Чарльз Дж. Финней
Нечестивый город

Впервые я встретился с Виком Руизом в месте, весьма отдаленном, – на краю обширной пустоши, которая окружает Флореат Го-Ли.

После двадцати одного года суровой экономии, двух финансовых крахов в период Депрессии – одного в самом начале и другого в конце – после выплаты бесчисленных налогов на войны, дефицит и предметы роскоши, я все же умудрился скопить достаточно денег, чтобы совершить кругосветное путешествие на авиалайнере; такое путешествие было в то время моей самой заветной мечтой.

Самолет пролетел половину того, что ему следовало пролететь, потом у него оторвалось крыло, и мы упали. Кроме меня на борту находились двадцать три пассажира; все они погибли. Я осмотрел их карманы, багаж, сейф самолета и собрал все деньги, которые там обнаружил. Потом я съел сэндвич, приготовленный стюардессой перед самой аварией, и, взяв принадлежавший пилоту пистолет с кобурой и поясом, сошел на землю. Я понятия не имел, где нахожусь.

Вик Руиз стоял среди цветущих лилий, по колено утопая в их зарослях. Он поманил меня и показал лилию, которую только что нарисовал.

– Сударь, – торжественно заявил он, – перед вами то, что прежде считалось недостижимым.

– Вы полагаете, вам удалось превзойти природу? – спросил я.

– Да, сударь, – ответил он, – удалось. Взгляните на эти пурпурные крапинки и на эти крупные кремовые мазки. Не правда ли, своеобразный эффект? Разумеется, я неизмеримо превзошел природу.

У меня не было особого желания вступать в дискуссию, и потому я просто сказал;

– Да, очевидно вы правы. Эффект в самом деле своеобразный.

После этого я спросил его, где мы находимся. Он отвечал, что мы в чертовой дюжине миль от большого города, и в свою очередь поинтересовался, чем я занимаюсь здесь в столь ранний час.

Я рассказал ему о том, как покинул свой родной Абалон (Штат Аризона) и стал единственным пассажиром, уцелевшим после авиакатастрофы; потом спросил, не согласится ли он проводить меня до большого города, где я мог бы выяснить кое-что насчет оставшейся части моего кругосветного путешествия.

– Нет, сударь, – возразил он, – я не могу этого сделать. Мне нельзя возвращаться в город. Я навеки изгнан со всех его улиц и площадей, из всех домов и магазинов.

– Почему? – спросил я.

– Долги, сударь, – ответил Вик Руиз. – Меня изгнали за долги. Члены Коммерческой Ассоциации побили меня камнями и выкинули за пределы города. Они предали меня анафеме и вычеркнули мое имя из Книги Кредита.

– Вот как? Это плохо, – заметил я. – И ваше изгнание окончательно?

– Да, сударь, – кивнул он. – То есть пока я не заплачу. Но, ей-богу, скорее я буду до конца жизни питаться прахом, кузнечиками и муравьиными яйцами, чем заплачу им хоть одну драхму. Ведь они предоставили мне кредит, сударь; они предлагали свои товары совершенно бесплатно; они рекомендовали меня друг другу, ловко подсовывали мне товары по сниженным ценам, соблазняли меня сияющими рекламами и свидетельствами известных людей; они глумились над моим стремлением к бережливости, смеялись, когда я говорил, что такие вещи мне не по карману, и заставляли меня покупать и покупать помимо моей воли и потом, когда я не смог заплатить, они забрали все обратно, побили меня камнями и изгнали из города.

И тогда я встал на колени, сударь, и стал молиться. Я поклялся никогда ничего им не платить и свято соблюдаю свой обет, потому что мои принципы не позволяют мне его нарушить. К тому же у меня нет денег.

Я вспомнил о своих плодотворных поисках в разбитом самолете и с гордостью сказал:

– А у меня есть деньги.

– Сколько? – осведомился Вик Руиз.

– Точно не знаю, – признался я. – Еще не считал.

Тогда Руиз предложил мне сесть и без лишней суеты пересчитать их, поскольку здравый смысл требует, чтобы человек точно знал, какой суммой располагает. Поэтому мы сели среди цветущих лилий и стали считать мои деньги. Их оказалось всего семь тысяч шестьсот пятьдесят четыре драхмы 1 и тридцать два пфеннига.

Вин Руиз взглянул на меня с подозрением.

– Сударь, тут целое состояние. Как оно вам досталось? – и он стал ждать ответа.

Я объяснил, что часть денег достал из карманов и багажа мертвых пассажиров, а другую – из сейфа самолета.

– Было бы преступлением уйти и оставить все эти деньги там, – заметил я.

Немного подумав, Вик согласился.

– Да, сударь, вы правы. Это было бы преступлением. Я ненавижу деньги, сударь. Я ненавижу их больше, чем голод и холод. Но вы все-таки правы; преступно оставлять лежащие деньги. Теперь слушайте, сударь. У меня созрело решение. Мы возьмем ваши деньги, пойдем в город и заплатим мои долги. Конечно, они велики, но на них уйдет меньше половины этой суммы. Мы заплатим долги и отпразднуем ваше прибытие в здешние края, и когда Вик Руиз празднует, сударь, – неважно по какому случаю – пробуждаются все языческие боги, дремлющие на Олимпе, потому что они уже знают: затевается новая вакханалия. Идемте же, сударь! Не будем терять ни минуты.

– Позвольте, господин Руиз, – возразил я. – Но ведь вы, кажется, дали обет никогда ничего не платить вашим кредиторам. Кроме того, эти деньги…

– Сударь! – прервал меня Руиз. – Обет, который я дал по поводу моих долгов, буквально гласил так: я не заплачу ни одного пфеннига до тех пор, пока деньги сами не упадут ко мне с небес. Такая возможность казалась мне совершенно немыслимой, и я сказал вам, сударь, что никогда не заплачу. Но теперь деньги буквально упали с небес; это поистине чудесное знамение, дарованное свыше. Я не могу пренебречь им, сударь. Идемте же немедля. У нас впереди долгий путь и немало дел.

– Но позвольте, господин Руиз, – снова возразил я. – У меня другие планы относительно этой суммы. В конце концов я довольно бедный человек, а такие деньги дают определенную свободу, которая прежде оставалась для меня недосягаемой. Я могу приобрести пожизненную ренту и зажить припеваючи, могу открыть какое-нибудь собственное дело – все что угодно. Во всяком случае, господин Руиз, мне бы не хотелось, чтобы эти деньги были истрачены столь нелепым способом, который вы предлагаете. Нет, мне бы совсем не хотелось.

Вик Руиз снова сел в цветущие лилии и, подняв указательный палец, предостерегающе покачал им перед моим носом.

– Сударь, теперь я вижу, вы принадлежите к числу тех легкомысленных людей, которые почитают лишь одно божество, имя которому – золото. Вы готовы пожертвовать всей вашей жизнью в угоду этому отвратительному божеству. Но я, кроме того, заметил в вас и благородные чувства: они проявились в первых ваших словах, которые мне довелось услышать. И потому я намерен спасти вас от катастрофы. Мои принципы не позволяют мне поступить иначе.

Послушайте, что я вам скажу, сударь! У меня когда-то был дед, который поклонялся тому же божеству, что и вы, и мой отец следовал вере деда. Так же поступали моя мать, мои тетки, дядья и кузены – все, с кем я был связан узами кровного родства. И такое поклонение, сударь, едва не погубило всю мою жизнь. И поныне еще не зарубцевались глубокие раны.

У моего деда были деньги – много денег. Он поклонялся этой мерзости и заставил поклоняться всех нас. Как ему это удалось? О, очень просто, сударь! Стоило ему лишь пригрозить, что он не оставит нам свои деньги после смерти – и мы все пали ниц и стали им поклоняться. Этот порочный старец любил мучить людей и заставлял их пресмыкаться перед ним. Обычно он сначала грозил, а потом именем своих денег приказывал нам делать одно и запрещал делать другое. И мы повиновались в трепете и благоговении перед его деньгами. Все мое детство и всю юность меня преследовал этот бич. Я был подвижным и озорным ребенком. Но мои родители знали, как со мной справиться. Когда я начинал шалить, они кричали: «Прекрати сейчас же, ради Бога, а то твой дедушка узнает и вычеркнет нас из своего завещания!» Поверьте, сударь, такого увещевания оказывалось достаточно, чтобы заставить меня содрогнуться и съежиться от страха, потому что для всех членов нашей семьи не было ничего ужасней, чем лишиться огромного наследства деда.

Ибо мы почитали эти деньги превыше всего – понимаете ли вы, сударь? – и все наши помышления устремлялись к тому, чтобы после смерти старика овладеть ими.

В один прекрасный день он, наконец, умер. Но незадолго до того некая смазливая особа под видом секретаря втерлась к нему в доверие и овладела его сердцем – как оказалось, она мечтала о деньгах не меньше, чем мы, а, может, даже и больше, если такое возможно, – и она нянчилась с ним, возбуждая его дряхлую плоть, и на короткое время заставляла его забыть о том, что он умирающий старик. И вот он умер и завещал всю огромную кучу денег смазливой особе, а нам не оставил и жалкого пфеннига.

От этого удара умерли все пять моих дядьев, и семь теток сошли с ума. Шестеро двоюродных братьев покончили жизнь самоубийством, а у остальных жены потребовали развода. Моему отцу удалось как-то пережить катастрофу, вероятно, благодаря философскому складу ума. Но когда я увидел, какие потери понесло наше семейство из-за поклонения деньгам, я воспылал к ним ненавистью, сударь, какую питаю и поныне и буду питать до конца моих дней.

Я хочу уберечь вас, сударь, от подобного кошмара. Я не допущу, чтобы ваша жизнь была разрушена из-за ничтожного средства товарообмена. Мы возьмем эти деньги, сударь, и поступим с ними так, как они заслуживают. Часть мы потратим на уплату моих долгов: нет более презрительного обращения с деньгами. А остальные – прокутим. Что же еще с ними делать? Копить? Вкладывать? Нет! Мы небрежно отшвырнем их прочь, и пусть они достаются кому угодно.

Я все еще не совсем проникся его идеей и спросил:

– Хорошо, но зачем разбрасывать их в том самом городе, откуда вас изгнали? В конце концов есть и другие города, которые мне тоже хотелось бы посмотреть. По правде говоря, я не прочь разбросать деньги в разных городах.

– Как?! – вскричал Вик Руиз. – Другие города после этого? Да вы просто не в своем уме, сударь! Вы сами не понимаете, что говорите! У вас лихорадка!

– У меня нет никакой лихорадки, – возразил я. – Что тут за город? Как он называется? Я чужестранец и ничего не знаю.

Вик Руиз взглянул на меня как священник, внезапно узнавший, что его собеседник никогда не слыхал о Боге.

– Это Хейлар-Вей, сударь, – произнес он тихо. – Хейлар-Вей, царь всех городов мира. Это сам Хейлар-Вей, сударь. Так вы идете?

Про Хейлар-Вей я уже кое-что слышал и не стал больше спорить. Мы взяли деньги и, покинув цветущие лилии, зашагали по обширной пустоши.

Впереди, не менее чем в пяти милях от нас, на горизонте показались какие-то немногочисленные возвышения, и я спросил Руиза, не виднеются ли там очертания Хейлар-Вея.

– Нет, сударь, – отвечал он. – Это не что иное, как стойбище чиам-минов. Хейлар-Вей пока скрыт от нас из-за кривизны земной поверхности.

Я поинтересовался, кто такие чиам-мины.

– Племя кочевников, сударь, – пояснил Руиз. – Каждый год они спускаются со своих зимовий в Манвэльских горах, встают лагерем в том месте, где вы видите возвышения, и собирают кротовую траву, которая произрастает тут в изобилии. Они используют ее в качестве слабительного, когда зимуют высоко в горах, потому что там почти ничего не растет, а запоры – одно из их основных бедствий.

– Это очень интересный народ, – продолжал Руиз, – и они умеют готовить удивительный напиток, называемый «щелаком». Мы пройдем через их стойбище, сударь, и купим по бутылке. В Хейлар-Вее можно будет купить еще, если вам понравится; он там продается во всех барах. Я уже очень давно не пил щелака. К тому же чиам-мины – мои старые друзья.

– Вы пьете? – поинтересовался я.

Вик Руиз посмотрел на меня в упор.

– Нет, сударь, – заявил он решительно. – Я могу пить, а могу и не пить. Все зависит от моего желания. К примеру, я употребляю спиртное в радостные часы, чтобы они стали еще радостнее, или в часы скорби, чтобы смягчить боль.

Иногда мне кажется, что спиртное улучшает мой аппетит, и тогда я тоже его принимаю. Кроме того, оно помогает уснуть, когда меня мучает бессонница. Но я не пьяница, сударь, могу пить или не пить – как мне заблагорассудится.

Щелак, который варят чиам-мины, – удивительный и приятный напиток. Думаю, он вам придется по душе. Полагаю, они приготовят бараньи отбивные, мы сможем закусить. Чиам-мины – мои старые-старые друзья, сударь. Я знаю их язык, и они уважают меня.

– По правде говоря, – сказал я, – перед тем, как покинуть самолет, я съел сэндвич и потому не испытываю сильного голода. Но мне будет приятно познакомиться с вашими друзьями чиам-минами, и я всегда с удовольствием пробую новые напитки. Чиам-мины гостеприимны?

– Да, сударь, гостеприимны. Чиам-мины – соль земли. У них много своеобразных обычаев. Они владеют многими сокровенными тайнами. Например, у них есть Белая Богиня, которой они поклоняются. Правда я ни разу ее не видел. Вероятно, это что-то вроде статуи. И еще у них есть таинственное животное Лайя, которому они будто бы приносят в жертву коз, петухов и прочую живность. Чиам-мины – кочевой народ и не признают никакой власти, кроме своего джифа. Некоторые ученые считают их одним из исчезнувших колен Израиля, но пока никому не удалось это доказать.

Так мы шли по бескрайней пустоши, и Вик Руиз занимал меня удивительными рассказами о чиам-минак, а их стойбище все приближалось. Наконец стали видны отдельные строения; округлые шатры, обмазанные глиной; по словам Руиза, чиам-мины называли их «джурками».

Мы смело вступили во впадения чиам-минов, поскольку Вик Руиз был их старым добрым другом, к тому же у нас были деньги.

На траве, между джурками, играли маленькие чиам-мины, пузатые краснокожие звереныши, с ног до головы поросшие длинными рыжими волосами. Они играли с маленькими копьями, протыкая ими долговязую человекообразную фигуру, сооруженную из травы и шкур. Один из них незаметно подкрался, вонзил свое копье в бедро Вика Руиза и, радостно смеясь, бросился наутек. Остальные тоже засмеялись и убежали.

– Чингратта сауза, – процедил Руиз, потирая свое бедро. – Соуни шо-е ренди майза! – продолжал он ругаться на верскамитском наречии, которое, очевидно, соответствовало данной ситуации лучше, чем какое-либо другое. – Проклятый чертенок! Чингратта сауза мейзи! Но я должен проявить спартанскую выдержку. Иначе взрослые могут подумать, будто я какой-нибудь слабак. Но надеюсь, вы догадываетесь, с каким удовольствием я бы отделал этого юнца кавалерийской плетью, смоченной скипидаром.

Я выразил надежду, что наконечник копья не отравлен.

– О, конечно, – заверил Руиз, морщась от боли. – Такого не может быть, сударь. Просто детские шалости. Юные чиам-мины обожают всякие проказы. Когда бы я ни пришел – всегда сыграют со мной какую-нибудь шутку.

Потом из джурки вышла группа взрослых; все они, как мне показалось, смотрели на нас весьма недоброжелательно. Взрослые оказались такими же краснокожими и волосатыми, как дети, только, конечно, крупнее.

Руиз замахал обеими руками, радостно восклицая:

– Ска, ска, ска! Вауди цунгио! Ска!

Повернувшись ко мне, он пояснил, что его слова означают: «Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте, друзья мои, здравствуйте!»

Однако самый большой из чиам-минов выступил вперед и, указывая на дорогу, по которой мы пришли в стойбище, отрывисто произнес:

– Локе!

Мне показалось, что нам предлагают покинуть территорию стойбища, и я поделился своими мыслями с Руизом.

– Так и есть, – согласился Руиз. – То, что вы слышали, буквально означает: «Убирайтесь к чертовой матери!» И, честно говоря, сударь, это мне не нравится. В первый раз меня прогоняют из селения чиам-минов, и это мне совсем не нравится. Но теперь, кажется, я знаю, что делать.

И Руиз достал из кармана пачку драхм и показал большому чиам-мину.

– Гуул, – сказал Вик Руиз. – Така, така гуул. Гелна зулла зе, вауди пунгио. – И он сунул с десяток драхм в огромный кулак чиам-мина.

– Я подкупил его, – шепнул он мне. – Я сказал, что у нас есть деньги, и я даю их ему, потому что он наш друг. Теперь посмотрим, как изменится его поведение.

Действительно, поведение большого чиам-мина резко изменилось. С радостным удивлением глядя на драхмы, он пробормотал:

– Гуул? Гуул, э? – Потом он весьма учтиво обратился к Вику Руизу. – Зе вуллас ео шемма?

– Вауди пунгио, – ответил Руиз, – аллум витта щелак. Зу зелюмс щелак. – И пояснил мне: – Чиам-мин спросил, чего мы хотим, и я сказал, что мы хотим купить два зелюма щелака. Зелюмы бывают большие и малые. Мы будем покупать большие зелюмы.

– Ум, – ухмыльнулся большой чиам-мин. – Щелак, э? Штоола векна мууди.

Вик Руиз повернулся ко мне с торжествующим видом.

– Посмотрите, как мне удалось все устроить, сударь! С помощью небольшой взятки я подавляю его агрессивные помыслы. Затем делаю следующий шаг и пробуждаю его коммерческий инстинкт. Теперь он только и думает, как продать нам свой щелак. Деньги, сударь, это надежный ключ к сердцу дикаря. Взяточничество и коммерция принадлежат к числу фундаментальных инстинктов чиам-минов, как и всех прочих народов. Пойдемте с ним, сударь. Теперь мы в полной безопасности.

И мы пошли за большим чиам-мином. Он привел нас к длинной низкой джурке и велел войти. Внутри были скамейки и табуреты; на скамейках сидели чиам-мины, а на табуретах стояли зелюмы со щелаком. Вероятно, здесь обычно довольствовались малыми зелюмами, и, когда мы с Руизом получили по большому зелюму каждый, я услышал, как чиам-мины по соседству с нами забормотали; «Уммм. Та вуллас уо таке гуул», что в интерпретации Руиза означало: «Хммм, похоже, у этих ребят есть деньги».

После первого же глотка я обнаружил, что щелак чиам-минов превосходный и весьма приятный напиток. Это была жидкость темно-зеленого цвета, в которой мерцали маленькие золотистые стрелки. Когда она попадала в глотку, возникало ощущение, будто золотистые стрелки вонзались в стенки пищеварительной трубки. Кроме того, хотя первый глоток щелака иногда обжигал и как бы немного сжимал глотку, после второго жжение прекращалось, а последующие глотки устраняли все необычные ощущения в горле. Мы покончили с двумя большими зелюмами и заказали у кравчего чиам-минов еще два. После первых двух стаканов у меня возникло такое ощущение, будто Руиз готовится сообщить нечто весьма важное или трудно выразить мое, поскольку он хранил глубокое молчание, что было для него совершенно не характерно, к тому же он беспрестанно барабанил пальцами по табурету, словно пытаясь подобрать слова, наиболее точно передававшие суть волновавшей его проблемы.

Наконец он сделал основательный глоток щелака и, ободрившись таким образом, поведал мне свою тайну.

– Сударь, – начал он, – прежде чем мы с вами двинемся дальше, я должен сообщить вам одну вещь: сегодня утром я проснулся и понял, что настал мой последний день. У меня появилось сильное предчувствие скорой насильственной смерти, и оно уже переросло в глубокую уверенность. Эта смерть представляется мне совершенно неизбежной, но у меня нет печальных и мрачных мыслей. Однако – и вот в чем суть, сударь – прежде чем наступит конец, я бы хотел, чтобы этот день стал настоящим праздником экстаза, чтобы он был насыщен самыми яркими, самыми волнующими событиями. Я уже говорил о празднестве, и оно будет здесь вполне уместно. Я говорил о вакханалии, сударь, но имел в виду вакханалию духа в той же мере, что и вакханалию тела. Мне хотелось бы покинуть этот мир, воздавая хвалу жизни и восклицая: «Слава, слава тебе! Ты добра и прекрасна!» Подобно Фаусту я хочу окликнуть ускользающее мгновение; «О, задержись, ты так прекрасно!» И, по-моему, есть всего один способ оправдать эти слова; нужно наполнить последние оставшиеся часы моего существования всей той красотой и радостью, которых я до сих пор был лишен.

И сегодня, сударь, решится важнейший вопрос; смогу ли я воспеть жизнь, стоя на пороге смерти. Итак, сударь, если вам угодно составить мне компанию – так сказать, сопроводить в последний путь, – ради Всевышнего, сообщите мне об этом: я не мог бы и помышлять о лучшем спутнике. Но если вы предпочитаете действовать самостоятельно и независимо от кого бы то ни было, скажите мне, я не обижусь. Я пойму и даже одобрю ваше решение.

– Господин Руиз, вы говорите серьезно? – спросил я.

– Да, сударь, – ответил он, – совершенно серьезно.

– Ну что ж, тогда я иду с вами, – сказал я. И мы пожали друг другу руки и наполнили наши стаканы. Потом снаружи внезапно послышался резкий возглас, вероятно означавший какую-то команду; все чиам-мины, сидевшие в большой джурке, быстро допили свой щелак и поспешили к выходу.

– Похоже, что-то случилось, сударь, – заметил Вик Руиз, – чиам-минам совсем не свойственно столь торопливое поглощение напитков. Пойдемте и посмотрим, что там происходит. Мне бы не хотелось, чтобы вы пропустили здесь что-нибудь важное.

И мы вышли. Мимо нас двигалась длинная процессия чиам-минов. Они потрясали своими копьями и пели низкими голосами нечто невнятное. Процессия огибала джурки, направляясь к самой большой из них, которая была просто огромной и находилась в дальнем конце стойбища.

– Пойдемте, сударь, посмотрим, – предложил Руиз. Я заметил, что, поскольку чиам-мины не пригласили нас, они едва ли одобрят нашу любознательность. Судя по всему, процессия носила религиозный характер, и ее участники, очевидно, предпочитали скрывать свои священные ритуалы от посторонних взоров.

Но Вик Руиз напомнил мне о своей старой дружбе с чиам-минами и заверил меня, что кочевникам будет приятно показать нам свои обряды, если, конечно, это действительно обряды.

– Пойдемте же, – сказал он.

И я пошел. Мы направились к большой джурке, в которой скрылась вся процессия. Вход был закрыт шелковым клапаном. Руиз осторожно взялся за край ткани и отвернул его немного в сторону, чтобы мы могли заглянуть внутрь.

Чиам-мины поклонялись своей Белой Богине. Руиз уже упоминал о ней, когда мы шли через пустошь, и на основании его слов я представлял себе Белую Богиню в виде некой статуи. Но не статую увидели мы в огромной джурке. Это была ослепительной красоты женщина, и ее белоснежная фигура освещала темное помещение. Она стояла на пьедестале, бесподобная в своей наготе, слегка прикрываясь ладонью за неимением фигового листка. В восхищении рассматривая ее перламутровое тело, я обнаружил в нем лишь одно несовершенство – сероватое родимое пятно посреди бедра. Чиам-мины простерлись перед ней ниц и стонали, как мог бы застонать каждый перед такой прелестью.

– Мильядьябло флоренцент! – в невольном изумлении воскликнул Вик Руиз.

Последствия этой простодушной верскамитской фразы оказались весьма неприятными, поскольку она привлекла внимание поклонявшихся чиам-минов. Они обернулись и увидели, что мы разглядываем их Белую Богиню.

В ту же минуту по меньшей мере десять копьеносцев схватили нас и, обращаясь с нами без малейшей учтивости, повели к джурке джифа всех чиам-минов. Нас бросили к его ногам и заставили лежать ничком, пока копьеносцы излагали своему повелителю историю нашего преступления.

Вик Руиз несколько раз пытался подняться и опровергнуть их обвинения, но они с помощью своих копий заставляли его снова прижаться к земле; время от времени меня тоже покалывали острыми наконечниками.

Джиф чиам-минов, человек гигантского роста и могучего телосложения, судя по всему, не любил долгих разговоров. Он приказал копьеносцам замолчать и спросил:

– Ва? Снугги ва? Сунд ной туи тален? – Ему ответил толстый копьеносец:

– Месси со е! – гневно воскликнул он.

– Стилли? – осведомился джиф. – Стилли ор таф?

– Стуук! – возбужденно закричали все копьеносцы.

– Ум, – сказал джиф. Потом он встал и поднял руку. – Физл. Бурп. Валува роул симфип. Чисси на ной тан де Лайя.

– Чингратта майза совьявинта! – задыхаясь от негодования, проговорил Вик Руиз. И я спросил его, о чем тут говорилось.

– Сударь, – прошептал он, – нас привлекли к суду и признали виновными. Джиф приказал бросить нас Лайе.

– Да что это за штука? – поинтересовался я

– Не знаю, сударь, – признался Руиз. – Но, по-моему, что-то страшное.

– Черт побери! – возмутился я. – Но ведь мы не совершили никакого преступления. И даже если совершили, почему нам не дали возможности оправдаться?

– У чиам-минов это не принято, сударь, – пояснил Руиз. – Наше преступление состоит в том, что мы смотрели на Белую Богиню. Мы осквернили ее своими взорами, потому что, глядя на нее, питали нечистые мысли. Я, по крайней мере, питал; думаю, что и вы, сударь, тоже. Во всяком случае, это и есть то преступление, в котором нас обвиняют, а оно считается у чиам-минов страшным злодеянием. Теперь нас без всяких проволочек доставят к Лайе. Ей-богу, сударь, сегодня утром я проснулся с предчувствием скорой насильственной смерти, но в моем предчувствии не было ни малейшего намека на что-либо подобное. К тому же я вовлек в эту историю и вас, сударь. Вы должны сказать, что прощаете меня, иначе предстоящая смерть будет просто невыносимой.

По правде говоря, я не мог решить, стоит мне прощать его или нет. Он так уверенно утверждал, будто является старым добрым другом чиам-минов, и восхвалял их традиционное гостеприимство – и вот теперь мы лежали на земле, и нас кололи этими проклятыми копьями, а в ближайшем будущем нам предстояла встреча с какой-то жуткой Лайей. Нет, мне совсем не хотелось прощать Вика Руиза.

По приказу джифа копьеносцы взяли нас за руки и за ноги и вынесли из его чертога. Все остальные чиам-мины уже собрались вокруг джурки предводителя, чтобы узнать, какое решение он вынес по нашему делу. Услышав, что мы будем немедленно брошены к Лайе, они пришли в чрезвычайное возбуждение.

– Физл роул де Лайя! – визжали они. – О, физл роул де лумпиг Лайя!

И чиам-мины пустились в дикий пляс, подпрыгивая, выделывая всевозможные курбеты и принимая устрашающие позы.

Копьеносцы поволокли нас с Виком Руизом дальше и наконец доставили на большую арену, находившуюся очевидно за пределами самого стойбища.

– Прежде, чем мы навек расстанемся, – шепнул мне Руиз, – я бы хотел обратить ваше внимание на эту арену. Она очень древняя; чиам-мины построили ее много веков назад и восстанавливают каждый год, когда приходят сюда, чтобы разбить лагерь и собрать кротовой травы, археологи из Хейлар-Вея считают, что это самая древняя грязевая постройка в мире, сударь.

– За всю жизнь не видел ничего гнусней, – отозвался я.

Арена представляла собой неправильную кольцевую стену, сложенную из необожженных кирпичей, которые скреплялись грязевым раствором. Двери и какие-либо другие отверстия отсутствовали. Внутрь можно было попасть лишь по приставленным к стене лестницам. По одной из них, самой широкой, копьеносцы спустили нас и бросили на землю. Потом стали появляться остальные чиам-мины. Они рассаживались по краю стены, свесив ноги вниз, кричали и швыряли в нас комьями грязи.

Мы сидели на земле, потирая ушибы и ссадины, а вокруг нас валялись кости, в основном с остатками протухшего мяса. Я узнал останки панды, гиены и капибары, но были и еще какие-то крупные кости, которые мне не удалось определить, и я указал на них Руизу.

– Это, очевидно, останки льва, – объявил он.

– Значит, Лайя убила льва? – спросил я.

– Да, сударь, похоже на то. Я никогда ее не видел, но, судя по слухам, Лайя чрезвычайно свирепая и сильная тварь. Несомненно, так оно и есть, если она способна убивать львов.

– Да, это несомненно, – согласился я, – и, судя по всему, очень скоро нам предстоит помериться силами с Лайей.

– Увы, сударь, боюсь, вы правы. О Господи, какой отвратительный и жалкий конец. – И Руиз вздохнул.

Между тем на арене произошло некоторое волнение. Мы взглянули наверх и увидели, что джиф чиам-минов занимает свое почетное место – небольшое возвышение на стене, сооруженное из дополнительных кирпичей.

Вик Руиз поднялся, медленно прошел к краю арены и остановился напротив трона джифа. Он вскинул правую руку на манер фашистского приветствия и воскликнул:

– Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!

Старый джиф кивнул и сделал ответный жест.

– Бурпла рууп, – произнес он благосклонно.

Затем произошло новое оживление, и мы увидели копьеносцев, которые тянули на веревках что-то весьма тяжелое. Наконец им удалось затащить на стену свой груз – клетку с Лайей.

Чиам-мины завизжали от восторга.

– Физл роул де лумпиг Лайя, – вопили они. – О Физл роул де Лайя!

Копьеносцы спустили клетку со стены. Когда она достигла земли, один из них дернул за веревку, и дверь раскрылась. Лайя вышла из клетки.

– Веннччи челна вейта! – воскликнул Вик Руиз, употребив ради такого случая самое ужасное из всех верскамитских ругательств.

У Лайи были когти ящера и панцирь черепахи. Голова ее, размером с пивную бочку, напоминала голову змеи, вооруженную челюстями акулы. Лайя высунула и тут же втянула длинный язык, понюхала воздух и, учуяв нас, зарычала. С минуту она беспокойно топталась на месте, потом встала на задние лапы и, поглядывая на нас через плечо, принялась точить свои когти о кирпичи стены.

Я смотрел на нее, словно завороженный, и думал о кордитовых зарядах и фугасных бомбах. Потом внезапно я кое-что вспомнил. Под пальто у меня по-прежнему находился большой автоматический пистолет, который я взял в самолете у погибшего пилота. Пистолет лежал в кобуре, пристегнутой к поясу, я достал его, поднес к губам и поцеловал красивый вороненый ствол.

Вик Руиз восхищенно присвистнул:

– О, чародей: Как вам удалось совершить такое чудо?

Но я сказал только:

– Посторонитесь, чтобы я мог с помощью могучей силы науки развеять этот суеверный кошмар.

И я зарядил мой чудесный пистолет пулями весом в двести тридцать гран, развивающими скорость восемьсот футов в секунду.

Лайя стала приближаться к нам, ступая твердо и уверенно. Чиам-мины визжали и плясали на стенах: они кричали ей что-то, словно желая предостеречь ее от моего оружия. Но Лайя только подняла заднюю ногу и с презрительным видом осквернила груду костей; потом зашипела на меня и принялась яростно чесаться.

– Поди сюда, инкуб, – закричал я, – поди сюда! – Лайя опустила голову и двинулась вперед. Вик Руиз встал за моей спиной.

Я взял пистолет обеими руками.

– Стреляйте ради Всевышнего! – взмолился Руиз.

Я прицелился между глаз Лайи и нажал на курок. Подобно раскату грома прозвучал выстрел, и я понял, что не промахнулся. Лайя остановилась и задрожала всем телом. Я выстрелил ей в голову еще два раза и размозжил ее череп. Лайя издохла.

Чиам-мины умолкли.

– Теперь стреляйте в джифа, – скомандовал Руиз. – В брюхо – в самые кишки – чтоб он прочувствовал! Сбросьте его с этой проклятой стены, сударь. Давайте отомстим! О Господи Иисусе, давайте же отомстим!

Я выстрелил в джифа и промахнулся; он проворно спрыгнул со стены. Тогда я принялся яростно стрелять в оставшихся копьеносцев и, кажется, попал в одного, но они тоже разбежались. Потом в моем славном пистолете кончились патроны; я еще раз поцеловал его и почтительно положил на землю рядом с Лайей.

Мы покинули арену, воспользовавшись веревками, с помощью которых копьеносцы опускали клетку с Лайей.

– Ей-богу, сударь, – сказал Руиз, – это спасение даровано нам самим небом. Я чувствую, что должен преклонить колени и воздать хвалу автору, который счел неуместным закончить мою историю на этой гнусной арене.

И он действительно собирался встать на колени и сотворить молитвы; но я поднял его и посоветовал воздержаться от восхваления автора. По крайней мере до тех пор, пока мы основательно не удалимся от этого поселения, чтобы можно было помолиться в более спокойной обстановке. Разум возобладал; мы поспешили прочь. Но по пути Вик Руиз все же бормотал свою благодарственную молитву.

Чиам-мины не пытались задержать нас, когда мы покидали их владения. Они не решались стрелять в нас из своих луков, и мы уходили все дальше и дальше. Несомненно, эти люди были изумлены и напуганы. Своими кощунственными взорами мы осквернили их Белую Богиню и убили Лайю с помощью ужасного, хотя и маленького, оружия. В их сердцах поселился суеверный страх перед нашей силой. Мы просто заворожили их, и они так и остались завороженными.

Постепенно Вик Руиз оставил свои восхваления и принялся строить планы на ближайшее будущее. Он заявил, что испытывает волчий голод, и сказал;

– Теперь, сударь, мы должны остановиться в одном из пригородов Хейлар-Вея и закусить, прежде чем вступим в сам город. В пригородах встречается много превосходных ресторанов: правда, моя пищеварительная система порядком расстроилась из-за тех неприятностей, которые нам пришлось пережить час назад, но теперь все прошло, и мой желудок требует достойного наполнения. Поэтому, сударь, мы остановимся в первом подходящем месте и пообедаем. Пригороды Хейлар-Вея славятся тонкой кухней, а все шеф-повара в пригородных ресторанах – мои старые добрые друзья. Они всегда проявляют особое усердие, когда видят меня за столом. Я закажу такие кушанья, сударь, что вы пальчики оближете.

Я спросил Руиза, не избавился ли он от предчувствий скорой насильственной смерти так же, как от расстройства пищеварительной системы.

– Да, сударь, – ответил он, – судя по всему, я от него избавился. Но мое предчувствие, несомненно, имело достаточно веские основания: нет нужды говорить вам о том, что мы, вероятно, единственные, кому удалось спастись от Лайи. Едва ли справедливо обвинять мое предчувствие в том, что оно упустило из виду этот славный пистолет. Но в результате мое сознание словно избавилось от сорока свирепых скорпионов; и я обещаю вам, сударь; мы отпразднуем это освобождение самым достойным образом. Мы устроим вакханалию, сверкающую тысячами граней.

– А будет ли она существенно отличаться от той вакханалии, которую мы собирались устроить, когда вы еще были убеждены в своей скорой насильственной смерти? – спросил я.

Руиз поджал губы и задумался.

– Нет, сударь, – сказал он наконец, – честно говоря, я думаю, они не будут различаться. Ведь с вакханалиями дело обстоит так же, как со спиртным. Спиртное, которое я принимаю, чтобы облегчить мои скорбные часы, ничем не отличается от спиртного, которое я принимаю, чтобы сделать более радостными мои счастливые минуты. И вакханалия, предназначенная для празднования моего последнего дня, вполне подойдет для приятного известия о том, что сегодняшний день для меня не последний. Конечно, на первый взгляд это может показаться не совсем логичным, но так или иначе, поспешим: чем раньше мы достигнем пригородов, тем раньше пообедаем.

И в скором времени, поскольку мы шагали со скоростью около четырех миль в час, впереди показался один из пригородов. Мы несколько умерили свой шаг и оказались прямо на главном проспекте – главной дороге, которая, проходя по пустоши, представляла собой обыкновенную ослиную тропу, но теперь в черте города превратилась в довольно сносную улицу.

По сторонам все чаще стали попадаться яркие вывески. Многие из них висели над дверями кафе и ресторанов. Мы направились к одному из таких заведений, которое не отличалось ни чрезмерной роскошью, ни особым убожеством; Руиз заявил, что здесь превосходная кухня, и мы зашли и сели возле ширмы; стол был накрыт грубой коричневой скатертью.

Когда мы входили, хозяин шепнул что-то официанту. Затем официант подошел к нам и коротко сообщил, что сегодня полаются лишь очень дорогие блюда.

Вик Руиз рассвирепел. Сначала он выругался по-верскамитетски:

– Эйста карруда вейта! – Потом он заорал на официанта так громко, что даже прохожие на улице стали останавливаться и заглядывать внутрь: – Бесстыжий разносчик объедков! Грязный засаленный лакей! Безмозглый проливатель супов! С чего ты взял, будто нас интересует цена этой жалкой стряпни? Я вижу, ты принял нас за бродяг! Ты, кажется, думаешь, что мы закажем еду, а потом откажемся платить? Ты, очевидно, вообразил, будто у нас нет денег! Ха-ха, деньги! – И тут Руиз достал из кармана пальто сорок или пятьдесят драхм и стал трясти ими перед носом официанта.

– Ты видишь? – продолжал он кричать, срываясь на визг. – И это только малая часть! У нас еще миллионы! Миллионы, болван! Знаешь, что я сделаю; я сейчас же пойду в банк, выкуплю закладные вашей убогой забегаловки, и вы лишитесь всех прав на нее. Тогда я вернусь и вышвырну вас отсюда, а потом сожгу этот грязный вертеп и плюну на пепел. Дорогие блюда! Черт побери!

Подошел хозяин и принялся успокаивать Руиза. Я заметил, однако, что хозяин не пошевелился, пока не увидел пачку драхм. Но когда он подошел, на его лице уже была слащавая улыбка, и вся фигура выражала подобострастие и смирение. Руиз, увидев, что ему удалось добиться своего, перестал кричать и потребовал меню. Официант тут же принес нам одну карту на двоих. В ней значилось:

Картофель крастный вореный

Баранья одбевная

Лук маладой зиленый

Петчинь гуся с рысью

Перог с Фарелью

Салад ис крыветков

Фесташки тушеные

Зимлиника со стлифками

– Черт возьми, сударь, – сказал мне Руиз. – Вы видели когда-нибудь такую дрянную еду? – И, повернувшись к официанту, спросил:

– Не хотите ли вы сказать, что у вас больше ничего нет?

– Извините, сударь, больше ничего, – ответил официант.

Руиз тяжело вздохнул.

– Ладно, – сказал он наконец, – принесите нам все это, и поживей.

Официант уже отходил от нашего столика, но Руиз окликнул его:

– Эй, вернись!

Официант нервно вздрогнул, обернулся и снова подошел к нам.

– Да, сударь?

– Принеси-ка нам два зелюма щелака, – потребовал Руиз. – Мы выпьем его, пока будем жрать эту дрянную еду. И позаботьтесь, чтобы зелюмы были запечатаны, как следует. Я не удивлюсь, если окажется, что в вашем чертовом кабаке разбавляют шелак.

– Большие или малые зелюмы?

– Конечно, большие! – Потом Руиз повернулся ко мне: – Эти отвратительные забегаловки с их глупой бездарной прислугой – сущее проклятие пригородов, сударь.

– Вероятно, следовало с самого начала подкупить этих людей, так же как чиам-минов, – заметил я. – Тогда они, наверное, были бы поучтивее.

– Да, сударь, так мне и следовало поступить, – согласился Руиз. – Обитателей пригородов всегда отличало преклонение перед деньгами. Эти несчастные поистине были бы достойны сострадания, не будь они столь несносными. Но подождите только, сударь, когда мы доберемся до Хейлар-Вея. Там обслуживание в ресторанах безупречно, а кушанья бесподобны.

– Вас хорошо знают в крупных ресторанах Хейлар-Вея? – спросил я.

– Да, сударь, – ответил Руиз, – меня знают. Я у них завсегдатай. Их персонал надоедает мне своей услужливостью, когда я обедаю, потому что они знают меня, как строгого ценителя хорошей кухни. Стоит мне сказать друзьям, что в таком-то месте можно недурно пообедать, и мои друзья собираются там целыми толпами. Да, сударь, в Хейлар-Вее вам скажут; нет ничего важнее для репутации ресторана, чем личное свидетельство Вика Руиза. И более того, сударь… а, кстати, вот и наш шелак!

Руиз выхватил зелюмы из рук официанта и тщательно осмотрел их горлышки, желая убедиться, как он объяснил мне, в том, что хозяин или кто-нибудь из его сатрапов не вскрыл сосуды и не разбавил их содержимое.

– В таких второсортных ресторанах это делается постоянно, – добавил он. – Один мой добрый друг в Хейлар-Вее любит повторять: «Покажите мне владельца пригородного ресторана, и я покажу вам мошенника, вора и отравителя». И, ей-богу, сударь, мой старый добрый друг прав! Возможно, он ошибается во многом другом, но когда речь идет о пороках пригородных ресторанов, ему, несомненно можно верить.

Убедившись, что все запечатано как следует, Руиз вернул зелюмы официанту и велел открыть их и наполнить наши стаканы. Отметив недостаточную степень охлаждения напитка, Руиз признал, однако, что, обедая в пригороде, не следует быть чересчур щепетильными; здесь приходится довольствоваться второсортными кушаньями и второсортным обслуживанием, и бессмысленно рассчитывать на лучшее.

После этого мы некоторое время сидели молча и пили. Потом, когда мы налили по третьему стакану, дверь ресторана открылась, и вошел молодой, простодушный на вид человек. Из кармана у него торчал рулон бумаги. Молодой человек подошел к стойке и купил конфет. Руиз пристально посмотрел на него, побарабанил пальцами по столу и, наконец, окликнул молодого человека. Юноша робко подошел к нашему столу.

– Сударь, – довольно благосклонно обратился к нему Руиз. – Я полагаю, вы – журналист?

Юноша смущенно улыбнулся и признался в том, что он действительно работает в газете.

– А чем вы занимаетесь здесь? – поинтересовался Руиз.

Молодой человек объяснил, что работает в газете, которая называется «Тандштикерцайтунг», и здесь его участок.

– Ну, что ж, это интересно, – заметил Руиз. – Это очень интересно, сударь. Я уверен, в здешних краях происходит множество интереснейших событий.

Однако молодой человек ответил, что, к сожалению, дело обстоит далеко не так; пригороды испытывают острую нехватку новостей; приходится писать о курице, которая снесла яйцо с двумя желтками, или о том, как в реке поднялся уровень воды, и люди опасаются, как бы не размыло подходы к мосту.

– Но ведь здесь должны встречаться выдающиеся личности, у которых полезно было бы взять интервью, – возразил Руиз.

Но молодой человек сказал, что у всех выдающихся личностей в пригороде брали интервью сотни раз. И читателям до смерти надоело читать о них и об их мнениях по тому или иному поводу. Во всяком случае, как сказал молодой человек, тут не приходится рассчитывать на приличные новости.

– Сударь, – резко перебил его Руиз, – мне понравилось ваше лицо и ваши манеры. И я решил предложить вам самую свежую сенсационную новость. Она будет вполне достойна вашего имени, если вы изложите ее должным образом.

Молодой человек поинтересовался, в чем она состоит, правда, как я заметил, без чрезмерного энтузиазма.

– Вы видите этого человека? – И Руиз указал на меня большим пальцем.

Молодой человек кивнул.

– Разрешите вам представить, сударь, – сказал Руиз. – Это капитан Бач Малахайд, известный авиатор из Абалона. Он совершает кругосветное путешествие, сударь, и когда капитан Бач Малахайд летит вокруг света, это настоящая новость.

Молодой человек очевидно думал так же, потому что тут же приготовил бумагу и карандаш, явно собираясь забросать меня вопросами. Но ему не удалось задать ни одного из них, поскольку говорил только Руиз.

– Главная цель визита капитана Малахайда – посещение загадочного племени кочевников, известных нам, как чиам-мины. Узнав, что я являюсь старым и добрым другом чиам-минов – мое имя Вик Руиз, сударь, – капитан обратился ко мне и попросил устроил ему встречу с кочевниками. Я согласился и лично встретить капитана на краю пустоши вблизи стойбища чиам-минов. Затем мы прошли на территорию стойбища и нанесли визит их джифу. Капитан Малахайд выразил джифу восхищение его племенем от имени народа Абалона, питающего глубокий интерес к истории чиам-минов. После этого джиф приказал устроить большой пир, и мы с капитаном Малахайдом сидели рядом с джифом и пользовались его гостеприимством. Я старый друг чиам-минов, сударь, поэтому они едва не выворачивались наизнанку, чтобы угодить нам. И, наконец, сударь, – торжественно заключил Руиз, – визит капитана Малахайда столь взволновал чиам-минов, что они позволили нам взглянуть на свою Белую Богиню и показали нам свою Лайю.

Эта информация произвела необычайное впечатление на молодого журналиста, и он принялся настойчиво расспрашивать Руиза о Белой Богине и о Лайе, поскольку, как он сказал, мы – единственные цивилизованные люди, которые их видели.

– Разумеется, мы единственные, – согласился Руиз, – но мы не можем злоупотреблять доверием чиам-минов. То, что они показали нам, представляет собой их глубочайшую, веками хранимую тайну. И как католический священник не может даже помыслить о том, чтобы разгласить тайну исповеди, так и мы не можем рассказать об увиденном.

Но молодой журналист продолжал просить, он сказал жалобным тоном, что, если бы ему удалось получить описание Белой Богини и Лайи, это дало бы большой толчок его карьере, потому что такое не удавалось еще ни одному журналисту, а редактор, несомненно, повысил бы ему жалованье. И молодой журналист умолял ради его карьеры сообщить ему хотя бы что-нибудь.

Руиза налил себе еще щелака и погрузился в глубокие размышления. Наконец он сказал:

– Хорошо, сударь, я расскажу вам кое-что и, надеюсь, чиам-мины не будут на меня в обиде. Вы можете сослаться на меня, сударь, и предложить читателям такую информацию: Белая Богиня – это необычайно красивая женщина, и у нее есть всего один небольшой изъян – весьма любопытная родинка, которую, собственно говоря, и нельзя назвать изъяном, поскольку она лишь придает красоте Богини дополнительную пикантность, и что касается Лайи… Хм, как вам сказать, сударь… Ну да, опишите ее таким образом: «Отвечая на этот вопрос, Вик Руиз сказал: „Лайя, сударь? О, Лайя – интересное животное, необычайно интересное. Но оно не является неуязвимым, сударь, отнюдь не является“».

Молодой человек все записал, хотя, похоже, полученные сведения его разочаровали, и он сказал, что надеялся узнать от нас больше, ведь могла бы получиться такая чудесная статья.

Но Руиз был непреклонен.

– Ни слова более, сударь. Боюсь, я и так сообщил слишком много. Теперь ваша задача позаботиться, чтобы все это было опубликовано в следующем номере, пока нас не разыскали репортеры из крупных газет Хейлар-Вея.

Юноша заверил нас, что обо всем позаботится: до набора осталось еще тридцать минут. Потом он спросил, не известно ли нам что-нибудь о следах гигантского тигра, недавно обнаруженных в предместьях Хейлар-Вея.

– Следы тигра, сударь? – удивился Руиз. – Что за чепуха?

– Вовсе не чепуха, – возразил молодой человек. – Следы видели многие, и один из штатных фотографов «Тандштикерцайтунг» уже сфотографировал их. Вероятно, животное пришло из джунглей Бурят Го-Ли – там водятся тигры, – но следы, оставленные этим зверем, столь огромны, что люди забеспокоились. Во всяком случае, редактор велел быть постоянно начеку; тут могла бы получиться чудесная статья.

Руиз с жалостью посмотрел на молодого журналиста.

– Нет, сударь, мы не встречали никаких тигров и не видели никаких тигриных следов. Но мы видели Лайю, сударь, и, клянусь вам, после Лайи любые тигры кажутся нам с капитаном Малахайдом чем-то вроде маленьких медвежат. Можете процитировать эти слова в вашей газете.

Но юноша сказал, что он ничего толком не знает ни о том, ни о другом. Он просто спросил – только и всего, и теперь ему нужно идти, чтобы успеть поместить свою информацию в ближайший номер. И мы обменялись с журналистом рукопожатиями и больше никогда его не встречали. Потом принесли обед, мы съели его и выпили еще два больших зелюма щелака.

Оплачивая счет, Руиз устроил сцену, заявив, что кушанья были ужасны, обслуживание безобразно, а щелак нестерпимо теплый. Владелец ресторана, как мог, успокоил его и поспешил проводить нас к выходу, нервно хихикая и слегка похлопывая то меня, то Руиза по спине. Как мне показалось, ему не очень хотелось, чтобы мы стали завсегдатаями его заведения.

Я поделился своим впечатлением с Виком Руизом.

– Черт возьми, сударь, – сказал на это Руиз, – что из того? Разумеется, нам совершенно незачем возвращаться сюда. Немного терпения, и вы увидите превосходные большие рестораны. По сравнению с ними здешние забегаловки покажутся вам просто помойками. Пойдемте, сударь. Пора показать вам настоящий город.

И я пошел с ним. Вскоре мы миновали пригород, и, свернув за угол, увидели впереди Хейлар-Вей.

Он весь раскинулся перед нами, потому что мы стояли на его главной улице – она называлась Калле Гранде. Это была самая широкая улица в мире – от одного тротуара до другого – не меньше версты – и ее покрывал превосходный серый асфальт, который не отражал и не поглощал света. Мы стояли и смотрели на эту огромную серую улицу. По обеим ее сторонам высились гигантские черные здания. На вершинах остроконечных крыш и башен развевались белые флаги. Над улицей, домами и флагами нависал бледно-голубой свод неба. И там, где, по-видимому, заканчивалась Калле Гранде, и дома на ее противоположных сторонах словно сходились у горизонта, виднелся мираж – удивительное отражение города на небе. Здесь было два Хейлар-Вея; один грубый и тяжелый, лежавший на земле, и другой – легкий и воздушный, благодаря какому-то волшебству паривший высоко в небе.

– Удивительно, – заметил Вик Руиз. – Всякий раз, когда я вхожу в город с этой стороны, у меня возникает потребность преклонить колени и помолиться каким-нибудь богам, чтобы Хейлар-Вей всегда оставался таким, каков он есть. Это самый красивый город на свете, сударь, и мысль о его гибели или даже перестройке для меня невыносима. Взгляните, как все искусно сложено: камень к камню, и каждый камень растворяется в общем ансамбле. Город, который мы видим, – не просто случайное скопление зданий, но чудесно сочлененное единство, совершенная гармония, подобная пейзажу великого художника. Взгляните в дальний конец Калле Гранде, сударь, и обратите внимание на мираж. Его называют Грезами Хейлар-Вея! Как будто город постоянно мечтает о еще большей красоте, и подобно Нарциссу, смотрится в зеркало небес и наслаждается своим отражением – миражом, который поистине прекрасней даже самого Хейлар-Вея. Люди построили красивый город на земле, но город превзошел своих создателей и возвел на небесах нечто еще более чудесное: Грезы Хейлар-Вея, сударь, мираж бесподобной красоты.

Мы еще некоторое время стояли на краю города, вглядываясь в его недра. Потом Руиз вспомнил о своих долгах и торжественно заявил, что мы сейчас же пойдем и покончим с этими низкими делами.

– И тогда они вернут мне ключи от города; они отменят анафему, которой предали меня и восстановят мое имя в великой Книге Кредита. Пойдемте, сударь. Мы сейчас сядем в трамвай.

Я пошел с ним, и мы сели в превосходный обтекаемой формы, многомоторный, снабженный амортизаторами трамвай, который помчал нас по Калле Гранде со скоростью девяносто миль в час. Здания по обеим сторонам Калле Гранде становились все выше и шире, и минут через сорок, когда мы наконец достигли Первого Делового Района, дома утратили всякое сходство с архитектурными сооружениями, превратившись в какие-то огромные черные горы.

Мы вышли на первой трамвайной остановке Первого Делового Района и стали переходить на южную сторону Калле Гранде по пешеходному туннелю. На это ушло не меньше получаса, потому что нам пришлось двигаться в густой толпе других пешеходов, которым также хотелось попасть на южную сторону. В конце концов мы все же выбрались на свежий воздух, и Руиз направился к грандиозному зданию-горе, которое имело по меньшей мере четверть мили в основании и насчитывало семьсот этажей. В недрах чудовищного здания мы долго поднимались в лифтах и на эскалаторах. Время от времени Руиз останавливался, чтобы убедиться в правильности выбранного маршрута и найти подходящий ориентир, когда нам предстояло пройти по какому-нибудь огромному коридору пешком. Потом мы оказались в обширном зале, заставленном письменными столами и телефонными кабинами. Вдоль двух противоположных стен зала тянулись многочисленные окошки, за которыми сидели служащие, и с потолка свешивалась большая светящаяся вывеска:

ХЕЙЛАР-ВЕЙСКИЙ

КРЕДИТНО-РАСЧЕТНЫЙ ЦЕНТР

Все счета оплачивайте здесь

Это была знакомая обстановка, по крайней мере, для Руиза; он уверенно направился к одному из окошек и обратился к сидевшей за ним девушке:

– Будьте любезны, барышня, принесите мне счет Вика Руиза.

Девушка вышла и вскоре вернулась с длинным расчерченным листом, на котором перечислялись все долги Руиза; к листу были также подколоты всевозможные расписки, подписанные им в разное время. Кроме того, помимо общей суммы долга, Руизу следовало уплатить значительные проценты.

Внимание Руиза прежде всего привлекли проценты, и он оскорбленным тоном громко и решительно заявил:

– Нет, так не пойдет, барышня. Это уже слишком! Я пришел оплатить свои долги, а не какие-то там проценты. Позовите управляющего, барышня. Мы с ним быстро поймем друг друга, ей-богу!

Девушка пожала плечами и позвонила по местному телефону; мы подождали еще немного, потом пришел управляющий. Должно быть, управляющий знал Руиза, во всяком случае, едва завидев его, сразу заявил:

– Послушайте, у меня нет времени, и я не намерен вас выслушивать. Если хотите платить, платите. Если не хотите, не платите: я вызову полицию, и вас выставят отсюда, как в прошлый раз. Платите или не платите, как вам будет угодно. Только не надо ничего говорить. Я не собираюсь вступать с вами в пререкания.

Руиз был так возмущен, что не мог говорить. Он швырнул на конторку требуемое количество драхм – а оно оказалось весьма значительным, – схватил свои счета, после того, как девушка поставила на них штампы «уплачено», и, подхватив меня под руку, поспешно повел прочь из Кредитно-Расчетного Центра и из огромного здания. За все это время он не произнес ни слова и продолжал молчать, пока мы не заняли место за столиком в ближайшем питейном заведении, заказав два больших зелюма щелака. Тогда он воскликнул:

– Пейте скорее, сударь! Нельзя терять ни минуты! Пейте!

Я спросил, в чем дело.

– Сударь, нам нужно немедленно идти в Суд! Прежде чем минует этот час, я должен возбудить дело против Кредитно-Расчетного Центра, его управляющего и той барышни.

Я спросил, на каком основании он собирается возбуждать дело.

– Ростовщичество, сударь! Они пожалеют о том дне, когда у них возникла мысль содрать с Вика Руиза все эти проценты! Вы только взгляните! – Он протянул мне проштампованную ведомость. – Насчитали десять процентов в день. Явное ростовщичество, сударь, и против него существует закон. Я подвергся дискриминации. Они рассчитывали на мою неосведомленность, думали, что мне не удастся разобраться в их махинациях. Но я сразу обращусь в Суд. Я этого так не оставлю. Вы будете моим свидетелем. Пейте же, сударь! – И Руиз поднял свой большой зелюм и осушил его до дна. Я сделал то же. И мы пошли.

Руиз решил, что до здания Суда слишком далеко, а трамвай будет идти слишком долго. Поэтому мы остановили восемнадцатицилиндровое такси обтекаемой формы, с дизельным двигателем, и помчались по Калле Гранде со скоростью сто семьдесят миль в час. Минут через тридцать пять мы подъехали к зданию Муниципального Суда, расположенному во Втором Деловом Районе, и, пока Руиз спорил с водителем о плате за проезд, я успел осмотреть здание Суда снаружи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.