Беовульф

Вступительная статья

Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, в концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» – это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.

Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака, – о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя, Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище – мать Гренделя, которая пыталась отметить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый ни древний клад. Беовульфу удается победить и это чудовище, но – ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.

Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом), упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».

В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стало считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.

В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг – «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл, – чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом – распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями, – не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом), – все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал – гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки, – это признаки героического эпоса.

Представители «мифологической школы» в литературоведении прошлого века пытались расшифровать этот эпос таким образом: чудовища олицетворяют бури Северного моря; Беовульф – доброе божество, обуздывающее стихии; его мирное правление – благодатное лето, а его смерть – наступление зимы. Таким образом, в эпосе символически изображены контрасты природы, рост и увядание, подъем и упадок, юность и старость. Другие ученые понимали эти контрасты в этическом плане и видели в «Беовульфе» тему борьбы добра и зла. Символическому и аллегорическому толкованию поэмы не чужды и те исследователи, которые вообще отрицают ее эпический характер и считают ее сочинением клирика или монаха, знавшего и использовавшего раннехристианскую литературу. Эти толкования в значительной мере упираются в вопрос о том, выражен ли в «Беовульфе» «дух христианства» либо перед нами – памятник языческого сознания. Сторонники понимания его как народного эпоса, в котором живы верования героической поры Великих переселений, естественно, находили в нем германское язычество и сводили к минимуму значение церковного влияния. Напротив, те современные ученые, которые причисляют поэму к разряду письменной литературы, переносят центр тяжести на христианские мотивы; в язычестве же «Беовульфа» видят не более как стилизацию под старину. В новейшей критике заметна тенденция к перемещению внимания с анализа содержания поэмы на изучение ее фактуры и стилистики. В середине нашего века преобладало отрицание связи «Беовульфа» с эпической фольклорной традицией. Между тем за последние годы ряд специалистов склонен считать распространенность в тексте поэмы стереотипных выражений и формул свидетельством ее происхождения из устного творчества.

В науке не существует общепринятой концепции, которая бы достаточно удовлетворительно объясняла «Беовульфа». Между тем без толкования не обойтись. «Беовульф» труден для современного читателя, воспитанного на совсем иной литературе и склонного, пусть невольно, переносить и на древние памятники представления, сложившиеся при знакомстве с художественными творениями нового времени.

В пылу научных споров подчас забывают: независимо от того, каким путем возникла поэма, была ли она составлена из разных кусков или нет, средневековой аудиторией она воспринималась как нечто целое. Это касается и композиции «Беовульфа», и трактовки в нем религии. Автор и его герои часто поминают Господа Бога; в эпопее встречаются намеки на библейские сюжеты, видимо, понятные тогдашней «публике»; язычество явно осуждается. Вместе с тем «Беовульф» пестрит ссылками на Судьбу, которая то выступает в качестве орудия творца и идентична божественному Провидению, то фигурирует как самостоятельная сила. Но вера в Судьбу занимала центральное место в дохристианской идеологии германских народов. Родовая кровная месть, которую церковь осуждала, хотя нередко вынуждена была терпеть, в поэме прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье. Короче говоря, идеологическая ситуация, рисующаяся в «Беовульфе», достаточно противоречива. Но это противоречие жизни, а не простая несогласованность между более ранней и последующими редакциями поэмы. Англосаксы VII—VIII веков были христианами, но христианская религия в то время не столько преодолела языческое мировосприятие, сколько оттеснила его из официальной сферы на второй план общественного сознания. Церкви удалось уничтожить старые капища и поклонение языческим божкам, жертвоприношения им, что же касается форм человеческого поведения, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Мотивы, которые движут поступками персонажей «Беовульфа», определяются отнюдь не христианскими идеалами смирения и покорности воле божьей. «Что общего между Ингельдом и Христом?» – вопрошал известный церковный деятель Алкуин век спустя после создания «Беовульфа» и требовал, чтобы монахи не отвлекались от молитвы героическими песнями. Ингельд фигурирует в ряде произведений; упомянут он и в «Беовульфе». Алкуин сознавал несовместимость идеалов, воплощенных в подобных персонажах героических сказаний, с идеалами, проповедуемыми духовенством.

То, что религиозно-идеологический климат, в котором возник «Беовульф», был не однозначен, подтверждается и археологической находкой в Саттон Ху (Восточная Англия). Здесь в 1939 году было обнаружено захоронение в ладье знатного лица, датируемое серединой VII века. Погребение было совершено по языческому обряду, вместе с ценными вещами (мерами, шлемами, кольчугами, кубками, знаменем, музыкальными инструментами), которые могли понадобиться королю в ином мире.

Трудно согласиться с теми исследователями, которых разочаровывает «банальность» сцен поединков героя с чудовищами. Эти схватки поставлены в центре поэмы вполне правомерно, – они выражают главное ее содержание. В самом деле, мир культуры, радостный и многоцветный, олицетворяется в «Беовульфе» Хеоротом – чертогом, сияние которого распространяется «на многие страны»; в его пиршественном зале бражничают и веселятся вождь и его сподвижники, слушая песни и сказания скопа – дружинного певца и поэта, прославляющего их боевые деяния, равно как и деяния предков; здесь вождь щедро одаривает дружинников кольцами, оружием и другими ценностями. Такое сведение «срединного мира» (middangeard) к дворцу короля (ибо все остальное в этом мире обойдено молчанием) объясняется тем, что «Беовульф» – героический эпос, который сложился, во всяком случае в известной нам форме, в дружинной среде.

Хеороту, «Оленьему залу» (его кровля украшена позолоченными рогами оленя) противостоят дикие, таинственные и полные ужаса скалы, пустоши, болота и пещеры, в которых обитают чудовища. Контрасту радости и страха соответствует в этом противоположении контраст света и мрака. Пиры и веселье в сияющем золотом зале происходят при свете дня, – великаны выходят на поиски кровавой добычи под покровом ночи. Вражда Гренделя и людей Хеорота – не единичный эпизод; это подчеркивается не только тем, что гигант свирепствовал на протяжении двенадцати зим, до того как был сражен Беовульфом, но и прежде всего самою трактовкой Гренделя. Это не просто великан, – в его образе совместились (хотя, может быть, и не слились воедино) разные ипостаси зла. Чудовище германской мифологии, Грендель вместе с тем и существо, поставленное вне общения с людьми, отверженный, изгой, «враг», а по германским верованиям человек, запятнавший себя преступлениями, которые влекли изгнание из общества, – как бы терял человеческий облик, становился оборотнем, ненавистником людей. Пение поэта и звуки арфы, доносящиеся из Хеорота, где пирует король с дружиной, пробуждают в Гренделе ярость. Но этого мало, – в поэме Грендель назван «потомком Каина». На старые языческие верования напластовываются христианские представления. На Гренделе лежит древнее проклятье, он назван «язычником» и осужден на адские муки. И вместе с тем он и сам подобен дьяволу. Формирование идеи средневекового черта в то время, когда создавался «Беовульф», далеко не завершилось, и в не лишенной противоречивости трактовке Гренделя мы застаем любопытный промежуточный момент этой эволюции. То, что в этом «многослойном» понимании сил зла переплетаются языческие и христианские представления, не случайно. Ведь и понимание бога-творца в «Беовульфе» не менее своеобразно. В поэме, многократно упоминающей «повелителя мира», «могучего бога», ни разу не назван Спаситель Христос. В сознании автора и его аудитории, по-видимому, не находит места небо в богословском смысле, столь занимавшее помыслы средневековых людей. Ветхозаветные компоненты новой религии, более понятные недавним язычникам, преобладают над евангельским учением о Сыне Божьем и загробном воздаянии. Зато мы читаем в «Беовульфе» о «герое под небесами», о человеке, который заботится не о спасении души, но об утверждении в людской памяти своей земной славы. Поэма заканчивается словами: из всех земных вождей Беовульф более всех был щедр, милостив к своим людям и жаден до славы!

Жажда славы, добычи и княжеских наград – вот высшие ценности для германского героя, как они рисуются в эпосе, это главные пружины его поведения. «Каждого смертного ждет кончина! – //пусть же, кто может, вживе заслужит //вечную славу! Ибо для воина //лучшая плата-память достойная!» (ст. 1386 след.). Таково кредо Беовульфа. Когда он должен нанести решительный удар своему противнику, он сосредоточивается на мысли о славе. «(Так врукопашную// должно воителю идти, дабы славу// стяжать всевечную, не заботясь о жизни!)» (ст. 1534 след.) «Уж лучше воину // уйти из жизни, чем жить с позором!» (стихи 2889—2890).

Не меньше славы воины домогаются подарков вождя. Нашейные кольца, браслеты, витое или пластинчатое золото постоянно фигурируют в эпосе. Устойчивое обозначение короля – «ломающий гривны» (дарили подчас не целое кольцо, то было значительное богатство, а части его). Современного читателя, пожалуй, удручат и покажутся монотонными все вновь возобновляющиеся описания и перечисления наград и сокровищ. Но он может быть уверен: средневековую аудиторию рассказы о дарах нисколько не утомляли и находили в ней живейший отклик. Дружинники ждут подарков вождя прежде всего как убедительных знаков своей доблести и заслуг, поэтому они их демонстрируют и гордятся ими. Но в ту эпоху в акт дарения вождем драгоценности верному человеку вкладывали и более глубокий, сакральный смысл. Как уже упомянуто, языческая вера в судьбу сохранялась в период создания поэмы. Судьба понималась не как всеобщий рок, а как индивидуальная доля отдельного человека, его везенье, счастье; у одних удачи больше, у других меньше. Могучий король, славный предводитель – наиболее «богатый» счастьем человек. Уже в начале поэмы мы находим такую характеристику Хродгара: «Хродгар возвысился в битвах удачливый, //без споров ему покорились сородичи…» (ст. 64 след.). Существовала вера, что везенье вождя распространяется и на дружину. Награждая своих воинов оружием и драгоценными предметами – материализацией своей удачи, вождь мог передать им частицу этого везенья. «Владей, о Беовульф, себе на радость//Воитель сильный дарами нашими – //кольцом и запястьями, и пусть сопутствует//тебе удача!» – говорит королева Вальхтеов Беовульфу. (ст. 1216 след.)

Но мотив золота как зримого, ощутимого воплощения удачи воина в «Беовульфе» вытесняется, очевидно под христианским влиянием, новой его трактовкой-как источника несчастий. В этой связи особый интерес представляет последняя часть поэмы – единоборство героя с драконом. В отместку за похищение драгоценности из клада дракон, который сторожил эти древние сокровища, нападает на селения, предавая огню и гибели окружающую страну. Беовульф вступает в схватку с драконом, но нетрудно убедиться, что автор поэмы не усматривает причины, побудившей героя на этот подвиг, в учиненных чудовищем злодеяниях. Цель Беовульфа – отнять у дракона клад. Дракон сидел на кладе три столетия, но еще прежде эти ценности принадлежали людям, и Беовульф желает возвратить их роду человеческому. Умертвив страшного врага и сам получив роковую рану, герой выражает предсмертное желание: увидеть золото, которое он вырвал из когтей его стража. Созерцание этих богатств доставляет ему глубокое удовлетворение. Однако затем происходит нечто прямо противоречащее словам Беовульфа о том, что он завоевал клад для своего народа, а именно: на иогребальный костер вместе с телом короля его сподвижники возлагают и все эти сокровища и сжигают их, а останки погребают в кургане. Над кладом тяготело древнее заклятье, и он бесполезен людям; из-за этого заклятья, нарушенного по неведению, Беовульф, по-видимому, и погибает. Поэма завершается предсказанием бедствий, которые обрушатся на гаутов после кончины их короля.

Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя – все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.

Беовульф

Истинно! исстари
слово мы слышим

о доблести данов,
о конунгах датских,[1]

чья слава в битвах
была добыта!

Первый – Скильд Скевинг,
войсководитель,

5

не раз отрывавший
вражьи дружины

от скамей бражных.
За все, что он выстрадал

в детстве, найденыш,[2]
ему воздалось:

стал разрастаться
властный под небом

и, возвеличенный,
силой принудил

10

народы заморья
дорогой китов[3]

дань доставить
достойному власти.

Добрый был конунг![4]
В недолгом времени

сын престола,
наследник родился,

посланный Богом
людям на радость

15

и в утешение,
ибо Он видел

их гибель и скорби
в век безначалия[5], —

от Вседержителя вознаграждение,
от Жизнеподателя благонаследие,

знатен был Беовульф,[6]
Скильдово семя,

в датских владениях.
С детства наследник

20

добром и дарами
дружбу дружины

должен стяжать,
дабы, когда возмужает,

соратники
стали с ним о бок,

верные долгу,
если случится война, —

ибо мужу
должно достойным

25

делом в народе
славу снискать!

В час предначертанный
Скильд отошел,

воеводитель
в пределы Предвечного. —

Тело снесли его
слуги любимые

на берег моря,
как было завещано

30

Скильдом, когда еще
слышали родичи

голос владычный
в дни его жизни.

Челн крутогрудый
вождя дожидался,[7]

льдисто искрящийся
корабль на отмели:

там был он возложен
на лоно ладейное,

35

кольцедробитель;
с ним же, под мачтой,

груды сокровищ —
добыча походов.

Я в жизни не видывал
ладьи, оснащенной

лучше, чем эта,
орудьями боя,

одеждами битвы —
мечами, кольчугами:

40

всё – самоцветы,
оружие, золото —

вместе с властителем
будет скитаться

по воле течений.
В дорогу владыку

они наделили
казной не меньшей,

чем те, что когда-то
в море отправили

45

Скильда-младенца
в суденышке утлом.

Стяг златотканый
высоко над ложем

на мачте упрочив,
они поручили

челн теченьям:
сердца их печальны,

сумрачны души,
и нет человека

50

из воинов этих,
стоящих под небом,

живущих под крышей,
кто мог бы ответить,

к чьим берегам
причалит плывущий.

Долго правил
твердыней данов

Беовульф датский,
народоводитель

55

Скильдинг, наследник
единодержца,

пока не сменил его
сын его, Хальфдан

славный, что властил
до самой смерти.

и в старости Скильдинг
бойцом был отменным.

Родилось на землю
от Хальфдана[8] четверо:

60

Херогар, Хродгар,
Хальга Добрый

и дочь, которая,
слышал я, стала

подругой Онелы
в опочивальне,

супругой Скильвинга,
конунга шведского.

Хродгар возвысился
в битвах удачливый,

65

без споров ему
покорились сородичи,

выросло войско
из малой дружины

в силу великую.
Он же задумал

данов подвигнуть
на труд небывалый:

хоромы строить,
чертог для трапез,

70

какого люди
вовек не видывали;

там разделял бы он
со старыми, с юными

все, чем богат был
по милости Божьей,

только земля неделима
и войско едино.

Слышал я также,
по воле владыки

75

от дальних пределов
народы сходились

дворец возводить
и воздвигли хоромы

в срок урочный,
а тот, чье слово

было законом,
нарек это чудо

Палатой Оленя,
именем Хеорот;[9]

80

там золотые
дарил он кольца

всем пирующим.
Дом возвышался,

рогами увенчанный;
недолговечный,[10]

он будет предан
пламени ярому

в распре меж старым
тестем и зятем —

85

скоро нагрянули
зло и убийство.

Тут разъярился
дух богомерзкий,

житель потемков,
который вседневно

слышал застольные
клики в чертогах:

там арфа пела
и голос ясный

90

песносказителя,
что преданье

повел от начала,
от миротворенья;[11]

пел он о том,
как Создатель устроил

сушу – равнину,
омытую морем,

о том, как Зиждитель
упрочил солнце

95

и месяц на небе,
дабы светили
всем земнородным.
и как Он украсил

зеленью земли,
и как наделил Он
жизнью тварей,
что дышут и движутся.

Счастливо жили
дружинники в зале,

100

пока на беду им
туда не явилось

ада исчадие:
Гренделем звался

пришелец мрачный,
живший в болотах,

скрывавшийся в топях,
муж злосчастливый,

жалкий и страшный
выходец края,

105

в котором осели
все великаны

с начала времен,
с тех пор, как Создатель

род их проклял.
Не рад был Каин[12]

убийству Авеля,
братогубительству,

ибо Господь
первоубийцу

110

навек отринул
от рода людского,

пращура зла,
зачинателя семени

эльфов, драконов,
чудищ подводных

и древних гигантов,
восставших на Бога,

за что и воздалось
им по делам их.

115

Ночью Грендель
вышел разведать,

сильна ли стража
кольчужников датских

возле чертога,
и там, в покоях,

враг обнаружил
дружину, уснувшую

после пиршества,
– не ждали спящие

120

ужасной участи,
– тогда, не мешкая,

грабитель грозный,
тать кровожорный

похитил тридцать
мужей-воителей,

и, с громким хохотом
и корчась мерзостно,

вор в берлогу
сволок добычу,

125

радуясь запаху
мяса и крови.

Лишь на рассвете
открылись людям

следы побоища
и сила Гренделя,

был после пиршества
плач великий![13]

Скорбь огласила
утро стенаньями;

130

муж безупречный[14]
сидел неутешен —

горе страшное,
слишком тяжкое!

след проклятого
гостя видев,

он оплакивал,
конунг, павших

в неравной схватке.
Но не успели

135

даны опомниться:
ночь наступила,

и враг ненасытный,
в грехе погрязший,

опять набег
учинил убийственный;

не раз случалось
людям в ту пору

искать ночлега,
стелить постели

140

вдали от высокой
дворцовой кровли,

ибо враг кровожаждущий
в этом доме бесчинствовал,

и, спасаясь от недруга,
уходили воины

прочь от места опасного;
он один одержал

верх над множеством
и остался, злокозненный.

145

в доме конунга
беззаконным хозяином;

и надолго чертог
обезлюдел.

Так двенадцать зим[15]
вождь достойный,

друг Скильдингов,
скорби смертные

и бесчестье терпел
и печали неисчислимые.

150

И слагались в то время
по всей земле

песни горестные,
но правдивые

о том, как Грендель
войной на Хродгара

год за годом
злосердый ходит,

и нет предела
проклятой пагубе,

155

не ищет враг
замирения с данами,

не прекращает
разбоя кровавого,

цену крови
платить и не думает,[16]

мужа знатного
даже золотом

у злодея не выкупить.
Так преследовал

160

датских ратников
призрак дьявольский,

ждал юных в засадах
и старых воинов

рвал на части,
из топей туманных

являлся ночью, —
кто знает, откуда

приходят скитальцы,
причастные тайн

165

самой преисподней!
– и множил муки

богоотверженец;
светлый Хеорот

стал пристанищем
полночной нечисти —

только места высокого,
освященного Богом,

не касался поганый,
не смел осквернять

170

трона кольцедарителя.[17]
Такое Скильдингу

на долю выпало
горе долгое.

Сидели знатные,
судили мудрые,

в совете думали,
как бы вернее

людей избавить
от страшной участи;

175

молились идолам,
душегубителям,

и, воздавая им
жертвы обетные,

просили помощи
и подкрепления —

то суеверие,
обряд языческий,

то поклонение
владыке адскому!

180

Был им неведом
Судья Деяний,

Даритель Славы,
Правитель Неба,

не знали Бога,
не чтили Всевышнего.[18]

Горе тому,
кто нечестьем и злобой

душу ввергает
в гееннский огонь,

185

не будет ему
послабления в муках!

Но благо тому,
кто по смерти предстанет

пред Богом
и вымолит у Милосердного

мир и убежище
в лоне Отца!

Не было роздыха
сыну Хальфдана

190

в его несчастьях,
не мог всемудрый

осилить пагубу.
горе страшное,

слишком тяжкое,
напасть ночную,

людей постигшую
в его державе.

Услышал весть
о победах Гренделя

195

храбрец гаутский,
дружинник Хигелака

– он был сильнейшим
среди могучих

героев знатных,
статный и гордый;

и приказал он
корабль надежный

готовить в плавание:
там, за морем,

200

сказал, найдем мы,
за лебединой дорогою,[19]

конунга славного,
но бедного слугами!

Людей не пугала
затея дерзкая,

хотя и страшились
за жизнь воителя,

но знаменья были
благоприятные.

205

Тогда собрал он,
ратеначальник,

в дружину гаутов
наихрабрейших,

товарищей верных,
числом четырнадцать,

и, сам пятнадцатый,
опытный кормчий,

повел их к морю,
к пределам суши.

210

Время летело,
корабль в заливе

вблизи утесов
их ждал на отмели;

они вступили
на борт, воители, —

струи прилива
песок лизали, —

и был нагружен
упругоребрый

215

мечами, кольчугами;
потом отчалил,

и в путь желанный
понес дружину

морской дорогой
конь пеногрудый

с попутным ветром,
скользя, как птица,[20]

понад волнами,
– лишь день и ночь

220

драконоголовый
летел по хлябям,

когда наутро
земля открылась —

гористый берег,
белые скалы,

широкий мыс,
озаренный солнцем,

они достигли
границы моря.

225

Ладья их на якоре
стояла в бухте;

герои гаутские
сошли на берег,

блестя кольчугами,
звеня мечами,

и возгласили
хвалу Всевышнему,

что ниспослал им
стезю безбурную.

230

Тогда с утеса
дозорный Скильдингов,

страж побережья,
следил, как ратники

во всеоружии,
в одеждах битвы

над бурунами
проходят по сходням;

дивился витязь
гостям незваным,

235

и прямо к ним он
коня направил,

служитель Хродгара,
и древком ясеневым,

копьем потрясая,
спросил пришельцев: —

«Кто вы,
закованные в броню,

покрывшие головы
железными шлемами,

240

судно грузное
по мелководьям

сюда приведшие
из океана?

Давно храню я
наши границы,

поморье датское
от злонамеренных

морских разбойников,
но не упомню,

245

чтобы чужая
дружина вышла

на этот берег
так, без опаски.

без дозволения
моих сородичей,

власть предержащих.
И я ни в жизни

не видел витязя[21]
сильней и выше,

250

чем ваш соратник
– не простолюдин

в нарядной сбруе.
– кровь благородная

видна по выправке!
Но я обязан

узнать немедля
ваш род и племя,

дабы вошли вы
в пределы датские

255

не как лазутчики.
Вы, чужеземцы,

морские странники,
поторопитесь! —

я жду ответа,
я должен сведать,

откуда вы
и почто явились!»

Воеводитель
ему ответствовал,

260

раскрыл сокровищницу
слов благородных:[22]

«Мы все от семени
мужей гаутских,

наш конунг – Хигелак,
его дружина – мы.

Воитель мудрый,
всеземнознатный

отец мой, Эггтеов,[23]
состарясь, умер,

265

покинул землю,
– тому немало

минуло зим,
– но имя славное

доныне знаемо
под этим небом.

Не злые мысли
ведут нас к датскому

народоправителю,
к сыну Хальфдана,

270

так помоги нам
добрым советом! —

и мы не скроем
от высокородного

помыслов наших,
о коих скоро

и ты узнаешь.
Молва разносит, —

скажи, то правда ли
– что будто некая

275

тварь неведомая
тревожит Скильдинга,

датчан ночами
исчадье мрака,

злобесный призрак,
в набегах яростных

губит и грабит.
От всей души я

хотел бы Хродгару
помочь советом,

280

дабы избавить
его от бедствия,

дабы вернулось
благополучие

в его державу,
дабы утихли

волны печалей,
не то вовеки

страх и злосчастие
с ним пребудут,

285

покуда не рухнут
стропила и кровля,

пока стоят
на холме хоромы».

С коня ответил
отважный всадник,

сказал дозорный:
«И сам ты знаешь,

что должно стражу
– щитоносителю

290

судить разумно
о слове и деле.

Я вижу ясно,
с добром вы к Скильдингу

путь свой правите,
и вам тореную

тропу, кольчужники,
я укажу;

а людям велю я
этот свежесмоленый

295

корабль охранять
и беречь от недругов;

пускай на песке
дожидает спокойно

древо морское
доброго кормщика;

вновь полетит
змееглавый по хлябям,

неся восвояси
хозяина славного,

300

к землям гаутским,
а с ним и дружинников —

тех, кого в битве
Судьба упасет».

Двинулась рать
(корабль остался,

причаленный к берегу,
широкогрудый,

на тяжком якоре);
ярко на шлемах

305

на островерхих
вепри-хранители[24]

блистали золотом.
Так за вожатым

спешила дружина
мужей войнолюбых

широкой дорогой,
и вдруг перед ними

в холмах воссияла
златослепящая

310

кровля чертога,
жилища Хродгара:

под небом не было
знатней хоромины,

чем та, озарявшая
окрестные земли.

Узрели славу
твердыни престольной

щитоносители;
страж, указав им

315

путь прямохожий,
коня направил

обратно к морю,
и молвил ратник:

«Теперь идите.
Отец Вседержитель

да будет с вами!
Дай Бог вам силы

в грядущих сражениях!
А я возвращаюсь

320

хранить границу
от недругов наших!»

На пестрые плиты,[25]
на путь мощеный

толпа ступила
мужей доспешных

в нарядах ратных,
в кольчугах, звенящих

железными кольцами,
прочными звеньями,

325

войско блестящее
шло ко дворцу.

Там, под стеной,
утомленные морем,

они сложили
щиты широкие

в ряд на лавы
– раскатом грянули

их нагрудники;
там же составили

330

копья из ясеня
вместе с мечами,

бремя железное,
вооружение

морестранников.
Тут страж-привратник,

воитель гордый,
спросил пришельцев?

«Откуда явились
щиты золоченые,

335

кольчуги железные,
грозные шлемы,

длинные копья?
Немало у Хродгара

я, глашатай,
встречал иноземцев,

но столь достойных
не видел! Надеюсь,

не ради прибежища,
как изгнанники,[26]

340

но ради подвигов
пришли вы к Хродгару!»

Вождь гаутов
ему ответил,

стойкий в битве,
статный под шлемом,

такими словами:
«Из дома Хигелака

веду соратников
я, воин Беовульф,[27]

345

хочу поведать
владыке вашему,

потомку Хальфдана,
что мы замыслили,

коль скоро конунг
окажет милость

и нас допустит
в свои палаты».

Вульфгар ответствовал,
вождь венделов,[28]

350

муж многомудрый,
меж соплеменников

мужеством славный:
«Владыке Скильдингов

слово просящего,
конунгу данов,

кольцедробителю,
речи твои,

о вождь дружины,
я передам.

355

Ждите! – скоро
веление конунга —

народоправителя
вы услышите!»

Туда вошел он,
где старый Хродгар

сидел седовласый
среди придворных;

там, на помосте,
перед престолом

360

славного пастыря,
пред ликом Хродгара

встал Вульфгар,
и молвил он, вестник:

«Люди, пришедшие
к нам издалека,

морской дорогой
из края гаутов, —

привел их воин
по имени Беовульф,

365

просят они,
повелитель, выслушать

слово, с которым
к тебе спешили;

о господин,
не отказывай пришлым,

слух преклони,
благородный Хродгар, —

оружие доброе
служит порукой

370

их силе и мужеству;
муж могучий,

приведший войско,
– вождь достойный!»

Владычный Скильдинг,
Хродгар ответил:

«Видел я витязя
в дни его детства;

умер отец его,
добрый Эггтеов,

375

в дом которого
дочь единственную

отдал Хредель;[29]
к старому другу

отца явился
и сын могучий,

о нем я слышал
от мореходов,

ладьи водивших
в страну гаутов

380

с моими дарами;
они рассказывали,

как тридцать ратников
переборол он

одной рукою.
Бог Всеблагой

направил к данам,
послал, Милосердный,

этого мужа
– так я думаю

385

против Гренделя,
и я героя,

по дружбе, как должно,
дарами встречу!

Сюда немедля
введи достойных

– пусть предо мною
они предстанут,

скажи: воистину
гостям желанным

390

даны рады!»
Тогда из чертога

вышел Вульфгар
с такими словами:

«Изволил конунг,
владыка данов,

мой повелитель,
сказать, что знает

род ваш и племя
и рад приветствовать

395

героев, пришедших
к нам из-за моря.

Теперь в боевом
облачении, в шлемах

ступайте в палаты
да кланяйтесь Хродгару,

а ваше оружие
покуда оставьте[30]

тут, у порога,
щиты и копья».

400

Встал среди ратников
статный воин,

вождь дружины,
велел, как должно,

верной страже
стеречь оружие,

а сам с остальными
вслед за глашатаем

двинулся в Хеорот.
Витязь явился

405

могучий в шлеме
перед престолом,

и молвил Беовульф
(кольчуга искрилась,

сеть, искусно
сплетенная в кузнице[31])

«Привет мой Хродгару!
Я – воин Хигелака,

его племянник;
мне ратное дело

410

с детства знакомо,
Там, в отчем доме,

услышал я вести
о битвах с Гренделем —

морские странники
о том мне поведали,

что дом дружинный,
тобой построенный,

чертог обширный
пустеет вечером,

415

чуть солнца на небе
померкнет слава.

Тогда старейшины,
мои сородичи

из лучших лучшие,
меня подвигнули

тебе, о Хродгар,
отдать в услужение

рук моих крепость,
ибо воочию

420

сами видели,
как я из битвы

шел, обагренный
кровью пяти

гигантов поверженных;
а также было,

я бился ночью
с морскими тварями,

мстя, как должно,
подводной нечисти

425

за гибель гаутов;
так и над Гренделем

свершить я надеюсь
месть кровавую

в единоборстве.
Доверь, владыка

блистательных данов,
опора Скильдингов,

щит народа,
– тебя заклинаю

430

я, прибывший
с дальнего берега,

о друг воителей,
доверь пришельцам,

мне с моею
верной дружиной,

отряду храбрых
охрану Хеорота!

К тому же, зная,
что это чудище,

435

кичась могучестью,
меча не носит,

я так же – во славу
великого Хигелака,

сородича нашего
и покровителя! —

я без меча,
без щита широкого,

на поединок
явлюсь без оружия:

440

враг на врага,
мы сойдемся, и насмерть

схватимся врукопашную,
– Небо укажет,

Бог рассудит,
кому погибнуть!

И если он
победит, как обычно

в этом зале,
тогда уж гаутов,

445

моих соратников,
он беспрепятственно

пожрет, злобесный;
тебе же не будет

забот похоронных,
коль скоро сгину, —

меня утащит
окровавленного

в свою берлогу,
в багровокипящий

450

болотный омут,
и в клочья тело

мое растерзает
себе на мясо,

а мне уже пищи
не нужно будет.

И если сгибну,
похищенный битвой,

мои доспехи
пошлите Хигелаку,

455

меч и кольчугу
работы Вилунда,[32]

наследие Хределя.
Судьба непреложна!»

Скильдинг-властитель,
Хродгар вымолвил:

«К нам ты ныне
явился, Беовульф,

как друг и защитник,
верный долгу;

460

ведь было: в споре
убивши Хадолафа,[33]

из рода Вильвингов,
отец твой распрю

посеял кровную;
когда же гауты,

страшась усобиц,
его отринули,

бежал он от мести
к нам, за море,

465

под руку Скильдингов,
в пределы датские,

где я уже властил
тогда над данами,

правил державой,
обширным краем,

твердыней героев
(достойней владел бы

наследием Хальфдана
брат мой старший,

470

да умер Херогар
прежде времени![34]),

я же немедля
в оплату крови[35]

золото выслал
Вильвингам за море:

я замирил их
– беглец присягнул мне.

А ныне я должен
скрепивши сердце

475

поведывать людям,
как лютый Грендель

бесчестит Хеорот,
без счета губит

моих домочадцев:
дружина тает,

Судьба безжалостная
уносит воинов

в схватках с Гренделем.
Но Бог поможет

480

воздать злодею
за горести наши!

Не раз похвалялись
в застольях бражных,

над полными чашами
честью хвалились

герои остаться
ночью на страже

и Гренделя в зале
мечами встретить;

485

тогда наутро
в чертоге для пиршеств

мы находили
запекшейся крови

потоки и пятна,
пол обагренный,

скамьи и стены,
– так я утратил

многих знатнейших,
всех смерть похитила!

490

Но время! – сядем
за пир, и сердце

тебе, воитель,
подскажет словом».

Тогда им дали
на скамьях медовых

места в застолье,
и гости-гауты

сели за трапезу,
ратники сильные,

495

храбросердые;
брагу медовую

в чеканные чаши
лил виночерпий,

песносказитель
пел о Хеороте;

и беспечально
там пировали

две дружины —
датчан и гаутов.

500

Тут Унферт,[36]
сын Эгглафа,

сидевший в стопах
у владыки Скильдингов,

начал прение
(морепроходец,

пришелец Беовульф,
его раззадорил:

неужто в мире
ему соперник

505

нашелся, воин
под небом славный,

его сильнейший),
и вот он начал:

«Не тот ли ты Беовульф,
с которым Брека

соревновался
в умении плавать,

когда, кичась
непочатой силой,

510

с морем спорили
вы, бессмыслые,

жизнью рискуя?
Ни друг, ни недруг,

ни муж разумный
не мог отвратить вас

от дикой затеи
соперничать в океане.

Пучин теченья
сеча руками,

515

взмахами меряя
море-дорогу,

вы плыли по волнам,
по водам, взбитым

зимними ветрами,
семеро суток.

Тебя пересилил
пловец искусный,

тебя посрамил он:
на утро восьмое,

520

брошенный бурей
к норвежскому берегу,

он возвратился
в свои владенья,

в земли Бродингов,
в дом наследный,

где правит поныне,
на радость подданным,

казной и землями.
Клятву сдержал

525

сын Бенстана
– был первым!

Вот почему я
предчую худшее

(хотя и вправду
ты крепок в битве,

в честной сече),
коль скоро, с вечера

тут оставшись,
ты встретишь Гренделя!»

530

Ответил Беовульф,
сын Эггтеова:

«Не чересчур ли
ты, друг мой Унферт,

брагой упившись,
о подвигах Бреки

тут разболтался?
На самом же деле

никто из смертных
со мной не сравнился бы

535

мощью на море,
выдержкой на океане.

Когда-то, поспорив,
мы вправду задумали,

жизнью рискуя
(а были оба

еще недоростками!),
взапуски плавать

в открытых водах.
Сказано – сделано:

540

кинулись в зыби,
клинки обнажив

ради защиты
от хищных тварей,

там обитавших.
Сил недостало

ему тягаться
со мной на быстринах,

но я не покинул
его над бездной:

545

вместе держались
в опасных водах,

рядом плыли
пятеро суток,[37]

покуда буря
и сумрак ночи,

северный ветер,
снег и волны

кипящих течений
не разлучили

550

нас в ненастье.
Со дна морского

нечисть восстала
– в пене ярились

полчища чудищ.
Рубаха-кольчуга

искусной вязки,
железной пряжи

мне послужила,
шитая золотом,

555

верной защитой,
когда морежитель,

стиснув когтистыми
лапами тело,

вдруг потащил меня
в глубь океана;

Судьбой хранимый,
я изловчился,

– клинком ужалил
зверя морского

560

канул на дно
обитатель хлябей.

Кишела нежить,
грозя мне погибелью

в бурлящей бездне,
но я поганых

мечом любимым
учил, как должно!

Не посчастливилось
злобной несыти

565

мной поживиться,
плотью лакомой,

пищей пиршественной
в глубоководье,

зато наутро
в прибрежных водах

всплыли распухшие
туши животных,

клинком усыпленных,
и с этой поры

570

стал безопасен
путь мореходный

над теми безднами.
Божий светоч

взошел с востока,
утихла буря,

и я увидел
источенный ветром

скалистый берег.
Судьба от смерти

575

того спасает,
кто сам бесстрашен![38]

Всего же девять
избил я чудищ

и, право, не знаю,
под небом ночным

случались ли встречи
опасней этой,

был ли кто в море
ближе к смерти,

580

а все же я выжил
в неравной схватке —
меня, усталого,
но невредимого,

приливом вынесло,
морским течением

к финским скалам.[39]
Но я не слышал

подобных былей
о подвигах ратных,

585

тобой совершенных:
ни ты, ни Брека —

в игре сражений
не смели вы оба

железом кровавым
творить, как должно,

дела достойные,
зато известно,

что ты убийца
своих сородичей,

590

братьев кровных,
– проклятье ада,

как ни лукавь ты,
тебя не минет!

Скажу воистину
тебе, сын Эгглафа:

не смог бы Грендель
бесчинствовать в Хеороте,

не смел бы нечистый
бесчестить владыку,

595

когда бы сердце
твое вмещало

столько же храбрости,
сколько бахвальства!

Но знает он,
что его не встретят,

противоборствуя,
мечами острыми,

и без опаски
враг набегает

600

на земли Скильдингов,
твоих сородичей,

и с Данов дань
собирает кровью,

и ест и пьет он
и не трепещет

при встрече с данами.
Дайте время,

на деле узнает он
доблесть гаутскую!

605

Завтра поутру,
когда над миром

зажжется Светоч,
солнце на небе

явится ясное,
– всяк без боязни

сможет на пиршестве
пить брагу в Хеороте!»

Пришлась по нраву
кольцедарителю,

610

седовласому
старцу-воину,

решимость Беовульфа:
он уверовал,

пастырь данов,
в близость спасения.

Громче смех
зазвучал и речи

среди воителей;
вышла Вальхтеов,[40]

615

блистая золотом,
супруга Хродгара,

гостей приветствовать
по древнему чину:

высокородная
вождю наследному[41]

вручила первому
чашу пенную,

да не грустил бы
в пиру властитель,

620

владыка данов,
– до дна он выпил,

радуясь трапезе,
добрый конунг;

затем гостей
обходила Вальхтеов

с полной чашей,
потчуя воинов,

старых и юных,
пока не предстала

625

жена венценосная,
кольцевладелица

с кубком меда
перед гаутским

войсководителем;
многоразумная

Бога восславила,
ей по молитвам

в помощь пославшего
рать бесстрашную.

630

Чашу воитель
принял от Вальхтеов

и ей ответствовал
жаждущий битвы,

молвил Беовульф,
сын Эггтеова:

«Дал я клятву,
когда с дружиной

всходил на ладью,
чтобы плыть за море:

635

или избуду я
ваши беды,

или сгину
в тугих объятьях

рук вражьих,
– зарок мой крепок!

добуду победу,
или окончатся

дни моей жизни
в этом чертоге!»

640

Пришлась по сердцу
хозяйке дома

клятва гаута.
Воссела властная

золотоносица
возле супруга,

и пир разгорелся,
как в дни былые;

застольные клики,
смех и песни

645

в хоромах грянули,
но сам сын Хальфдана

прервал веселье,
спеша укрыться

в ночных покоях:
он знал, что недруг,

дождавшись часа,
когда помрачится

закатное солнце
и с неба сумерки

650

призрачным облаком
сползут на землю, —

враг явится яростный,
жизнекрушитель,

в зал для пиршеств.
Повстала дружина;

воин воину,
Хродгар Беовульфу

сказал в напутствие,
благословляя

655

ночную стражу,
такое слово:

«Кроме тебя,
никому[42] до сегодня

я не вверял
сокровищниц датских

с тех пор, как впервые
поднял свой щит.

Прими под охрану
мое жилище!

660

Помни о славе!
Исполни клятву!

Врага стереги!
– и добудешь награду,[43]

коль скоро в сражении
жизнь не утратишь!»

Хродгар вышел,
за ним дружина,

опора Скильдингов,
прочь из зала;

665

возлег державный
на ложе Вальхтеов

в покоях жениных;
уже прослышали

все домочадцы,
что сам Создатель

охрану выставил
в хоромах конунга,

дозор надежный
противу Гренделя.

670

Гаутский воин,
душа отважная,

снял шлем железный,
себя вверяя

Господней милости
и силе рук своих,

кольчугу скинул
и чудно скованный

свой меч отменный
на время боя

675

отдал подручному
на сохранение.

Всходя на ложе,
воскликнул Беовульф,

гаут могучий,
врагу в угрозу:[44]

«Кичится Грендель
злочудищной силой,

но я не слабей
в рукопашной схватке!

680

Мне меч не нужен!
– и так сокрушу я

жизнь вражью.
Не посчастливится

мой щит расщепить ему,
– хотя и вправду

злодей не немощен!
– я пересилю

в единоборстве,
когда мы сойдемся,

685

отбросив железо,
коль скоро он явится

нынче ночью!
Над нами Божий,

Господень свершится
суд справедливый —

да сбудется воля
Владыки Судеб!»

Склонил он голову,
высокородный,

690

на пестроцветное изголовье,
вокруг мореходы

легли по лавам
в палате для пиршеств;

из них ни единый
не чаял вернуться

под кров отеческий,
к своим сородичам

в земли дальние,
их вскормившие,

695

ибо знали,
как много датских

славных витязей
в этом зале

было убито.
Но Бог-заступник,

ткач удачи,
над ратью гаутской

вождем поставил
героя, чья сила

700

верх одержала
над вражьей мощью

в единоборстве,
– воистину сказано:

Бог от века
правит участью

рода людского!
Исчадие ночи

вышло на промысел;
воины спали,[45]

705

уснула охрана
под кровлей высокой,

из них лишь единый
не спал (известно,

без попущенья
Судьбы-владычицы

хищная тварь
никого не утащит

в кромешное логово),
на горе недругу

710

он ждал без страха
начала схватки.

Из топей сутемных
по утесам туманным

Господом проклятый
шел Грендель

искать поживы,
крушить и тратить

жизни людские
в обширных чертогах;

715

туда поспешал он,
шагая под тучами,

пока не увидел
дворца златоверхого

стен самоцветных,
– не раз наведывался

незваный к Хродгару,
сроду не знавший

себе соперника,
не ждал и нынче,

720

найти противника,
дозор дружинный

в ночных покоях.
(Шел ратобитец

злосчастный к смерти.[46])
Едва он коснулся

рукой когтелапой
затворов кованых —

упали двери,
ворвался пагубный

725

в устье дома,
на пестроцветный

настил дворцовый
ступил, неистовый,

во тьме полыхали
глаза, как факелы,

огонь извергали
его глазницы.

И там, в палатах,
завидев стольких

730

героев-сородичей,
храбрых воителей,

спящих по лавам,
возликовал он;

думал, до утра
душу каждого,

жизнь из плоти,
успеет вырвать,

коль скоро ему
уготовано в зале

735

пышное пиршество.
(После той ночи

Судьба не попустит
– не будет он больше

мертвить земнородных!)
Зорко высматривал

дружинник Хигелака
повадки вражьи,

стерег недреманный
жизнекрушителя:

740

чудище попусту
не тратило времени!

тут же воина
из сонных выхватив,[47]

разъяло ярое,
хрустя костями,

плоть и остов
и кровь живую

впивало, глотая
теплое мясо;

745

мертвое тело
с руками, с ногами

враз было съедено.
Враг приближался;

над возлежащим
он руку простер,

вспороть намерясь
когтистой лапой

грудь храбросердого,
но тот, проворный,

750

привстав на локте,
кисть ему стиснул,

и понял грозный
пастырь напастей,

что на земле
под небесным сводом

еще не встречал он
руки человечьей

сильней и тверже;
душа содрогнулась,

755

и сердце упало,
но было поздно

бежать в берлогу,
в логово дьявола;

ни разу в жизни
с ним не бывало

того, что случилось
в этом чертоге.

Помнил доблестный
воин Хигелака

760

вечернюю клятву:
восстал, угнетая

руку вражью,
– хрустнули пальцы;

недруг отпрянул
– герой ни с места;

уйти в болота,
зарыться в тину

хотело чудище,
затем что чуяло,

765

как слабнет лапа
в железной хватке

рук богатырских,
– так обернулся

бедой убийце
набег на Хеорот!

Гром в хоромах,
радости бражные

вмиг датчанами,
слугами, воинами,

770

были забыты;
в гневе сшибались

борцы распаленные:
грохот в доме;

на редкость крепок,
на диво прочен

был зал для трапез,
не развалившийся
во время боя,
– скобами железными

775

намертво схвачен
внутри и снаружи

искусно построенный;
в кучу валились

резные лавы,
скамьи бражные

(об этом люди
мне рассказали[48]),

допрежде не знали
мудрые Скильдинги,

780

что крутоверхий,
рогами увенчанный

дом дружинный
не властна разрушить

рука человеческая
– это под силу

лишь дымному пламени.[49]
Громом грянули

крики и топот;
жуть одолела

785

северных данов,[50]
когда услыхали

там, за стенами.
стон и стенания

богоотверженца
– песнь предсмертную,

вой побежденного.
вопль скорбящего

выходца адского.
Верх одерживал,

790

гнул противника
витязь незыблемый,

сильнейший из живших
в те дни под небом.

Причины не было
мужу-защитнику

щадить сыроядца,
пришельца миловать,

не мог он оставить
в живых поганого

795

людям на пагубу.
Спутники Беовульфа

мечами вращали,
тщась потягаться,

сразиться насмерть
за жизнь дружинного

вождя, воителя
всеземнознатного:

в толпу стеснившись,
они обступили

800

врага, пытались,
мечами тыча,

достать зломогучего,
о том не ведая,

что ни единым
под небом лезвием,

искуснокованым
клинком каленым

сразить не можно
его, заклятого,

805

он от железных
мечей, от копий

заговорен был,[51]
– но этой ночью

смерть свою встретил
он, злосчастливый,

и скоро мерзкая
душа, изыдя

из тела, ввергнется
в объятия адские.

810

Враг нечестивый,
противный Богу,

предавший смерти
несметное множество

землерожденных,
теперь и сам он

изведал смертную
немощь плоти,

изнемогавший
в руках благостойкого

815

дружинника Хигелакова;
непримиримы

они под небом.
Неисцелимая

в плече нечистого
кровоточащая

зияла язва
– сустав разъялся,

лопнули жилы;
стяжал в сражении

820

победу Беовульф,
а Грендель бегством

в нору болотную
упасся, гибнущий,

в берлогу смрадную
бежал, предчуя

смерть близкую;
земная жизнь его

уже кончилась.
И тотчас даны,

825

едва он скрылся,
возликовали:

герой-пришелец
изгнал злосчастье

из дома Хродгара,
он, доброхрабрый,

избыл их беды;
битва умножила

славу гаута,
слово чести,

830

что дал он данам,
герой не нарушил:

спас их от гибели,
исправил участь

людей, не знавших
удачи в стычках,

избавил скорбных
от долгострадания, —

тому свидетельство
люди увидели,

835

когда победитель
под кровлей дворцовой

поднял высоко
плечо с предплечьем

– острокогтистую
лапу Гренделя.

Наутро толпами
(так люди мне сказывали)

стали сходиться
дружины к хоромине:

840

дальних и ближних
земель старейшины

шли по дорогам
взглянуть на чудо

– следы чудовища;
из них ни единого

не опечалила
кончина недруга.

Следы поведали,
как, насмерть раненный,

845

разбитый в битве,
убрел враг, шатаясь,

и, Богом проклятый,
свой путь направил

к бучилу адскому
– в пучине сгинул;

варом кровавым
вскипели воды,

вспучился омут,
покрылся пеной,

850

мутные волны,
вздымаясь, дымились

багровым паром,
кровью злорадца,

лишенного радостей
и обреченного, —

геенна приняла
темного духа.

От топей к дворцу
повернули старейшины,

855

к праздничной трапезе;
за ними ратников,

всадников сила
на серых конях

шла от болота,
они возглашали:

да славится Беовульф[52]
под этим небом! —

нет другого
от моря до моря

860

на юг и на север
земли срединной,

кто бы сравнился
с ним в добродоблести,

кто был бы достойней
воестаршинствовать!

(Они и Хродгара,
вождя любимого,

хвалить не забыли
– он добрый был конунг!)

865

Там и наездники,
быстрые в битвах,

вскачь пускали
коней буланых,

и приближенный,
любимец конунга,

славословий знаток
многопамятливый,[53]

сохранитель преданий
старопрежних лет,

870

он, по-своему
сопрягая слова,

начал речь
– восхваленье Беовульфа;

сочетая созвучья
в искусный лад,

он вплетал в песнопение
повесть новую,

неизвестную людям
поведывал быль

875

все, что слышал
о подвигах Сигмунда,

о скитаниях, распрях,
победах Вёльсинга.

К месту он помянул
вероломство и месть,

к месту – верность
племянника, Фителы,

в ратном деле
неразлучимого

880

с дядей: рядом
во всякой сече

были оба,
рубились конь о конь

их мечами
несчетное множество

на чуже нежити
было посечено.

Слава Сигмунда
немало выросла

885

после смерти его:
разнесла молва,

как с драконом
– кладохранителем

он сходился,
бесстрашный в сражении,

под утесами темными
(там без Фителы

сын достойного
ратоборствовал),

890

и ему посчастливилось:
остролезвый клинок,

благородный меч
поразил змеечудище,

пригвоздил к скале,
и дракон издох;

тут по праву сокровищем
завладел герой,

воздаяньем за труд
было золото:

895

он на грудь ладьи
драгоценный груз

возложил и увез,
Вёльса доблестный сын;

а драконова плоть
сгибла в пламени.[54]

И пошла по земле
молва о нем,

широко средь народов
стал известен он,

900

покровитель воинства,
добродеятель.

А допрежде того Херемод[55]
растерял храброту,

мощь души и рук,
и подпал под власть

адской силы,[56]
и был погублен

злолукавым врагом,
– сокрушили его

905

бури бедствий
– стал он бременем

для дружины своей
и для подданных;

и скорбели тогда
о судьбе его

многомудрые мужи,
прежде чаявшие,

что сумеет он
упасти их от бед;

910

часто сетовали,
что наследовал

сын отца своего,
власть державную

над казной и дружиной,
над людьми и селеньями,

в землях Скильдингов.
И сказал певец:

полюбился нам
больше Беовульф,

915

родич Хигелака,
чем неправедный Херемод!

По кремнистым дорогам
гнали всадники

коней взапуски.
Солнце утренницы

воссияло с небес.[57]
Диву давшиеся

поспешали старейшины
храбромыслые

920

в крутоверхий зал.
Досточестный сам

вышел конунг,
увенчанный славой,

из покоев жены,
и дружина с ним,

и супруга его,
с ней прислужницы

шли толпой во дворец
к ранней трапезе.

925

Хродгар молвил,
став на пороге,

когда увидел,
под златослепящей

кровлей хоромины
лапу Гренделя:

«За это зрелище
хвалу Всевышнему

воздать я должен!
Во мрак страданий

930

был ввергнут я Гренделем,
но Бог от века

на чудо – чудо
творит, Преславный!

Еще недавно
я и не думал

найти спасителя
среди героев,

сюда сходившихся,
в мой дом, что доверху,

935

до самой кровли
был залит кровью;

из тех прославленных
мужей премудрых

никто не чаял
мой дом избавить,

жилье людское,
от злого призрака,

от адской пагубы.
Но вот он, витязь,

940

по воле Создателя
то совершивший,

чего не умели,
вместе собравшись,

мы, хитромыслые!
Мать, подарившая

людям воина,
может гордиться

(родитель добрая
жива, надеюсь!)

945

Судьба-владычица
ей подарила

сына достойного!
Тебя же, Беовульф,

из лучших избранный,
в душе полюбил я,

как чадо кровное,
– и стал ты отныне мне

названым сыном.
Ни в чем отказа

950

в моих владениях
тебе не будет!

Не раз я, бывало,
за меньшие службы

не столь достойных
казной одаривал,

не столь отважных,
как ты, подвигшийся

на небывалый труд.
Ты сам стяжал себе

955

всевечную славу!
И да воздаст Создатель

тебе, как ныне,
во все дни жизни!»

Ответил Беовульф,
сын Эггтеова:

«Работе ратной
мы были рады[58]

и шли без робости,
презрев опасность,

960

на встречу с недругом;
но было бы лучше,

когда бы ты мог
врага убитого

во всей красе его
здесь видеть:

я, право, думал,
что тут же брошу

его, изнемогшего,
иа смертное ложе,

965

что, крепко стиснутый
в моих объятьях,

он дух испустит;
ему, однако,

достало силы
отсюда вырваться;

Судьба не дала мне
сдержать бегущего

жизнекрушителя
– он стал воистину

970

резв от страха!
И скрылось чудище,

оставив лапу
ради спасенья

плечо с предплечьем;
ныне, однако,

ничто проклятого
спасти не может,

не заживется
в поганом теле

975

душа нечистая:
теперь злочинный,

отягченный грехами,
бьется в оковах

предсмертной муки;
он, тьмой порожденный,

скоро узнает,
какую кару

ему уготовила
Судьба-владычица!»

980

Унферт притихший
молчал, сын Эгглафа,[59]

не похвалялся
своими подвигами,

пока старейшины
дивились жуткой

руке чудовища,
что под стропилами

герой подвесил
– на каждом пальце

985

огромной лапы
воителя адского

железный был коготь,
острое жало

мечеподобное;
теперь мы видим,

– они говорили,
– что даже лучший

клинок на свете
не смог бы сравниться

990

с когтистой лапой
человекоубийцы.

И было повелено
ухитить Хеорот;

спешила челядь,
мужчины и женщины,

прибрать хоромы,
украсить к трапезе

гостеприимный зал,
где златовышитые

995

на стенах ткани
и дивные вещи

ласкали зренье
землерожденным.

Но все же стены,
скобами железными

прочно скрепленные,
были побиты

и двери сорваны
– одна лишь кровля

1000

цела осталась,
когда, собравшись

с последними силами,
враг злосердый

на волю рвался.
Не властен смертный

спастись от смерти:
ему, гонимому

Судьбой, открыта
одна дорога

1005

в приют, готовый
принять земное

души вместилище
на ложе смерти,

где сон последний
– отдохновение

от буйного пиршества.
Настало время

явиться конунгу,
потомку Хальфдана,

1010

в хоромы править
праздничной трапезой;

и я не слышал,
чтоб в зал сходилось

когда-либо столько
мужей достойных, —

там достославные
расселись по лавам,

пир начиная.
Сновали чаши

1015

медовой браги
среди героев,

собравшихся в Хеорот,
среди соратников

и родичей конунга
в зале, где Хродгар

сидел и Хродульф,[60]
– еще не изведали

распрей Скильдинги
междоусобиц и вероломства.

1020

Наследник Хальфдана
пожаловал Беовульфу

знак победный
– ратное знамя,

стяг златовышитый
и шлем с кольчугой;

многие видели
и меч знаменитый,

ему подаренный.
Беовульф поднял

1025

заздравную чашу:
дары такие

принять не стыдно
в глазах дружины;

и я немногих
встречал героев

в иных застольях,
кто был бы достоин

тех четырех
златозарных сокровищ!

1030

Сетью железной
по верху обвитый,

шишак тот служит
надежным кровом,

спасая голову
от остролезвого

меча, разящего
в жестокой сече,

когда воитель
идет на недругов.

1035

Еще, по воле
военачальника,

восемь коней
в роскошных соруях

ввели в палату:
была на первом

ратная упряжь,
седло, в котором

сидел, бывало,
сам сын Хальфдана,[61]

1040

дружиноводитель,
когда, вступая

в игру мечевую,
не знал он страха

над грудами трупов
под градом ударов.

Защитник Ингвинов,[62]
желая ратнику

удачи воинской,
отдал во вечное

1045

владенье Беовульфу
одежды боя

и коней резвых,
воздал ему конунг

добромогучий
за труд, воителю,

казной богатой
да скакунами

никто не скажет,
что плата нещедрая.

1050

И так же каждого
в той дружине,

которую Беовульф
привел из-за моря,

глава старейшин
в пиру приветил

дарами бесцепными;
и цену крови,[63]

пролитой Гренделем,
покрыл вождь золотом.

1055

Не будь Судьба их
вершима Богом,

не будь героя
доблестносердого,

убийца с радостью
избил бы многих!

Но род человеческий
ходит под Господом,

поэтому лучшее в людях
– мудрость,

1060

души прозорливость,
ибо немало

и зла и радостей
здесь уготовано

любому смертному
в дни его жизни.

Сливались музыка
и голос в песне

перед наследным
престолом Хальфдана;

1065

тронул струны
сказитель Хродгаров,[64]

дабы потешить
гостей в застолье

правдивым словом
песнопредания,

былью о битве
с сынами Финна,

как воину Хальфдана
Хнафу Скильдингу

1070

смерть суждена была
на поле фризском;

«Воистину, Хильдебург
тогда не радовалась[65]

ни доблести фризов,
ни мощи данов,

когда любимые
и сын и брат ее,[66]

оба пали
в противоборстве,

1075

проколоты копьями,
– жена несчастливая

свою оплакала
долю, дочь Хока,

когда наутро
она увидела

вождей дружинных
мертвых, лежащих

под небом, где прежде
лишь радости жизни

1080

она знавала.
Война истратила

войско Финна
– осталась горстка

в его хоромах,
– и он не смог бы,

подняв оружие
противу Хенгеста,

спасти последних
своих воителей;

1085

тогда, смирившись,
решил н данам

отдать половину
зала для трапез

и дома дружинного,
дабы жилищем

равно владели
даны и фризы;

еще обещался
наследник Фольквальда[67]

1090

дарами, как должно,
приветить данов:

дарить чтодневно
героям Хенгеста

пластины золота,
каменья и кольца,

а вместе и честь
воздавать им в застолье,

равно как и фризской
своей дружине.

1095

На том порешили,
и мир нерушимый

скрепили клятвой:
поклялся Хенгесту

Финн, что будут
его старейшины

править ратями
так, чтобы ратники

словом ли, делом,
по злому ли умыслу

1100

согласья не рушили,
чтобы дружинники,

те, чья участь
по смерти конунга

жить под убийцей
кольцедарителя,[68]

ни слова злобы
не смели вымолвить;

если ж из фризов,
помянув старое,

1105

распрю новую
кто посеет

меч без жалости
его жизнь решит!

Так зарок был дан.
И тогда на костер

золотые сокровища
вместе с воином,

с героем Скильдингом
были возложены:[69]

1110

люди видели
окровавленные

битв одежды
железотканые

с кабаном позолоченным
на груди вождя

среди многих воителей,
в сече сгибнувших.

По желанию Хильдебург
там, на ложе огня,

1115

рядом с Хнафом лежал
сын ее благородный,

дабы плоть его
вместе с дядиной

жар костровый истлил;
погребальный плач

затянула она,[70]
вой скорбящей жены,

и взметнулся дым,
в поднебесье огонь,

1120

пламя под облака:
кости плавились,

кожа углилась,
раны лопались

и сочилась кровь.
Так пожрал дух костра,

пламя алчное,
лучших воинов

двух враждебных племен
– и не стало их.

1125

И спешила дружина,
рать скорбящая,

разойтись по домам
в ютских землях,

в пределах фризских;
сам же Хенгест,

доверясь клятве,
время зимнее

вредотворное
вместе с Финном провел,

1130

об отчизне печалуясь;
и закрылись пути

кольцегрудых ладей
– воды вспучились,

ветром взбитые,
а затем во льды

заковал их мороз.
Но пришла пора,

повернулся год
– чередой возвращаются

1135

времена с небес
(так и ныне!)

на земли смертных,
стаял зимний покров,

зеленели поля,
и сбирался в путь

гость с чужбины;
но чаще на мысли

приходила ему
не морская тропа,

1140

но кровавое мщение
– в новой схватке

он фризам попомнил бы
встречи прежние!

Потому не отверг он
Хунлафинга[71]

меч, возложенный
на колени его,

пламя битвы,
клинок прославленный

1145

(ютам памятно
это лезвие!),

от которого
Финн лютосердый

принял смерть в бою
во дворце своем.

Так случилось,
что Гудлаф с Ослафом,

с горькой вестью
к данам ходившие,

1150

возвратились из-за моря,
и сердца их исполнились

духом ярости
– кровь заструилась

в доме Финна,
и рать была выбита,

и жена его
стала пленницей.

Было Скильдингам
чем грузить ладьи

1155

драгоценностями,
самоцветами,

– всем, что в доме,
в хоромах Финна,

отыскать смогли;
и жену благородную

возвратили они
из заморья в отечество,

в землю датскую!»
Так закончил

1160

сказитель песню;
пир продолжился

за медовым столом,
и вино – дивных бочек сокровище

разносил виночерпий.
Златовенчанная

вышла Вальхтеов
в зал, где конунг

сидел с племянником
(не порвались еще

1165

узы кровные),
а в стопах у владетельных Скильдингов

сел вития
Унферт, признанный

меж людьми
многодоблестным,

хоть и был он убийцей
кровных братьев своих.

И промолвила Вальхтеов:
«Господин мой,

1170

испей эту чашу,
о даритель сокровищ,

да возрадуешься
ты, друг воинов!

Слово доброе
молви гаутам,

будь с гостями
не скуп, но равно

дари и ближних,
приветь и дальних!

1175

Назвал ты сыном,
так я слыхала,

героя-гаута,
который ныне

очистил Хеорот
кольцесверкающий, —

так будь же щедрым,
покуда можешь! —

когда же срок твой
придет, оставишь

1180

своим сородичам
казну и земли!

А добрый мой Хродульф[72]
поддержит славу

юной дружины,
коль скоро прежде,

чем он, о Скильдинг,
ты жизнь покинешь;

сторицей, надеюсь,
воздаст он нашим

1185

детям за прежнее:
был сиротой он,

его мы вскормили
и мы возвысили

нам на радость,
ему во славу!»

Затем повернулась
к скамье, где братья,

Хредрик и Хродмунд,
сыны ее кровные,

1190

сидели средь юных,
а между ними —

герой гаутский,
воитель Беовульф.

Ласковым словом,
чашей медовой

был он привечен,
а также пожалован

двумя запястьями
златовитыми

1195

да украшением
– кольцом ошейным,

какого в жизни
я и не видывал,

и кто из героев
владел, не знаю,

подобным сокровищем,
кроме Хамы,[73]

который, в дом свой
внеся ларец

1200

с ожерельем Бросинга,
бежал от гнева

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

… о доблести данов, о конунгах датских… – Действие первой части «Беовульфа» происходит во владениях датского короля (конунга) Хродгара, поэтому вся поэма открывается прославлением данов.

Вернуться

2

Найденыш – Скильд Скевинг, легендарный основатель датского королевского рода, появился среди данов бездомным ребенком; его уход (ст. 26 след.) окружен такой же таинственностью, как и прибытие.

Вернуться

3

Дорогой китов – морем, океаном; один из примеров кеннинга, т. е. иносказательного описания предмета

Вернуться

4

Добрый был конунг. – Концовки подобного рода (обычно дидактического характера) очень характерны для «Беовульфа».

Вернуться

5

В век безначалия. – Древние германцы входили в княжеские дружины. Дружина означала не только службу и награды, но и защиту от посягательств других сильных мира сего, поэтому для воина не было большего несчастья, чем остаться без покровительства князя. О причинах безначалия у данов см. примечание к ст. 901 след.

Вернуться

6

Беовульф. – Это еще не герой поэмы, а другой Беовульф, сын Скильда Скевинга (герой поэмы – гаут, или, что то же самое, ведер, а не дан). Имя Беовульф, как и все многосложные имена, встречающиеся ниже (Хигелак, Эггтеов и пр.), произносится с ударением на первом слоге.

Вернуться

7

Челн крутогрудый вождя дожидался… – Как стало ясно после раскопок кургана в Саттон Ху (Sutton Ноо), описание похорон Скильда Скевинга не просто глубоко поэтичная аллегория смерти: германских конунгов действительно иногда хоронили подобным образом (но обычно мертвые тела сжигали на погребальном костре: ср. ст. 1114 след., 2125—2126 и похороны Беовульфа в последней главе).

Вернуться

8

Хальфдан, т. е. «полудан»; его мать была дочерью шведского короля, так что Хальфдан был даном не наполовину, а на три четверти.

Вернуться

9

Хеорот и означает «олень». Возможно, дело было не только в том, что зал украсили оленьими рогами, но и в том, что олень служил символом королевской власти, а в еще более древние времена – предметом религиозного поклонения.

Вернуться

10

Дом возвышался… недолговечный… – Сожжение Хеорота не описано в поэме (ср. лишь ст. 782), но мрачные пророчества и предсказания гибели тому, что сейчас процветает, постоянны в германской поэзии (ср. примечание к ст. 2024 след., где излагаются события, приведшие к уничтожению дворца).

Вернуться

11

… преданье // повел от начала, от миротворенъя… – Типичный пример песни на христианский сюжет (пересказ первых глав «Ветхого завета»). События, о которых повествуется в «Беовульфе», относятся к языческой эпохе, но в том виде, в каком поэма дошла до нас, она сочинена христианским поэтом и вся пронизана христианской фразеологией. Ссылок же на эпизоды из Библии в ней мало (и только на «Ветхий завет»). Ср. примечание к ст. 175 след.

Вернуться

12

Не рад был Каин… – Грендель, как и все великаны, возводится автором к родоначальнику всякого зла Каину.

Вернуться

13

… был после пиршества плач великий – Это в значительной мере символическая картина: в древнеанглийской поэзии сама жизнь часто уподобляется пиру (ср. ст. 6 и особенно 1006—1008), а смерть – неизбежной расплате за него.

Вернуться

14

Муж безупречный – Хродгар.

Вернуться

15

Двенадцать зим. – Германцы мерили время зимами. Двенадцать – условное число (как и большинство чисел в «Беовульфе») и не обязательно означает, что Беовульф узнал о несчастьях Хродгара лишь на тринадцатый год после первого набега Гренделя (ср. ст. 1769, 2208 и примечания (1769, 2208) к ним).

Вернуться

16

… цену крови платить и не думает… – По германским обычаям, искупить убийство можно было денежным штрафом, вирой (так называемым вергельдом), и существовала точная цена, которую следовало заплатить за любого человека. Грендель же убивал безнаказанно.

Вернуться

17

… только места высокого… трона кольцедарителя. – В подлиннике эти строки плохо понятны и, может быть, речь идет не о троне конунга, а о Божьем престоле и о том, что милость Господня не была дана Гренделю, или о том, что, хотя Грендель и проводил ночи в зале, он не стал ближе к трону, т. е. не разделил судьбы остальных ратников Хродгара, или о том, что Хродгар не смел подойти к своему трону (ср. следующее примечание).

Вернуться

18

… молились идолам… не чтили Всевышнего. – Это непонятное место, так как автор недавно рассказал, что даны были христианами и что придворный поэт складывал песни о сотворении мира Богом. Сам Грендель тоже противостоит воинам Хродгара как порождение дьявола и богомерзкий дух. Здесь же говорится совсем иное. Понимание данных строк зависит от того, как разные комментаторы оценивают роль христианского элемента в поэме. Основные линии интерпретации таковы.

1) Слушатели «Беовульфа», как и сам поэт, успели уже глубоко проникнуться идеями христианства. Языческий сюжет полностью приспособлен к новому мировоззрению. В VIII в., когда был создан «Беовульф», все, конечно, знали, что скандинавы – язычники, но язычник не мог быть центральным лицом эпического повествования, и поэтому даны и гауты представлены как христиане, обстоятельство, мало кого беспокоившее. В Х же веке, когда записан «Беовульф», скандинавы не только еще оставались язычниками, но и превратились в злейших врагов англосаксов (походы викингов, эпоха Скандинавского завоевания), и весь отрывок – очевидное позднее добавление писца, которому хотелось плохо отозваться о данах и уготовить им место в аду (Whitelock).

2) Поэт был довольно безразличен к христианству. Его интересовали подвиги, а они могли быть взяты только из языческого прошлого. Эпизод отступничества данов сочинен тогда же, когда и вся поэма, а не добавлен вписледствии. Поэт просто хотел рассказать, до какого отчаяния дошли люди Хродгара, Они испробовали все средства, и все напрасно. Поэт мог заставить их молиться Богу, и тогда Беовульф явился бы как ответ на молитву, но он избрал другой путь. Есть безусловное несоответствие между началом поэмы и этим эпизодом, но таких несоответствий в поэме множество, и никто их не замечал. Что же касается исторической стороны дела, то хорошо известно, что христианизированные германцы не раз возвращались к язычеству в минуту смертельной опасности (Sisam).

3) «Беовульф» – это поэма о языческих временах, но рассказанная христианином. Общий тон и этическая позиция поэта, безусловно, христианские: проповедуются умеренность и альтруизм, Бог признается движущей силой всего происходящего в мире, а сочувствие везде на стороне слабого; можно найти черты сходства между Беовульфом и Христом, а дракон, хотя и не исчадие ада, – хорошо известный символ дьявола в церковной литературе, так что все битвы героя направлены против сил зла в христианском смысле этого слова. Нельзя себе представить, что «Беовульф» сочинен в языческие времена и лишь переписан христианином. Не исключено, что обсуждаемый эпизод – действительно намек на отступничество доведенных до отчаянья данов. Но возможно и то, что, сделав данов VI в. христианами, поэт иногда забывал о самим же себе навязанном анахронизме. Кроме того, как показывает текстологический анализ, «Беовульф» был сочинен позднее древнеанглийской поэмы «Даниил» и испытал ее влияние. В «Данииле» есть рассказ о том, как вавилоняне приносят жертвоприношения идолам, и эпизод в «Беовульфе» выглядит как эхо этого рассказа. Но в «Данииле» повествование идет естественно, а в «Беовульфе» литературное подражание оказалось неуместным (Klaeber).

4) «Беовульф» – сплав лучших черт языческого и христианского идеалов. Поэт сочинял для христиан, и это определило тональность рассказа, но он, несомненно, и сам был человеком, глубоко убежденным в правоте христианского учения. Даны же были язычниками. Непонятные строки 168 след. (см. примечание к ним) означают, что Хродгар не мог приблизиться к собственному трону, так как не знал милости Божьей; это и было его величайшей бедой. Другими словами, автор прямо утверждает, что Хродгар – язычник, и в эпизоде с языческими храмами нет речи об отступничестве; напротив, подчеркивается, что даны верили не в истинного Бога, а в идолов и были достойно наказаны. Говоря так, поэт делал вынужденную уступку своему времени. Он лишь позволяет себе сказать, что язычество доброго Хродгара и его подданных не вина, а беда этих людей. Он и не мог не сделать данов язычниками, поскольку все в Англии знали, что их северные соседи – идолопоклонники. Поэт поступил очень мудро, сразу назвав религию данов и гаутов. Потом он разрешил им выражать свои чувства в соответствии с привычками англосаксонской аудитории (Brodeur) (в этой версии, частично восходящей к Чеймберсу, не объяснено, почему языческий поэт поет в Хеороте песнь о создании мира на библейский сюжет). В настоящее время едва ли возможно принять однозначное решение относительно этого трудного места.

Вернуться

19

Лебединая дорога, так же как и дорога китов (ст. 10), – море.

Вернуться

20

… с попутным ветром, скользя, как птица… – Воины Беовульфа плыли на парусном судне. Сравнение с птицей было особенно естественно для древнеанглийского поэта, потому что нос таких судов часто имел форму гусиной шеи.

Вернуться

21

И я ни в жизни // не видел витязя… – Страж сразу выделил Беовульфа среди воинов (обычная ситуация в эпосе).

Вернуться

22

… раскрыл сокровищницу слов благородных… – Часто встречающееся перифрастическое выражение, означавшее «заговорил».

Вернуться

23

Отец мой, Эггтеов. – Ответ Беовульфа характерен: герой называет не свое имя, а имя князя, которому служит, и имя отца.

Вернуться

24

Вепри-хранители. – Вепрь был священным животным у ряда скандинавских племен, и его изображением часто украшались шлемы (ср. примечание к ст. 1287).

Вернуться

25

На пестрые плиты… – Дорога была вымощена по римскому образцу.

Вернуться

26

… не ради прибежища, как изгнанники… – Древние германцы часто изгонялись за преступления, что особенно хорошо известно по исландским сагам, но отряд Беовульфа приехал на чужбину по доброй воле (ср. «путь желанный», ст. 216).

Вернуться

27

… я, воин Беовульф… – Только здесь герой впервые назван по имени.

Вернуться

28

Вождь венделов. – Едва ли венделы – это вариант названия восточногерманского племени вандалов. В Уппланде (Швеция) есть поселение Вендель (Vendel), а в Северной Ютландии (Дания) есть Вендиль (Vendill), и Вульфгар скорее был уроженцем какого-то из этих двух мест. Более вероятно, что его родина – Уппланд. Высказывались предположения, что в шведских междоусобицах (которые упоминаются в последних главах «Беовульфа», см. примечание к ст. 2379 след.) участвовали две партии: продатская (Онела, принадлежавший шведской королевской линии, был зятем Хальфдана, ср. ст. 61—62, а сам Хальфдан тоже был шведско-датского происхождения – ср. примечание к ст. 56) и прошведская, причем венделы якобы поддерживали первую из них. Таким образом пытались объяснить, почему столь высокую должность при Хродгаре занимал не дан.

Вернуться

29

Хредель – основатель гаутской династии, отец трех сыновей (в том числе Хигелака) и дочери, ставшей впоследствии женой Эггтеова. Беовульф – внук Хределя, племянник Хигелака и сын Эггтеова.

Вернуться

30

… а ваше оружие покуда оставьте… – Обычное условие при входе к князю (ср. «Песнь о нибелунгах», строфы 406—407).

Вернуться

31

… кольчуга искрилась… сплетенная в кузнице. – В «Беовульфе» множество подобных описаний доспехов и мечей, в которых сквозит восхищение германцев перед искусными изделиями из металла (ср. выше ст. 322 след.). В эпоху Тацита (1 в. н. э.) германцы еще не умели плавить металл.

Вернуться

32

Вилунд (в «Старшей Эдде» Вёлунд) – искуснейший кузнец, известный всем германским племенам. Он напоминает Гефеста (Вулкана) греко-римской мифологии.

Вернуться

33

Хадолаф. – Этот воин больше нигде не упоминается.

Вернуться

34

… да умер Херогар прежде времени! – У Хальфдана (ст. 60—61) было три сына: Херогар, Хродгар и Хальга – и дочь. После смерти отца власть перешла к Херогару, который, судя по словам Хродгара, правил недолго и, видимо, умер молодым. Впоследствии корона досталась второму брату, хотя у Херогара уже был сын Херовард (ст. 2162). Неизвестно, каким образом и почему Хродгар оттеснил от трона своего племянника (скорее всего, Херовард был слишком молод).

Вернуться

35

… я же немедля в оплату крови… – Хродгар заплатил вергельд за Хадолафа и тем искупил вину Эггтеова (ср. примечание к ст. 157). Речь Хродгара построена очень тонко: хотя в беде и вынужденный принять помощь от пришельца, он спешит напомнить Беовульфу, что подвиги, которые тот собирается свершить, – лишь платеж старого долга, доставшегося ему от отца.

Вернуться

36

Выступление Унферта (его имя означает «сеющий смуту», «подстрекатель») кажется на редкость неуместным, да и сам Унферт – во многом противоречивая и даже загадочная фигура. Смелый, но ревнивый к чужой славе, он прекрасно осведомлен о том, что происходит у соседей (никто, кроме него, не знал о состязании Беовульфа и Бреки). Он сидит на почетном месте, но должность его неясна (советник? поэт? оратор? шут?). Он убил родных братьев (ст. 589—590), но не утратил своего положения при дворе. Он обращается к гостю, явившемуся спасти данов от страшной беды, с оскорбительными словами, но никто не прерывает его. Однако с композиционной и художественной точек зрения эпизод с Унфертом – большая удача поэта, так как с самого начала служит прославлению Беовульфа и вселяет в слушателей надежду, что ему по плечу поединок даже с самым сильным противником (ср. ст. 1807 след., 1456 след. и примечания 1807, 1456) к ним).

Вернуться

37

Пятеро суток. – Унферт говорит (ст. 517): «семеро суток». Скорее всего, Беовульф и Брека плыли после расставания еще двое суток.

Вернуться

38

Судьба от смерти // того спасает, кто сам бесстрашен. – Один из наиболее ярких афоризмов в «Беовульфе». Германцы постоянно говорили об обреченных смерти. Таким ничто не могло помочь, ибо Судьба поставила на них свою печать. Но остальные, не обреченные, должны были в трудную минуту постоять за себя сами, тогда и Судьба проявляла к ним благосклонность.

Вернуться

39

К финским скалам. – В подлиннике сказано «на землю финнов». Но Беовульф плыл на север от гаутов, и, куда бы их ни помещать (в Вестеръётланд пли в Северную Ютландию), он не мог оказаться на финском побережье Балтийского моря. Но финнами могли называться жители Финнхедена (Finnheden) на юге Швеции. И наконец, то же название могло относиться к саамам Финнмаркена (Finnmarken), на крайнем севере Норвегии. Последний вариант несколько более вероятен, хотя путь оказывается непомерно длинным. Однако к географическим познаниям поэта надо относиться с такой же осторожностью как и к историческим: вполне вероятно, что у него не было четкого представления о сцене действия.

Вернуться

40

Вальхтеов. – Первая часть ее имени (Вальх) означает «кельт», так что жена Хродгара, видимо, была чужестранкой. Некоторые исследователи указывают, что племя хельмингов, к которому она принадлежала, происходит из Восточной Англии.

Вернуться

41

… вождю наследному – Хродгару.

Вернуться

42

Кроме тебя, никому… – Имеется в виду: никому из иноземцев.

Вернуться

43

… и добудешь награду… – Это обещанье заплатить за подвиг привычно и совершенно естественно для древнего германца: князю полагалось быть щедрым, и воин испытывал прилив сил и отваги, если знал, что его ждет награда. Беовульф приехал к Хродгару не за золотом, но и он, конечно, ожидал, что его ратный труд будет оценен но достоинству.

Вернуться

44

Слова Беовульфа входят в ритуал битвы: перед сражением противники старались сокрушить друг друга грозной похвальбой (для которой в древнеанглийском даже было специальное слово). Необычно здесь лишь то, что похвальба звучит до появления врага (но после прихода Гренделя ее уже было бы не произнести!).

В древнеанглийской поэзии, и особенно в «Беовульфе», исход события очень часто предсказывался заранее. Слушателей заботил не столько традиционный сюжет (хотя и он был далеко не безразличен), сколько встреча с любимыми персонажами, обсуждение понятных всем ситуаций и мастерство сказителя.

Вернуться

45

… воины спали… – То, что гауты могли уснуть в такую ночь, кажется необъяснимым. Но тем более величественно предстает фигура бодрствующего Беовульфа.

Вернуться

46

Шел ратобитец // злосчастный к смерти. – Третий раз говорится о том, что Грендель идет в Хеорот. Это нагнетает напряженность, создает впечатление неотвратимости смертельной схватки. На самом же деле схватка с Гренделем не была для Беовульфа слишком тяжелой. Последующие встречи с матерью Гренделя и драконом стоили ему несравненно больших усилий. Но искусственно созданная поэтом атмосфера ужаса (совершенно отсутствующая там, где противник действительно могуч) маскирует легкость победы. Также и роскошный пир назавтра после битвы подчеркивает важность случившегося. И действительно, хотя и давшаяся ему сравнительно легко, эта битва – кульминация всей жизни Беовульфа, тот последний момент в ней, когда, сражаясь с исчадиями ада, чудовищами и силами зла, он еще чувствует свое превосходство. Грендель не случайно называется злосчастным: своими преступлениями он обречен на гибель и одиночество, и у сказителя, хорошо знающего, что значит изгнание для любого смертного, порой прорывается нечто, похожее на сочувствие к нему.

Вернуться

47

… тут же воина… – Много позже, из рассказа вернувшегося домой Беовульфа (ст. 2076), станет известно имя воина – Хандскио (Рукавица). В поэме есть несколько эпизодов, рассказанных дважды и даже трижды, и каждый раз описание варьируется и возникают дополнительные подробности. Гибель соплеменника дает Беовульфу мотив личной мести в битве с Гренделем, но современного читателя поражает, что Беовульф не вступился за Хандскио, а неподвижно следил за происходящим со своего ложа.

Вернуться

48

… об этом люди мне рассказали… – Обычная эпическая формула такого рода, ссылка на вполне естественный и, как казалось, надежный источник, ибо история у древних германцев неотделима от эпоса И Беовульф узнал о Гренделе из песен.

Вернуться

49

… это под силу лишь дымному пламени. – Намек на то же событие, что и в ст. 81 (см. примечание к нему).

Вернуться

50

Северных данов. – Скильдинги называются в поэме и северными, и южными, и западными, и восточными данами.

Вернуться

51

… он от железных мечей, от копий // заговорен был… – Когда Беовульф решил победить Гренделя лишь силой своих рук (ст. 678 след.), он не мог знать, что меч и не помог бы ему. Рукопашная – излюбленный Беовульфом способ сражения (ср. прим. к ст. 2500 след.). Фольклористы заметили, что эта черта героя англосаксонского эпоса восходит к древнейшему источнику поэмы, а именно к сказке о медведе (медведю же естественно удушать противников в своих объятиях). Действительно имя Беовульф может толковаться как «волк пчел», т. е. как кеннинг для медведя. Но «Беовульф» – художественное произведение, и в нем существенны не напластования источников (каждый сюжет имеет корни в других сюжетах), а поэтические мотивы, и гораздо важнее понять, какую роль играет в характеристике героя отказ от оружия, чем установить литературное происхождение этого хода. Для аудитории поэмы история вопроса не могла быть интересной.

Вернуться

52

… они возглашали: да славится Беовульф. – Таково первое прославление Беовульфа, предшествующее более официальному чествованию на пиру. Фраза о том, что нет другого, кто был бы достойней старшинствовать, пророческая, поскольку Беовульф станет впоследствии князем. Но поэт тактично добавляет хвалу и Хродгару, дабы не противопоставлять их друг другу и не умалять роли конунга. Кроме того, восхваление щедрого и мудрого властителя выглядело вполне естественно, независимо от обстоятельств.

Вернуться

53

Сцена возвращения дает представление о том, как слагались древнегерманскими поэтами краткие героические песни о только что происшедших событиях.

Вернуться

54

… все, что слышал о подвигах Сигмунда… а драконова плоть сгибла в пламени. – В Песни о Сигмунде история этого героя рассказана поэтом «Беовульфа», быть может, в своем первоначальном виде, но без всяких подробностей. Однако она хорошо известна по «Саге о Вёльсунгах» (русский перевод Б. И. Ярхо, «Academia», 1934). В саге говорится, что у короля Вельсунга (в «Беовульфе» Сигмунд назван Вёльсингом, т. е. потомком Вёльса) были близнецы; мальчик Сигмунд и девочка Сигни. Сигни насильно выдали замуж за гаутского короля Сиггейра. Брак этот оказался роковым для всей семьи, так как Сиггейр зазвал своего тестя в гости и убил там вместе с дружиной, и лишь Сигмунд спасся бегством и поселился в лесу. И он и Сигни стали готовиться к мести. Для Сигни отец, кровный родственник, дороже и ближе, чем муж, и она ждет, когда вырастут сыновья, чтобы использовать их как орудие мести, но сыновья оказались недостаточно мужественными, и тогда Сигни, переодевшись ведьмой, нашла брата в лесу и родила сына от него. Этот мальчик, названный Синфьётли, рос истинным Вёльсунгом. В «Беовульфе» он Фитела, и это имя, хотя и похоже на (Син)фьётли, соответствует ему не полностью. Кроме того, здесь он племянник Сигмунда, и, возможно, перед нами какой-то другой вариант сказания. Когда Синфьётли исполнилось десять лет, мать отослала его к Сигмунду, не подозревавшему, что сын Сигни – это и его сын. Сигмунд и Синфьётли долго прожили в лесу вместе и в конце концов подожгли дворец Сиггейра. Что же касается убийства дракона, то дошедшая до нас скандинавская и немецкая традиция приписывает его не Сигмунду, а его прославленному сыну Сигурду. Сигурд – герой многих песен «Старшей Эдды» («Пророчество Грипира» и след.) и центральный персонаж «Песни о нибелунгах» (где он зовется Зигфридом). В «Старшей Эдде» рассказано о гибели дракона Фафнира (см. «Речи Регина», «Речи Фафнира», а также «Младшую Эдду»), но там Сигурд убивает его не на скале, как Сигмунд в «Беовульфе», а в яме, и дракон не сгорает в собственном пламени.

Эпизод с драконом имеет столь же определенное отношение к будущим событиям, как и слова о праве Беовульфа быть князем, ибо, вернувшись на родину, Беовульф сразился с огнедышащим драконом, и эта последняя схватка стала величайшим из его подвигов.

Вернуться

55

А допрежде того… чем неправедный Херемод! – О Херемоде (имя которого означает «воинственный дух»), сыне неизвестного нам датского короля Эггвелы, будет еще рассказано в прощальной речи Хродгара (ст. 1709 след.). Херемод, упоминающийся и в других источниках, – великий герой, но его деспотизм и скупость сделали его проклятьем для подданных. Хотя сказано (ст. 913), что Херемод правил в землях Скильдингов (в подлиннике он прямо назван благородным Скильдингом), имя Скильдингов употребляется здесь как синоним для данов, поскольку его династия предшествовала династии Скильда, и именно падение и гибель Херемода привели к тому «безначалию» (ст. 16), спасеньем от которого был приход мифического Скильда. Таким образом, Беовульф сравнивается со знаменитейшими героями прошлого: Сигмундом и Херемодом, что само по себе большая честь, но Песнь о Херемоде с ее откровенной концовкой – это еще и история с моралью: певец предупреждает Беовульфа, что и до него были славные мужи, но чрезмерная гордость может погубить и достойного.

Вернуться

56

… и подпал под власть адской силы… – В подлиннике темное место. Может быть, оно действительно значит, что Херемод погиб и стал добычей дьявола («злолукавого врага»), но не исключена версия, что он бежал от своего народа к ютам и был там убит.

Вернуться

57

Солнце утренницы // воссияло с небес. – Фактически то же, что в ст. 838: «Наутро толпами…» и т. д. Типичная черта древнего стиля: два одновременных события описаны так, как если бы они шли одно за другим, и нет никакого приема, подчеркивающего, что между ними нет интервала.

Вернуться

58

… мы были рады… – Беовульф подразумевает свою дружину, тоже, хотя и без пользы, принявшую участие в битве.

Вернуться

59

Сын Эгглафа – Унферт (ср. ст. 1456).

Вернуться

60

Хродульф – племянник Хродгара. Он был широко известен в Скандинавии как Хрольф Краки (Жердинка), и именно он, а не Хродгар славился там блестящим двором и подвигами. Хродульф, как следует из скандинавских источников, был сыном младшего брата Хродгара Хальги (см. ст. 60), рано осиротел, и Хродгар с Вальхтеов заменили ему родителей. В те годы, которые описаны в первой части «Беовульфа», Хродгар и Хродульф почти на равных делят королевскую власть. Но поэт несколько раз намекает на предстоящие распри среди Скильдингов. Действительно ли, как принято думать, Хродульф впоследствии попытался захватить единоличную власть и отплатить злом за добро, неясно. Во всяком случае, этот вывод не следует с очевидностью из текста поэмы (ср. примечания к ст. 1181, 1228, 2166 след.).

Вернуться

61

Сын Хальфдана – Хродгар.

Вернуться

62

Защитник Ингвинов. – Еще один кеннинг для Хродгара (в ст. 1319 – владыка Ингвинов). Бог Инг почитался древними германцами, а в «Беовульфе» Ингвины означают данов (ср. упоминаемое Тацитом племенное название Ингвеонов).

Вернуться

63

… и цену крови… покрыл вождь золотом. – Хродгар заплатил вергельд за Хандскио (см. примечание к ст. 741), так как в момент гибели тот находился у него на службе.

Вернуться

64

Поскольку в рукописи нет знаков препинания, то неизвестно, где начинается застольная песня. Ее начало можно отнести и несколько выше (к ст. 1063). Вся песнь в цепом известна как Финнсбургский эпизод. Хотя распря, которой посвящен эпизод, описана с большей обстоятельностью, чем подвиги Сигмунда и падение Херемода, и здесь много туманных мест, а кульминация всего рассказа может толковаться по-разному. Кроме Финнсбургского эпизода в «Беовульфе», известен еще так называемый Финнсбургский отрывок в 48 строк (без начала и без конца). В нем те же персонажи участвуют как будто в той же битве, что и в эпизоде, но там мы застаем события на несколько более ранней стадии развития. Даже если объединить оба текста, остается неясным, что вызвало раздор между данами и фризами (однако ср. конец примечания к ст. 2025 след.). Очевидно лишь, что фризский король Финн женат на датской принцессе Хильдебург и что у них взрослый сын (взрослый, чтобы принять участие в сражении, т. е. ему должно быть хотя бы 14—15 лет). Из отрывка мы узнаём, что ранним утром отряд из 60 данов под предводительством короля Хнафа подвергся нападению фризских воинов короля Финна, у которого они были в гостях. Было ли нападение предумышленным и участвовал ли в нем с самого начала Финн, сказать невозможно. Битва продолжалась пять дней и (отсюда начинается эпизод) стоила многих жизней обеим сторонам. Не в силах одержать победу, обескровленный Финн заключает перемирие с Хенгестом (который, видимо, принял на себя командование данами после гибели Хнафа). Мертвых с положенными почестями сжигают на костре, а Хенгест с немногочисленной дружиной остается у Финна ждать, когда вскроется море и можно будет уплыть домой. Дальнейшее спорно. Либо даны Гудлаф и Ослаф нарушают условия перемирия и оскорбляют фризов, после чего военные действия возобновляются, Финн убит, а Хильдебург и большую добычу увозят на родину. Либо Гудлаф и Ослаф сначала едут за подмогой и потом мстят Финну. Но в любом случае очевидно, что события изложены с датской точки зрения, а песнь призвана прославить стойкость и мужество данов.

Вернуться

65

Воистину, Хильдебург тогда не радовалась // ни доблести фризов, ни мощи данов… – Яркий пример так называемой литоты, когда сознательно говорится меньше, чем подразумевается: Хильдебург не только не радовалась случившемуся, но должна была быть подавлена горем, так как погибли ее сын и брат. Стиль «Беовульфа» изобилует литотами.

Вернуться

66

Брат ее – Хнаф (см. примечание к ст. 1069).

Вернуться

67

Наследник Фольквальда – Финн (Фольквальд – его отец).

Вернуться

68

… жить под убийцей кольцедарителя… – Это состояние было особенно невыносимо для оставшихся в живых и противоречило законам древнегерманской этики. Поэтому специально оговаривалось, что фризы не будут насмехаться над данами за такой позор.

Вернуться

69

И тогда на костер // золотые сокровища вместе с воином были возложены… – Обычный способ хоронить убитых. Погребение как основной способ захоронения утвердилось у германцев вместе с христианством. Здесь и в некоторых других местах поэт забывает, что даны по его версии – христиане.

Вернуться

70

… погребальный плач//затянула она… – Часть похоронного ритуала. Беовульфа тоже сжигают под причитанья плакальщицы (3150 след. и примечание).

Вернуться

71

Хунлафинг. – Что такое Хунлафинг, не вполне ясно. Это может быть человек, потомок Хунлафа (как Скильдинги – потомки Скильда), но подобным образом мог называться и меч. Нет даже уверенности, что Хунлафинг – это одно слово, а не сочетание Хун (чье-то имя) и Лавинг (название меча). Неясно и то, кто вручил меч Хенгесту. Поэтому события, предшествующие развязке, в какой-то мере скрыты от нас. Хорошо понятен лишь исход. В настоящем переводе выбран вариант, который представляется наиболее вероятным.

Вернуться

72

А добрый мой Хродульф поддержит славу//юной дружины… – после смерти Хродгара. Хотя, как сказано (см. примечание к ст. 1018), вероломство Хродульфа после смерти Хродгара не следует из текста поэмы, беспокойство Вальхтеов и ее почти льстивые слова, обращенные к племяннику, видимо, не случайны, как не случайна и радость, которую она испытывает при известии, что Беовульф, отныне названый сын Хродгара (ст. 948—949), готов оказывать покровительство ее сыновьям.

Вернуться

73

… кроме Хамы… с ожерельем Бросинга… – Эпизод, видимо, хорошо знакомый слушателям «Беовульфа», сейчас уже почти невозможно восстановить. Эорменрик (он же Эрманарих, Германарих, а в Скандинавии Ёрмунрекк) – знаменитый король остготов. Кто такой Хама, доподлинно неизвестно, хотя он фигурирует и в других источниках. Из текста «Беовульфа» как будто следует, что Хама украл ожерелье у своего конунга. Бросинги, если они тождественны скандинавским Брисингам, – род карликов. Именно их бесценное ожерелье, надетое на богиню Фрейю, скорее всего, упоминается в «Старшей Эдде» («Песнь о Трюме», строфа 15).

Вернуться