не скажу, клянусь таинствами Самаата!

– Нет, отчего же? Тебе тоже предстоит решить, пойдешь ли ты со мной или выберешь свой путь. Юг велик, и в любой деревне, я думаю, найдется человек, готовый принять тебя в свой род, – промолвил Мгал и обернулся к Эмрику: – Менгер, мой учитель, открыл мне, где находится ключ от Сокровищницы Знаний, которые могут неузнаваемо изменить наш мир. Более того, он завещал мне отыскать кристалл, и я намерен выполнить его поручение.

– То есть завладеть кристаллом? – уточнил Эмрик, переводя взгляд с лица Мгала на равнину, расстилавшуюся за его спиной.

– Да. Быть может, это окажется мне не по плечу, но… рискнуть можно и должно! Конечно, если у вас другие планы… Э-э, да что я кручусь и верчусь вокруг да около! – Мгал яростно впечатал кулак в землю. – Втроем мы сумеем сделать то, что не под силу одному. И главное, я успел привязаться к вам обоим…

– Иду! – взвизгнул Гиль и, совершенно забывшись, издал пронзительный кошачий вопль и прыгнул на плечи Мгала. – И-йо! Плевать на ключ и сокровища! Хоть под землю, хоть под воду – иду с тобой!

– Вот спутничка-то Небесный Отец послал, а? – Северянин захохотал, ухватил мальчишку под ребра и, легко оторвав от себя, бросил в кучу сухих листьев.

– Погоди, придет час, будешь еще Самаата за меня благодарить! – пообещал Гиль, выбираясь из листьев и тщетно силясь согнать ослепительную улыбку с угольно-черного лица.

– Ну а ты что скажешь? – обратился Мгал к Эмрику.

– Позволь, я прежде спрошу. Зачем тебе ключ от сокровищницы Маронды? Ведь сам по себе, как я слыхал, кристалл ценности не представляет. Или ты считаешь, что если тебе завещан ключ, то завещание это распространяется и на все то, к чему он открывает доступ? Тогда ключ лишь ступень к сокровищнице, но зачем он тебе – ради хранящихся в ней драгоценностей или ради мудрости древних?

– Хм-м… Говорить об этом преждевременно, поскольку до ключа еще надо добраться, да и сокровищница находится на другом конце материка, и все же я не буду делать вид, что вопрос этот я не задавал себе сам. – Мгал задумчиво посмотрел на Эмрика, потер покрытый щетиной подбородок. – Менгер не успел сказать, как надобно распорядиться содержимым сокровищницы. Не сказал даже, надо ли ее открывать, но если имеется ключ, то… Сами по себе драгоценности, хранящиеся в сокровищнице, меня не слишком прельщают – цену им знают южане, не мы. Однако, мне кажется, именно они могут превратить мудрость древних в реальную силу. А я… – На суровом лице северянина появилась какая-то детская, светлая улыбка. – Я все еще мечтаю увидеть Дивные города, о которых пела песни и рассказывала сказки моя мать, а после и Менгер. Даже если мне самому придется возводить их.

– Мечтатель… – чуть слышно прошептал Эмрик и после недолгого молчания сказал: – Я иду с тобой. По мне, так лучше бы не трогать этого кристалла, пусть себе лежит где лежал. Но раз ты все равно пойдешь за ним, да еще Черные Маги взялись за его розыски… Да, я иду с тобой в Исфатею.

– Я рад. – Мгал растянулся на траве, закинул за голову руки. – В Исфатею… Вы слышите? Как волшебный напев это имя, похожее на имя прекрасной женщины.

Часть вторая
Исфатея

Глава первая
Пещера Утерянных голосов

1

– Мгал, Эмрик, рыкари похитили Чаг! Они караулили за Девичьей горой, и когда она, увлекшись погоней за рогачом, оторвалась от свиты, набросились на нее и поволокли в Ущелье слез, – выпалил Гиль, появляясь из-за скалы.

– Ага! Охотник наконец стал дичью! Замечательно… – Эмрик радостно потер руки. – И упрячут они ее, надо думать, в пещере Утерянных голосов?

– Из Утлого гнезда я не мог проследить их дальнейший путь, но другого логовища у рыкарей в ущелье нет.

– Нет, – подтвердил Эмрик и выжидающе посмотрел на Мгала. Северянин сидел неподвижно. Соединив растопыренные пальцы рук и устремив невидящий взор вдаль, он то ли прислушивался к чему-то, то ли обращался к своим богам за помощью и советом.

– М-да-а-а… Ну ладно, садись поешь. Да расскажи поподробнее, как старшая принцесса из рода Амаргеев в плен угодила. Она что же, не сопротивлялась, почему свита не поспела на помощь?

– Еще как сопротивлялась! Двоих рыкарей из лука подшибла, а потом мечом начала махать – только держись! Но они ее арканами достали. Конечно, двадцать мужиков на одну девку набросились… Она хоть и принцесса, хоть и мускулистая, да где ж ей с целой шайкой совладать… – Вооружившись ножом, мальчишка отхватил от висящего над потухшим костром куска жареного мяса изрядный ломоть и продолжал с набитым ртом: – Заарканили, значит, ее, с коня стащили и мешок на голову – вжик! Руки-ноги связали, поперек седла перекинули – и ходу.

– А свита что же? Охрана-то ее где была?

– Так она подоспела, когда уж и след рыкарей простыл. Служанки ее, придворные, челядь дворцовая, воины рассыпались по оврагам, ищут. Верно, до сих пор аукаются. В общем, все как обычно, только на этот раз принцесса-то тю-тю. Точь-в-точь, как Мгал предсказывал, получилось.

Услышав свое имя, северянин очнулся, провел ладонями по лицу:

– Ожидания наши оправдались. И если мы сумеем добраться до верхнего лаза в пещеру незамеченными… – Он поднялся на ноги. – Медлить нельзя, скоро половина Исфатеи будет здесь, и в безопасности мы окажемся только в пещере Утерянных голосов. Эмрик, седлай Резвого, а мы с Гилем соберем пожитки. Думаю, возвращаться сюда нам уже не придется.

– Хороша безопасность – очутиться в одной норе с рыкарями! – проворчал Гиль себе под нос.

– Что ж, полгода, прожитые здесь, были не худшими в моей жизни… – пробормотал Эмрик, окидывая прощальным взглядом нагромождение гигантских валунов, отдаленно напоминающее исполинский шалаш, в котором легко могли уместиться полсотни верховых с лошадьми.

2

Держа наготове луки, Мгал и Гиль торопливо шли по едва заметной тропинке. Эмрик, ведя под уздцы Резвого, следовал за ними в некотором отдалении. Близились сумерки, однако воины, посланные на розыски принцессы Чаг, старшей дочери Владыки Исфатеи Бергола, еще могли их заметить, и друзья, тревожно оглядываясь по сторонам, все ускоряли и ускоряли шаги.

Утес, вершины которого они стремились достичь, издали казался одной из половинок гигантского каменного каравая, рассеченного исполинским мечом. Так оно, до известной степени, и было. Высившуюся здесь с незапамятных времен гору несколько веков назад раскололо землетрясение, а образовавшуюся между утесами-близнецами теснину жители Исфатеи назвали Ущельем слез. Впрочем, название это связано было не с землетрясением, а с битвой, происшедшей между войсками Владык Исфатеи и Кундалага уже в более поздние времена.

Здесь, на восточных отрогах Гангози – горы-Великана, у подножия которой стоит Исфатея, высилось множество таких вот утесов-горбушек, пологих и лесистых с одной стороны и отвесных, поросших лишь колючим терновником да кустами камнегрыза – с другой. Местность была не только красивая, но и богатая дичью – недаром ее облюбовали бродяги, беглые рабы, обнищавшие, вконец разорившиеся землепашцы и ремесленники, которые объединялись в малые и большие ватаги и называли себя рыкарями: они действительно умели искусно подражать во время облавных охот реву и рыку хищных зверей. Жили они кто бобылями, кто семьями; так же, как Мгал и его товарищи, промышляли охотой, продавали мясо и шкуры на базарах Исфатеи или Кундалага, покупая на вырученные деньги соль, металлические наконечники для стрел, одежду и вино. Иногда и просто обменивали добычу свою на хлеб и муку в ближайших деревнях.

С давних пор жили тут вольные артели, то увеличиваясь, когда некуда было деваться ограбленному, пожженному и обиженному во время межгородских усобиц люду, то сокращаясь, когда непрочный мир воцарялся между Исфатеей и Кундалагом. И поскольку уж лет десять не возникало между городами-соседями ни ссор, ни раздоров, число рыкарей к моменту появления здесь Мгала с товарищами сократилось до двух дюжин, среди которых остались только самые отпетые. Раза два-три Мгал и Эмрик встречались с ними во время охоты, однако держались рыкари настороженно, да и в окрестных деревушках стали поговаривать, что «бродяга нынче пошел не тот, шалить на дорогах начал». Пока еще на них не указывали прямо как на виновников исчезновения того или иного купца, но слухи ходили упорные, и Мгалу не единожды доводилось слышать рассуждения деревенских жителей о том, что зря, мол, принцесса Чаг продолжает свои охотничьи забавы в этих местах, не доведет этакое баловство до добра. Эти-то речи и навели его на мысль поискать логово рыкарей и попытаться разведать их намерения относительно принцессы.

Если слухи о том, что последняя охотничья ватага превратилась в обычную разбойничью шайку, верны, то принцесса Чаг – лучшая для нее добыча. Богатые караваны были слишком крупны и опасны, мелкие купцы, возившие товары между Исфатеей и Кундалагом без охраны, прознав о том, что дороги опять стали опасными, уже не решались пускаться в путь в одиночку или маленькими группами, а свита принцессы, любившей охотиться в этих местах, далеко не всегда поспевала за лихой наездницей из рода Амаргеев. Взяв ее в плен, рыкари могли потребовать солидный выкуп за жизнь и свободу первой принцессы Исфатеи, и Мгал не скрывал надежды, что так они и поступят. Гиль и Эмрик разделяли его ожидания, хотя, как и северянин, вовсе не желали зла незнакомой девушке. Более того, в их планы входило при первой же возможности освободить принцессу из плена и попытаться завоевать ее расположение, так как только Владыки из рода Амаргеев и их ближайшие родственники имели право молиться в храме Дарителя Жизни. В том самом храме, где, по словам Менгера, хранился кристалл Калиместиара.

С тех пор как друзья покинули Уртак, они успели многое повидать: руины Дивных городов и возведенные неподалеку новые города и селения, Заозерные леса, равнину Муглов. Они заходили в десятки деревень, на местном наречии, которому научились еще в селении ассунов, разговаривали с самыми разными людьми, всю осень прожили в предместьях Исфатеи и неплохо узнали привычки и обычаи южан – пахарей и ремесленников, воинов, караванщиков и охотников, – однако отыскать обиталище рыкарей, место их более или менее регулярных сборищ им удалось далеко не сразу. Искусно замаскированный кустами камнегрыза вход в пещеру Утерянных голосов начинался в Ущелье слез и вел в гигантскую залу, в каменных стенах которой на разной высоте прорублено было два десятка ходов, каждый в человеческий рост. Сделаны эти лазы были, судя по всему, очень давно, и рыкари не пользовались ими – места в центральном зале вполне хватало тонгам и людям. Здесь же они хранили запасы сена, вяленое мясо и остальные припасы, здесь же готовили над обложенным камнями очагом похлебку в громадном медном котле, ели, спали и длинными зимними вечерами, когда в окрестностях Гангози шумели ливни и свирепствовали ураганы, рассказывали вполголоса странные и страшные, похожие на сказки истории, заставлявшие, казалось, даже тонгов вздрагивать и жаться поближе к людям.

Разумеется, всего этого Мгалу и его друзьям не удалось бы увидеть и услышать, если бы Гиль не исхитрился при помощи своих волхований обнаружить, что один из ходов-штолен, расположенный в самом верху пещеры и невидимый снизу из-за некоего подобия карниза, – сквозной и выходит на поверхность где-то на вершине утеса. Потратив несколько дней на поиски, чернокожий мальчишка каким-то чудом сумел разыскать среди каменной россыпи лаз в пещеру, и с тех пор друзья неоднократно наблюдали за сборищами рыкарей, оставаясь при этом незамеченными.

Место это не зря называлось пещерой Утерянных голосов – звуки здесь, казалось, поглощаются стенами, не вызывая эха, и все же, несмотря на хорошую слышимость, ни Мгалу, ни его товарищам ни разу не удалось уловить ни слова, свидетельствовавшего о том, что рыкари и впрямь намерены захватить принцессу Чаг. Да, они действительно промышляли разбоем в последнее время, но поднять руку на старшую дочь Владыки Исфатеи, видимо, не осмеливались. Друзья уже начали подумывать, что, следя за рыкарями, даром тратят время, когда Гиль сообщил им о похищении принцессы. Ожидания их оправдались, настал решительный момент, и, торопливо шагая по тропинке, вьющейся среди мощных старых деревьев сквозь темневшие на склонах утеса рощицы молодняка, Мгал снова и снова обдумывал план вызволения принцессы, отчетливо сознавая, что, если затея их окажется невыполнимой, придется искать какой-то иной путь, ведущий в храм Дарителя Жизни, а малейшая оплошность может стоить жизни не только ему самому, но и его товарищам.

3

Сумерки затопили Ущелье слез и теперь медленно, словно темная вода, поднимались к вершине утеса, когда Мгал, Эмрик и Гиль добрались до каменной россыпи. Стреножив Резвого, друзья оставили его пастись на укрытой деревьями полянке и вступили под сень исполинских валунов, каждый из которых был раза в три выше человека.

Поплутав некоторое время среди каменных исполинов, они подошли к знакомому лазу под нависающей, похожей на кривобокую корону глыбой известняка и один за другим скрылись в узком отверстии. Мгал высек огонь, зажег фитиль, плавающий в плоской чашке с древесным маслом, и передал ее Гилю. Мальчишка сделал шаг, другой, приноравливаясь к неровностям круто уходящего вниз каменного пола, и ловко заскользил вперед. Мгал и Эмрик последовали за ним.

Идти было легко, углубления в полу, казалось, специально выдолбили вместо ступеней. Попав сюда первый раз, Эмрик сразу предположил, что к созданию пещеры Утерянных голосов и идущих от нее ходов-штолен приложили руки древние строители. Вырубить в камне весь зал им, вероятно, было не по силам, хотя – кто знает, рассказывают о них и не такое, а вот обработать его, пробить лазы-штольни… Для чего предназначались они, зачем понадобился древним столь обширный подземный зал? Святилище ли это какого-то божества, дворец или тайное убежище на случай вражеских нашествий? А ведь, похоже, пещерные чертоги продолжались и в глубине соседнего утеса, составлявшего некогда с этим единое целое.

Огонек светильника замер на месте – Гиль оставил его у поворота, зайдя за который можно было уже видеть отсветы костра, разведенного в зале. Сделав несколько шагов, Мгал опустился на каменный пол рядом с Гилем и осторожно заглянул вниз.

Костер, пылавший в большом очаге посреди зала, давал мало света, и углы пещеры тонули во мраке, из которого слышалось шумное дыхание и пофыркивание тонгов. В освещенном круге сидела перед перевернутым, накрытым чьим-то халатом котлом принцесса Чаг и писала письмо. За спиной ее теснились шесть-семь рыкарей, остальные, расположившись поодаль на шкурах и охапках соломы, доскребали деревянные миски, хрустели черствым хлебом. Принцесса – широкоплечая девица в роскошном, хотя и несколько пострадавшем во время борьбы охотничьем костюме, состоявшем из черных шаровар, серой рубахи и серого же, расшитого серебром кафтана – яростно грызла кисточку для письма. Фигурой, одеждой, прической и крупными чертами лица Чаг походила на мужчину, крепостью же мышц и воинской осанкой она, пожалуй, превосходила любого рыкаря, и те, чтобы оградить себя от неприятных неожиданностей, не только связали пленнице ноги, но и примотали к ним левую руку царственной богатырши, оставив свободной лишь правую – для письма.

Очевидно, выкуп, потребованный похитителями, не был чрезмерным, раз Чаг так быстро согласилась писать отцу. Непривычная обстановка и два десятка звероподобных мужиков, казалось, не пугали старшую дочь Бергола, однако сам процесс письма явно причинял ей страдания. Она то склонялась над листом пергамента с таким видом, словно собиралась вонзить в него кисточку, то откидывалась назад, морща низкий лоб и короткий толстый нос в тягостном раздумье. Обступившие ее рыкари сочувственно вздыхали и кряхтели; грубые, обветренные лица их морщились и кривились, точь-в-точь как у принцессы, будто им тоже приходилось составлять непокорные слова, подгонять их друг к другу, и лишь один из рыкарей, высокий мужчина с длинным, узким, как нож, лицом, глядел на пергамент с пониманием. Улыбка, скользившая по его тонким губам, свидетельствовала о том, что он не только разумеет грамоте, но и тайно посмеивается над муками сочинительницы.

Наконец Чаг, сделав последнее усилие, отбросила кисточку, торжествующе огляделась по сторонам и низким, глухим голосом объявила:

– Готово. Можете везти письмо моему отцу.

– Заруг, проверь, так ли она написала! – потребовал у длиннолицего коренастый круглоголовый крепыш, атаман рыкарей.

– Написано, как договорились. Гонца сейчас пошлем или дождемся утра?

– Подождем до завтра, спешить нам некуда.

Заглядывая в пергамент, уважительно покашливая и скребя в бородах, рыкари один за другим начали расходиться и укладываться на ночлег. Атаман, скатав письмо в трубку, сунул его за пазуху, связал принцессе руки за спиной и, пожелав ей сладких сновидений, направился к выходу из пещеры – проверять дозоры. Около девушки остался один Заруг.

– Пора! Он ведь может всю ночь не спать – караулить. – Гиль нетерпеливо заерзал, почесал стрелой спину, проверил, не разлохматилась ли тетива лука.

– Погоди, не время еще. Подождем, авось без кровопролития обойдется.

К тому времени как атаман вернулся, протяжные зевки сменились мирным похрапыванием. Не спала только принцесса, не сводившая глаз с пляшущих языков пламени, да Заруг, не сводивший глаз с принцессы.

– Не спишь? Правильно, гляди, гляди за ней в оба. Деться ей отсюда некуда, а все ж на душе неспокойно. Шутка ли – мешок золота девка стоит. Двух мужиков из-за нее потеряли… Ай-ай-ай… – Атаман обошел пещеру, еще раз проверил, надежно ли связана пленница, и улегся на шкуру рогача в десятке шагов от очага. Поворочался, бормоча что-то невнятное, и затих, по-детски свернувшись калачиком и положив ладонь под щеку.

Мгал вытащил из переметной сумы веревку, при помощи которой уже не раз спускался в зал, закрепил ее в расщелине между камней. Гиль и Эмрик положили перед собой луки со стрелами. Время тянулось медленно, тишину, царившую в пещере, нарушали только вздохи и посапывание спящих; огонь в очаге начал гаснуть.

– Кажется, заснул…

– Нет, нет, я чувствую, он не спит. О, Самаат, этот длиннолицый задумал какую-то пакость! Может, всадить в него стрелу? Грамотей среди рыкарей – ох, не к добру это!

– Погоди, прикончить его мы всегда успеем. Смотри-ка, и правда…

Заруг поднялся, подбросил в очаг охапку хвороста и склонился над принцессой:

– Ну-ка проснись, дело есть.

Девушка неловко села, помогая себе связанными за спиной руками, ожившее пламя осветило ее угрюмое, встревоженное лицо.

– Что еще тебе от меня надобно?

– Хочу узнать маленький секрет рода Амаргеев. Как удается вам проникать в храм Дарителя Жизни?

Гиль вздрогнул, Эмрик многозначительно прошептал: «Ага!» – и только Мгал остался безмолвным и недвижимым. Он предвидел, что на пути к кристаллу Калиместиара их еще ждут многие неожиданности.

– Это не маленький секрет. Это родовая тайна, и выдавать ее первому встречному разбойнику я не намерена. Достаточно того выкупа, который…

– Меня не интересуют деньги! Я хочу знать тайну храма, и если будешь ломаться – тебе же хуже: для начала лишишься глаз. Ясно? – В руках Заруга блеснул узкий длинный кинжал.

Чаг отпрянула, насколько позволяли ей путы, и сдавленным голосом произнесла:

– Я не знаю тайны храма. Внутри он ничем не отличается от других посвященных Небесному Отцу. Разве что сохраннее и чище…

– Не прикидывайся глупее, чем ты есть. – Заруг коротко, скрипуче рассмеялся. – Ты знаешь, как войти в святилище, с меня довольно и этого. Не вздумай кричать – смерть твоя на кончике моего кинжала. – Лезвие стилета коснулось шеи девушки.

– Мгал, Эмрик! Позвольте, я уложу этого длинного? Я попаду, не зря столько времени тренировался! – взмолился Гиль, дрожа от возбуждения.

– Свою лихость покажешь, когда мы поднимем сюда принцессу. Путь до Исфатеи не близкий, и вам с Резвым придется изрядно потрудиться. А пока – наберись терпения.

С отвращением и страхом смотрела Чаг на склонившегося над ней мужчину. Ее не пугали рыкари – бродяги и охотники, вставшие на путь разбоя, но этот тонкогубый, шипящий, как змея, человек был ей непонятен и внушал необоримый ужас. Преследующий какие-то свои неясные цели или одержимый бесами, он был готов к убийству. Принцесса прочитала это в его взгляде и, поколебавшись несколько мгновений, уступила.

– Не знаю, что надобно тебе в храме нашего рода. Не ведаю, зачем тебе наша тайна, но если ты хочешь убить меня из-за нее…

– Короче! Как попасть в храм Дарителя Жизни?!

– Справа от входа, на портале, среди резных фигур есть изображение агурти – каменной ящерицы, охранительницы сказочных сокровищ. В пасти ее скрыта щель, в которую надо бросить старинную золотую монету с изображением Маронды – Последнего Верховного Владыки государства Уберту. Она откроет дверь в храм.

– У тебя есть такая монета?

– Нет. Я никогда не ходила в это святилище одна, но если тебе так надо, обратись к менялам или ювелирам – они, верно, сумеют отыскать монету Маронды.

– Хм-м-м… – Заруг опустил кинжал и задумался. – Что ж, совет дельный. И слова твои будет не трудно проверить.

Он двинулся к выходу из пещеры, но неожиданно остановился:

– Поклянись здоровьем отца, что у тебя нет этой монеты с собой или во дворце!

– Клянусь здоровьем отца. У меня нет нужной тебе монеты, – устало отозвалась Чаг.

Заруг скрылся в тоннеле, ведущем в Ущелье слез, и, когда стих звук его шагов, Мгал поднялся на ноги:

– Самое время спускаться.

– А надо ли теперь возиться с принцессой? Ты знаешь, как войти в храм, и нам нет дела до того, что Берголу придется раскошелиться. Вот с этим Заругом я бы побеседовал… – Эмрик мрачно усмехнулся.

Мгал потер подбородок, нахмурился, потом решительно тряхнул черной гривой волос:

– Ты прав, с грамотеем стоило бы поговорить, похоже, он более всех заинтересован в похищении. Но ведь его без шума не возьмешь. А что касается принцессы… Она нам не нужна теперь, и все же мы должны попытаться вытащить ее отсюда.

Эмрик пожал плечами и взялся за веревку. Гиль застыл на краю карниза, изготовившись к стрельбе, а Мгал, привычным движением пропустив веревочную петлю под мышками, начал спуск, упираясь ногами в вертикальную стену зала.

Расстояние от карниза до пола пещеры Утерянных голосов равнялось примерно трем десяткам шагов, и Мгал преодолел его в считанные мгновения – сила, природная ловкость и несколько предыдущих спусков сделали свое дело. Коснувшись ногами земли, он сбросил веревку и, настороженно озираясь, чутко прислушиваясь к мерному дыханию спящих, двинулся к девушке, неподвижно сидевшей у очага. На лице ее застыло выражение страха и недоумения, вид Мгала, внезапно вынырнувшего из тьмы и ловко пробиравшегося к ней между спящими рыкарями, не только не обрадовал, но, казалось, еще больше испугал ее.

– Принцесса, я пришел спасти тебя. Я сумею вырвать тебя из рук разбойников, если ты доверишься мне. – Северянин выхватил из-за пояса нож, однако Чаг, вместо того чтобы возликовать и достойно приветствовать своего спасителя, с тихим стоном отшатнулась от него.

– Я друг, друг! Позволь перерезать веревки и освободить тебя!

– Уходи! Уходи, иначе я закричу! Ты не южанин, тебя выдает твой говор, и я никуда не пойду с тобой!

– Но… Послушай, я хочу спасти тебя!

– Нет! Не надо мне никаких спасателей! Тут по крайней мере я знаю, чем заплачу за свободу. А что потребуешь ты, одному Небесному Отцу ведомо. Слышишь шаги? Это возвращается Заруг!

– Так ты не пойдешь со мной?

– Нет!

Лицо девушки не оставляло сомнений в том, что решение ее непреклонно, и Мгал, бесшумно отступив от костра, опустился на шкуру рогача и прилег рядом с атаманом рыкарей – шаги Заруга приближались, и нечего было и думать скрыться до его появления в пещере.

– Чего вскочила? На сегодня все. – Заруг уселся около угасавшего костра, и губы его искривила усмешка, похожая на гримасу. – Через день-два узнаем, не соврала ли ты мне, и тогда отправим гонца к Берголу.

– Это что же, вы еще трое суток намерены держать меня вот так, спутанной по рукам и ногам? – угрюмо поинтересовалась Чаг.

– Там видно будет. Спи пока.

Девушка скосила глаза в сторону Мгала и откинулась на охапку соломы.

Некоторое время Заруг с непроницаемым видом смотрел на нее, потом достал откуда-то из складок плаща изогнутую трубку, повернулся к очагу, и вскоре душистый голубоватый дымок тонкой струйкой потянулся к потолку пещеры.

Мгалу доводилось слышать об ароматной травке, навевающей сладкие сны и волшебные видения, и сейчас, глядя, как поникли плечи Заруга, все ниже и ниже клонится его темноволосая голова, он подумал, что скверная привычка длиннолицего видеть сны наяву сослужит на этот раз добрую службу. Убить сидящего у костра человека было нетрудно, но северянин предпочитал без крайней необходимости не лишать жизни ни одно существо.

Терпеливо ожидая, когда Заруг окончательно погрузится в сладкую дрему, он размышлял о неожиданном отказе принцессы принять его помощь; о том, что можно рискнуть удрать отсюда через нижний ход, воспользовавшись лошадьми и тонгами рыкарей, но тогда либо он должен будет покинуть своих друзей на время, либо им придется спуститься вниз, однако у Эмрика это получается не особенно лихо, а тут еще и веревку некому держать…

Заруг сидел неподвижно, опустив голову на грудь, дыхание его было тихим и ровным, потухшая трубка выпала из руки и лежала возле очага. Выждав изрядное количество времени, Мгал поднялся на ноги, шепотом позвал принцессу и, не получив ответа, крадучись направился в темноту, к стене, с которой свисала оставленная им веревка.

Движение за спиной он скорее ощутил, чем услышал, стремительно обернулся и встретился глазами с совершенно осмысленным и злорадным взглядом длиннолицего. В тот же миг в руках северянина оказался широкий охотничий нож, Заруг выхватил кинжал и, зловеще ухмыльнувшись, промолвил:

– Драться я с тобой не буду. Тебя… – Закончить фразу он не успел – длинная стрела ударила его в грудь, и он, взмахнув руками, рухнул на каменный пол, и там завозился, стараясь подняться.

Вскрикнула принцесса, и Мгал, не теряя ни секунды, рванулся к стене. Затянул под мышками веревочную петлю и тут же ощутил, что Эмрик и Гиль начали поднимать его.

Снизу, подобно разъяренному глегу, взревел проснувшийся атаман; ворча и рассыпая проклятия, начали пробуждаться ничего не понимающие рыкари. Кто-то подкинул в очаг хворосту, кто-то бросился помогать раненому, а Эмрик с Гилем дружно рванули веревку – взметнувшиеся вверх языки пламени осветили внутренность пещеры едва ли не до потолка.

– Вон он, поднимается! Ловите его! Стреляйте, стреляйте! – бесновался атаман, заметивший наконец беглеца, однако рыкари еще не вполне очнулись ото сна, и к тому времени, когда в воздухе засвистели первые стрелы, руки Мгала коснулись спасительного края карниза. Мощным рывком он забросил свое тело на уступ, прикрывавший его товарищей от стрел, и, глядя, как они тяжело переводят дух, сказал:

– Вовремя!

– Зря ты рисковал. А жаль, никогда не видел вблизи ни одной принцессы. Здорово я этого длинного сбил, верно? А кто его подослал?

– Не знаю. Только, сдается мне, что Заруга ты не убил, – заметил Эмрик, сматывая веревку и прислушиваясь к доносившимся из зала воплям рыкарей. – Надо быстренько к храму Дарителя Жизни пробираться. Как бы нас не опередили!

– Успеем. – Мгал закинул за спину переметную суму, поднял светильник и первым двинулся в узкий лаз.

Глава вторая
Святилище Амайгерассы

1

Принцесса Чаг лукавила, говоря, что святилище рода Амаргеев мало чем отличается от других храмов Исфатеи, посвященных Небесному Отцу. Несмотря на многочисленные достройки, с первого взгляда было ясно, что строение это неизмеримо древнее окружавших его домов и, очень может статься, воздвигнуто еще в те времена, когда здесь и города-то не было. Храм стоял на холме и низким, заслоненным колоннадой главным входом своим обращен был к юго-восточному склону Гангози – горе-великану, печально известной жуткими тварями – обитавшими в ее недрах и нападавшими на рудокопов, – прозванными жителями Исфатеи кротолюдами. На небольшой террасе перед входом Владыка города время от времени устраивал открытые моления, приглашая на них жрецов и смотрителей из других святилищ. В обычные же дни здесь играли босые и голые, вечно чумазые дети ремесленников, хижины которых облепили холм и упорно карабкались все выше по отрогам Гангози. Задний фасад храма выходил на рыночную площадь, где горожане продавали свои изделия заезжим купцам и жителям окрестных деревень, привозивших в Исфатею фрукты и овощи, мясо и рыбу, муку и мед. Здесь всегда толпился народ, было шумно и весело, особенно когда выступали циркачи, песельники и сказители, а по праздникам городские богатеи учиняли для своих менее имущих соседей обильные пиры, неизменно сопровождающиеся восхвалениями Небесному Отцу – Дарителю Жизни, пением малопристойных куплетов, плясками, боем петухов, потешными бегами в мешках и прочими безыскусными забавами, до которых так охоч трудящийся люд.

Невзирая на запреты, к задней стене святилища были пристроены всевозможные лавки, навесы, сараи и амбары. В общем, жители Исфатеи привыкли не замечать диковинность здания, которое более двух веков назад кто-то из предков Бергола стал (без каких-либо на то оснований) называть своим родовым храмом. Караванщиков и заезжих купцов, многое повидавших за свою беспокойную кочевую жизнь, святилище это тоже не особенно поражало, тем более что проникнуть в него было невозможно, а внешние формы здания изумляли разве что своей простотой. И все же, приближаясь к гигантскому, чуть приплюснутому кубу, Мгал всегда испытывал невольный трепет. Так было и на этот раз, когда в сопровождении Эмрика и Гиля он подошел к храму со стороны торговых рядов. Теперь, правда, у северянина были основания волноваться, и друзья полностью разделяли его тревоги и надежды.

Несмотря на раннее утро, базарная площадь уже гудела, как растревоженный улей. Между прилавками, телегами, тентами и шатрами сновали мальчишки-рассыльные; хозяйки, пришедшие за снедью, придирчиво рылись в грудах серебристых рыбин, в разноцветных горах яблок, ранних арбузов, дынь и ференгов; подмастерье хлебопека, сторговавшись, выводил из рядов две телеги, груженные мешками с мукой. Прибывшие из Хануха караванщики, в одинаковых полосатых халатах, азартно спорили с продавцом тканей, присматривались к медным чайникам, сверкавшим как золотые, к ручным и ножным браслетам и более мелким изделиям из серебра – гордости исфатейских ювелиров. Но крупные сделки совершались не здесь. Богатые караванщики, чинные купчины и владельцы больших лавок и складов собирались в тенистых садах, рассаживались за резные деревянные столики у бассейнов и фонтанов, пили прохладительные напитки и легкие душистые вина, угощались засахаренными орехами, цукатами, истекающими соком фруктами – и тихими певучими голосами вели беседы о здоровье Владык, о семьях, видах на урожай, ценах на рынках в близлежащих городах и пограничных районах. Там купля и продажа совершались на пергаментах и листах толстой желтоватой бумаги, там не были слышны крики верблюдов, ржание тонгов и лошадей, прибаутки, ворчание, проклятия и смех базарного люда.

Хорош был базар в Исфатее – богат, шумен, весел и ярок по-южному, и не проходили обычно мимо Мгал и его товарищи, оказавшись в городе – и по делу заглядывали на него, и без дела, – подивиться чужим нравам и обычаям, послушать рассказы о делах минувших и дальних краях, о том, что делается в Исфатее и окрестностях. Однако в этот раз они не прислушивались к чужим разговорам, не обращали внимания на товары, лежавшие на земле, на повозках, лотках и прилавках, развешенные на столбах, оглоблях телег и над входами в шатры. Их влек к себе храм Дарителя Жизни.

Протискиваясь и проталкиваясь, отругиваясь и отшучиваясь, достигли они наконец его задней стены и по узкой отмостке начали пробираться к главному фасаду, где находился парадный, он же и единственный, вход в святилище. Вход, двери которого должна была открыть перед ними монета с изображением Маронды, висевшая на шее Мгала.

Как и следовало ожидать, на террасе перед храмом еще никого не было. Редкие прохожие, спешившие на базар по улочке у подножия террасы, посматривали на Мгала и его товарищей без интереса, – мало ли любопытных приходит взглянуть на родовое святилище Амаргеев. Осмотревшись по сторонам и удостоверившись, что никто не наблюдает за ними, Мгал шагнул в низкую галерею, образованную нависающей частью здания, которую поддерживали приземистые квадратные колонны, скользнул взглядом по их замысловатой резьбе и направился вдоль стены к порталу храма.

Вход в святилище представлял собой две арки, ступенями углубленные в толщу стены и украшенные фигурами различных диковинных тварей. Мощные бронзовые двери обрамляли изваянные из белого мрамора рыболюди, змеептицы, вишу и глеги. Каменная ящерица агурти выглядела в такой компании несколько простовато, однако именно ее изображение заставило глаза Мгала загореться торжествующим огнем. Голова ящерицы находилась на уровне его плеч, и, заглянув в ее пасть, северянин дрогнувшим голосом сообщил:

– Здесь и правда есть щель!

Расстегнув плащ и ворот меховой безрукавки, он снял с шеи массивную золотую монету и уже готов был опустить ее в щель, когда взгляд его упал на Гиля. Лицо чернокожего мальчишки посерело от волнения; чтобы скрыть недостойные воина чувства, он кусал губы и, разумеется, готов был отдать полжизни за право бросить чудесную монету в пасть агурти.

– Действуй. – Мгал протянул Гилю на раскрытой ладони монету Маронды.

– Я?! Но ведь…

– Давай-давай! – Эмрик легонько подтолкнул мальчишку вперед.

– Да поможет нам Самаат и все добрые духи его! – Гиль приподнялся на цыпочки, пробормотал непонятные слова, очевидно охранительные заклинания, и осторожно опустил золотой в пасть каменной ящерицы.

– А ну-ка!.. – Эмрик надавил на бронзовые створки двери, и они бесшумно разошлись, открывая вход в святилище. Из темной глубины храма на друзей пахнуло холодом и священными благовониями.

Мгал обнял Гиля за плечи и шагнул в распахнутые двери. Эмрик вытащил из переметной сумы сальную свечу, высек огонь и лишь после этого переступил порог. Захлопнул створки двери. Тотчас щелкнул невидимый запор, и к ногам друзей скатилась откуда-то сбоку монета Маронды.

Мгал поднял золотой и огляделся.

От широкого низкого коридора, упиравшегося в двери из странного белого металла, отходили в разные стороны два коридора поуже, торцы их терялись во мраке, а на полу, покрытом толстым слоем пыли, не было видно ни одного следа.

– Похоже, Бергол со своими домочадцами ходит прямо. Натоптано около белой двери, – наверное, и нам не надо сворачивать, – пробормотал Мгал, ни к кому не обращаясь, и двинулся по широкому коридору. Едва он приблизился к дверям, как они сами собой растворились; не ожидавший этого северянин замер и попятился.

– Здорово, ведьмин чих! Всякое я видал, но такого…

Перед друзьями раскинулся огромный зал, в противоположном конце которого таинственно светились оранжевым три высокие арки. Наклонные стены зала были гладкими, и в полированных поверхностях их мутно отражались дальние арки и озаряемые пламенем свечи фигуры вошедших людей. Пыльный пол покрывало множество следов, а на потолке неясно проступали очертания квадратных плафонов.

– Кто мог зажечь огонь в этих арках? Неужели мы опоздали?! – спросил Эмрик тревожно, нашаривая под плащом нож.

Они слышали разговор Заруга с принцессой позапрошлой ночью. К утру пришли в Исфатею, но здесь Мгал настоял на том, чтобы отдохнуть перед посещением храма, а заодно припрятать оружие, ношение которого на улицах города не поощрялось.

Мгал тихо рассмеялся.

– В чем дело? Чему ты радуешься?

– Все в порядке. Менгер предупреждал меня, что здесь должен гореть Негасимый Холодный огонь. Он-то и укажет нам местонахождение кристалла.

Ободренные словами Мгала, друзья медленно двинулись через зал, вдоль стен которого стояли на серых постаментах изваянные го разноцветного мрамора, гранита и алебастра бюсты Владык Исфатеи. Между ними лежали засохшие жертвенные венки тысячецвета, посверкивали пыльным золотом и потемневшим серебром священные сосуды, вазочки для благовоний и курильницы. Посреди зала, рядом с низким, обитым пурпурным бархатом креслом, находился столик на гнутых, выполненных в виде когтистых птичьих лап ножках, на котором были установлены хрустальные полушария для призывания божественных духов, два семисвечных шандала, несколько серебряных блюд и кубков и множество скляночек, флаконов, кувшинчиков. Бергол не только молился здесь, но и подолгу размышлял в одиночестве, и, надо признать, зал этот способствовал отрешению от суетных мыслей. Скульптуры, венки и прочие атрибуты святилища казались здесь лишними – громадное затемненное пространство словно очищало от сиюминутных забот, подготавливая душу человека к общению с божеством.

– Мрачноватое место. И хотел бы я знать, что это за Негасимый Холодный огонь? – нарушил Эмрик глубокую тишину, царившую в зале. Ни один шорох не проникал сюда с улицы, с шумевшего за стенами храма базара, а звуки шагов гасила устилавшая каменные плиты пыль.

– Менгер не объяснил мне, что это за огонь, откуда он берется и почему не гаснет. Может, не успел сказать, а может, не знал. Древние манускрипты содержат отрывочные и часто противоречивые сведения, а самому Менгеру увидеть Холодный огонь так и не довелось.

Они подходили все ближе и ближе к трем высоким аркам, из-за которых струилось ровное оранжевое сияние. Причем теперь это было уже отчетливо видно – мощный источник света находился где-то в глубине центральной арки.

– «Как жемчужины в раковинах, покоятся символы Знания и Силы в свете Негасимого Холодного огня Амайгерассы – олицетворения Вечно Возрождающейся Жизни…» – процитировал Мгал торжественно. – Смотрите, огонь меняет цвет. Эмрик, погаси свечу.

Они остановились в десятке шагов от арок, выточенных из цельного черного камня, когда оранжевое сияние стало желтеть, словно наливаясь солнечным светом; потом в нем проявилась едва заметная прозелень…

Мгал ощутил, что сердце его начинает биться частыми толчками, перед глазами поплыл золотисто-зеленый туман, из которого постепенно сгустилась исполнявшая какой-то медленный, плавный танец обнаженная женщина. Мощные формы танцовщицы были удивительно соразмерны, и казалось, она не просто танцует, а отправляет какой-то торжественный ритуал, светясь и одновременно создавая своим телом томительную, сладостно-печальную музыку.

Плавная, как течение большой реки, мелодия неожиданно прервалась резкими, как вскрики, аккордами, и танцовщица, совершив ряд неуловимо-стремительных движений, растроилась. Теперь перед Мгалом было уже три женщины: золотисто-зеленая, бирюзово-лиловая и оранжево-алая. Каждая из них исполняла свой танец, и все же были они так связаны, так сплетены между собой, что казалось – движется одно и то же тело, ведомое одной и той же душой, пребывающей в разных своих воплощениях.

Мгал знал смысл этого танца, этого развоплощения единого целого, но вспомнить, извлечь это знание из глубины души не мог, пока откуда-то извне не пришла к нему фраза, сказанная голосом Менгера: «Триединому Времени поклонялись последние мудрецы государства Уберту: Умершему-но-живому, Текущему-с-нами-и-мимо-нас и Грядущему-с-нашей-помощью. Умершее, затянутое малиновым маревом беды, скрывает горе и ошибки. Сквозь текущее в лилово-голубом сумраке не разглядеть врагов и друзей, не различить Добро и Зло. Золотисто-зеленое Грядущее откроет тайны, излечит язвы и превратит язвящую сталь в благоухающий цветок».

Мгал открыл глаза, потер лицо руками, словно пробуждаясь от долгого сна. Взглянул в проем арок, где зеленый свет успел смениться голубым и уже переходил в густо-синий.

– Стойте! Стойте, пока не вспыхнет золотисто-зеленый огонь, иначе нас ждет гибель!

– Да мы и так стоим, это ты что-то не в себе: то плачешь, то смеешься. Спишь, что ли, с открытыми глазами? – Эмрик смотрел на Мгала с недоумением и тревогой, да и Гиль поглядывал на него с опаской.

– Тебя что, посетили духи, посланцы Самаата?

– Ну-у-у… Некоторым образом, – уклончиво ответил северянин, в ушах которого все еще звучал голос Менгера. – И они подали мне хороший совет.

Густо-синий свет сменился лиловым, потом малиновым, алым, оранжевым, и, лишь когда в золотистом пламени, клубящемся в глубине арок, появилась прозелень, Мгал в последний раз взглянул на нетронутую полосу многолетней пыли впереди и, кивнув своим товарищам, сказал:

– Теперь можно. Пошли.

Он первым шагнул под левую арку и не ощутил жара – огонь был и вправду холодным. Сначала он окружил Мгала плотной светящейся стеной, сквозь которую решительно ничего не было видно, затем интенсивность его стала уменьшаться, золотисто-зеленая пелена начала редеть по краям, стягиваться к середине центральной арки.

– Клянусь Усатой змеей, выглядит это забавно. – Вступив под арку, Эмрик протянул руки, пытаясь поймать клочья огненного тумана, но тот бесследно таял на его ладонях, словно живой расползался в разные стороны.

– Велики чары древних! Многое умел Горбия, о многом рассказывал, но тут бы и он изумился, – тихонько проговорил Гиль, закончив бормотать заклинания.

Огненный туман между тем собрался за центральной аркой; пульсируя и мерцая, он уплотнялся и уплотнялся, пока не превратился в подобие пригрезившейся Мгалу танцовщицы. Северянину казалось, что он видит ее пребывающие в постоянном движении руки и ноги, крутые бедра, точеную талию, щедрую грудь и гордо приподнятую голову, увенчанную замысловатой высокой прической. Он хотел было спросить у Эмрика, видит ли тот огненную танцовщицу или нет, но тут Гиль неожиданно опустился на колени перед колышащимся сгустком холодного пламени и громко запел на незнакомом Мгалу языке.

– Чего это он? О чем? Мне казалось, что барра давно уже говорят на языке южан. Ты что-нибудь понимаешь?

Эмрик прислушался и неуверенно покачал головой:

– Это древний язык Строителей Городов, а песней этой барра приветствуют и восхваляют предводительницу добрых духов, жену Самаата. Хотя мне сдается, что Строители Городов никогда не поклонялись Создателю племен и народов.

– Значит, Гиль тоже видит танцовщицу. А ты?

– Танцовщицу?.. Скорее уж какую-то богиню древних. Быть может, это и есть Амайгерасса, о которой ты нам говорил?

– А кроме Вечно Возрождающейся Жизни, может Амайгерасса олицетворять и Триединое Время? Или одно из его воплощений?

– Откуда мне знать? Я и об этой-то богине сегодня от тебя в первый раз услышал.

Мужчины замолчали, наслаждаясь танцем огненной женщины. Долго смотрели они на нее и еще дольше любовались бы прекрасной танцовщицей, пляшущей в золотисто-зеленом пламени, если бы не окликнул их Гиль:

– Мгал, Эмрик! Где кристалл, за которым мы пришли? Я не знаком с магией древних, но чувствую, что лучше здесь не задерживаться. И так уж немало времени смотрите вы на Небесную жену, как бы не прогневался Самаат, пора и честь знать.

– Верно. – Мгал с трудом оторвал взгляд от Негасимого Холодного огня и, оглядываясь по сторонам, пробормотал: – «Как жемчужины в раковинах»… Жабья слюна! Авторы древнего манускрипта были точны, а Менгер ошибся – это вовсе не красочное сравнение!

Небольшое пространство за арками было ограничено тремя плоскими нишами, и в крайних на высоте человеческого роста висели две огромные, похожие на круглые щиты раковины, которые, вероятно, сразу привлекли бы внимание Мгала, не будь он так поражен сгустившейся из Холодного огня красавицей. Врезанные в черную стену центральной ниши металлические полосы образовывали чудной изломанный рисунок, показавшийся северянину чем-то знакомым, однако изучением его он решил заняться попозже. Нежно-розовые двухстворчатые раковины, очертаниями и рельефом своим напоминавшие стилизованное изображение восходящего солнца, были, без сомнения, именно теми шкатулками, в которых должен храниться кристалл Калиместиара – символ Знания, и еще нечто символизирующее Силу.

– Эмрик, Гиль, вот то, ради чего мы пришли сюда! Помогите мне снять раковины со стены.

Вдвоем с Эмриком им без труда удалось снять сначала одну раковину с поддерживающего ее крюка, потом вторую. Они положили их около Негасимого Холодного огня – женщина, сотканная из пламени, все еще продолжала свой неповторимый танец – и попытались разомкнуть створки, но из этого ничего не вышло. Безуспешно подсовывали они в мелкие щели лезвия ножей – раковины не раскрывались. Дело кончилось тем, что широкий клинок Мгала сломался у самого основания, и северянин, в раздражении отбросив рукоять ножа, проворчал:

– Колдовство и чары, быть может, вещи и полезные, но тут древние явно перестарались. Гиль, не сумеешь ли ты пропеть над этими шкатулками что-нибудь этакое, от чего они разведут створки?

– Попробую, – без особой уверенности согласился чернокожий мальчишка, положил руки на лежащую у его ног раковину и забормотал что-то невразумительное.

Оставив свою раковину, Эмрик спрятал нож и решительно направился в зал.

– Постой… – позвал было его Мгал, но, видя, что ничего плохого с его товарищем не случилось, когда тот вышел из-под арки, повернулся к центральной нише, чтобы получше рассмотреть показавшийся ему знакомым рисунок.

Долго всматривался он в причудливые изгибы серебристых линий, в мерцавшее разноцветие драгоценных камней, тут и там яркими точками вкрапленных в полированную поверхность черной стены, в мелкие золотые надписи, составленные вроде бы из знакомых букв, но полностью лишенные смысла, пока блестящие желтые паучки не начали складываться в слова: Юш, Уберту, Мондараг… «Это же карта!» – догадался Мгал, и, словно по волшебству, всплыли в его памяти рисунки, нацарапанные Менгером на клочках коры, начертанные на земле. Несмотря на прошедшие годы, он вспомнил их и теперь с новым интересом стал вглядываться в значки, обозначавшие границы государств, города, озера, моря. Вот Облачные горы, река Угжа, южное побережье, архипелаг Намба-Боту… А это что же – Земля Колдунов? А это?.. Мгал потер подбородок – местами карта явно не совпадала с рисунками Менгера, и объяснялось это скорее всего тем, что здание, называемое ныне храмом рода Амаргеев, было возведено прежде, чем на людей обрушился гнев Небесного Отца, изменивший лицо земли. Хранители древнего святилища пережили беды, потрясшие мир, повесили раковины-шкатулки, ограничили доступ непосвященных в зал, снабдив его бронзовыми дверьми с хитрым замком, а карту переделывать не стали. Хотя… Вот оно, так и есть! Мгал коснулся пальцем алого камня, рядом с которым было написано название столицы Уберту. Здесь, в Танабаге, жил Последний Верховный Владыка этого государства, и крупный золотисто-зеленый камень, вставленный чуть ниже – и, вероятно, значительно позднее алого, – мог означать только одно: тут, как и рассказывал ему Менгер, находится сокровищница Маронды.

Мгал еще раз взглянул на карту и, не найдя других камней-городов, лишенных названий, удовлетворенно хмыкнул.

– Над чем задумался, что обрадовало тебя? – спросил Эмрик.

– Посмотри, вот карта мира, созданная еще до того, как ушла под воду Земля Колдунов.

– Если это так, то храму этому немало веков! Мы с Гилем обязательно взглянем на карту древнего мира и послушаем твои пояснения, но прежде мне хотелось бы вскрыть хоть одну раковину. Глянь, какие инструменты я отыскал в зале, среди священной ветоши.

– О, жертвенные мечи! – оживился Мгал, взял один из клинков и, осмотрев его, с видом знатока заметил: – Такой не сломается. Сильно почитает Бергол своих предков, раз посвятил им столь превосходное оружие.

Оба меча, принесенные Эмриком, были действительно великолепны, однако, даже вооружившись ими, мужчины не смогли разомкнуть крепко сжатые, словно сросшиеся, створки раковины. Гиль перебрал все известные ему заклинания, но тоже не добился успеха и, оседлав свою раковину, с сочувствием наблюдал за тщетными усилиями Мгала и Эмрика.

– Мне кажется, тут использовано не колдовство, а какая-то простенькая хитрость, – сказал он, выждав момент, когда его товарищи, исцарапав руки и ноги о шероховатую поверхность створок, остановились отдохнуть.

– Ясно, что хитрость! Но вот какая – хоть убей, не знаю!

– Хитрость? – переспросил Эмрик, щурясь. – Но может, как раз тут никакой хитрости и нет, а?

Взмахнув мечом, он обрушил его на край раковины. Раздался громкий хруст, и бело-розовая скорлупа пошла трещинами. Следующий удар расколол сцементировавшиеся створки на множество черепков, среди которых тускло блеснул какой-то удлиненный отдаленно напоминавший малый ритуальный жезл.

– На кристалл это не похоже, – сказал Мгал, поднимая тяжелый жезл из черного металла, усеянный всевозможными рычажками и кольцами разных диаметров, снабженный изогнутой, чрезвычайно удобной ребристой рукоятью и похожим на арбалетный спусковым крючком. – Стало быть, мы добыли не что иное, как «символ Силы». Хотя, быть может, я неправильно понял слова Менгера, и это «Сила, охраняющая символ Знания»?

Он покрутил странный жезл в руках, направил его конец на основание арки и нажал на спуск, однако ничего не произошло.

Эмрик тем временем снова взмахнул мечом, в три удара разбил вторую раковину и склонился над осколками.

– Вот он, кристалл Калиместиара! – На ладони Эмрика блеснул прозрачный куб, преломляясь в котором золотисто-зеленый свет, испускаемый Негасимым Холодным огнем, играл всеми оттенками радуги.

– Кристалл – ключ к Сокровищнице Знаний, – повторил Эмрик, всматриваясь в глубину тяжелого прозрачного куба, пронизанного тончайшими металлическими волосками, подобно струнам, натянутым между его ребрами.

Мгал передал Гилю черный жезл и принял из рук Эмрика хрустальный куб. Покрутил перед глазами, разочарованно протянул:

– М-да-а-а… Я ожидал чего-то более эффектного. Если не знать, что кубик этот – ключ к сокровищнице Маронды, то можно принять его за искусно сработанную безделушку. А как тебе этот кристалл? – обратился он к Гилю.

Мальчишка заглянул ему через плечо:

– Да никак. Вот жезл – это вещь, сразу видно.

– Ну и ладно. С ним ты еще наиграешься, а пока пойдем посмотрим на карту древнего мира и будем отсюда выбираться.

Следом за Мгалом Гиль и Эмрик подошли к центральной нише, и северянин, вглядевшись в изломанные металлические линии, сказал:

– Разумеется, Исфатеи на этой карте нет, но, если Угжа не слишком изменила русло, мы сейчас находимся где-то тут. Западнее простираются земли, принадлежавшие некогда государству Юш. На северо-востоке были владения Мондарага, оттуда-то и совершают свои набеги Белые Братья. Сейчас мы находимся в северной части бывшей державы ассунов – Стране Дивных городов, а на юго-востоке от нее некогда располагалось самое большое и могучее государство нашего мира – Уберту. Смотрите, этот золотисто-зеленый камень обозначает местонахождение сокровищницы Маронды.

– Далековато, если идти по суше, да и по Внутреннему морю путь не близкий. – Эмрик с любопытством взглянул на Мгала: – Так ты решил пробираться к Сокровищнице Знаний?

– Я еще ничего не решил. Я не знаю, ходят ли по этому морю корабли, не знаю, что за земли лежат между Исфатеей и сокровищницей Маронды, что за племена и народы обитают на них. Я, честно говоря, даже не знаю, смогут ли принести пользу нашему миру знания древних, и порой мне думается, что мои грезы о Дивных городах – это просто томление по несбывшемуся, которое знакомо, наверное, каждому человеку. Сейчас, когда кристалл Калиместиара у меня в руках, когда сделано дело, замысленное Менгером и казавшееся мне, да и ему тоже, почти невыполнимым, я чувствую смятение и разочарование. – Мгал нахмурился, левая бровь его поползла вверх, широкий лоб избороздили морщины. – Цель оказалась всего лишь средством. Но если в руках ключ и где-то есть шкатулка, хранящая секреты – как сделать сталь тверже, стекло прозрачнее, кожу мягче, как научить человека летать подобно птице и плавать подобно рыбе, слышать и видеть то, что происходит на расстоянии десятков дней пути, – тогда…

– Но сделают ли эти тайны людей счастливее?

– Не знаю. До сих пор я был всего лишь стрелой, пущенной в цель рукой Менгера. Понимаешь, я был уверен, что у нас впереди еще много времени, чтобы поговорить и о кристалле, и о сокровенных знаниях. Но его убили, и мне никогда уже не услышать ответы на все те вопросы, которые хотел я ему задать тогда – их было так много, – и на те, которые возникли у меня теперь и которых со временем становится все больше и больше. Я не сумел защитить и спасти Менгера и потому должен был выполнить его заветное желание – отыскать кристалл. – Мгал поднял хрустальный кубик на уровень глаз и едва ли не с отвращением уставился в его мерцающую глубину. – Что делать с ним, Эмрик? Быть может, достаточно перепрятать его? Быть может, путь наш лежит вовсе не к сокровищнице Маронды? Что скажешь, красноречивый и хитроумный?

– Мне нечего сказать тебе. Я не мудрец и не стремлюсь стать обладателем мудрости древних. Я не верю, что знания их, навлекшие беду на великие государства прошлого, осчастливят нас или наш мир. Но я хорошо представляю, сколько горя они могут принести, если попадут в руки Черных Магов или Белых Братьев, в руки таких людей, как Заруг или Старший караванщик. Ты должен был взять кристалл, чтобы он не достался им, однако, что с ним делать дальше, я не знаю. Уничтожить его я бы не решился, но и идти к сокровищнице Маронды…

– Гиль, а как бы ты поступил с кристаллом?

Мальчишка оторвался от карты, которую он внимательно разглядывал, и повернулся к друзьям:

– Слыхали вы когда-нибудь песню барра о Семи волшебных жемчужинах, Семи чудесных талисманах Самаата, при помощи которых он спас людей от гибели?

– Нет, не слыхали.

– Это женская песня, исполняют ее редко, я сам слышал всего два или три раза, так что не только спеть, даже пересказать точно не смогу. Зато я отчетливо помню ее конец, потому, наверное, что он удивил меня. Там поется, что все Семь волшебных жемчужин, при помощи которых Самаат спас мир, он раздал потом людям, живущим в разных землях, чтобы они берегли их как зеницу ока; и что, если миру снова будет угрожать опасность, он возьмет свои чудесные талисманы у Оберегателей жемчужин для борьбы с грозящим людям злом. Песня старая и местами малопонятная, – зачем Самаату надо было раздавать людям волшебные жемчужины? Но если под жемчужинами понимать кристаллы Калиместиара…

– Кристаллы?!

– Ну да. Смотри-ка, если мы находимся здесь, то оранжевый этот камень вполне может обозначать не город, а древнее святилище, вот это самое, переименованное в храм Дарителя Жизни. И тогда остальные оранжевые камни – тоже святилища, в которых хранятся Семь волшебных жемчужин. Взгляните, я нашел еще шесть камней такого же цвета.

– Менгер допускал, что ключей к сокровищнице было изготовлено несколько, но жители Исфатеи рассказывают, что на склонах Гангози до сих пор стоят руины древнего города. Он-то скорее всего…

– А может, его вот этот камешек обозначает! – не сдавался Гиль.

– Нет, все равно не получается, – покачал головой Мгал. – Посмотри, камень, обозначающий сокровищницу Маронды, вставлен позднее, чем остальные, и под ним нет надписи. Хотя… Погоди-ка, погоди! Может, ты и прав: если кристаллы были переданы в святилища, выстроенные некогда для совершенно иной цели… Храмы, посвященные Вечно Возрождающейся Жизни, имелись, вероятно, и в других государствах и были весьма почитаемы, а это значит…

– Стало быть, древние изготовили семь ключей к сокровищнице Маронды, и добраться до них Черным Магам не так уж трудно. Клянусь Усатой змеей, это мне совсем не нравится! Тогда нам действительно надо попытаться попасть в сокровищницу раньше Магов и воспользоваться древними знаниями, чтобы преградить им путь к ней.

– Но сумеем ли мы этими знаниями воспользоваться? Я едва умею читать…

– А мы с Гилем и вовсе не умеем. Однако думаю, что если хотя бы часть рассказов о сокровищнице Маронды правда, мудрость древних хранится там в доступной для нас форме. Иначе ценность ее будет меньше базарной цены этого кристалла.

– Менгер тоже был уверен в этом. Ну ладно, все это мы еще успеем обсудить, а пока давайте-ка выбираться отсюда. – Мгал в последний раз посмотрел на карту, запоминая расположение древних городов, озер и рек, и, скользнув взглядом по танцующей огненной женщине, вышел из-под арки.

Эмрик последовал за Мгалом, за ним двинулся Гиль, и, как только он вышел из-под арки, за спиной его разлилось золотисто-зеленое сияние. Друзья невольно обернулись: огненный туман вновь заполнял межарочное пространство.

– Прощай, Танцовщица Холодного пламени! – пробормотал Эмрик и зажег свечу.

Гиль оглянулся по сторонам:

– Мгал, может, нам взять с собой несколько золотых посудин? Будет с чем начинать долгий путь, а тут они все равно без пользы пылятся.

– Нет, не гоже нам уподобляться грабителям храмов. Кристалл Калиместиара и черный жезл не принадлежат Берголу, а ритуальные сосуды – собственность рода Амаргеев.

– А мечи? Вы ведь не собираетесь их возвращать? – лукаво спросил чернокожий мальчишка.

– Мечи?.. Хм-м-м… С таким оружием трудно расстаться воину, и мы… Мы возьмем их на время, для охраны своих жизней и кристалла. С копьем, арбалетом или луком мы были бы слишком заметны на улицах Исфатеи, мечи же можно спрятать под плащом, и они не будут видны.

Мгал усмехнулся, подумав, что Солнечный Диск послал ему славных спутников, и шагнул в широкий низкий коридор. Пересек его и, взявшись за округлые, в виде птичьих голов, ручки двери, потянул их на себя.

Створки легко разошлись ему навстречу, в лицо ударил свет солнечного дня, лишь едва пригашенный тенью от нависающего лба здания, поддерживаемого галереей. Северянин полной грудью вдохнул воздух, показавшийся ему особенно свежим после долгого пребывания в пропитанном благовониями и ароматными курениями зале, сделал шаг, другой, чтобы поскорее выбраться на солнце, полыхавшее отчаянным полуденным жаром, и замер.

Из-за ближайшей колонны слева выступил коренастый воин в блестящем панцире, сияющем шлеме с рыжим гребнем и с обнаженным мечом в руках. Следом за ним появился второй, третий… Справа из-за колоннады вышло полдюжины воинов дворцовой гвардии Бергола, а со стороны улочки, ведшей на базар, скорым шагом двигался отряд по меньшей мере из трех десятков рослых стражников.

Мгал и Эмрик разом обнажили мечи – было в угрюмом молчании воинов Бергола что-то не оставлявшее сомнений в их намерениях, да и проникновение в родовой храм строго каралось во всех известных друзьям городах. Случайно ли кто-то увидел, как Мгал и его товарищи пробрались в храм Дарителя Жизни, и поспешил донести об этом блюстителям порядка, или то были козни Заруга – сейчас это не имело значения. Мгновенно оценив обстановку, северянин понял, что единственный их шанс – укрыться в святилище, и, не задумываясь о том, что это даст им в дальнейшем, сорвал с шеи монету Маронды, обернулся и бросил ее Гилю:

– Отворяй двери!

Мальчишка с обезьяньей ловкостью схватил на лету золотой кружок и прыгнул ко входу в храм.

Молча, подобно цепным псам, гвардейцы бросились на друзей, зазвенели мечи. Один из противников Мгала сразу же отпрянул в сторону, плечо его окрасилось кровью. Меч другого, лязгнув, упал на каменные плиты, остальные подались назад, устрашенные столь яростным и удачным отпором, однако Эмрик действовал далеко не так успешно. Великолепный стрелок из лука и арбалета, мечом он владел хуже северянина. Удары его были сильны и точны, но навалившиеся на него воины парировали их без особого труда. Кровь уже в нескольких местах проступила сквозь его одежду, когда Мгал, заметив бедственное положение товарища, обрушился на гвардейцев.

Он колол и рубил с изумительной ловкостью, ухитряясь не только наносить, но и отражать сыпавшиеся со всех сторон удары так, словно на затылке у него была еще пара глаз, и все же ясно было, что долго ему не продержаться. Северянин знал это, когда схватка еще не началась, и ждал лишь секундной передышки, чтобы осуществить свой план, суливший спасение если не ему самому, то хотя бы его друзьям и кристаллу Калиместиара.

С грозным ревом бросаясь из стороны в сторону, он сумел в то же время извлечь из складок плаща хрустальный кубик и, улучив момент, сунул его в руку продолжавшего отбиваться от врагов Эмрика.

– В храм! – рявкнул Мгал хрипло, обрушил меч на панцирь коренастого воина, того самого, что первым появился из-за колонны, и ринулся к воротам святилища.

Утвердившись в распахнутых дверях, Эмрик, невзирая на раны, успешно рубился с прорвавшимся к ним стражником; Мгал был уже в двух-трех шагах от товарища, и казалось, остановить его теперь никому не под силу. Рассыпая удары направо и налево, он был скорее эффектен, чем опасен, и это объяснялось тем, что цель его была не уничтожить противников, а, напугав их, отступить и суметь укрыться в храме. Удивительнее было то, что и гвардейцы как будто не желали его смерти и удары их приносили ему несравнимо меньше вреда, чем могли бы. Причина этому могла быть только одна: нападающие, вероятно, получили приказ взять его живым.

Догадка эта придала Мгалу уверенности, и он пропустил момент, когда один из воинов – круглый, маленький и юркий, как мышь – проскользнул под занесенным над ним мечом и ринулся ему под ноги. Северянин пошатнулся, сделал отчаянную попытку удержать равновесие, но сокрушительный удар, который он едва сумел парировать, окончательно сбил его с ног. Тут же груда тел навалилась на него, кто-то вышиб оружие из рук, кто-то ударил ногой в живот, вцепился в горло…

«Задавят ведь, шерстоморды проклятые!» – подумал Мгал и, теряя сознание, услышал скрежет захлопывающихся бронзовых дверей.

2

Светлый высокий зал был почти пуст: за длинным столом сидело всего пятеро мужчин – Владыка Исфатеи Бергол и его советники, а также две девушки – принцессы из рода Амаргеев.

«Стало быть, Чаг уже успели выкупить у рыкарей», – подумал Мгал с облегчением – смутное чувство вины перед оставленной им в пещере Утерянных голосов девушкой не покидало его даже в дворцовой тюрьме, и присутствие ее здесь показалось ему добрым предзнаменованием.

Остановившись в торце стола и скрестив на груди скованные руки, северянин с любопытством разглядывал собравшихся в зале. Советники и дочери Бергола тоже смотрели на него с нескрываемым интересом. Судя по всему, они только что отобедали – со стола, застеленного белой скатертью, испятнанной кое-где вином и жирными подливками, расторопные служанки успели уже убрать блюда с остатками трапезы и теперь ловко расставляли между высокими серебряными кувшинами и кубками вазочки со сластями и ажурные корзинки с ярко горящими апельсинами, лимонами, персиками, грушами и гранатами. Над фруктами, источавшими аромат, от которого у голодного северянина, несколько дней питавшегося исключительно лепешками, желудок подступал к горлу, вились мухи и пчелы. Сидящие за столом отмахивались от них пестрыми веерами.

Наконец бесшумно снующие служанки удалились из зала, и Владыка Исфатеи, вдоволь насмотревшись на своего пленника, потребовал:

– Расскажи, как очутился ты в родовом храме Амаргеев. Что привело тебя туда, что побудило нарушить запрет на его посещение.

Бергол – тучный пожилой мужчина с низким лбом, коротким толстым носом и обвисшими щеками – очень походил на свою старшую дочь, и, если бы не умный, хитрый блеск маленьких бегающих глазок его, Мгал, пожалуй, удивился бы, как удается этому сонному борову в кричаще-ярких одеждах, столь долгие годы управляя Исфатеей, снискать если не любовь, то уважение своих подданных. Правда, в мирное время титул Владыки города значил не слишком много, и уважение, с которым горожане относились к Берголу, вызвано было не столько его мудрым правлением, сколько тем, что он слыл самым богатым купцом Исфатеи и Кундалага.

– Я охотник, – начал Мгал, – родился у подножия Облачных гор и забрался так далеко на юг, привлеченный рассказами и преданиями о Дивных городах. Более полугода жил я в богатых дичью окрестностях Исфатеи с двумя товарищами, лишившимися по воле Небесного Отца крова и родных. Случайно довелось нам стать свидетелями того, как дерзкие оборванцы захватили старшую принцессу из рода Амаргеев…

– Понятно, – прервал Бергол северянина низким Утробным голосом. – Дальнейшее нам известно из рассказа принцессы Чаг. Вы слышали ее разговор с одним из рыкарей и решили посмотреть, что представляет собой наше родовое святилище, так? Но откуда у вас взялась монета Маронды?

– Это талисман моей матери, и раньше я никогда не подозревал…

– Я предупреждал, что он будет все отрицать, – неожиданно подал голос моложавый широкоплечий мужчина, сидевший по правую руку от Бергола. – Отдайте его мне, и я скоро буду знать всю правду.

– Правду? – переспросил Бергол со странной интонацией в голосе. – Боюсь, что ты, мастер Донгам, сумеешь вытянуть из него нечто большее, чем голая правда.

Остальные советники – и, насколько Мгалу было известно, богатейшие торговые люди Исфатеи – зашевелились, заерзали на своих тяжелых стульях, тревожно посматривая на Донгама – единственного среди них светловолосого человека с невозмутимым лицом и твердым взглядом прирожденного бойца.

– Всем известно, что Черные Маги давно подбираются к кристаллу Калиместиара, и едва ли можно считать появление этого «охотника» в храме Амайгерассы простой случайностью.

– Чш-с-с-с… – по-змеиному зашипел советник с морщинистым обезьяньим личиком. – Он не должен слышать…

– Он не может не знать, что кристалл и Жезл Силы похищены. Раковины-хранительницы разбиты, случилось то, что я и предсказывал, и теперь поздно секретничать.

Донгам говорил совершенно бесстрастно, и все же Мгалу послышалась в его словах глубоко упрятанная насмешка и почудилось что-то снисходительно-покровительственное, что проскакивает порой в речи взрослого, которому приходится разговаривать с упрямым младенцем. Отметив это как нечто подлежащее осмыслению в дальнейшем, Мгал сосредоточился на главном: стражники и гвардейцы Бергола проникли в святилище, но кристалла там не нашли. Не обнаружили они и Эмрика с Гилем, иначе зачем бы его вызывали на этот странный допрос.

– Я не думаю, чтобы наш «охотник» знал, где находятся сейчас его товарищи. – Бергол скользнул по северянину равнодушным взглядом.

Ага! После первого же обмена репликами Владыки Исфатеи и Донгама у Мгала создалось впечатление, что участь его уже решена Берголом и привели его сюда не затем, чтобы получить какие-то сведения, а для чего-то совсем иного.

– Не имею ни малейшего представления о том, где могут быть сейчас мои товарищи, – подтвердил северянин, нисколько не лукавя. – Только из вашего разговора я и узнал, что им удалось благополучно покинуть храм Дарителя Жизни.

Бергол и обезьянолицый понимающе переглянулись.

– И все же я хотел бы допросить пленника по-своему, – сообщил Донгам, поглядывая на свои ухоженные ногти. – Судьба кристалла и Жезла Силы важнее старых предрассудков.

– Имейте в виду, что, если бы ему нужна была тайна святилища, он не стал бы пытаться выручить Чаг, – вмешалась младшая дочь Бергола, не промолвившая до этого ни слова, и Мгал в первый раз посмотрел на нее с невольной симпатией.

Высокая, крепкого сложения, девушка эта унаследовала внешность матери, считавшейся в свое время одной из красивейших женщин города. Правильный овал лица, точеный носик, длинные брови, маленький чувственный рот и голубые глаза, столь нехарактерные для жителей юга, ничем не напоминали черты Бергола, что и послужило основанием для распространения слухов о том, что Владыка Исфатеи вовсе не является ее отцом. Слухов тем более упорных, что супруга Бергола уже много лет была в немилости и проживала у своих родичей в отдаленном поместье, находившемся ближе к Кундалагу, чем к Исфатее.

– Да, да, он не стал бы выручать принцессу Чаг, я уже приводил мастеру Донгаму этот довод. К тому же монеты Маронды никто у ювелиров в последнее время не спрашивал, я навел справки, – вступил в разговор еще один советник с опухшим, словно искусанным осами, лицом.

– Ну, это еще ни о чем не говорит. Ювелиры ваши – народ тертый.

– Позволено ли мне будет узнать, почему мастер Донгам просил стянуть городских стражников к храму именно в тот день, когда в святилище проникли злоумышленники? – вкрадчиво спросила младшая из принцесс, и Мгалу показалось, что во взгляде ее, украдкой брошенном на него, мелькнуло сочувствие. – Была ли столь сильная тревога за кристалл внушена мастеру Донгаму Небесным Отцом, или, обращаясь к Владыке Исфатеи с просьбой выслать стражников и окружить святилище гвардейцами, он руководствовался сведениями из других источников?

– Батигар! – одернул дочь Бергол, и та кротко опустила густые ресницы под его свирепым взглядом.

«Жабья слюна! – внутренне ахнул Мгал. – Да ведь если девчонка права и Заруг связан с этим светловолосым… Тут идет какая-то тайная возня, смысл которой я уловить не могу, но и без того ясно, что, похитив кристалл, мы так здорово расшевелили это болото, что зашипел разом весь гадюшник! Ай да Менгер!»

– Отдайте его мне, и к утру все станет ясно, – терпеливо повторил Донгам.

– Он хотел спасти меня от рыкарей, – тяжеловесно, ни к кому не обращаясь, сказала Чаг, не отрывая взгляда от ажурной корзинки с фруктами, и вдруг, неожиданно для всех, прерывающимся от бешенства голосом добавила: – А тебя, пыточных дел мастер, я когда-нибудь сама…

В следующий момент Чаг поднялась во весь свой немалый рост и, придерживая тяжелый меч у бедра, широким шагом двинулась из зала.

– Кхе-гм!.. – произнес Бергол и покосился на Донгама, продолжавшего с безмятежным видом разглядывать свои ногти. – Прошу извинить мою дочь, она несколько погорячилась. Однако я не могу не считаться с ее чувствами, да и традиция…

– Владыки Норгона и Манна тоже пренебрегали мудрыми советами. Это были богатые и гордые люди. Где теперь их гордость, где богатство? Где они сами?

Слова Донгама повисли в тишине, только мухи и пчелы продолжали беспечально жужжать, кружа над фруктами, бессовестно пользуясь тем, что веера застыли в руках окаменевших людей.

«Норгон, Манн?.. Ба, да уж не о захваченных ли Белым Братством городах упомянул светловолосый?» – Мысли Мгала неслись вскачь, ему даже померещилось, что он улавливает какие-то тайные пружины этого странного разговора, который, видимо, неспроста затеял при нем Владыка Исфатеи. Но зачем, для чего? За кого он его принимает?..

Бергол между тем потянулся к ажурной корзинке с фруктами, выбрал громадную грушу и вонзил в нее зубы. Сладкий сок потек по его жирным волосатым пальцам, унизанным драгоценными перстнями. Некоторое время в зале слышалось лишь смачное чавканье Владыки Исфатеи, потом наконец прозвучали слова, подводящие итог бессвязному, на взгляд непосвященного, разговору:

– О чем, собственно, спор, мастер Донгам? Бери моих гвардейцев, а если надо, то и городских стражников прихвати и перетряси с ними всю Исфатею, вместе с окрестностями. Найдешь кристалл – будет твоим, мне он уже вот где сидит. – Бергол провел ребром ладони по горлу. – Но охотника этого я тебе не отдам. Во-первых, за него просят мои дочери, а во-вторых, я не желаю нарушать традиции. Уже много десятилетий в городе не казнили и не пытали в открытую ни одного человека, и, я надеюсь, мое правление не будет исключением.

Владыка Исфатеи поглядел в неподвижное, словно маска, лицо Донгама и закончил с усмешкой на устах.

– Охотника этого, так же как и других преступивших наши законы, мы отправим в недра Гангози. Пусть испытают судьбу. Надеюсь, тебя это устроит, мастер Донгам?

– Вполне, – с поклоном согласился странный советник. И вновь почудилось Мгалу в его бесстрастном голосе что-то снисходительное, как будто взрослый сделал вид, что не видит, как малыш жульничает при игре в камешки.

– Благодари Владыку Исфатеи за великую милость, охотник! – громко и с видимым облегчением возгласил косоглазый юноша, делая северянину знак поклониться.

Мгал пожал плечами:

– Я плохо знаю ваши обычаи, но все же благодарю Владыку Исфатеи за то, что он, как вы считаете, милостиво отнесся ко мне.

Косоглазый постучал двузубой вилкой о кубок; услышав за спиной скрип открывающейся двери и тяжкую поступь стражи, Мгал отвернулся от стола.

Он был уже на пороге, когда ушей его достиг полнозвучный голос принцессы Батигар:

– Охотник, если хочешь спасти голову, не обнажай меч в недрах Гангози!

Глава третья
Осужденные

1

После мрака тюремной камеры свет солнечного дня показался Мгалу нестерпимо ярким. Глаза его слезились, ноги слегка тряслись от голода, и он не мог как следует рассмотреть своих товарищей по несчастью, пока стража вела их по людным, залитым солнцем улицам на базарную площадь. Здесь, под специально установленным навесом, им позволили перевести дух, дали воды, свежих лепешек и горячего бульона, после чего всех пятерых вывели на высокий помост, с которого глашатаи объявляли обычно городские указы, и зачитали приговор.

Двух грабителей храмов – Плосконосого и Вислоухого, настоящие свои имена они назвать отказались; рыкаря Готоро, причастного к похищению принцессы Чаг; Дагни – женщину, убившую в припадке ревности своего мужа, и Мгала-северянина, проникшего в родовое святилище Амаргеев, Городской совет присудил к смертной казни. Однако Владыка Исфатеи – да продлит Небесный Отец дни его жизни! – заменил казнь через отсечение головы отправкой осужденных в недра Гангози, где, проявив чудеса храбрости в борьбе с кротолюдами, мерзкими тварями, постоянно нападающими на рудокопов в старых серебряных шахтах, они могут завоевать себе жизнь и свободу. Если Небесный Отец будет милостив к преступникам и позволит им выбраться из недр Гангози, совершенное ими зло предадут забвению, а сами они вольны будут беспрепятственно идти в любом выбранном направлении, но возвращение в Исфатею запрещено им под страхом безотлагательной казни, отмене не подлежащей.

В то время как толпа у помоста громкими криками выражала свой восторг по поводу мягкосердечного решения Владыки Исфатеи, Мгал, в голове которого после непродолжительного отдыха и угощения, приготовленного сердобольными горожанами, немного прояснилось, оглядел своих мрачно молчавших товарищей. Внешность Вислоухого и Плосконосого соответствовала их прозвищам, это были типичные громилы, готовые не задумываясь зарезать родную мать. Готоро – плечистый малый лет тридцати с небольшим – производил впечатление простодушного деревенского парня, и северянину показалось, что прежде он действительно видел его среди рыкарей. Дагни – молодая женщина с фигурой борца и руками молотобойца – мало чем отличалась от большинства женщин Исфатеи, вынужденных заниматься тяжелым трудом, и, глядя на ее флегматичное лицо, Мгал подумал, что надо было, верно, приложить немало усилий и изобретательности, чтобы разбудить ревность в этом ко всему безучастном существе, которое столь рано превратилось в покорное вьючное животное.

Удовлетворив первое любопытство, северянин окинул внимательным взглядом базарную площадь и убедился, что если Эмрику с Гилем и правда удалось улизнуть из храма Амайгерассы и они намереваются помочь ему сбежать из-под стражи, то здесь любая попытка освободить его обречена на провал – слишком много вокруг охраны. Мгал не сомневался, что, оказавшись на свободе, друзья сделают все возможное, чтобы выручить его, сам же он, закованный в крепкие железные кандалы, мог пока лишь запастись терпением и возложить надежды на счастливое стечение обстоятельств, которое позволило бы ему совершить побег на пути к Гангози.

Приговор был дочитан до конца, толпа на площади наоралась вдоволь, преступники подобрали лепешки, куски жареного мяса и фрукты, брошенные на помост щедрыми горожанами; стражники незаметно подгребли к себе медные полуганы и четвертушки, справедливо рассудив, что приговоренным они теперь едва ли понадобятся. Повинуясь косоглазому юноше-церемониймейстеру, из боковой улочки выдвинулся, сверкая на солнце начищенными доспехами и обнаженными мечами отряд гвардейцев Бергола, которому поручено было вывести осужденных из Исфатеи.

Сначала преступников, окруженных со всех сторон рослыми, прекрасно вооруженными гвардейцами с приметными огненно-рыжими плюмажами на медных шлемах сопровождало несколько десятков любопытных, но к тому времени, как отряд подошел к окраине города, лишь дюжина босоногих, коричневых от загара мальчишек бежала следом, отчаянно пыля и громко визжа от избытка чувств. Городской совет выносил приговор не чаще чем раз в полгода, и дни эти, черные для осужденных, становились знаменательными событиями для всех прочих законопослушных горожан.

У северных ворот отряд гвардейцев остановился и после обмена паролями передал осужденных верховой полусотне, которая должна была доставить их к Гангози и осуществить приговор, спустив преступников в ее недра. Мгала и его спутников усадили на приготовленных лошадей, пристегнув кандалы к седлам и соединив цепями со скачущими по бокам воинами, после чего полусотня выехала за городские ворота и двинулась на запад, взбираясь все выше и выше по юго-восточному склону горы-великана.

День начал клониться к вечеру, солнце пекло нещадно, и вскоре гвардейцы один за другим стали стаскивать свои великолепные шлемы и накручивать на головы белые тряпицы. Старая дорога, ведущая на вершину горы, петляла и кружила между красно-коричневыми утесами, копыта лошадей поднимали облачка едкой, колкой пыли, от которой першило в горле и ужасно чесалось все тело. Потные и хмурые люди ехали молча, с завистью поглядывая на раскинувшийся внизу город, где было много зелени, много тени и где чуть не на каждом перекрестке журчали питьевые фонтанчики и бежали по дну арыков потоки воды, в которых уставший путник мог омыть утомленные, горящие от долгой ходьбы ноги.

Зноем и потом истек час, а после и два часа мерной, изматывающей скачки – и Исфатея исчезла. Не разглядеть стало даже мазанок и чахлых огородов ремесленников, которых нужда заставляла селиться на краю города, за крепостными стенами на склонах Гангози. Зато все чаще начали попадаться ветхие деревянные навесы и вышки, длинные, на три-четыре дюжины человек, дощатые хижины, обнесенные хлипкими плетнями.

– Заброшенные поселения рудокопов, – лаконично ответил на вопрос Мгала воин, скакавший по левую руку, и замолчал, то ли не желая, то ли не будучи в состоянии продолжать разговор.

Кое-где на заборах висели выцветшие куски ткани, виднелись насаженные на колья глиняные и деревянные миски и корчаги, вился бледный от солнечных лучей дымок далекого костра. В некоторых шахтах, очевидно, рудокопы продолжали свою работу, но беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что рудное дело пришло в упадок, и оставалось только изумляться, как это Исфатее до сих пор удается поддерживать славу Серебряного города. Если верить базарным толкам, караваны с драгоценным металлом по-прежнему регулярно отправлялись отсюда в другие города, и, по слухам, немалая толика серебра в них принадлежала Берголу. В каких заповедных шахтах добывал его хитрый и умный Владыка Исфатеи? Владыка, которому почему-то приходилось заигрывать с одним из своих советников, с неким мастером Донгамом, не бывшим даже купцом и тем не менее пользующимся явным влиянием при дворе Бергола…

Звякнув цепями, Мгал машинально потянулся почесать давно не бритый подбородок. Мысли его сами собой вернулись к Городскому совету, на котором он присутствовал не то в качестве подсудимого, не то в качестве тайного посланника, до которого Владыка Исфатеи желал довести некоторые сведения. Трое суток, прошедших после совета, ломал северянин голову над тем, каков же истинный смысл услышанного им, и постепенно пришел к довольно любопытным выводам. Если бы его не морили голодом и не поили тухлой водой, он, без сомнения, сумел бы придумать, как наилучшим образом использовать свои догадки. Может быть, и сейчас было еще не поздно, но проклятая жара и нестерпимый зуд во всем теле не давали ему сосредоточиться…

Мгал мотнул головой, пытаясь стряхнуть застилавший глаза пот, и с облегчением вздохнул: отряд въезжал в широкую полосу тени, отбрасываемую утесом, похожим на поднятый к небу огромный кулак. Следом за северянином облегченно вздохнул гвардеец, ехавший слева; воин справа потянулся за флягой, и тут спереди донесся зычный голос командира полусотни:

– Привал! Подъем продолжим, когда солнце зайдет.

2

Весь вечер отряд, конвоировавший преступников, поднимался на Гангози и лишь глубокой ночью достиг расщелины, в которую утром гвардейцы должны были спустить осужденных. С заходом солнца пришла благословенная прохлада, лица людей прояснились, послышались шутки, воины начали обмениваться впечатлениями прошедшего дня. Вскоре, однако, прохлада сменилась холодом, гвардейцы стали доставать форменные плащи, а когда отряд наконец остановился на ночевку, Мгал почувствовал, что еще до встречи с кротолюдами рискует умереть от холода.

– Что же, мы так и будем всю ночь дрожать? – обратился он к одному из сопровождавших его воинов, тщетно пытаясь поплотнее укутаться в свою донельзя истертую меховую безрукавку.

– Для костров здесь нет топлива, к тому же мы вступили во владения кротолюдов, а они не любят огня, – ответствовал тот, зябко заворачиваясь в плащ, но не выпуская при этом конца цепи, прикрепленной к кандалам северянина.

– М-да-а-а… Предпочел бы провести последнюю ночь в более уютной обстановке, – проворчал Мгал, лязгая зубами и искоса поглядывая на гвардейцев, расседлывающих лошадей. За весь день ему не представилось ни малейшей возможности для побега, конвоиры проявляли чудеса бдительности, и северянин начал всерьез опасаться, что они получили самые строгие распоряжения и избежать подземелий Гангози ему не удастся.

На ночевку отряд расположился на круглой каменистой площадке, укрытой от ветра мощными спинами утесов. После непродолжительной суеты, всегда возникающей при остановке на ночлег значительной группы людей – суеты тем более обидной, что использовать ее в своих целях Мгал не мог, поскольку двое гвардейцев застыли по обеим сторонам от его коня, – мало-мальский порядок все же установился. Лошадей отвели в овражек, где из потрескавшейся земли торчали иссушенные солнцем стебельки трав; осужденных согнали в центр круглой площадки, а затем подъехавший к северянину командир полусотни лично отомкнул его кандалы от седла. На миг Мгал ощутил некое подобие свободы, но дарована она ему была исключительно для того, чтобы он мог спешиться и присоединиться к своим товарищам по несчастью, – караульщики занялись своими делами, только когда цепи его были прикреплены к кандалам Готоро и Плосконосого.

Несмотря на мрачное пророчество сопровождавшего Мгала воина, откуда-то, словно по волшебству, появились аккуратные деревянные поленца и брикеты кизяка. Повинуясь распоряжениям командира полусотни – кряжистого молчаливого воина средних лет с морщинистым лицом и белыми от седины висками, – Вислоухий и Плосконосый ловко развели небольшой костерок, вокруг которого, скованные единой цепью, расположились осужденные.

Разложенный больше для надзора за приговоренными, чем для обогрева, костер тем не менее сразу стал сердцем импровизированного лагеря. Подшучивая над тем, что лучшие места вечно достаются бездельникам, гвардейцы, за исключением десятка часовых, принялись рассаживаться поблизости. Из седельных сумок была извлечена домашняя снедь и фляги с холодным, но удивительно душистым нагыром.

Под большими, низкими и ясными звездами темной холодной ночью все люди чувствуют себя немного братьями, и нет ничего удивительного в том, что, выпив, как водится, за процветание родного города и здоровье его Владыки, конвоиры подняли фляги за удачу осужденных, за то, чтобы те сумели отстоять свои жизни в битве с кротолюдами и невредимыми выбрались из недр Гангози. Здравицу приняли единодушно, и десятки фляг потянулись к приговоренным.

– Пейте и ешьте, набирайтесь сил, и да пребудет с вами милость Небесного Отца, Дарителя Жизни! – наперебой желали гвардейцы своим поднадзорным, протягивая им лепешки, яблоки, ломти вяленой дыни и куски жесткого сушеного мяса.

Не принять то, что предложено от чистого сердца, – обидеть дающего, и Мгал с товарищами ели и пили за десятерых, пока не почувствовали, что более ни крошки, ни капли вместить не могут. Вислоухий и Готоро принялись негромко похрапывать; устраивая поудобнее седла под головы и кутаясь в плащи, отходили ко сну намаявшиеся за день гвардейцы. Только пять или шесть воинов, видя, что Мгал, Плосконосый и Дагни спать не собираются, придвинулись поближе к огню, и разговор, начавшийся с рассказа северянина о краях, где он родился и странствовал, постепенно перешел на дела южан и, как и следовало ожидать, в конце концов коснулся горы-великана и странных тварей, обитающих в ее недрах.

– Видать-то их никто давненько уже не видал, но, говорят, что похожи эти существа на маленьких, покрытых густой шерстью человечков с желтыми, видящими даже в кромешной тьме глазами, кривыми ногами и цепкими руками. И живут они в Гангози будто бы с незапамятных времен, потому и гору эту люди испокон веку стороной обходят. Никто по доброй воле на нее не поднимется. Разве что рудокопы… Но и те больше по нужде в старые штольни забирались, чтобы семьи свои прокормить, – начал пожилой воин, руки и голова которого были испещрены шрамами и рубцами, свидетельствовавшими о том, что участвовал он едва ли не во всех междоусобицах, вспыхивавших между Исфатеей и другими городами, особенно Кундалагом. – Однако теперь и рудокопов в Гангози никакими посулами не заманишь, слыхал я, ушла их братия от греха подальше в Оловянный лог.

– Но кто-то же здесь трудится? Видно было, когда мы проезжали, что не все шахты покинуты, а? – спросил Мгал, вспомнив длинные дощатые хижины, миски и корчаги на кольях, тряпье на ветхих плетнях.

– Ковыряют еще иные смельчаки гору, – может, заклятье какое от кротолюдов знают, а может, долговые расписки отрабатывают, – неохотно признал старый воин. – Только сам посуди, много ли они серебра добыть могут, подневольные люди?

– Откуда же тогда оно берется? Прежними запасами, что ли, купцы торгуют, последнее распродают?

– Кто последнее, а кто и по-другому драгоценный металл получать наловчился. Слухи вот ходят, будто мастер Донгам из обычной глины его вываривать умеет.

– У кого язык без костей, тот и не такое нарасскажет!

– Ах вот оно что… Ну а чем рудокопы кротолюдам-то этим мешают? Серебро, что ли, не поделить или лазы подземные?

– Да нет, тут другое – кротолюды ведь людей не убивают. Они их похищают, в гору утаскивают и там уж у себя, пожирают. И не одних рудокопов, кстати. Вот лет семьдесят назад, например, пришли из западных степей лошадники – то ли мор у них приключился, то ли еще что, ну и решили они здесь обосноваться, – поселились по ту сторону горы, на лесистом склоне. Предупреждали их, что нехорошее место выбрали, так не послушались. С тех пор о них ни слуху ни духу…

– Может, они и нынче там живут припеваючи, никто ж проверять не ходил! – прервал старого воина гвардеец с черными, лихо закрученными усиками.

– Оно конечно, да ведь не бывает так, чтобы сосед о соседе семьдесят лет слыхом не слыхивал. Соли, меди, железа, еще чего – должно же им занадобиться, верно я говорю? Ан нет. Вот и выходит, что пожрали их кротолюды.

Сидящие у костра переглядывались, напряженно и опасливо всматриваясь в обступившую со всех сторон тьму. Руки сами собой потянулись к амулетам, зачертили в воздухе охранительные знаки.

– Пропадают люди, ох пропадают… – промолвил один из гвардейцев испуганным шепотом. – У меня братан, кузнец, ушел за сырец-травой на гору – сколько поколений ею на восточных отрогах запасались, для закалки стали первое средство, – так до сих пор по нему вдова убивается. А прошло уж лет восемь-девять.

– У меня вот тоже пяток лет назад поручники в этих местах сгинули, – подал голос Плосконосый. – Проведали, что тут где-то древний город прежде был, и айда сюда. Я тогда порубанный лежал, не то б тоже с ними увязался.

– Верно говорят – от судьбы не уйдешь. Не в тот раз, так в этот с кротолюдами свидишься.

– А возвращаются ли когда те, кого в недра Гангози спускают, или не бывало такого? – спросила Дагни, все это время безучастно теребившая подол застиранной юбки.

– Так ведь это как сказать, – снова вступил в разговор пожилой воин. – Обратно в Исфатею-то им пути нет, а одного видали вроде не то в Хануге, не то в Эостре.

– Как же кротолюды живут под землей, как дышат? В старых, шахтах обосновались или сами ходы копают?

– Сказывают, целый город там кротовый отрыт. Норы, норы, вся гора будто сыр прогрызена, а дышат… Дышат они, как люди, питаются корешками, жуками всякими, червяками, человечинкой, если попадется, не брезгуют. Детишек же своих в яйцах откладывают, будто птицы или змеи.

– А мне говорили – они, как свиньи, по дюжине за раз кротолюдиков приносят.

– Если за раз столько, их и не прокормить, не может такого быть!

– Коли не все выживают – может. И людей они похищают, потому как детенышей их человечьей кровью выкармливать надо. Им наша кровь заместо молока материнского – знай соси из живого, вот и не убивают на месте-то.

– Ох изверги! – ахнула Дагни. – Да как же Небесный Отец таких злыдней терпит, зачем создал?

– Об этом разное говорят. Будто и не создавал их Даритель Жизни вовсе, а сами они, как черви в гнилом мясе, в горе этой завелись.

– Нет, нет, истинно их Отец Небесный сотворил. Для охраны серебра, людям корыстным для устрашения.

– А мне вот старый книгочей рассказывал, что некогда в горе этой построен был Заморскими Колдунами подземный город, – вмешался в разговор неслышно подошедший после обхода часовых командир полусотни. – Будто множество всяких городов и замков они на нашем материке заложили и творили в них всевозможные злодейства. А как наслал Небесный Отец на Землю Колдунов Великое Внешнее море да покончил с ними, так и принялся искоренять их потомков и последышей. Кого как покарал, а тех, что в Гангози схоронились, в кротолюдов превратил.

– Может, так оно и было, – потупил глаза пожилой воин, – но все ж не перемерли кротолюды, а, напротив, силу забрали. Мало того что людям с ними не сладить – ушли рудокопы-то из Гангози, – так, говорят, твари эти даже вишу – подземных зверей – приручить сумели. Разводят стадами, и ездят на них, и доят их, и на мясо забивают.

– Тебя послушать…

– Что же это за звери такие? Слышал я на севере про вишу, но уж больно чудные истории.

– Звери это огромные, в почве живущие. Роют они рогами ходы и тоннели, открывают ключи, очищают источники подземные и тем самым наполняют реки и озера водой. Роста они громадного и зовутся «мышами, которые прячутся», потому как если выберутся на поверхность земли погожим днем, тут же от солнечных лучей и издохнут.

– Ох и силен ты, Рагул, сказки сказывать! – засмеялся командир полусотни, хлопая пожилого воина по плечу. – Всю ночь небылицы готов плести! Однако время позднее, пора на покой.

– Эти сказки бывалые люди сказывали, так что правды в них больше вымысла! Но время, и верно, позднее, – ворчливо согласился Рагул, подымаясь от костра. Начали расходиться и остальные гвардейцы.

– «На покой пора»! – повторил Мгал сердито, пытаясь поудобнее устроиться у едва теплящегося костерка. – Боюсь, как бы завтра кое-кому из нас навеки не упокоиться!

Услышанные им разговоры о кротолюдах не обнадеживали, и заснул северянин с самыми скверными предчувствиями, причем больше всего тревожили его слова Батигар о том, что он не должен обнажать меч в недрах Гангози.

3

Когда Мгал проснулся, солнце уже осветило верхушки утесов, но круглая каменистая площадка, на которой отряд провел ночь, была еще погружена в предутренний сумрак.

– Подъем! – вторично воззвал командир полусотни, и пронзительный звук рожка разбудил далекое многоголосое эхо.

– Эк ведь ему не спится! – Плосконосый выругался и сплюнул в погасший костер.

Мгал промолчал. Глядя на далекую вершину Гангози, темно-лиловым силуэтом выделявшуюся на фоне рассветного неба, он вспоминал мать, Менгера, приютившего его после перехода через Орлиный перевал кузнеца-дголя, Эмрика и Гиля. Как-то они там? Какая судьба ждет их и какую роль сыграет в ней кристалл Калиместиара? Короткая жизнь близится к концу, а жаль, он только-только начал входить во вкус…

Освеженные сном, гвардейцы собрались вокруг командира в ожидании приказаний, при этом большинство из них старались не встречаться взглядами с осужденными. Какие бы преступления те ни совершили, они все же люди, и перспектива отдать их на растерзание мерзким подземным тварям воинов не радовала. Командир полусотни, верно, угадал настроение гвардейцев и, чтобы не дать разгореться их сочувствию к приговоренным, решил поторопиться с приведением приговора в исполнение.

– Настало время совершить то, ради чего мы сюда пришли, – начал он хриплым от утренней прохлады голосом. – Бургок, возьми трех человек из своего десятка, укрепите веревки на краю расщелины и проследите, чтобы они были достаточно длинными. Леонгир и кто-нибудь еще с ним – принесите мечи для осужденных, факелы и огниво. А ты, Рагул, позаботься о еде и воде да пригляди, чтобы сменили караульных, задали лошадям корм и свели их к ручью. – Отдав еще несколько распоряжений, командир отряда обернулся к приговоренным: – Не взыщите, но мешкать нам недосуг, к вечеру мы должны быть в Исфатее. Поедите на дне расщелины, вместе с мечами и факелами мы спустим вам кое-какую снедь и бурдюк с водой. Вам-то все равно, где закусывать, а нам до жары надо преодолеть хотя бы треть пути к городу.

– Конечно, скакать по такой, как вчера, жаре – одно мучение, – простодушно подтвердила Дагни.

Командир полусотни благодарно улыбнулся ей и, неуклюже переваливаясь, стал подниматься по едва заметной тропинке между утесами. Осужденные, в окружении гвардейцев молча двинулись за ним.

Расщелина, на краю которой Бургок и его расторопные помощники уже успели закрепить веревки, представляла собой широкое и длинное ущелье, пересекавшее Гангози с юга на северо-восток и тянувшееся в обоих направлениях, насколько хватало глаз. Отвесные стены его исчезали в густом сизо-сером тумане, из которого тут и там вздымались узкие и острые, как кинжалы, блестевшие от росы вершины скал. Определить глубину ущелья не было никакой возможности, однако Мгал отметил, что веревки достигали в длину по меньшей мере полторы сотни шагов каждая.

– Ну что ж, все готово, – проговорил командир отряда, внимательно осмотрев крепления веревок и сложенные на краю расщелины узлы. – Никто из нас не знает наверное, что ждет вас внизу. Мы не можем дать совет, в каком направлении лучше двигаться, и потому нам, перед тем как выполнить свой долг, остается лишь еще раз пожелать вам удачи. Кто хочет первым начать спуск?

– Я, – сказал Плосконосый и сделал шаг вперед.

Грабитель храмов подождал, пока гвардейцы отсоединят его от цепи, сковывающей остальных осужденных, и проденут под мышки веревочную петлю, после чего с легким недоумением спросил:

– Вы что же, так и будете спускать меня в кандалах?

– Да. Ключ от них ты возьмешь в свертке с едой. Мы пришлем его последним. Есть у тебя какие-нибудь пожелания или поручения?

– Глоток нагыра, если можно. Кротолюды-то меня им вряд ли попотчуют, – криво ухмыльнулся Плосконосый.

– Возьми мою флягу, – предложил один из гвардейцев.

– Спасибо, друг, но это уже лишнее. – Плосконосый сделал несколько больших глотков и осипшим голосом скомандовал: – Давай, ребята, опускай!

Голова его скрылась в расщелине, и четверо воинов, упершись ногами в выступ скалы, начали медленно травить веревку. Все затаили дыхание, однако не успели гвардейцы отдать и четверть расчетной длины, как веревка вдруг резко дернулась и обвисла. Снизу донесся затихающий крик и глухой удар.

– В чем дело? Что это?! Что случилось?

Воины рывками стали выбирать веревку, а командир полусотни, жутко осклабившись, предупредил:

– Бургок, если веревка была гнилая, следующим в расщелину отправишься ты!

Воин, ответственный за длину, прочность и крепление веревок, побледнел – слова командира, как правило, не расходились с делом – и заплетающимся языком прошептал:

– Клянусь, веревка была совершенно целой!

– Обрезана, обрезана! – в один голос закричали его товарищи, едва конец веревки показался над краем расщелины. – Плосконосый не захотел достаться на обед кротолюдам и сам перерезал ее!

– Обломок кинжала, спрятанный в лохмотьях, избавил его от страхов и приблизил вечный покой, – заметил пожилой воин. – Он решил обмануть судьбу и во второй раз избегнуть встречи с кротолюдами. Встречи он избежал, но вот удалось ли ему при этом обмануть судьбу?

– Это ты дал ему нож, Рагул? – Лицо командира полусотни потемнело от прилива крови.

– Как можно?! – притворно изумился Рагул и мгновением позже спокойно признался: – Да, я. Быть может, ты и меня собираешься отправить в расщелину?

Командир отряда стиснул кулаки и отвернулся, а когда гвардейцы и осужденные вновь смогли увидеть его лицо, на нем не было заметно и тени волнения.

– Кто следующий?

Готоро исчез в расщелине без лишних слов, попросив напоследок, чтобы гвардейцы не мешкали со спуском мечей. Следом за ним в веревочную петлю залез Вислоухий и, прихватив флягу, которую не пожелал взять с собой Плосконосый, скрылся в туманной глубине.

Оба благополучно достигли дна и отцепили веревки. Наступила очередь Дагни и Мгала, причем женщина пожелала, чтобы ей предварительно завязали глаза какой-нибудь тряпицей, поскольку она с детства боится высоты.

– Ты остался последним, – обратился командир отряда к северянину. – Что мы можем сделать для тебя?

Мгал помедлил в нерешительности, потом подал знак «спускайте». Командир полусотни поднял руку в прощальном приветствии, и северянин ощутил запоздалую симпатию и сочувствие к этому человеку, вынужденному выполнять противные его натуре приказы.

В следующие мгновения перед глазами его заскользила влажная буро-голубая поверхность скалы в черных и рыжих потеках, исчерченная сетью трещин, покрытая пятнами грязно-зеленого лишайника. Затем его развернуло лицом к центру расщелины, и он, словно в серебристо-серый кисель, погрузился в пелену плотного тумана.

Сначала Мгалу показалось, что он вот-вот захлебнется, в глазах потемнело, в висках забухали тяжкие молоты, но удушье тут же прошло. Полосатый, похожий на слоеный пирог туман начал редеть. Мгал ударился локтем о какой-то выступ и услышал предостерегающий крик:

– Подожми ноги!

Северянин последовал совету и пружинисто опустился на широкий каменный уступ, где уже стояло трое осужденных.

– С прибытием! – весело приветствовал его Вислоухий, помогая освободиться от веревочной петли. – Все в сборе, теперь подождем, пока нам спустят факелы и прочее обещанное добро.

– Подождем, – согласился Мгал и, чтобы проверить возникшее у него при спуске чувство, задрал голову вверх. Как он и предполагал, стена имела небольшой обратный уклон, то есть нависала над площадкой, приютившей осужденных. Убедившись, что подняться по ней невозможно, северянин подошел к краю уступа и заглянул вниз, но сгущавшийся локтей через пятьдесят сумрак не позволил разглядеть дно пропасти, в которую рухнул Плосконосый.

– Долгонько ему пришлось лететь, лучше бы нам поискать другой путь к спасению. – Вислоухий, склонившийся рядом с северянином, точно угадал его мысли.

– Да, забираться так глубоко нам вроде бы ни к чему. – Мгал увернулся от спущенного сверху узла с мечами и факелами и, предоставив Готоро отвязывать его, продолжал осмотр ущелья.

Противоположную сторону расщелины не было видно, и, значит, о ней можно было на время забыть. Оставался только послуживший им временным прибежищем уступ. Ширина его не превышала пяти шагов, и к северо-востоку он заметно повышался.

– Пока вы принимаете второй узел, я попробую посмотреть, не удастся ли нам тут пройти, – предложил северянин. Вислоухий склонил в знак согласия голову.

Теперь уже Мгал не сомневался, что те, кто придумал такую странную замену смертной казни, имели представление о недрах Гангози и знали, что выбраться из этого ущелья нелегко, однако он все же испытал некоторое разочарование, обнаружив, что шагов через сто уступ заканчивается обрывом.

– Стало быть, хотим мы того или нет, путь у нас один – по уступу на юг. Там-то нас, по-видимому, и встретят кротолюды. И все же спускаться вниз, вслед за Плосконосым, – дело еще более безнадежное, – пробормотал Мгал себе под нос, возвращаясь к товарищам, которые уже успели распаковать оба узла, избавиться от кандалов и вооружиться мечами.

– Оружие скверное, но вот еды целых три сумки.

– О, да тут и фляга есть! – радостно сообщил Вислоухий, закончив изучение одной из переметных сумок.

– Лучшего приговоренные к съедению и не достойны. – Мгал поморщился, взвешивая на руке плохо сбалансированный меч, и принялся снимать кандалы.

– Плохой ли, хороший – а коровенку за такой на базаре выменять можно. – Дагни любовно погладила зазубренное серое лезвие. – Зазубрен маленько, а так-то – что ж, грех жаловаться.

Освободившись от кандалов, Мгал предусмотрительно сунул их в одну из сумок, порадовался, глядя на длинную веревку, которую Готоро наматывал на согнутую в локте руку – не пожалел командир полусотни табельного снаряжения, знал, что в горах может пригодиться, – и спросил:

– Сейчас перекусим или сразу в путь двинемся?

– В путь. Пожрать всегда успеем, сначала надо осмотреться, – решил за всех Вислоухий. Он был самым старшим из осужденных и, судя по всему, решил взять руководство исходом из недр Гангози в свои руки.

Мужчины, не сговариваясь, повесили на плечи сумки с провизией и разобрали факелы. Вислоухий, подтянув истертый ремешок на драных шароварах, заправленных в сбитые порыжевшие сапожки, критически осмотрел свой маленький отряд и ткнул в Мгала пальцем:

– Пойдешь замыкающим.

После этого он, вскинув два факела на левое плечо и держа обнаженный меч в правой руке, зашагал по уступу. За ним двинулся Готоро, потом Дагни. Северянин, как ему и было поручено, замыкал шествие.

4

Время, казалось, остановилось в Гангози, и Мгал не мог определить, как долго они уже идут по уступу, то сужавшемуся до нескольких локтей, то расширявшемуся до десяти-двенадцати шагов. Иногда камень под ногами становился мокрым и скользким, и двигаться вперед приходилось с величайшей осторожностью; порой же почва начинала слегка пружинить, и северянин замечал бледные ростки каких-то хлипких, растеньиц, семена которых чудом попали в углубления, веками заполнявшиеся каменной пылью, песком и землей, и дали всходы.

Туман постепенно рассеялся, однако Мгал чувствовал – вокруг становится все темнее и темнее. Этому могло быть два объяснения: или уступ, по которому они идут, медленно, незаметно понижается, или смыкаются стены ущелья над их головами. И то и другое было одинаково неприятно, поскольку означало, что скоро осужденные окажутся в полном мраке и им придется зажечь факелы. Впрочем, выбора у них все равно не было, и они продолжали идти вперед, изо всех сил тараща глаза и придерживаясь руками за стену, служившую им единственным ориентиром.

Они шли, шли и шли, и Мгалу уже стало казаться, что конца этому шествию обреченных не будет, когда Вислоухий неожиданно остановился:

– В стене есть какой-то лаз!

– Лаз?

– Что-то вроде тоннеля или коридора. Давайте-ка осмотрим его.

– Да, да, давайте отдохнем и зажжем хотя бы один факел. – Не дожидаясь ответа, Дагни опустилась на корточки и устало привалилась к скале.

Вислоухий ударил кресалом и принялся раздувать затеплившиеся на труте искорки. Мрак сгустился, со всех сторон обступил осужденных, которые невольно придвинулись ближе друг к другу. Отчаяние шевельнулось в сердце Мгала, он впервые с пронзительной ясностью понял, в каком безнадежном положении они оказались. Страх сдавил ему горло, но тут факел вспыхнул, и северянин, смахнув ладонью холодный пот со лба, взял себя в руки. Он даже нашел в себе силы ободряюще улыбнуться Готоро, тело которого сотрясала крупная дрожь.

– Нет ничего страшнее, чем ожидание смерти во мраке и со связанными руками. Но у нас есть факелы и мечи. Кто, жабья слюна, сказал, что мы легкая добыча?! И кто сказал, что выхода из недр Гангози не существует?! – рявкнул северянин нарочито громко, и обрывистое, гулкое эхо разнесло его слова по ущелью, превратив их в боевой клич.

В глазах Вислоухого мелькнула ярость смертника, и он хрипло прокаркал:

– На свету и во тьме я буду защищаться до последнего, и эти кротолюды или людодавы, кем бы они ни были, дорого заплатят за каждую каплю нашей крови. Побольше мужества, и мы выйдем из проклятой горы, клянусь своими ушами!

Вызывающие крики Мгала и Вислоухого приободрили их спутников, дрожь, охватившая Готоро, унялась, и даже Дагни потянулась к брошенному было мечу.

– Похоже, лаз выточен подземным источником, – сказал Вислоухий, поднося чадящий, потрескивающий факел к краю отверстия и опасливо заглядывая внутрь.

– Нам нет смысла менять направление. – Мгал достал из заплечной сумки бурдюк с водой и протянул его Дагни, которая усиленно облизывала пересохшие губы. – Мне кажется, лучшее, что мы можем сделать, – это продолжать путь по уступу.

Готоро уселся рядом с Дагни и принялся извлекать из своей сумы нехитрую снедь, всем своим видом показывая, что ему совершенно все равно, идти ли вперед вдоль расщелины или воспользоваться открывшимся лазом.

– Тогда продолжим путь по уступу, – подумав, согласился с северянином Вислоухий. – Я тоже не горю желанием лезть в эту нору.

Лезть в нору тем не менее пришлось. Наскоро поев и утолив жажду, осужденные снова двинулись по уступу, но слабый наклон его, о котором раньше северянин лишь догадывался, стал быстро увеличиваться и вскоре закончился столь крутым обрывом, что спуститься по нему можно было только с помощью веревки. После непродолжительных колебаний Мгал вызвался опробовать этот путь и убедился, что длины веревки не хватает, чтобы добраться до конца обрыва.

– Выбор у нас не велик, – подытожил результаты разведки Вислоухий, – расположиться здесь и дожидаться смерти от голода и жажды либо вернуться и посмотреть, куда ведет тот проход.

Сначала в круглом, похожем на трубу тоннеле идти можно было лишь пригнувшись, затем стены его раздвинулись, пол начал повышаться, и путники вздохнули с облегчением. Дважды тоннель пересекали узкие низкие лазы, протиснуться в которые взрослый человек не смог бы при всем желании, а потом, неожиданно для всех, извилистый ход закончился гигантским высоким залом.

– Что это?! – тихо ахнула Дагни.

Готоро издал какой-то нечленораздельный горловой звук, а северянин, сделав шаг назад, застыл, пораженный открывшимся перед ним зрелищем.

Просторная пещера была пронизана слабым разноцветным сиянием. Его испускали стены, потолок, с которого спускались мерцающие сосульки длиной в человеческий рост; пол был ровный, будто отлитый из волшебно искрящегося стекла, и лишь звук падающих в воду капель указывал на то, что осужденные очутились на берегу подземного озера.

– Вода, много воды, это замечательно, но стены… Неужели и правда драгоценные камни?.. – сдавленно пробормотал Вислоухий. Дрожащей рукой он поднес факел к ближайшей стене, и сказочный грот потряс стон разочарования: – Мох! О, Даритель Жизни, да это же обычный дрянной мох! Хо-о-о!..

– Мох? – Мгал прикоснулся пальцем к облепившим камень, кажущимся белесыми в свете факела.

– Ну да, раз есть влага… Постойте, так, выходит, шли-то мы по стоку! Когда в сезоны дождей озеро выходит из берегов, избыток воды стекает по нему в расщелину. И если, конечно, озеро это питают не подземные ключи, в стенах его должны быть ходы, по которым вода поступает сюда с поверхности… Эй, Вислоухий!

Мгал еще раз оглядел мерцающий таинственными огнями зал. По обрамлявшему озеро бордюру из камней можно обойти всю пещеру и как следует осмотреть ее стены. В их каменных складках наверняка есть стоки, несущие сюда дождевые воды со склонов горы. Отыскать их – значит получить шанс выбраться отсюда. Быть может, единственный верный шанс.

– Дай-ка факел. Э-э, да он уже догорает, придется зажечь новый. А вы, – обернулся северянин к безучастно стоявшим Готоро и Дагни, – следуйте за мной. Очень может статься, что гибель в горе от голода и жажды, равно как и встреча с кротолюдами, минует нас.

Прыгая с камня на камень, Мгал с горящим факелом в руке двинулся вдоль озера, пристально вглядываясь в неровности стен и потолка пещеры. Ему попадались узкие глубокие трещины, мелкие отверстия с рваными краями, тупиковые углубления, только на первый взгляд напоминавшие водосток, – не то, все не то… Между крупными камнями стояла похожая на черное зеркало вода, и, уловив в ней какое-то движение, Мгал, заинтересованный, опустил факел. От отвращения, волной подступившего к горлу, он едва не соскользнул с камня – грязно-белая рыбина пялила на него из глубины свои огромные слепые глаза, из которых, словно черви, вылезали два длинных извивающихся уса.

– Тьфу ты, жуть какая! Хуже смертогрыза гадость! – выругался Мгал и, оглянувшись, махнул факелом, призывая товарищей поторопиться. Окрыленный надеждой отыскать внешний водосток, по которому можно было бы подняться на поверхность, он так заторопился, что значительно обогнал Готоро, Дагни и Вислоухого, бросившего свой потухший факел в озеро.

Теперь, вынужденные двигаться чуть ли не вслепую, они отставали от него все больше и больше.

Подождав товарищей, Мгал, рассудив, что четыре пары глаз лучше одной, поделился с ними возникшей у него надеждой, и осужденные, воспрянув духом, уже все вместе продолжали поиски водостока. Они оступались; в кровь обдирали руки и ноги, обшаривая каждую неровность стен, падали в воду, снова и снова ахали от радости и ругались от разочарования, пока наконец Дагни торжественно не провозгласила:

– Вот он! Это я, я его нашла, идите сюда, глядите!

Да, это, без сомнения, было то, что нужно. Они почти завершили обход озера, и несколько раз им встречались норы со сглаженными водой краями, но все они были слишком малы для человека. Этот же не только был достаточно широк, но и уходил вверх под довольно пологим углом.

– Туда мы пролезем, а если он потом сузится, как выбираться будем? – спросил Вислоухий.

– Как-нибудь выберемся, – пообещал Мгал легкомысленно, заглядывая в отверстие стока, пробуравленного некогда водой в мягких слоях породы.

– Надо прежде пополнить бурдюки, – внезапно вмешался Готоро, произнесший за последние двое суток не более десятка фраз. – Я попробовал, здешнюю воду пить можно.

Мгал поежился, вспомнив отвратительную бледную рыбину, но вынужден был признать правоту их молчаливого спутника.

Новый водосток имел чуть вытянутое по вертикали овальное сечение, пол и стены его были сглажены потоками воды, и первое время идти по нему оказалось даже приятно. Затем уклон стал увеличиваться, а отверстие сужаться, – впрочем, не так сильно, как опасался Вислоухий, хотя путникам и пришлось встать на четвереньки.

Передав свою сумку и запасной факел Дагни, Мгал, держа зажженный факел в правой руке, а меч в левой, пробирался первым по узкому, время от времени делавшему плавные повороты проходу. Несмотря на то что все вроде бы шло пока как надо, северянина не покидало чувство щемящей тревоги.

Мгал почти физически ощущал давление огромной толщи горы, готовой в любую минуту осесть и раздавить его. Ему чудилось, что он замурован в каменном мешке, и порой чувство это становилось столь острым, что спирало дыхание, и лишь вид продолжавшего как ни в чем не бывало гореть факела немного успокаивал его – воздуха для дыхания хватает. Но хуже всего было то, что догадка по поводу водостока перестала казаться ему столь уж удачной. Они двигались в глубь горы по единственно возможному и, стало быть, наверняка известному кротолюдам пути, то есть сознательно лезли в приготовленную людоловку, и избежать этого не было никакой возможности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.