Джонатан Кэрролл
Белые яблоки

Андреи Л. Падинъа – ученице, соратнице, неизменной моей героине и Нилу Гейману

Благодарю Никласа Бана, Бориса Кипрова и Криса Рольфа за поддержку во время работы над книгой.

Смерть, сон, любовь – у них мотив один. Твой поцелуй меня уводит к ним.

А. Суинберн. В саду

БОГ В ШОКОЛАДНОЙ ГЛАЗУРИ

Здравый Смысл норовит захлопнуть дверь перед носом Чуда, потому что этот гость, стоит ему попасть в дом, невыносим. Так и норовит перевернуть все вверх дном, в том числе предметы хрупкие, требующие бережного обращения. Возьмет да и сломает тебя мимоходом, вытряхнет душу и, пожав плечами, бесцеремонно проследует дальше, не спрашивая ни у кого позволения. Чудо нередко норовит притащить к тебе еще и своих сомнительных приятелей – Сомнение, Ревность, Жадность. Водворившись в твоем доме, эта компания переставляет мебель и безделушки по своему вкусу. Они без умолку болтают между собой, даже не пытаясь пояснить тебе, о чем речь. На угольке твоего сердца они варят похлебку, издающую терпкий, волнующий аромат. И когда наконец они убираются прочь, ты не знаешь, радоваться или печалиться.

Здравый Смысл после таких визитов тут же принимается за уборку.

Она любила, чтобы в спальне горели свечи. Что до Этриха, то, по его мнению, свечи были уместны разве что в церкви или когда электричество отключат, еще – на торте, если празднуется чей-то день рождения. Но ей он никогда этого не говорил, даже в шутку. Она была очень ранимой и любое его высказывание принимала к сердцу. Эту черту он подметил в ней вскоре после их знакомства. Обидеть ее ничего не стоило. Одно резкое слово, фраза, исполненная сарказма, и она оказывалась полностью выбита из колеи. Как-то раз она ему призналась, что совсем недавно поняла: не обязана она всем на свете угождать.

Ему приходилось слышать от нее: «Терпеть не могу травку, но одно время – курила. Вместе с приятелем. Боялась, что иначе он меня разлюбит. Вот какая я была дура».

Она с готовностью признавала свои ошибки. Еще не будучи коротко с ним знакома, она загорелась желанием открыть ему свои самые сокровенные тайны. Его это одновременно волновало и повергало в смущение, но она ему была симпатична.

Однажды в городе на глаза ему попался магазинчик. Когда дело касалось женщин, взгляд Винсента мгновенно делался зорким и приметливым. Не вполне отдавая себе в этом отчет, он отмечал в сознании мельчайшие детали облика любой из встреченных им женщин: во что они одеты, манеру курить, размер стоп, жесты, какими они откидывали со лба волосы, цвет лака для ногтей. Порой ему достаточно было доли секунды, чтобы понять – характерная особенность той или иной женщины уже запечатлена в его памяти. И когда он снова поднимал глаза, всякий раз оказывалось, что суть была схвачена им верно – блузка едва прикрывала пленительную линию груди. А ладонь с короткими толстыми пальцами, барабанящими по столу, и в самом деле по какому-то недоразумению принадлежит изящной и со вкусом одетой даме. Вот юная особа с удивительным миндалевидным разрезом глаз внимательно читает статью в спортивной газете. А каким прелестным стало лицо вон той дурнушки, стоило только ей улыбнуться! В день их знакомства Этрих поравнялся с маленьким магазинчиком, где она работала. Он много раз проходил здесь по пути на работу, но никогда прежде не заглядывал в витрину. Или, быть может, изредка скользил по стеклу рассеянным взглядом. Здание это было неприметной, ничего не значащей деталью его повседневного быта, маячившей где-то на задворках будничной жизни. Но сегодня он заглянул в витрину, и там стояла она!

Что же именно в ее облике прежде всего привлекло его внимание? Он задавал себе этот вопрос, но ответить на него не смог. Стеклянная дверь магазина была закрыта. И она глядела сквозь нее прямо на него. Миниатюрная – быть может, именно это он сразу же машинально отметил про себя. Миниатюрная, с узким чувственным личиком ангела. Ну ни дать ни взять херувим, изображенный у самого края фрески на стене сельской церкви где-нибудь в Италии. С притворно благочестивым выражением пухлого личика и сластолюбивым взглядом, которого оказывается достаточно, чтобы догадаться: моделью для этого небесного создания послужила подружка самого живописца.

На ней было синее летнее платьице длиной чуть выше колен. При виде нее у него не занялось дыхание, как случалось норой в первые мгновения встреч с другими женщинами, но тем не менее он замедлил шаг, а потом… Этрих остановился и помахал ей. Слегка махнул ладонью, подняв ее до уровня груди. А начав опускать руку, невольно подумал: что это со мной? Уж не свихнулся ли я, в самом деле?

Тут до него вдруг долетел запах пиццы. И, повернув голову, он тотчас же увидел какого-то паренька, неторопливо шедшего по тротуару с большой фирменной коробкой под мышкой. Запах безусловно исходил из нее. А когда Этрих снова перевел взгляд на дверь магазинчика, женщина замахала ему в ответ. И у него в голове молнией пронеслась мысль: «А с какой стати она это сделала? Почему она мне махнула?» Жест этот, ее ответное приветствие, был, кстати сказать, очень милым, восхитительно женственным. Она прижала руку к груди и легонько поводила ладонью из стороны в сторону, так, будто смахивала пылинку со стекла. Ему это понравилось, как, впрочем, и улыбка, которой она сопроводила этот жест, мягкая и приязненная и ни в коем случае не призывная. И он решил войти в магазинчик.

– Привет!

Он ни секунды не колебался. В душе у него воцарились спокойная уверенность и радостное предвкушение. Он очутился в своей стихии и заставил свой голос зазвучать именно так, как было нужно в данной ситуации: жизнерадостно и дружелюбно, рад встрече, польщен вашим вниманием – не больше. Ни самоуверенность, ни интонации завоевателя в тембр его голоса не закрались. Однако, машинально подумал он, и за этим дело не станет… Если в ближайшие несколько минут все пойдет как надо.

– Привет! – последовал ответ.

Она произнесла это короткое слово негромко и не очень внятно, как ребенок, взирающий на незнакомого взрослого почти без страха, но все же не решающийся подойти к нему поближе. Быстрый поворот ладони, и вот она уже прижала ее к левой груди, словно решила сосчитать свой пульс.

– Как мило. Здорово, что вы это сделали.

Этрих слегка опешил.

– Вы о чем?

– Вы взяли и помахали мне рукой. Это так приятно, но мы ведь не знакомы.

– Я не смог удержаться.

Нахмурившись, она отвела взгляд. Это замечание явно пришлось ей не по душе. Судя по всему, ей не хотелось выслушивать его комплименты, принимать его ухаживания, словом, продолжать знакомство. Ей было более чем достаточно его приветственного жеста, на который она ответила, чтобы тотчас же вернуться к своим повседневным делам, к своей жизни.

– Я вас заметила прежде, чем вы меня, – сказала она, все так же не поднимая глаз.

– Я часто здесь прохожу, но никогда не заглядывал в витрину вашего магазина. – С этими словами он огляделся по сторонам.

То, что он увидел, заставило его улыбнуться. А в следующее мгновение, не удержавшись, он даже издал легкий смешок: повсюду вокруг висело на плечиках, лежало на полках и в корзинах несметное количество женского нижнего белья – черного и белого, персикового, пестрого… бюстгальтеры и панталоны, майки, пояса с резинками, трусики, ночные сорочки. Все, что так любят надевать на себя женщины и что мужчины так любят с них снимать. Этрих и прежде бывал в таких местах, со вкусом выбирая подарки для подруг.

– У вас нулевой?

– Простите?

Она кивком указала на его грудь.

– У вас – нулевой, верно? – И улыбнулась. Улыбка у нее вышла веселой и задорной, чуточку плутоватой.

Он немедленно отбил брошенный ею мяч. Разговор в подобном тоне устраивал его как нельзя более:

– Часто ли сюда заходят женщины, довольные размером своей груди? Во всяком случае, те, кого я знал, считали, что грудь у них либо слишком маленькая, либо, наоборот, слишком большая. Они просто с ума сходят из-за своей груди. Разве нет? – И он с любопытством взглянул на нее, ожидая, как она отреагирует. Она лукаво сощурила глаза, и, ободренный этим, он невозмутимо продолжил: – Вам здесь тяжело приходится?

– Почему вы так решили?

– Да потому что вам по целым дням приходится обслуживать покупательниц, которые недовольны своим оружием.

Улыбка мало-помалу возвратилась на ее лицо. Зубы у нее были довольно мелкие и слегка неровные.

– Оружием?

Этрих не колеблясь ответил:

– Разумеется! А вы предлагаете им образцы новейших вооружений.

Она плавным жестом обвела рукой торговый зал со всем его содержимым.

– Так, значит, это не что иное, как военная экипировка? – Она произнесла это с прежней своей улыбкой, и Этрих мысленно поздравил себя с успехом. Он сумел ей понравиться.

Этрих порывистым движением схватил с прилавка красный шелковый бюстгальтер и зажал его в вытянутой руке, словно предъявлял суду важную улику.

– На фоне блестящей смуглой кожи этот предмет туалета превратится в оружие массового поражения. – Аккуратно положив бюстгальтер на прежнее место, он выбрал из стопки белья пояс с резинками, невесомый, как вздох. – А это будет почище ракеты «земля-воздух».

– И если показать это мужчине, он будет сражен наповал?

Этрих кивнул без тени улыбки.

– Еще бы! И нам совершенно нечем на это ответить. Согласитесь, ведь ни один предмет мужского туалета не подействует на женщину так же сногсшибательно, как любая из этих милых штучек – на нас. Вопиющая несправедливость!

Она окинула его оценивающим взглядом, в котором читалось: «Да, он забавен, хотя и не сказал пока еще ничего особенно оригинального. Стоит ли продолжать этот разговор?» Ему даже показалось, что он смутно различает очертания вопросительного знака, повисшего в воздухе над ее головой. Что ж, наступил один из поворотных моментов самого раннего этапа знакомства. Как всегда, после обмена приветствиями и ничего не значащими фразами возникает пауза, в течение которой одна из сторон решает для себя вопрос: стоит ли продолжать? В данном случае решать предстояло ей, а ему оставалось только ждать, каким будет ее следующий шаг.

– Как вас зовут?

– Винсент. Винсент Этрих.

Она протянула было руку для пожатия, но, внезапно передумав, опустила ее. Замешательство его длилось недолго: в следующий миг она произнесла:

– А меня – Коко Хэллис.

– Не может быть! Вас в самом деле зовут Коко Хэллис? Поразительно!

– Почему?

– Потому что, хотя это и невероятно, но у меня есть знакомая, которую тоже зовут Коко.

Он и не думал лгать, но она ему не поверила, и, чувствуя, что незримая нить, связавшая их, стала истончаться и, того и гляди, оборвется, он решил спасти положение. Вынул из кармана сотовый телефон, набрал номер. Она скрестила руки на груди и слегка отклонила голову назад.

Приложив трубку к уху, он с торжествующей улыбкой кивнул и быстро протянул телефон ей.

– Вот. Послушайте.

Она подчинилась с выражением сомнения на лице. Женский голос деловито сообщил ей:

– Привет, это Коко. Я в отъезде. Можете позвонить мне в Стокгольм по номеру…

Не дослушав запись на автоответчике, Коко номер Два вернула сотовый Этриху.

– Удивительное совпадение. А чем она занимается?

Этрих положил сотовый в карман.

– Разведкой нефтяных месторождений. Путешествует по всему миру в поисках новых залежей нефти. Приезжает из всяких экзотических мест вроде Баку или Киргизстана и рассказывает умопомрачительные истории о…

– А вы чем занимаетесь, Винсент?

Ага, выходит, наступил второй этап знакомства. Он был достаточно сообразителен, умел быстро просчитывать все наперед, предвидел, каким окажется, каким может, должен оказаться следующий ход в новой игре с новой знакомой. Именно поэтому ему неизменно сопутствовал успех. Но служба в рекламном бизнесе для большинства женщин – нечто весьма прозаическое.

Их подобным не впечатлить, если только сами они не рекламные агенты. Для остальных же и избранник как таковой, и его профессия непременно должны являть собой нечто сногсшибательное. Большинство мечтают очутиться в объятиях искателя приключений или, на худой конец, художника, которого они вдохновляли бы на создание новых шедевров.

«А вы чем занимаетесь, Винсент?» Сколько же раз доводилось ему слышать этот вопрос за те годы, что он неустанно искал новых знакомств с женщинами? Чем, в самом деле, он занимался? Пытался убедить людей покупать кетчуп, влажные салфетки и посредственные автомобили. Он завлекал потребителей яркими красками, эксплуатировал их жадность и тщеславие, чтобы заставить их приобрести тот товар, который ему поручено было продвинуть на рынок. Вот чем он занимался, говоря по правде. Но, отвечая на вопрос собеседницы, он неизменно приукрашивал действительность. Чаще всего ответ его звучал уклончиво: «Креативный консультант». Ему самому порой делалось любопытно, что бы, черт побери, это могло означать. Но поскольку при слове «креативный» в глазах женщин загорался восторженный интерес, он щеголял этим выражением, когда только мог.

– Я профессиональный воздухоплаватель. Летаю на воздушных шарах, – сказал он Коко.

Она расхохоталась в голос и замахала на него обеими руками:

– Ничего подобного!

Примерно такой реакции он от нее и ожидал. Это явилось еще одним подтверждением того, что он верно ее оценил. Он улыбнулся с видом оскорбленной добродетели.

– Вы мне не верите?

– Разумеется, нет. Вы что же, всегда летаете на своем шаре в костюме и при галстуке?

– Как знать, кого повстречаешь там, наверху. – Голос его звучал уверенно и непринужденно. Она только что обозвала его лжецом, а он даже и бровью не повел.

– Нет, Винсент, в самом деле, кем вы работаете?

– Крановщиком.

– Что? Крановщиком?

– Да, на подъемном кране. Он похож на большую цаплю. Знаете, такие длинноногие…

На сей раз она попыталась приглушить свой смех, но он прозвучал столь же громко, как прежде. А это означало, что шутки его пришлись ей по душе.

– Ну скажите же мне, наконец!

– Жарю картофель фри. Это делается так: погружаете ломтики в кипящее масло…

Большинство женщин легко попадались на эту уловку. Он их отвлекал, шутил с ними, заставляя их смеяться, но правды не говорил до той минуты, пока не начинал улавливать в их смехе нотки недовольства. Вот тогда-то, услыхав наконец из его уст ответ на свой вопрос, они бывали удовлетворены услышанным и начинали испытывать к нему едва ли не благодарность.

Он увидел, как веселые искорки в ее глазах погасли, хотя губы все еще продолжали улыбаться. Еще немного, и ей надоест эта игра, она по-настоящему рассердится или, чего доброго, примет его за психа.

– Я рекламирую различные товары.

– И у вас это хорошо получается? – тотчас же спросила она.

– Виноват?

Прежде ему такого вопроса не задавали. Во всяком случае, после десятиминутного знакомства. Такая бесцеремонность обескуражила и одновременно заинтриговала его.

Она взяла с прилавка тот самый пояс с резинками, которым он размахивал перед ней несколько минут назад, и протянула ему со словами:

– Продайте мне это.

Что ж, идея была свежей и забавной. Коко ловко и умело продолжала начатую им игру. Этрих сосредоточенно кивнул, взял у нее вещицу и окинул ее оценивающим взглядом. Он был мастером своего дела, и ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы с блеском решить поставленную ею перед ним задачу.

– Я не стал бы вплетать в рекламу данного изделия эротику, слишком уж это банально. Перед глазами сразу возникает до боли знакомая картина – красотка на пляже, которая лежит спиной к зрителям и задумчиво глядит на море. Всю ее одежду составляет вот это. А рядом примостился этакий роскошный самец, поедающий ее глазами. Забудьте об этом. Сюжет затаскан, надоел. Кстати, о какой рекламе речь – телевизионной или газетно-журнальной?

Коко, скрестив руки на груди, пожала плечами.

– Все равно. Так, значит, долой голых девиц?

– Долой. Апеллировать к сексуальности потребителя следует, рекламируя вещи скучные, будничные: крем для бритья, кухонные плиты. А чтобы продать нечто действительно сексуальное, надо действовать иначе.

– И как же, по-вашему?

В кармане пиджака у Этриха лежала открытка от бывшей жены Китти. Последняя терпеть его не могла, но открытки неизменно посылала красивые. Такой способ общения избавлял ее от непосредственных контактов с ним. На открытке, пришедшей нынешним утром, была изображена бежевая китайская собака. Морду и туловище пса покрывало такое количество складок, что бедняга походил на огромную сливочную ириску, подтаявшую на солнце. Голову пса, в глазах которого застыла печаль, увенчивало сомбреро с пестрой лентой. Положив открытку на прилавок, Этрих вытащил из другого кармана листок бумаги и черный фломастер. Он крест-накрест перечеркнул физиономию пса.

Коко взглянула сперва на открытку, затем на Винсента. Он уверенным движением бросил открытку на женский пояс, после чего большими печатными буквами написал на листке «Друг человека» и положил рядом.

– Примерно вот так. Двигаться станем в этом направлении.

Прежде чем поднять на нее глаза, Винсент охватил пальцами подбородок и задумчиво воззрился на плод своего вдохновения. Он лишь физически находился в ее магазинчике, мысленно же пребывал сейчас в своей родной стихии. Работа по-настоящему много для него значила, и он принимал ее всерьез, даже когда шутил, как теперь.

Через несколько недель он пригласил ее в ресторан «Акумар». Заведение было пренеприятное, но Этрих, один из постоянных его посетителей, давно с этим смирился. «Акумару» отдавали предпочтение руководители компании, где он служил. Здесь даже официанты были облачены в изысканные двубортные костюмы, белоснежные сорочки и галстуки. Они выполняли свои обязанности с таким видом, словно и подаваемые блюда, и посетители представляли собой одинаковую угрозу безупречной чистоте их одеяний.

Но, добившись в жизни определенных успехов, ты просто обязан бывать в таких местах, где тебя станут унижать за твои же деньги. Живя на свете, невозможно избежать мучений. Все человеческие существа непременно должны испытывать те или иные невзгоды, это неписаный закон жизни. И если тебе повезло достичь такого общественного положения, что никто не станет издеваться над тобой бесплатно, ты вынужден оплачивать эту услугу. Роскошные рестораны, дорогие бутики, дилеры компании «Мерседес-Бенц», твой личный тренер, уверяющий тебя, что ты до безобразия разжирел и потерял форму, – вот лишь несколько тому примеров.

– Почему он называется «Акумар»?

Этрих как раз собрался отправить в рот сооружение величиной с наперсток – нечто напоминавшее голову сардины, уложенное на некое подобие одуванчика, который в свою очередь покоился на кусочке хлеба.

– Наверное, по фамилии владельца.

Коко то и дело оглядывалась через плечо и вертелась на месте, чтобы получше разглядеть элегантный зал и посетителей. Этриху стоило бы ей сказать, что она себя ведет недопустимо, но он промолчал. Ему было даже приятно за ней наблюдать. Он успел устать от женщин с изысканными манерами, чью невозмутимость не могло поколебать ничто на свете. За исключением, пожалуй, Второго Пришествия.

Она покрутила в пальцах свой «наперсток» и наморщила нос.

– Не люблю рыбу. Можно, я не буду это есть?

– Ну разумеется. – Он наклонил голову в знак полной солидарности.

– «Акумар». Забавно выходит: если твое имя, к примеру, Билл и ты назовешь свой ресторан «У Билла», это будет звучать банально. А вот зато «Акумар» – экзотично. – Она опустила взгляд на раскрытое меню в серебряной обложке, лежавшее возле ее прибора. – Все здесь так заманчиво, Винсент. Как ты считаешь, что мне заказать? О нет! Ты только посмотри! – Нахмурившись, она сощурила глаза и стала пристальней вглядываться в строчки меню.

– Что такое? В чем дело?

– Да вот, видишь: название одного из десертов, «Бог в шоколадной глазури». Неудачная шутка. Нисколько не смешно и вдобавок неприятно.

Этрих с трудом подавил улыбку. Неужто ее взгляд на мир и в самом деле столь пуританский?

– Тебя это задело?

Она собралась было ответить, но тут рядом с их столиком появился явно куда-то торопившийся официант. Она вскинула руку, совсем как уличный регулировщик. Официант подчинился, повинуясь решительности этого жеста или чему-то неуловимому в выражении ее лица.

– Простите, это не мой столик. Но я могу позвать официанта, который его обслуживает.

– Я хочу, чтобы вы ответили на один вопрос.

– Видите ли, я занят и спешу…

– Нет уж, погодите.

Официант и Этрих как по команде сделали одно и то же: уставились на нее во все глаза.

– Что такое «Бог в шоколадной глазури»?

– Виноват?

– Один из десертов, указанных в меню. Видите? «Бог в шоколаде». Что это означает? – И она провела пальцем под одной из строчек в меню.

Официант с выражением крайней озадаченности на лице слегка наклонил голову, чтобы лучше разглядеть слово, на которое она указывала. Прочитав его, он с силой хлопнул себя по подбородку:

– О, это опечатка! Это следует читать как «Боб в шоколадной глазури», а вовсе не Бог! Надо будет немедленно доложить Акумару. Бог в шоколаде! Подумать только!

Официант умчался, а Этрих и Коко взглянули друг на друга, но не произнесли ни слова. Молчание затягивалось, и наконец он весело сказал:

– Ты, похоже, оказала Акумару услугу.

Но она качнула головой:

– Сомневаюсь, что они тотчас же бросятся перепечатывать меню. Но я не могла это так оставить. Признайся, тебя ведь удивила моя реакция?

Лгать было бессмысленно, это ее рассердило бы, поэтому он пожал плечами и нехотя сознался:

– Я не слишком религиозен. И знаешь, честно говоря, увидав это название в меню, счел его довольно забавным.

Лицо ее, обычно такое подвижное, словно окаменело. Впервые за все время их знакомства он не мог определить, что оно выражало. Но тут она подняла глаза на что-то находившееся позади него.

– Винсент?

Обрадованный тем, что этот неприятный разговор неожиданно прервался, Этрих вскинул голову, оглянулся и узнал в человеке, стоявшем за его стулом, Бруно Манна. Они служили в одной компании, часто вдвоем ездили в командировки и почти дружили. Бруно выглядел потрясенным.

– А-а, привет, Манн. Как дела?

– Я… Винсент, это правда ты?!

– Как видишь. Да что это с тобой?

Они не виделись всего несколько недель, но на лице Манна и в тоне его голоса было столько искреннего удивления, как если бы Этрих явился в «Акумар», неожиданно прервав долгое космическое путешествие.

Все еще продолжая таращить на Винсента глаза, Бруно прикоснулся к щеке двумя пальцами правой руки и недоверчиво покачал головой. В глазах его застыло выражение боязливого изумления. Но тут он перевел взгляд на Коко. Она глаз не отвела.

– Бруно, познакомься, это Коко Хэллис.

Они пожали друг Другу руки, но как-то машинально, безучастно, не улыбнувшись друг другу, не произнеся ни слова приветствия. Между ними не возникло даже малейшего намека на взаимный интерес. В этот миг раздался звонок телефона Этриха. Он вынул его из кармана и бросил взгляд на дисплей, чтобы узнать, кто звонит. Китти? Бывшая жена звонила, только если случалось нечто экстраординарное. Как правило, с детьми. Извинившись, он поднялся и вышел на улицу. Он повернулся спиной к окну ресторана, поднес мобильный к уху, а другое плотно зажал пальцем, чтобы приглушить окружающий шум.

– Алло.

– Винсент, это я, Китти.

– Привет. Что случилось? У вас все в порядке? – Он всегда старался держаться с ней дружелюбно.

В голосе его, когда он с ней говорил, проскальзывали нотки смирения, если не подобострастия. Он по-прежнему был к ней расположен, и многое в ней ему очень нравилось, но она его ненавидела. И всегда будет ненавидеть за то, что он сделал с ней и с их совместной жизнью.

– Винсент, только что произошла невероятная вещь. Не знаю, почему это она позвонила мне. Он ведь был твоим другом, а не моим. Я его почти не знала.

Этриху очень хотелось вернуться в ресторан, к Коко. Но, несмотря на свое нетерпение, он улыбнулся. Уж что-что, а поговорить Китти любила. Но в глазах Этриха это лишь прибавляло ей очарования. За годы брака он научился, сохраняя на лице выражение благожелательного внимания и интереса, уноситься мыслями к другим предметам и полностью отключаться от ее болтовни. При этом он вовремя подавал реплики, согласно кивал или отрицательно мотал головой. Так и теперь, слушая ее вполуха, он повернулся лицом к ресторанному окну и заглянул сквозь него в зал.

И увидел, к немалому своему удивлению, что Бруно сел за столик рядом с Коко и вступил с ней в оживленную беседу. Коко отчаянно жестикулировала, то и дело тыча указательным пальцем в грудь Бруно Манна. Со стороны казалось, что она его за что-то отчитывает. Бруно выглядел пристыженным. Он то виновато опускал голову, то вдруг вскидывал ее и обращал взгляд на Коко.

– … умер. Взял да и умер. Представляешь? Он ведь наш ровесник!

Этрих при этих ее словах снова полностью включился в разговор.

– Что? Кто умер, Китти? Я не расслышал. До чего же связь плохая. Кто умер?

– Бруно Манн. От сердечного приступа. Мне только что звонила его жена. Хотела тебя известить, но позвонила почему-то мне. Знает ведь, что мы в разводе…

От потрясения Этрих в буквальном смысле потерял дар речи. Да и все остальные чувства разом ему изменили. Он только и мог, что с силой сжимать и разжимать веки, словно ему запорошило пылью глаза. Он позабыл даже, что по-прежнему держит мобильный возле уха.

– Винсент?

– Я… Китти… Я… Перезвоню.

Он прижал ладонь ко лбу и крепко зажмурился. Он слышал теперь рев моторов, визг тормозов, но воспринимал все эти звуки словно сквозь какую-то преграду.

– Да что это с тобой? Вот не знала, что вы с Бруно были так дружны, – сочувственно проговорила Китти.

– Я перезвоню, – повторил он и отсоединился, прежде чем она успела ответить.

И продолжал смотреть на мобильник на своей ладони, словно тот мог ему как-то помочь. А может, и впрямь позвонить кому-нибудь и спросить: что мне теперь делать? Да и в любом случае, что ему, Этриху, следовало сделать в этой ситуации? Вернуться в ресторан? И как вообще умерший человек может находиться за ресторанным столиком и рассуждать о чем-то с Коко? Что, если просто сбежать отсюда? Но и этого ему делать не хотелось. Ему ничего не хотелось. И менее всего – смотреть через окно на Коко, на то, что там у них с Бруно происходит. Однако именно это он и сделал.

Бруно Манн ушел. Коко осталась одна и, приблизив к губам высокий бокал с красным вином, оглядывала зал. В конце концов она заметила Этриха, улыбнулась и жестом пригласила его подойти. Мертвец ушел. Но куда? Этрих мог бы, усевшись на свое место, спросить ее о чем они говорили вдвоем, пока его не было. При этом ему следовало бы соблюдать осторожность. Бруно мог вернуться, и кто знает, чем это кончилось? Но уж кем-кем, а трусом Этрих не был. Сжав в ладони серебристый мобильник, как будто это был талисман, способный защитить его от злых духов, он заставил себя взяться за ручку двери, открыть ее и войти в зал «Акумара».

В центре каждого из столиков горело по свече. Они были странного, необычного серо-голубого цвета, в тон скатертей. Коко, когда они только еще заняли свои места, обратила внимание на свечу, сказав, что неплохо было бы купить себе платье точно такого же цвета. И вот теперь, идя к ней через зал, Этрих поймал себя на том, что глаз не сводит с пламени свечи. Оно застыло в воздухе ровной оранжевой полоской, не дрожа и не колеблясь.

– Винсент?

Ему почудилось, что его имя было произнесено Бруно Манном. Но вот его снова окликнули, и голос был женский и принадлежал, безусловно, ей, Коко. А поскольку в голове у него все перемешалось, ему понадобилось время, чтобы прийти в себя и вновь обрести ясность мысли.

Все это время он глаз не сводил с язычка пламени. И вдруг обнаружил, что смотрит вовсе не на серо-голубую свечу на ресторанном столике, а на желтую.

Желтая свеча горела на тумбочке у кровати. У кровати, на которой лежал он, Этрих. Лежал на боку, навалившись всей тяжестью тела на руку, вытянутую вдоль туловища. Он лежал на кровати и смотрел на неподвижную полоску пламени желтой свечи. Все эти ощущения слились воедино. Он сел на постели и с трудом выдавил из себя: «О-о!»

Коко с тревогой спросила из-за его спины:

– Что с тобой? Тебе нехорошо?

Они лежали в ее постели. Взглянув на свое голое колено, Этрих понял, что лежит рядом с Коко в чем мать родила. Потрясение. Облегчение. Мысли и чувства, тесня друг друга, казалось, вырвались наружу из его головы и метались в окружающем пространстве как стая птиц. Получалось, что находился он вовсе не в «Акумаре», а в кровати Коко Хэллис и смотрел на ее желтую свечу. Ох уж эта Коко с ее свечками! А Бруно Манн ему не иначе как просто приснился. Надо же, он и не заметил, как его на несколько минут сморил сон.

Она провела ладонью по его затылку, потом пальцы ее скользнули вдоль позвоночника, ниже, ниже, до поясницы.

– Так в чем дело? Что с тобой такое? – Голос ее звучал ласково.

– Боже, что за удивительный сон мне приснился! Все было так живо, ярко, так чертовски правдоподобно, до мельчайших деталей. – Он помотал головой и с силой потер ладонями лоб и щеки, восстанавливая кровообращение.

Она снова медленно, ласково провела ладонью по его спине, сперва вверх, потом вниз. И громко зевнула.

Это его разозлило. Он никак не мог прийти в себя после кошмарного сна, его все еще трясло, а она возьми да и зевни, как ни в чем не бывало. В душе, однако, он понимал, что несправедлив к ней. Ведь кошмар привиделся только ему. Он попытался подавить в себе раздражение. Ему хотелось перевернуться на другой бок, взглянуть на нее, прикоснуться к ее нежной коже. Это вернуло бы его на землю. Коко была потрясающей любовницей. Из всех женщин, с кем он был близок, она единственная во время оргазма хохотала, как счастливое, беззаботное дитя. После первой их близости она, немного поколебавшись, спросила, не задевает ли это его чувства? Нет, наоборот, ему очень это нравится. Да и может ли быть иначе?

Ему хотелось дотронуться до нее и заняться с ней сексом. Она что-то произнесла, как раз когда он поворачивался к ней. Слов он не разобрал. Она лежала на животе. Он залюбовался плавными изгибами ее бедер. Она не стеснялась собственной наготы и не раз говорила, что ей нравится, когда он разглядывает ее тело. Голову она повернула лицом к стене, а руки ее были вытянуты вперед, как у пловца в бассейне. Этрих опустил ладонь на ее ягодицу. Коко лежала не шевелясь. Кожа у нее была теплой. Ему очень это нравилось, – у Коко всегда была теплая кожа.

Ладонь его переместилась на ее лопатку, потом поднялась к тонкой шее. Она коротко стригла волосы. Он отвел мягкие пряди с ее затылка. И замер. На шее у кромки волос виднелось что-то темное. Прищурившись, он силился разглядеть в тусклом свете свечи, что это такое. Но видел лишь расплывчатую темную отметину. А ведь он отчетливо помнил, что у нее на этом месте не было ни родинки, ни родимого пятна. И тогда, не давая ее волосам рассыпаться и скрыть от него верхнюю часть шеи, он наклонился к ней.

Это оказалась татуировка. В полумраке спальни она казалась черной. Несколько печатных букв, шрифт самый что ни на есть простой. Буквы складывались в слова: «БРУНО МАНН». Имя и фамилия покойника были вытатуированы на шее Коко Хэллис у самого затылка.

Этрих соскочил с кровати как ошпаренный. Его и в самом деле как будто обожгло – внутри и снаружи.

– Что это?! Что это такое? Остановившись посреди комнаты, он с яростью ткнул пальцем в сторону своей юной любовницы, которая так и не шевельнулась. Коко сохраняла все ту же безжизненную позу. Она лежала на животе, лицом к стене, с вытянутыми вперед руками.

– Коко, да посмотри же ты на меня Христа ради! Что это у тебя? Что за татуировка?

Но она ничего ему не ответила. На миг Этриху даже показалось, что она умерла. Стоило ему увидеть ее немыслимую, невозможную татуировку, как она взяла да и умерла. Это ее убило. Но он тотчас же отбросил эту мысль, как безумную. Ему захотелось подойти к ней и дотронуться до нее. А еще больше ему хотелось немедленно натянуть на себя одежду и сбежать отсюда.

– Коко!

Она наконец подняла голову и медленно повернула к нему лицо. Открыла глаза, посмотрела на него:

– Что?

– Откуда у тебя эта татуировка? Почему ты…

Она пробормотала что-то, так, словно разговаривала во сне.

– Что? Что ты сказала?

Он приблизился к ней на пару шагов. Ему необходимо было услышать ее ответ.

Она заговорила громче. В голосе ее слышалось раздражение.

– Я сказала, что это ведь твой сон. И кому как не тебе знать, кто такой Бруно?

И, словно в подтверждение сказанного, она положила руку на затылок и провела указательным пальцем по надписи у кромки волос. Этриха при виде этого жеста словно током ударило.

– Но почему… Но откуда эти буквы появились на твоей шее? Я точно знаю, что до сегодняшнего дня их там не было!

Коко резко села на постели и уставилась на него не мигая:

– Верно. Не было. «Бог в шоколадной глазури», Винсент? Помнишь эту часть твоего сна? Ты еще сказал тогда, что не слишком-то религиозен.

У него подкосились ноги. Она знала его сон во всех подробностях!

Протянув руку, она взяла с ночного столика пачку «Мальборо». Вытащила сигарету и прикурила ее от свечи. И в те несколько секунд, пока язычок пламени перемещался со столика, где стоял подсвечник, к кончику ее сигареты и обратно, по комнате двигались огромные тени. Сделав глубокую затяжку, она откинула голову и выпустила узкую струйку дыма к самому потолку.

– Сядь-ка сюда, Винсент. Давай покурим. Тебе ведь нравится курить. – Она с улыбкой взглянула на него.

Этрих послушно подошел к кровати и сел на самый краешек. А что ему оставалось? Он много чего хотел ей сказать, но слова как-то не шли с языка.

– Придвинься поближе. Чтобы я могла до тебя дотронуться. – Рукой, в которой была зажата сигарета, она поманила его к себе.

Но он, зажмурившись, помотал головой:

– Нет, мне и здесь хорошо.

Она снова улеглась на постели и устремила взгляд в потолок. Сделала затяжку и попыталась выпустить дым колечком, но оно вышло неровным и блеклым и быстро растаяло в воздухе.

– Сколько времени мы знакомы?

Она была само спокойствие. Мир Этриха только что взорвался, а она безмятежно спросила, как давно они встречаются, господи помилуй.

– Месяца полтора или два. Точно не помню. Расскажи мне о татуировке, Коко. Пожалуйста.

– Ладно, но сперва выслушай меня внимательно, Винсент. То, что я собираюсь тебе сейчас рассказать, очень важно.

И ее большие глаза обратились к его лицу. Взгляд ее был требовательным, даже повелительным. Он молча кивнул.

– Значит, договорились. Ты хорошо помнишь свою жизнь до момента нашей встречи?

Вопрос этот показался ему настолько неуместным, что он сперва решил, что ослышался.

– Помню ли я свою жизнь? Еще бы мне ее не помнить!

– В таком случае ты и больницу должен помнить. Все то время, что ты там провел, когда заболел.

– ЧТО?

Этрих был здоров. Он никогда и ничем не болел. За исключением разве что простуды, которую подхватывал каждую зиму, да и ту переносил на удивление легко – чихал и сморкался дня по три кряду, не больше. Порой у него побаливала голова и он принимал аспирин. Но и только. Даже с зубами у него проблем не возникало, и к дантисту он заглядывал редко.

– Ты это о чем? Я в жизни не лежал в больнице!

– И не помнишь Тиллмана Ривза и Черную Сучку Мишель?

– Что еще за сучка? Что за чепуху ты городишь?

Произнося это, он вдруг почувствовал, как его мысленное пространство медленно заполняется памятью. Так наливается в стакан густая жидкость. Сравнение это, пришедшее ему на ум, было на удивление точным – перед его внутренним взором постепенно предстала картина… лицо чернокожего мужчины, усталое, осунувшееся от недуга и тем не менее смеющееся. Зубы у него были крупные и желтые. Глаза ввалились, щеки запали, но он веселился от души.

Позади него стояла чернокожая женщина в белом халате. Медсестра. На груди у нее красовался бейджик с надписью красными буквами: «Мишель Маслоу, МС». Брови ее были сурово нахмурены, но рот, явно помимо ее воли, растянулся в улыбке. Это делало ее похожей на школьную учительницу, уличившую старшеклассников в какой-то безобидной проделке. Пышные формы и белоснежное платье сестры резко контрастировали с видом больного, лежавшего на кровати. От нее веяло силой и здоровьем, он же казался скорее мертвецом, чем живым человеком.

Воинственно подбоченившись, сестра Маслоу изрекла:

– Это вы, профессор, дали мне такое гадкое прозвище. Вот мистер Этрих, он не то что некоторые. Он настоящий джентльмен. А не такой бессовестный, как вы, Тиллман Ривз. – Голос у нее был глубоким и на удивление звучным. С такими голосовыми связками она могла бы командовать десантниками.

Глаза, в которых застыло выражение веселья и страдания, по-прежнему были устремлены на лицо Этриха.

– Берегитесь! Во дворе злющая черная сучка.

Сестра скорчила свирепую гримасу и осуждающе поцокала языком.

– Давайте-давайте! Продолжайте в том же духе. Только как бы вам на себя пенять не пришлось! Постыдились бы хоть своего соседа, мистера Этриха. А то, что вы больны, профессор, не дает вам права хамить персоналу, вот так-то!

Улыбка на осунувшейся физиономии Ривза стала еще шире. Он обернулся к ней через тощее плечо и оживленно возразил:

– То, что я прозвал вас Черной Сучкой, вовсе не означает, что я отношусь к вам без должного уважения, сестра Маслоу. Наоборот, я считаю, что мне с вами очень даже повезло – шутка ли, встретить под конец земной своей жизни Цербера во плоти! Кстати, выходит, я долгие годы заблуждался насчет пола этого песика. Ведь вы женщина. Помнится, Гесиод в своей «Теогонии»[1] утверждал, что у Цербера пятьдесят голов, но все они ничто по сравнению с одной вашей, мадам. Я в этом убедился, пока лежал здесь.

Она скрестила руки на груди:

– Пять десятков, говорите? Верно. Я ведь не поленилась отыскать в энциклопедии этого вашего Цербера, про которого вы по целым дням толкуете. И если уж вам взбрело на ум обозвать меня собакой, стерегущей врата ада, так советую вам поберечься: у меня полон рот клыков!

– Гав!

Она немного наклонилась вперед, намереваясь ему ответить. Лицо ее осветила широкая улыбка. Этрих, внимательно взглянув на нее, внезапно обнаружил, что она вовсе не толстая – просто очень уж крепко сбита. Под темной кожей полуобнаженных рук играли тугие мускулы. Он нисколько не сомневался, что при желании она вполне смогла бы сгрести их с Ривзом в охапку и подбросить в воздух.

И в этот миг тент рухнул. Во всяком случае, собственная смерть запечатлелась в памяти Этриха в виде именно этого образа. Его жизнь внезапно стала не чем иным, как большим парусиновым тентом цирка шапито, и кто-то взял и повалил все опоры, на которых тот держался. Его земное бытие разом захлопнулось, сложилось, рухнуло под звуки дружного смеха медсестры Маслоу и Тиллмана Ривза. Он почти не почувствовал страха, скорее просто опешил от неожиданности, настолько быстро все произошло. Он не мог вздохнуть. Все органы и системы его тела вдруг перестали работать – язык, губы, горло, легкие. Одной короткой секунды хватило на то, чтобы все его существо плотно затворилось в себе, как устрица между сомкнутыми половинками раковины. Ни стона, ни хрипа, ни единого жеста, взмаха рукой, попытки кивком позвать на помощь. Ничего. С ним было покончено. Он понял, что умирает, лишь через миг после того, как жизнь его покинула. Винсент Этрих умер, глядя на смеющихся людей.

Разумеется, он очутился в кромешной тьме. Он угодил в никуда, в пустоту, которая, как он тотчас же с удивлением обнаружил, была вовсе не беспредельной, а имела границы, и он чувствовал их близость. Ощущение было такое, как если бы его заперли в маленьком темном чулане. Ощущение? Да, ошибки здесь не было: умерев, Этрих не утратил способность чувствовать. Стоило ему осознать этот невероятный факт, как его ослепила вспышка света, нестерпимо яркая, как луч прожектора, направленный прямо в глаза.

– Поздравляю, Винсент. Что и говорить, тебе давно пора было увидеть и понять все это. Вот, держи сувенир.

Все еще жмурясь от яркого света, он почувствовал, как ему что-то вложили в руку. Рука. У него была рука. И кожа на ней могла осязать. Опустив глаза вниз, он увидел на ладони маленький квадратный кусочек бумаги. Фотография? И вскоре, когда зрение обрело былую ясность, он смог как следует ее разглядеть. Голова его непроизвольно откинулась назад, как будто ему поднесли к носу пузырек с нашатырем. Потому что на фото было изображено то, что он видел в последний миг своей жизни: хохочущие Тиллман Ривз и Черная Сучка Мишель. Оба глядели прямо в объектив.

С трудом оторвав взгляд от фотографии, Этрих обнаружил, что по-прежнему находится в спальне Коко. Он сидел в чем мать родила на краешке ее кровати.

– Наконец-то! А то ведь я уже всякую надежду потеряла.

Резко вздохнув, она встала с кровати, прошагала к двери и вышла из комнаты. На него она даже не взглянула. Через несколько секунд он услыхал, как сработал сливной бачок. Она вымыла руки и вернулась в спальню. Остановилась посреди комнаты и обратила на него торжествующий взгляд.

– Я умер?

Он с трудом заставил себя произнести это слово, голос его предательски дрогнул в самом начале, на протяжном «у» и в конце: вместо твердого «р» с губ сорвалось что-то совсем невнятное.

– Да, Винсент, ты умер.

– Так я мертв?

– Нет, ты был мертв. А теперь снова жив. Посмотри вокруг хорошенько. Все как прежде. Твоя жизнь продолжается.

Он помотал головой. До него не сразу дошел смысл ее слов.

– Почему? Почему я вернулся к жизни? Почему я не помнил, что умер?

Собственный голос показался ему каким-то странно тонким, тихим, чужим. Словно доносился откуда-то издалека. Голос ему изменил. Все, что до сей поры он привык считать своим миром, вдруг изменилось до неузнаваемости и потеряло всякий смысл.

Коко, остановившаяся неподалеку от него, убрала ладони с обнаженных бедер и красноречиво развела руками. Она не знала.

– Но тогда кто ты такая? Уж это-то тебе должно быть известно.

Плутовато улыбнувшись, она несколько раз качнула головой.

– Я – Коко.

– Скажи мне, кто ты?

– Твоя радость. Пиратская карта острова сокровищ. Клады отмечены крестиками. Да ты и сам видел. – Слегка наклонив голову, она коснулась пальцами шеи под самым затылком. Там у нее было вытатуировано имя Бруно Манна. – Я здесь, чтобы удержать тебя от любого ложного шага. Твой ангел-хранитель. Я полномочный представитель всех тех, кто обитает там, наверху, и я должна помочь тебе найти верный путь, Винсент. – Немного понизив голос, она добавила: – Ты вернулся к жизни в тот самый миг, когда увидел меня сквозь витрину магазина. Поэтому я спросила, помнишь ли ты свою жизнь до нашей встречи?

Такое невозможно было даже представить себе, а уж тем более – поверить в реальность подобного кошмара. Этриха замутило. Закрыв лицо ладонями, он усилием воли загнал свой здравый смысл назад, в клетку мысленного пространства.

– Так я умер? Умер, а после воскрес, вернулся к жизни, к той же самой, прежней жизни? – Говоря это, он обращался не к ней, а к себе самому. Ему необходимо было произнести эти слова, вслушаться в их звучание. Он закинул голову назад и крикнул: – Но тогда почему я не помню? Не помню, что со мной было после смерти? Разве такое могло стереться у меня из памяти?

Коко приняла позу бейсболиста, готового принять очередную подачу.

– Ты месяц пролежал в больнице с диагнозом рак печени. Под конец тебя перевели в палату к Тиллману Ривзу, который тоже был при смерти. Черная Сучка ухаживала за вами обоими.

Этрих протестующе крикнул:

– Но я этого не помню! Ничего! Как такое возможно?! Как?! – Он чувствовал, что близок к помешательству. – Зато я не забыл того, что было за час, за минуту до нашей встречи, я помню абсолютно все, что делал в тот день. Утром оделся…

Она лишь головой покачала:

– Нет, это ложные воспоминания, Винсент. Самообман. Ты мысленно перенесся в прежние времена, в те сотни четвергов, пятниц и выходных, которые были так похожи один на другой. Тебе припомнились те дни, когда твое сердце еще билось и ты был уверен, что времени у тебя впереди хоть отбавляй. И вот теперь ты так перетрусил, так испугался правды, что сунул руку в тот битком набитый мешок и вытащил из него одно из старых воспоминаний.

Стоило словам: «…когда твое сердце еще билось…» слететь с ее губ, как он почему-то сразу ей поверил. До этого момента он нетерпеливо желал уличить ее во лжи, собирался потребовать от нее каких-то доказательств. Он уже готов был, скрестив на груди руки и вскинув подбородок, бросить ей: «Докажи!» Но после этой фразы ни в каком подтверждении реальности происходящего он больше не нуждался, «… когда твое сердце еще билось…» Прошедшее время.

Он медленно убрал ладонь левой руки с колена и повернул ее вверх. И прижал к запястью два пальца правой руки, нащупывая пульс. Коко все еще продолжала говорить, и он надеялся, что она не заметит этого его движения.

Пульса не было. Он сильнее надавил подушечками пальцев на край запястья. Ничего. Его пульс исчез. Но быть может, с шейной артерией дело обстоит иначе? Он, уже не таясь, поднес руку к горлу. То же самое. «Когда твое сердце билось». У Винсента Этриха сердце биться перестало.

Его начало колотить. Он сидел и трясся, как больной малярией. Во рту у него громко клацали зубы, и он ничего не мог с этим поделать. Рассудок покидал его, еще немного – и выскользнет из этого раздавленного ужасом комка страдающей плоти, который еще час назад был Винсентом Этрихом, успешным бизнесменом, элегантным волокитой, сносным отцом и вегетарианцем. Сжав лицо ладонями, зажмурившись и уперев локти в колени, Этрих стал раскачиваться взад-вперед. И тихонько завыл от ужаса, сам того не осознавая. В звуках, которые он издавал, не было ничего человеческого. Они рождались у него в животе, в области солнечного сплетения, потом поднимались к горлу и оттуда, нарастая, вырывались сквозь ноздри. В них было столько страха и отчаяния, что даже Коко не на шутку встревожилась и участливо окликнула его:

– Винсент!

Но он не удостоил ее ответом, а продолжал подвывать, по-прежнему ритмично качаясь взад-вперед, как раввин на молитве.

– Не будем терять время! Эй! Посмотри на меня!

Он не отреагировал на этот призыв. К чертям ее!

Терять время? Его только что выпотрошили, а она требует от него внимания к своей персоне.

Вдруг до слуха его долетели какие-то выкрики, хохот, улюлюканье, уличный шум. Звуки эти раздавались так близко, что он вынужден был открыть глаза. И первым, что он увидел, оказалось желтое такси, пронесшееся мимо и обдавшее его брызгами грязной воды из лужи. Он вскочил на ноги. И обнаружил, что сидел-то – на бордюрном камне в паре футов от проезжей части. Машины сновали по улице одна за другой. Одежды на Этрихе по-прежнему не было. Он переживал наяву кошмар, который хоть раз в жизни снится почти всем: очутился в чем мать родила посреди оживленной улицы, вызвав немалое оживление среди многочисленных прохожих. Все они, разумеется, были подобающим образом одеты.

На него неодобрительно косились, указывали пальцем, над ним хохотали, ему свистели. Коко, очутившаяся в нескольких футах от него, тоже была голой. Она ужасно злилась и не скрывала этого. Глаза ее метали молнии. Этрих, едва не утративший рассудок из-за пережитого только что потрясения, как оказалось, сохранил способность смущаться, испытывать неловкость перед посторонними людьми, несмотря на то что весь мир его рухнул. Он инстинктивно прикрыл ладонями пах. Это вызвало у зевак новый взрыв хохота.

Тем временем к Коко вразвалочку подошел парень в кожаной куртке. Окинув ее взглядом с ног до головы, он одобрительно ухмыльнулся.

– Эй, детка, сторгуемся?

Коко, никак на это не отреагировав, сердито отчеканила:

– Ну, так что? Теперь ты соизволишь на меня посмотреть?

– Послушай, бэби, так не годится! Я ведь с тобой говорю!

Коко медленно повернулась к парню и негромко, так, чтобы слышать ее мог только он, произнесла:

– Ладно, теперь насчет тебя, Берни. Ты обрюхатил и бросил двоих девчонок. И детей своих ни разу не видал. Ты не пошел на похороны собственной матери, а Эмили, та, с которой ты сейчас спишь, вовсю развлекается с другими, пока ты в рейсах. Довольно с тебя или мне продолжать?

Глаза у Берни округлились. Он стал похож на загнанную в угол крысу. Не ответив Коко ни слова, он повернулся и бросился прочь.

– Не пора ли и нам, Винсент? А то я что-то здесь озябла.

И она широким жестом обвела всю улицу, растущую толпу зевак, которая собралась вокруг них.

– Да! Вытащи нас отсюда.

Не успел он это произнести, как оба они снова очутились в ее спальне, где было по-прежнему темно и тихо.

– Что же мне теперь делать, Коко? Что я, по-твоему, должен делать?

Она ничего не отвечала. Молчание ее было пугающим. Этрих понял: она ждет, чтобы он сам догадался, что ему надлежало сделать в первую очередь. Но ему решительно ничего не приходило в голову. На всякий случай он снова пощупал у себя пульс. Но под кожей у него больше не существовало подтверждения того факта, что он жив, и мысль об этом была непереносима.

Он вспомнил, каково это – иметь пульс. Как сердце, бешено колотясь, подскакивало к горлу, стоило ему понервничать во время деловых переговоров или встретить симпатичную незнакомку. Лежа на левом боку, он всегда слышал ритмичный глухой звук двойных ударов, от которого ему становилось не по себе.

Мы знаем, что в груди у нас бьется сердце, а по жилам струится кровь, но вспоминаем о том, что нам не свойственно бессмертие, лишь услыхав биение собственного пульса.

Сейчас он его не слышал. Растерянно уставясь на свое запястье, он силился что-то припомнить, и наконец это ему удалось. Он сделал глубокий вздох и на выдохе произнес:

– Манн…

Сперва ему показалось, звуки эти лишены какого-либо смысла, но через несколько мгновений в глубине его сознания, в обители его чувств и мыслей раздался звон дверного колокольчика. И какая-то часть его существа поспешила отворить дверь. На пороге застыло неправдоподобно огромное слово «манн», а позади него еще один гость: Бруно Манн.

Ему потребовалось еще несколько секунд, чтобы осознать значение происшедшего. Взглянув на Коко, он произнес это имя вслух. Лицо ее хранило бесстрастное выражение, но ему не составило труда догадаться, что она ждет его пояснений.

– Я видел Бруно, хотя тот и умер. Выходит, мы с ним в одинаковом положении. А ты о чем-то беседовала с ним в ресторане. Ты уверяла меня, что я воскрес из мертвых, когда впервые тебя увидел. – Пламя одной из свечей на туалетном столике заколебалось. Этрих покосился на него и провел языком по губе. Его сознание, переведя дух, устремилось в погоню за следующей мыслью. – Так что это, наверное, случается со всеми, кому выпало вернуться в этот мир. В момент своего возвращения они встречаются с тобой. – Теперь он просто рассуждал вслух. Коко при этом присутствовала, но ее реакция на его слова казалась ему сейчас куда менее важной, чем собственное постижение произошедшего. – Мне надо отыскать Бруно и обсудить с ним все это. – Он принялся рассеянно постукивать одним указательным пальцем по другому. В голове у него прояснилось, план действий был почти составлен. – Ты, вероятно, ничего мне больше не расскажешь. Так что мне придется найти его, и мы обменяемся соображениями. Именно этим я и займусь. Неплохой план, верно?

Он отвел взгляд от указательных пальцев. Коко исчезла. Он вспомнил, как она жаловалась, что озябла, и решил, что она отправилась за одеждой. Подперев подбородок ладонью, он принялся мысленно составлять список ближайших дел. Чувствовал он себя если и не вполне хорошо, то, во всяком случае, гораздо лучше, чем прежде. Этриха всегда отличал здоровый прагматизм. Вопросов к Коко у него накопилось хоть отбавляй, но он почти не сомневался, что она не станет на них отвечать. Ему придется до всего доискиваться самому.

Но кое-что узнать было просто необходимо. Без этого он не мог ничего предпринять. И лишь одна она могла ему в этом помочь. Внезапно им овладело нетерпение. Поднявшись на ноги, он отправился ее искать.

Квартира, в которой обитала Коко, была довольно скромной для ангела-хранителя, или кем бы там она ни являлась на самом деле. Единственная спальня, гостиная, служившая также и столовой, кухня, ванная – и все. Этриху понадобилась всего пара минут, чтобы обойти комнаты и убедиться: она исчезла. Его это нисколько не удивило. Он лишь пожал плечами. Что бы это могло означать? Покинула ли она его навсегда или только на время?

В гостиной у окна стояла кушетка с белоснежной обивкой, а спереди от нее – круглый стеклянный журнальный столик. На его поверхности лежали два предмета, которых, Этрих был в этом уверен, прежде здесь не было. Коко предпочитала ничего не держать на столах. Кроме подсвечников, разумеется. Она сама ему об этом говорила. Подойдя к столику, он склонился над ним. Две фотографии. Одну из них, со смеющимися Тиллманом Ривзом и Черной Сучкой, он уже видел. На другой красовался затылок Коко с татуировкой «Бруно Манн» крупным планом.

Взяв в каждую руку по фотографии, он переводил взгляд с одной на другую. Татуировка под затылком и двое смеющихся чернокожих. Сами по себе изображения мало что значили, но для него они знаменовали его собственное воскресение. По пути в спальню за одеждой он решил, что если не сумеет найти Бруно, то попытается отыскать Мишель Маслоу.

ОКОЛО ОКЕАНА

Вернувшись в свою квартиру, Винсент Этрих огляделся по сторонам и обозрел ее всю целиком, а также свое имущество с таким растерянно-недоуменным выражением, какое появляется на морде у пса, если ему сыграть на губной гармошке. А стоило ему усесться за письменный стол, как на глаза тотчас же попался листок из блокнота, который он когда-то пристроил на колпаке настольной лампы. Надпись на листке, сделанная его рукой, гласила: «Одни дают, другие берут. Перепутал – пиши пропало».

Для некоторых людей самое важное – это работа, должность, ими занимаемая. Для других – дети, деньги, мировоззрение, подчас искаженное. Если бы кто-то стал утверждать, что для Винсента самое главное – это женщины, которых он знал и любил, он, скорей всего, не стал бы возражать против такого определения его личности. Во всяком случае, теперь, когда он уже умер, вернее, неизвестно почему восстал из мертвых, первой его мыслью при взгляде на эту цитату было: ничего не изменилось. В том, что касается женщин, я все тот же. Да и в остальном, пожалуй, тоже. И если я и в самом деле болел и умер, но ничего этого не помню, то какой мне прок от пережитого? Чему меня это научило? Я желаю в точности того же, чего желал вчера – работать, хрустеть купюрами в кармане и проводить время с симпатичными мне женщинами. Выходит, отсутствие пульса и та жуть, которая с ним приключилась, ровным счетом ничего в его жизни не изменили?

И тут он вспомнил недавно прочитанную статью о перевоплощении. У эксперта в данной области спросили, почему, если реинкарнация и впрямь существует, никто из нас ничего не помнит о своих прошлых жизнях? Пробежав глазами ответ специалиста, Этрих, как он теперь вспомнил, расхохотался – этому типу явно не занимать было находчивости и остроумия. Вот что он сказал: «Помилуйте, я успел позабыть, что ел позавчера за обедом, а вы хотите, чтобы я помнил подробности своей жизни в Древнем Египте!»

При воспоминании об этом Этрих улыбнулся. Взгляд его, скользнув по поверхности стола, остановился на письме от Изабеллы, из Австрии. Он было протянул к нему руку, но тут вдруг заметил ритмичное мигание лампочки автоответчика. Кто-то звонил в его отсутствие и оставил сообщение. Он перегнулся влево и нажал на кнопку.

– Винсент, это Бруно Манн. Нам надо поговорить. Сам знаешь о чем. Мой номер сто тридцать три семьдесят восемь девяносто восемь. Позвони как можно скорей.

Этрих так резко выпрямился на стуле, что голова его невольно откинулась назад и по всей длине шейных мышц разлилась тупая боль. То, что номер телефона, продиктованный Бруно, был в точности таким же, как его собственный – 133-7898, – потрясло его едва ли не больше, чем собственно звонок именно того человека, с которым он сам так жаждал поговорить.

Без всяких на то причин он наловчился набирать телефонные номера, нажимая на кнопки клавиатуры большим пальцем. На эту его повадку все обращали внимание. Женщины находили ее забавной и милой. Но сейчас ему было не до кокетства. Щелкая кнопками, он не мог унять дрожь в руках и из-за этого сбился.

– Черт!

Впервые за долгие годы он пустил в ход указательный палец, чтобы сосредоточенно набрать свой собственный номер. В трубке, к глубокому его разочарованию, прозвучали короткие гудки.

– С кем, черт возьми, может беседовать мертвец? – Пробормотав это, он тотчас же вспомнил, что и сам подпадает под данное определение, и скорчил гримасу.

В течение двух следующих минут он трижды повторял попытку дозвониться до Бруно, но всякий раз линия оказывалась занята. Чувствуя, что еще немного – и он окончательно сойдет с ума, Этрих решил хоть ненадолго отвлечься. Он схватил со стола письмо Изабеллы и стал его перечитывать.

«Я должна срочно написать тебе, Винсент, о чем-то необыкновенно важном. Отголосок чувства, жест, звук, воспоминание, видение… Памятник из потемневшего камня на городском кладбище, стая птиц, парящая в вышине над крышей гостиницы. Отец со слабоумным сыном, которых мы когда-то видели в ресторане. Аромат поцелуя, ритм секса, твои вспотевшие ладони, слезы на моей щеке, запах кофе, наполняющий зрительный зал на представлении «Аиды»[2]. Облака пара, в которые превращается дыхание зимним вечером. Всегда, всегда мне нужно немедленно донести до тебя суть всего этого, Винсент. Потому что ты – неотъемлемая часть меня, потому что ты мой, потому что ты поймешь. Потому что ты наполнил мою жизнь и заставил меня повернуться к ней лицом. И еще по бесконечному множеству причин. Слава богу, что ты есть.

Я вот о чем хочу тебя попросить. Когда ты сам пожелаешь – пусть даже через много лет, не важно, – напиши мне письмо… Собственной рукой, своим почерком… Расскажи о том, что я значу для тебя и какой ты меня видишь, о том, что ты для меня значишь и кто такие мы оба. Чтобы как-нибудь однажды, когда я больше не смогу нежиться в ванной, письмо это стало бы для меня живительной влагой».

Восхитительная, возвышенная Изабелла Нойкор. На три четверти – само совершенство, на четверть – осколки стекла. Но он готов был сколько угодно топтаться взад-вперед по этим осколкам босыми ногами, да что там, он бы их глотал, лишь бы только заполучить ее. Они познакомились в Вене, Этрих был командирован туда, потому что его компания подрядилась организовать рекламу венского кинофестиваля. Он бегло говорил по-немецки. И искренне полагал, что она – та единственная женщина, с которой он желал бы связать жизнь, которой мог бы довольствоваться до конца своих дней. Но она неизменно противилась заключению такого союза. Несколько лет кряду он пытался ее уговорить, и бывало, что она отвечала согласием, говорила, да, я готова, отдай мне свою жизнь, а я отдам тебе свою. Но потом что-то заставляло ее отшатнуться от него – через минуту после произнесения этих слов или в последнюю минуту перед решительным шагом. И она тотчас же исчезала в другую страну, а иногда – в объятия другого мужчины. И посылала Этриху письма, сообщая, что наконец вполне счастлива, что навсегда сохранит к нему привязанность и…

Но рано или поздно он получал от нее письмо, подобное этому, и тогда… тогда его сердцу становилось тесно в груди и он чувствовал себя ребенком, проснувшимся рождественским утром. Однажды он написал на листке бумаги своим красивым почерком любимую им цитату и преподнес ей. «В другом полушарии – звезды другие, но мы по-прежнему верны друг другу».

И тут по спине у него пробежал холодок: вспомнились слова Коко о том, что он якобы возвратился к жизни в то мгновение, когда увидел ее в витрине магазина. Не означало ли это, что Изабелла на самом деле существовала лишь в его воображении? Неужто память о ней, как и все в его жизни, – не более чем мрачная иллюзия?

Но поразмыслить об этом он не успел – раздалась резкая трель телефона. Он поспешно схватил трубку и, едва не поперхнувшись, крикнул: «Алло!»

– Винсент, это Бруно.

– Слава богу!

Помолчав немного, Бруно спросил:

– Ты уверен, что Он существует? Я-то вряд ли смог бы точно сформулировать, что о Нем думаю.

– Ближе к делу.

– Ты ведь умер, а, Винсент? Я ходил на твои похороны. Ты болел, а после умер, верно? Знаешь, у меня что-то неладное творится с памятью. Когда я увидел тебя сегодня в ресторане, то чуть не описался. Я ведь был на твоих похоронах. И навещал тебя в больнице Святого Юлиана. Цветы принес!

Этрих взял ручку и, прижав телефонную трубку плечом к уху, записал на обороте письма Изабеллы: «Больница Святого Юлиана».

– Все верно, Бруно, но я ничего этого не помню. Ничего. И должен узнавать о своей жизни от других. Я ей сперва не поверил, но она представила доказательства. И сумела меня убедить, что все это правда.

– Точно! Точно! Со мной было абсолютно так же! Ну и где мы встречаемся? Можешь сейчас со мной увидеться? У меня просто ум за разум заходит. Ничего не изменилось, Винсент. Я умер и воскрес, но все осталось как прежде. И я ничего не могу вспомнить, кроме того, о чем он мне рассказал там, в ресторане.

Этрих нахмурился. Перед его мысленным взором возникла Коко, разговаривавшая с Бруно за столиком в «Акумаре».

– Ты это о ком?

– Брандт. Тот, с кем ты сидел в ресторане. Эдвард Брандт.

– Я там был с женщиной, Бруно. Я тебя с ней познакомил. Ее зовут Коко Хэллис.

Бруно издал короткий сдавленный смешок и зачастил:

– Это был мужчина, Винсент! Вы вдвоем сидели за столиком. Какая женщина?! Ты меня ему представил. Назвал его Эдвардом Брандтом.

В телефоне воцарилось напряженное молчание. Оба подумали одно и то же: «О господи!»

Прежде чем идти на встречу с Бруно, Этриху следовало сделать еще один звонок. Разговор предстоял тягостный, и он не без труда заставил себя снять трубку и набрать номер. Китти, как он и ожидал, ответила на его приветствие без энтузиазма. Тотчас же раздраженно спросила, что ему нужно, сообщила, что час поздний, и потребовала от него быть кратким. Этрих, постаравшись придать голосу как можно больше мягкости и задушевности, спросил, не звонила ли ей недавно жена Бруно Манна и если да, то что именно она сказала? Китти совсем уже сердитым тоном осведомилась, с какой стати Нэнси Манн стала бы ей звонить.

– Ну как же… Ты сама знаешь… После того, что случилось с Бруно…

– А что случилось с Бруно?

Этрих потерял контроль над собой и невольно повысил голос:

– Китти, не ты ли сама мне звонила сегодня днем и сказала…

– Ничего я тебе не могла сказать. Я и дома-то весь день не была, Винсент. Столько дел накопилось. И с какой это стати я стала бы тебе звонить? – Выпалив последнюю фразу, она бросила трубку.

Получалось, что она, как и все остальные, понятия не имела о смерти Бруно Манна.

По дороге к месту встречи с Бруно Этрих совершил первое из своих чудес. Сам он жил в южной части города, Манн – на западной окраине. Встретиться они договорились в баре под названием «Хоф», где подавали редкие и дорогие сорта крепких напитков. Этриху нравилось это местечко, потому что ему открыла его не кто иная, как Изабелла Нойкор. Один из сюрпризов, на которые она была так щедра. Как-то на службе он получил от нее электронное письмо. Изабелла любила пользоваться услугами почты во всех ее видах, и когда их отношения находились на подъеме, она писала ему по три-четыре раза на дню. Иногда она отправляла письмо на адрес его офиса, и бывало, что еще несколько коротких сообщений ждало его в компьютере. Короткие фразы, слова которых располагались на экране в форме поцелуя. Но в тот раз она лишь сообщила название и адрес бара, в котором он никогда не бывал, и добавила, что в час пополудни его там ждет сюрприз. Он улыбнулся, решив, что она позвонила туда из Вены и заказала для него роскошный обед. Но когда в назначенное время он переступил порог «Хофа», Изабелла поднялась ему навстречу из-за столика, за которым беседовала с Маргарет Хоф, владелицей бара. Он был несказанно этому рад, но не слишком удивился. От Изабеллы можно было ждать чего угодно. Однажды, когда они лежали в постели, она попросила его охарактеризовать ее каким-нибудь одним словом. Это было совершенно в ее духе – она нередко предлагала ему сконцентрировать свое видение мира в одном слове, одном образе, чтобы ей легче было постичь гамму его ощущений. Немного помешкав, он произнес:

– Итальянская опера. Она покачала головой:

– Это два слова.

– Но разве одного довольно, чтобы передать все, что ты собой являешь? Ты неисчерпаема, неповторима.

– Нет, постарайся. О чем ты чаще всего вспоминаешь, когда думаешь обо мне?

Он напряженно задумался, пока из глубин сознания не появилось наконец верное слово.

– О море.

– О море?

– Да, об океане. – На столике у кровати стоял стакан с водой. – Женщины, которых я знал, они были вроде вот этого стакана воды. А ты – океан.

Он вспомнил об этом разговоре, стоя у края тротуара в ожидании такси. И вдруг глаза его наполнились слезами. Впрочем, такое и прежде нередко с ним случалось, стоило только подумать об Изабелле. Она была его итальянской оперой, его океаном. Глубина его чувства к ней порой пугала его самого.

Наконец возле него затормозило такси. Назвав шоферу адрес, Этрих задумался: что сказать Бруно и о чем его следует спросить? Но тут, в который уже раз, он взглянул на все случившееся с ним словно со стороны, и мысль о нелепости, невероятности событий минувшего дня вытеснила из его головы все остальные соображения. Тогда, решив ни о чем больше не думать, он откинулся на спинку сиденья и уставился в окно, за которым мелькали вечерние огни. Ему вспомнился последний разговор с Китти, ее раздраженный тон. И в тысячный раз со времени их разлуки он ощутил несказанную горечь при мысли о том, как тяжко пришлось страдать женщине по его вине. Ирония же ситуации заключалась в том, что действовать именно так, а не иначе его заставила любовь, а вовсе не ненависть и уж ни в коем случае не желание причинить ей боль.

В течение долгих лет, а следовательно, значительную часть своей жизни в браке Винсент Этрих был и оставался настоящим кобелем, во всем, что касалось охоты за женщинами. Однако это вовсе не означало, что, подобно многим мужчинам, он их презирал. Напротив, человеком он был добродушным, с сердцем чересчур мягким, пожалуй даже женственным, и в этом-то и заключалась его беда. Женщин он буквально боготворил. Его все в них восхищало, и они это чувствовали. Многие из них утверждали, что увлеклись им потому, что в нем удивительно гармонично сочетались мужественная внешность и мягкая женственность души. Для столь ненасытного мужчины комбинация эта была убийственной. Одна из его приятельниц, Лия Мэддокс, с которой у него давным-давно была связь, без тени улыбки называла его своей лучшей подружкой. И в самом деле, часто ли встретишь мужчину, готового часами слушать женскую болтовню ни о чем? Не перебивая, без малейшего намерения ускорить с помощью такой уловки неизбежный ход событий. И женщины безошибочно чувствовали, что он ими искренне интересуется, сопереживает и питает к ним неподдельное дружеское расположение. Ну а уж то, что он неизменно желал переспать с каждой, кого выслушивал, почти не имело ко всему этому отношения. Большинство знакомых ему мужчин видели в женщинах лишь объекты для самоутверждения, для него же любая из них была воплощенным чудом.

– Простите…

Очнувшись от своих раздумий, Этрих покосился в зеркальце. Водитель, немолодой тощий мужчина с заметными залысинами, большими карими глазами и коротким носом, смотрел на него в упор.

– Слушайте, мне ужасно неловко вас об этом просить, но меня изжога совсем замучила. Может, вы позволите мне притормозить у аптеки? Всего на пару минут, а за оставшуюся часть пути я с вас платы не возьму.

– Конечно-конечно. И можете не очень торопиться.

– Слава богу! Огромное спасибо. Я тут знаю одно местечко в соседнем квартале. Честное слово, я мигом!

– Никаких проблем.

Этрих выехал на встречу загодя и знал, что появится в баре гораздо раньше Бруно, так что он вполне мог не торопиться. Они находились всего в каких-нибудь пяти минутах езды от «Хофа». А вдобавок ему было не понаслышке известно, что за неприятная штука эта изжога. Ею страдали почти все подвизавшиеся в рекламном бизнесе. И почти у каждого из сотрудников его фирмы в рабочем столе имелся пузырек с таблетками. Изжога. Интересно, будет ли он подвержен ее приступам, а также прочим недомоганиям теперь, когда сердце у него перестало биться?

– Ну вот, это здесь, – сказал шофер и затормозил у кромки тротуара, напротив ярко освещенной витрины одной из аптек. Выключив двигатель, он снова взглянул в зеркальце на Этриха. – Вам чего-нибудь захватить?

Этрих с улыбкой помотал головой. Шофер кивнул и повернулся на сиденье, чтобы открыть дверцу. И вдруг резко замер с протянутой к кнопке рукой. Казалось, он хотел произнести что-то вроде: «Погодите-ка!» Но вместо этого вдруг навалился грудью на руль, а рука его безвольно упала на сиденье.

Этрих наклонился вперед.

– Эй! – И, помедлив, тронул шофера за плечо. Мышцы у того оказались мягкими и податливыми.

И вот тогда-то все и случилось: Этрих внезапно ощутил, как пальцы его погружаются в какую-то теплую жидкость, которая, медленно покидая тело водителя такси, струится вверх по сосудам его пальцев, запястья, поднимаясь к плечу.

Этрих ни на секунду не усомнился в значении происходящего – жизнь шофера такси медленно перетекала в его тело. А той жидкостью, что просачивалась сквозь кожу его пальцев и поднималась вверх по сосудам, было не что иное, как божественная субстанция – «нумен», священная животворная сила, которая покидает наши тела лишь в смертный час. Этот несчастный умирал, а его «нумен» вливался в тело другого. Этрих раньше и слова такого не знал, но сейчас безошибочно угадал еще одно: как только этот процесс завершится, он вновь обретет все то, чего лишился: сердцебиение и кое-какие другие атрибуты полноценной жизни, те, без которых никак.

Но принять их на таких условиях он не мог. Ведь для этого ему надо было задуть пламя чужой жизни.

Он убрал ладонь с плеча водителя, и по всему его телу стремительно прокатилась волна какой-то неведомой энергии. Ощущение было словно от слабого удара электрическим током. Как если бы вдруг оборвался провод, находившийся под напряжением. А в следующий миг он сжал пальцами обеих рук затылок несчастного и мысленно приказал «нумену» покинуть его плоть и возвратиться назад, в тело шофера.

Сперва у него ничего не вышло. Все его усилия были подобны тщетным попыткам подняться со дна моря к поверхности, сквозь необъятную толщу воды. Но чем настойчивей он концентрировался на мысли о природе и сущности той животворящей силы, которой пытался управлять, тем более конкретные очертания принимал в его сознании ее образ, пока наконец она не обрела вполне осязаемые формы и не позволила ему медленно переместить ее в обратном направлении. Стоило пульсирующему сгустку скользнуть в его предплечья, как Этрих принялся мысленно выталкивать его вон со всей силой, на какую был способен. Чем дольше это неведомое нечто находилось в его теле, тем больше ему хотелось удержать его там навсегда. Чувство обладания этой волшебной энергией вызывало в его душе ни с чем не сравнимый восторг.

Но вскоре все было кончено. Последняя капля живительной влаги пробежала по его пальцам и просочилась в кожу затылка водителя такси. Этрих в изнеможении откинулся на спинку сиденья. Шофер издал громкий стон, мотнул головой и снова застонал, но на сей раз явно от боли.

Нащупав ручку двери, Этрих потянул за нее. Дверца машины распахнулась, и он вышел наружу. Витрина аптеки была освещена так ярко, что он зажмурился. Он заставил себя сделать несколько неуверенных шагов, чувствуя слабость во всем теле. Колени противно дрожали, но остановиться значило бы поддаться слабости. И он пошел дальше. На ходу он оглянулся, но не смог разглядеть сквозь затемненные стекла, что делалось в салоне такси. Впрочем, у него не было ни малейших сомнений, что с шофером все будет в порядке.

В «Хоф» он вошел в состоянии, близком к панике. Нервы его были на пределе, но вовсе не из-за того, что с ним только что случилось. Это его, напротив, радовало, потому что он не сомневался в правильности своего поступка, пусть ради этого ему и пришлось пожертвовать столь многим. Он просто боялся предстоявшего разговора с Бруно, всего того, что ему суждено было услышать. Его угнетала мысль, что, сравнив свои воспоминания, они не обнаружат в них ничего общего. И что тогда? Как ему быть, что делать?

В баре сидело множество парочек. Этриху, каким он был прежде, это пришлось бы по душе. Он всегда любил, сидя в одиночестве, наблюдать за мужчинами и женщинами, ловить обрывки их разговоров, примечать едва заметные жесты и определять по ним, близится ли их роман к финалу или, напротив, только начинается. Он всегда умел, что называется, заглянуть человеку в душу, и этим в немалой степени объяснялись его успехи как в любви, так и в бизнесе. Его мать как-то сказала, что по лицу без труда можно определить характер любого человека, склад его души. И Этрих не раз убеждался в правоте ее слов. Кивнув Маргарет Хоф, которая хлопотала за стойкой, он уселся за маленький столик лицом к входной двери. Маргарет поставила перед ним порцию солодового виски, который он всегда заказывал. Подбоченившись, она спросила его, как дела. Он с улыбкой ответил, что все в порядке.

– А я тут получила весточку от Изабеллы. Пару дней назад она прислала мне письмо.

Маргарет была родом из Австрии. С Изабеллой ее связывала многолетняя дружба. Познакомились они в Вене. Маргарет тогда работала в одном ресторанчике. По-английски она говорила с беззаботной беглостью человека, долгие годы прожившего в стране, но при этом не утруждающего себя постижением тонкостей грамматики. Будучи посвящена во все перипетии их взаимоотношений, зная подробности их бесконечных ссор, примирений, воссоединений и новых разрывов, она нередко выполняла обязанности рефери в их поединках. Винсент ей очень нравился, но это не мешало ей говорить ему правду в глаза, нимало не заботясь о его чувствах. Она неизменно называла вещи своими именами, а что до ее умозаключений, то по большей части они были не в его пользу. Оставив Китти ради Изабеллы, Этрих первые несколько недель жил в квартире, принадлежавшей Маргарет.

Нахмурившись, он уставился на свой стакан с виски.

– Думаешь, мне следует знать, о чем она тебе пишет?

Сам он вот уже два месяца не получал вестей от Изабеллы и по двадцать раз на дню ловил себя на том, что всерьез тревожится, все ли с ней в порядке.

– Ты сам ее обо всем расспросишь. Она послезавтра прилетит.

– Что? Как? С чего это она вдруг решила явиться сюда?

– А уж об этом она сама тебе расскажет, Винсент. Она просила передать тебе, чтобы ты встретил ее в аэропорту. Я как раз собиралась тебе позвонить. Пятница, восемь вечера. Рейс шестьсот двадцать два «Австрийских авиалиний». – Она потрепала его по плечу и повернулась, чтобы уйти.

– Маргарет!

– Да, Винсент.

– Ты ведь что-то недоговариваешь?

Поколебавшись, она кивнула. Потом вытащила из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянула ему:

– Это от нее. Пришло на той неделе. С припиской, чтобы я тебе его вручила, если сочту нужным.

Этриху не терпелось поскорей прочитать послание Изабеллы, но вместо того, чтобы развернуть листок, он спросил:

– Почему же ты сразу мне его не передала?

– Потому что, когда ты это прочитаешь, твоя жизнь изменится.

Ему очень хотелось узнать, что она имеет в виду, и с минуту они молча смотрели друг на друга, потом Маргарет вернулась за стойку. Этрих расправил листок. Изабелла прислала ему стихотворение.

Тебе, второпях

До сих пор не могу забыть – и с какой стати я стала бы забывать? – как ты стоял на одной ноге, пытаясь сдернуть штаны, перед тем как прыгнуть ко мне в кровать.

Я хочу сказать, дорогой, – сколько лет прошло с того дня? – что это был лучший миг нашей совместной жизни.

Стоит закрыть глаза, и я вижу, как ты падаешь на матрас и мы остаемся наедине в объятиях друг друга.

Помнишь тот первый раз?

Ключи мне дала подруга, и мы тотчас оказались в ее постели, довольно скрипучей, надо сказать, но лучшей из всех, где мне довелось бывать.

Пока ты снимал штаны, не развязав шнурки у сапог, я вдруг поняла: если есть в этом мире бог, он любит меня.[3]

Я беременна, Винсент. Это наш с тобой ребенок. Я еще не решила, как быть. Увидимся.

Мысли его лихорадочно заметались, словно муха, пойманная меж двух ладоней. Она приедет. Она беременна. Неужели правда? Почему же она сразу ему не сказала? Но этот шквал вопросов мало-помалу улегся, и тогда в мозгу запульсировало сомнение: как такое возможно, если он умер? Схватив стакан, он осушил его одним глотком и даже не почувствовал вкуса виски. В тот миг, когда голова его запрокинулась, он взглянул в сторону барной стойки и заметил, что Маргарет за ним наблюдает. В другое время он задержал бы взгляд на ее лице, чтобы определить, что именно она о нем думает в данную минуту. Но теперь ему было не до этого.

Он выудил из кармана записную книжку и торопливо записал на листке номер рейса Изабеллы и время его прибытия. Машинально поднес к губам пустой стакан. Ему хотелось еще, но заказать вторую порцию он не решился. Для этого ведь нужно было обратиться к Маргарет и говорить с ней, когда она подойдет к его столику. Нет, к этому он не был готов. Не теперь. Ведь минуту назад над головой у него разорвалась атомная бомба, и гриб все еще растет… Вертя в пальцах ручку, он бессмысленным взором уставился на цепочку букв и цифр, которые только что написал на листке своего блокнота.

– Винсент? Привет, старина! Прости за опоздание! Бруно схватился за спинку стула, отодвинул его и уселся за столик напротив Этриха. Вид у него был такой, как будто он только что спасся бегством из горящего дома. Волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, теперь стояли дыбом, образуя надо лбом нечто вроде венчика. Записной щеголь, когда-то так гордившийся своими костюмами, Бруно был одет в свитер с нелепым изображением носорога на груди и мятые брюки. Нагнувшись, он стал завязывать шнурки своих грязных теннисных туфель, но сделал слишком резкий рывок, и один из шнурков порвался.

– Мать твою! – Он смотрел на обрывок шнурка в своей руке с выражением бесконечной ненависти.

– Не кипятись, Бруно. Что будешь пить?

– Ничего. Весь день напролет только и делаю, что пью. А в результате – головная боль. И все. Может, те, кто умер, не пьянеют? Как думаешь? Может, на нас теперь вообще никакие правила не распространяются, а, Винсент? – Слова его были отрывисты, а в голосе чувствовалось волнение.

– Ты пульс у себя щупал? У тебя сердце бьется?

– Нет. – Бруно настороженно огляделся по сторонам, словно не сомневался, что неведомые шпионы стерегут каждое его движение, ловят каждое слово. Покачав головой, он мрачно спросил: – Нашел в себе какие-нибудь изменения, после того как узнал правду?

Он был так испуган и подавлен, что Этрих счел за лучшее умолчать о том, что случилось с ним в такси. Это подождет. Во всяком случае, до того момента, когда Бруно хоть немного придет в себя. И он мотнул головой, чувствуя себя несколько неловко из-за этой вынужденной лжи.

– И я тоже. Но что нам теперь делать, Винсент? Что все это значит?

– Прежде ты мне вот что скажи: ты помнишь, как умирал? И как был мертвым? Хоть что-нибудь обо всем этом?

– Нет. Ничего. Абсолютно. Вот это-то и есть самое страшное, правда? Как вообще такое возможно: умереть, побыть сколько-то времени мертвым, потом воскреснуть и ничего из этого не удержать в памяти? Просто ума не приложу.

Этрих, вздохнув, провел пальцем по губам.

– Вот и со мной то же самое. А я так надеялся, что ты хоть что-то вспомнишь. Но получается, зря я на это рассчитывал. Слушай, давай тогда я тебе расскажу, как все это случилось со мной, а ты это сравнишь со своими впечатлениями.

– Хорошая мысль. Начинай.

Неторопливо, стараясь не упустить ни малейшей детали, Этрих принялся рассказывать Бруно, как встретил Коко, как они стали любовниками, и наконец дошел до событий минувшего дня. Бруно слушал его молча, лишь изредка кивая или жестами требуя остановиться на каком-либо эпизоде более детально. Услыхав о том, что его имя было вытатуировано на затылке Коко, он зажмурился, потом хихикнул, но ничего не сказал. Просто взял со стола пустой стакан из-под виски и принялся крутить его между ладонями.

Этрих рассказал ему почти все. Он умолчал лишь об эпизоде с водителем такси и о письме Изабеллы.

– Но почему Коко все это время вела себя как ни в чем не бывало и молчала о том, что с тобой приключилось? Зачем ей было притворяться?

– Она сказала, что мне следовало самому до всего дойти. Ждала какого-то знака, знамения, что ли, что я готов к принятию этой истины. И таким знаком оказалась наша с тобой встреча, после того как я узнал, что ты умер. Но можно ли ее словам верить, Бруно? Ведь после этого она взяла и исчезла. Ну а теперь ты рассказывай, как все это происходило с тобой.

Бруно потер глаза костяшками пальцев. Он сидел широко расставив ноги и опираясь локтями о колени и выглядел усталым и опустошенным, как человек, только что получивший тяжелое известие или вконец изнуренный непосильной работой. Руки у него были изящными, и вообще он был красив и производил впечатление человека, которому можно довериться.

– Понимаешь, Винсент, я оказался… нетрадиционной ориентации. Получается, у меня вся жизнь ушла на то, чтобы узнать это. И словно камень с души свалился. Ты только пойми меня правильно – у меня замечательная жена, и мы с ней всегда прекрасно ладили, но это было ложью, и в глубине души я это знал. Кстати, мне вот что очень в тебе нравится, Винсент, так это твоя любовь к женскому полу. Не то, как ты себя ведешь с ними, потому что, насколько мне известно, по-всякому бывало, а то, что ты всегда верил, что женщины – это лучшее, что есть на нашей планете. Вот эта твоя уверенность мне очень по душе. А со мной все совершенно иначе. Теперь, оглядываясь назад, скажу по чести: я всегда был настоящим геем. Не стану вдаваться в детали, но поверь, я всегда это за собой знал и боялся как чумы. Но рано или поздно приходится взглянуть правде в лицо, тем более в наши дни то, что тебя тянет к мужчинам, не считается тяжким преступлением. Я познакомился с Эдвардом Брандтом…

– Ты говорил, что это я познакомил тебя с ним в «Акумаре».

– Вот-вот. Я тебе соврал. Мы оба тогда сделали вид, что видимся впервые, а на самом деле были знакомы уже несколько месяцев. Он владелец магазина для мужчин «Ла Страда». Слыхал?

– Нет. – И тут Этриха вдруг осенило. Его словно током ударило. – У него магазин? Где? На какой улице? – почти выкрикнул он.

Бруно поморщился. Ему было неприятно, что его рассказ так бесцеремонно прервали.

– На Северной.

Этрих медленно опустил обе ладони на стол.

– Северная, номер шестьсот семьдесят восемь. Верно?

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда, что это адрес магазина, в котором работает Коко. У наших с тобой любовников имеется по магазинчику в одном и том же помещении. Это интересное совпадение, ты не находишь? – Мужчины уставились друг на друга во все глаза и молчали, пока Этрих не добавил с мрачной улыбкой: – И оба продают как раз то, что каждому из нас больше всего по душе: я обожаю женщин, и Коко торгует нижним бельем, ты любишь наряжаться, и Эдвард Брандт владеет магазином мужской одежды. А почему бы нам вдвоем не отправиться туда прямо сейчас и не выяснить, что же это на самом деле за магазин? И есть ли он там вообще? Так как же вы познакомились?

– Я зашел в «Ла Страда».

– Выходит, все было в точности как у нас с Коко? Какое совпадение!

Проговорив еще около часа, они так ни к чему и не пришли. До изнеможения, во всех подробностях обсуждали случившееся с каждым и, что было для обоих гораздо более важным, пытались понять, что им делать дальше. Но ни у того ни у другого не родилось на этот счет никакой хоть мало-мальски внятной идеи. Посреди разговора Бруно вдруг спросил, не обнаружил ли Винсент в себе каких-либо новых необычных способностей с момента своего «прозрения».

Этрих пожал плечами:

– Нет. Сердце вот только не бьется. А в остальном вроде все по-прежнему. А ты?

– Пока тоже ничего, но я надеюсь, что у этого явления есть и оборотная сторона, понимаешь? Вдруг мы завтра обнаружим, что умеем летать? Устал я, Винсент, вот что. Пойду домой. Мне надо выспаться, а то еще чего доброго отключусь прямо здесь. – Он невесело хихикнул. – Воскресение из мертвых – вещь изнурительная!

Усадив Бруно в такси и помахав ему на прощание, Этрих неожиданно для себя снова впал в беспокойство. Он знал, что если окажется сейчас дома, то станет шагать по кабинету от стены к стене, чтобы снять напряжение, или примется включать и выключать телевизор, бессмысленно глядя на гаснущий и вновь загорающийся экран. По правде говоря, «домой» ему сейчас хотелось меньше всего на свете. Из окон его маленькой холостяцкой квартирки в престижной части города открывался вид на реку, в холодильнике непочатой бутылке водки составляли компанию лишь несколько картонных упаковок замороженной пиццы. И он решил пройти пешком семь кварталов – расстояние от бара до магазинчика Коко. Вдруг там что-нибудь изменилось?

Пока они с Бруно сидели в баре, на улице прошел ливень, и теперь огни уличных фонарей яркими пятнами отражались на мокром асфальте тротуаров. Шины проезжавших мимо автомобилей издавали тихий шелест, в котором слышалось что-то интимное. В воздухе пахло мокрым камнем и металлом. Мимо Этриха прошли, смеясь чему-то, две женщины, и его чуткие ноздри уловили аромат их дорогих духов. Ботинки его при каждом шаге попадали в световые потоки, лившиеся из витрин и с вывесок, и на миг окрашивались в разнообразные цвета. Когда он проходил мимо одного из баров, дверь с шумом распахнулась и на улицу вывалились трое плечистых парней в бейсболках, и он уловил обрывок знакомой мелодии.

Китти любила дождь, Изабелла – снег, Коко – солнце. Этрих шагал, опустив голову и прислушиваясь к мелодии песни, которая продолжала звучать где-то в глубине его сознания. Он принялся мысленно составлять список сходств и различий между тремя женщинами. Китти из кожи вон лезла, чтобы стать настоящей вегетарианкой. Коко, похоже, питалась только продуктами быстрого приготовления. Изабелла обожала мясо. Она часто говорила, что рождена быть крестьянкой и что ей самое место среди ван-гоговских «Едоков картофеля»[4]. Этрих никогда не слыхал ничего более нелепого. Изабелла, которую, с ее пышными светлыми волосами и огромными голубыми глазами, легко можно было бы принять за шведку, вообразила себя голландкой! Вот уж где она и впрямь смотрелась бы что надо – так это на рекламном плакате какого-нибудь косметического средства, подумал Этрих.

Неожиданно он поймал себя на мысли, что ни с кем, кроме Маргарет Хоф, никогда не говорил об Изабелле. Даже когда они в очередной раз расставались и ему мучительно хотелось разделить с кем-нибудь свое горе, он не мог никому довериться. Почему? Он и сам этого не знал.

Свернув за угол, он очутился на Северной улице. Магазинчик Коко располагался в самом конце квартала. Волнение сменилось в его душе нетерпеливым любопытством. Минувший день был полон столь невероятных событий, что еще одно сверхъестественное происшествие оставило бы его безучастным. Он стал невосприимчив к чудесам. Однако магазинчик, к немалому его удивлению, находился на своем обычном месте. Никакого «Ла Страда» в знакомом здании не оказалось, ничего, кроме витрины с образцами дамского белья. Сунув руки в карманы, Этрих минут пять стоял на тротуаре не шелохнувшись и предавался раздумьям. Но вот рядом затормозила машина, и этот звук вывел его из оцепенения.

– Эй, приятель, что это тебе тут понадобилось?

Повернувшись на этот окрик, он встретился взглядом с полисменом, который высунул голову из окошка патрульной машины.

Этрих улыбнулся:

– Стою, прицениваюсь.

Коп не ответил на его улыбку.

– Сейчас второй час ночи. Ты до открытия собрался торчать у витрины?

Теперь Этрих разглядел и второго полицейского, того, что сидел за рулем. Он смотрел прямо перед собой сквозь ветровое стекло и курил сигарету.

– Да нет же, офицер, я просто прогуливался.

– Ну вот и гуляй дальше.

Этрих собрался было ответить, но так и замер с открытым ртом, потому что в этот миг он вдруг увидел нечто необычное. А именно то, что должно было случиться с водителем патрульной машины через несколько дней. Не с ним – с его близкими, с его семьей. Ничего страшного, но очень, очень неприятно. И винить ему будет некого, кроме самого себя. Этрих с абсолютной ясностью увидел, какое горькое будущее тому уготовано. Картина предстала перед ним столь же отчетливо, как облако сигаретного дыма, в котором на миг потонула голова полицейского.

И он побрел прочь.

ЦИФЕРБЛАТ СЕРДЦА

Прошло два дня. Вечером Этрих припарковал машину на стоянке аэропорта. «747-й» как раз шел на посадку. Он заслонил собой все небо, а рев его моторов на несколько мгновений заглушил все остальные звуки. Этрих любил встречать в аэропорту друзей, только что сошедших с трапа самолета. Ему нравилась сама атмосфера, царившая здесь, – встречи и проводы, накал эмоций, ощущавшийся в самом воздухе, – концы и начала, расставания, встречи.

Сделав несколько шагов, он остановился и нерешительно оглянулся на свою машину. Всего лишь час тому назад он вымыл ее просто до невероятного блеска и тщательно пропылесосил салон. В обычные дни его новенький автомобиль выглядел неважно, оставаясь немытым неделями, а то и месяцами. Салон же представлял собой настоящую свалку из всевозможных бумажек, конфетных фантиков, журналов, газет и всякой мелочи, валявшейся большей частью под сиденьями. Сегодня он обнаружил аудиокассету с размотавшейся лентой и куклу Барби без головы. Голову он отыскал позднее. Она откатилась за коврик, где к ней намертво прилипла мятная тянучка. Парад мусора продолжался. Предметам, которые Этрих извлекал из салона, не было числа. Занятие это, как всегда, вызвало у него брезгливое недоумение. И откуда здесь могло набраться столько всякой дряни? Он чистил машину, только когда ему предстояло везти в ней кого-то из тех, чьим мнением он особенно дорожил. Изредка это проделывали сотрудники автосервиса – бесплатно, в благодарность за то, что он пользуется услугами их мастерской. Машина Китти всегда выглядела безупречно как снаружи, так и внутри. Изабелла ездила на допотопном «лендровере», в салоне которого тоже царил кавардак. И все же в сравнении с автомобилем Этриха ее машину можно было признать образцом чистоты. Изабелла как-то сказала ему (они как раз куда-то ехали в его машине), что в прошлой жизни этот автомобиль наверняка совершил немало тяжких грехов и поэтому достался теперь такому неряхе.

Интересно, что она скажет теперь, увидев его сияющее авто? Искренне удивится или со скептической улыбкой заметит, что он так расстарался с одной лишь целью – произвести на нее впечатление. Когда она в последний раз от него сбежала, он послал ей вдогонку почтовую открытку. Текст на ней гласил: «Бросив меня, ты прихватила с собой часть моей жизни, которая тебе не принадлежит. Она была только моя, Изабелла, не твоя и не наша. Ты ее украла». Интересно, что она подумала, получив это послание? Он так этого и не узнал, потому что Изабелла ничего не ответила. И это жестокое молчание ранило его едва ли не больнее, чем ее уход. Оно словно перечеркивало, сводило на нет всю близость и доверительность отношений, которых им удалось достичь. Он считал ее молчание не чем иным, как проявлением трусости, предательством его доверия к ней. А ведь сколько раз оба они признавались друг другу, что самое лучшее, самое ценное, что их связывает, – это возможность честно, без недомолвок обсуждать любые вопросы. Молчание, в котором замкнулась Изабелла, грубо оборвало эту нить доверия, казавшуюся такой прочной. Будучи одной из участниц диалога, она принимала решение за обоих, она насильно утаскивала его за собой в бездонную пропасть безмолвия.

Он похлопал ладонью по карману куртки, проверяя, не забыл ли фотоаппарат. Все это было данью одной из причуд Изабеллы: у нее была буквально мания непременно самой встречать людей, которые прибывали с визитом, на вокзалах или в аэропортах. Якобы такая традиция издавна существовала у них в семье. Она считала такое изъявление внимания своим долгом, который хочешь не хочешь следовало выполнять. Чтобы гость с первой же минуты был окружен вниманием, чтобы он сразу почувствовал, как ему рады. Этрих считал это полным идиотизмом, но в то же время приверженность Изабеллы к столь обременительной традиции казалась ему трогательной. Чтобы сделать ей приятное, он и сам неизменно встречал ее, если первым оказывался в том месте, где должно было состояться их очередное рандеву.

Изабелла всегда брала с собой фотоаппарат, чтобы запечатлеть своих гостей на пленку в тот самый момент, когда они проходят в зал прибытия. Она любила потом рассматривать такие снимки. У нее их были сотни.

Фотоаппарат оказался при нем – великолепная цифровая «Лейка». Два года назад он получил ее от Изабеллы в подарок на день рождения. Когда он вытащил его из футляра, Изабелла заявила, что теперь он должен делать снимки каждый день и посылать их ей по электронной почте. При этом ему совсем не обязательно снимать что-то красивое или изысканное. В принципе сгодится что угодно, любой пустяк, привлекший его внимание, впечатление, которым он захочет с нею поделиться. Поначалу он сам удивлялся тому, насколько это занятие пришлось ему по вкусу. Ощущая приятное волнение, он посылал ей снимки щенка, перепрыгивавшего через лужу, троих бродяг, с жадностью поедавших попкорн из огромных картонных стаканов, девчушки лет пяти, которая показывала ему длинный розовый язык и одновременно протягивала палец. Он только и делал, что отправлял ей фотографии. Иногда она его благодарила и высказывала свое мнение о тех или иных сюжетах, но чаще никак их не комментировала, и это его порой задевало. Для него стало важным, чтобы этот обмен впечатлениями носил непрерывный характер. Но, несмотря на то, что идея была ее, Изабелла то и дело прерывала их переписку.

Ну а когда она в очередной раз ударилась в бега, поток фотографий тотчас же иссяк. Этрих продолжал делать снимки, но теперь они по большей части хранились на компьютерных дисках. Фотографии, предназначенные Изабелле, которые она, скорей всего, никогда не увидит. От этого они казались ему какими-то безжизненными. Просматривая их, он ловил себя на мысли, что глядит на то, что так и не сумело полностью проявиться. Ему все острее ее не хватало.

Входя в здание аэропорта, он прислушался к себе: не слишком ли сильно разыгрались нервы. С самого утра он беспрерывно бегал в туалет, а это означало, что какая-то часть его существа пребывает в панике.

Но какая именно? Наряду с волнением он ощущал бесконечную радость, но при этом некий уголок души затопляла злость… Словом, эмоции Этриха являли собой подобие некоего сложного механизма. И вдобавок он был мертв. Он умер, умер, умер. Вернее, какое-то время тому назад он был мертвым. Но никто, включая его самого, этого не заметил. И если бы не Коко, если бы не демонстрация картин из прошлого, которую она для него устроила, он до сих пор пребывал бы в неведении о случившемся. Заметит ли Изабелла, что с ним что-то не так? И не связано ли с ней его возвращение к жизни?

Каким он предстанет сейчас перед Изабеллой Нойкор? Покажется ли ей угрюмым, счастливым, полным надежд? Или она решит, что вид у него просто идиотский? И каким она захочет его увидеть? В голове у него молнией мелькнула мысль: «А почему она именно теперь решила вернуться?» Следом за ней пронеслась другая: «Она ждет от тебя ребенка, кретин! Вот почему!» Но такое объяснение его не вполне устроило. Потому что, по его расчетам, выходило, что они в последний раз занимались любовью три месяца назад. Менструальный цикл у Изабеллы был на редкость регулярным, из чего следовало, что она знает о своей беременности уже больше двух месяцев. Почему же она сразу не сообщила ему об этом? Зачем так долго тянула? И с какой стати доверила столь важное известие простому письму, прибегнув к тому же к услугам Маргарет Хоф? Почему не позвонила и не сказала обо всем ему лично и не предложила обсудить ситуацию?

Да потому что в этом она вся, Изабелла. Подобные жесты вполне в ее духе. «Да, я вот такая», – заявляла она то и дело, когда ей в очередной раз случалось огорошить его каким-либо из ряда вон выходящим поступком. Со временем эта фраза стала для него самым очаровательным и вместе с тем самым чудовищным высказыванием, какое он когда-либо слышал из женских уст. В представлении Изабеллы эти четыре слова должны были служить объяснением ее ума и необыкновенной щедрости души. А также ее эгоизму, нервным припадкам, исчезновениям. В самом начале их связи он не раз умолял ее растолковать смысл этой фразы. «Да, я вот такая». Но какая именно на сей раз? Чем настойчивее становились его вопросы, тем ожесточеннее Изабелла замыкалась в себе, и Этрих с горечью понял, что таким образом она отражает его попытки вторгнуться в то пространство ее личности, куда не допускается никто из посторонних.

Днем, считая оставшиеся часы до встречи с ней, он так нервничал, что без конца бегал в туалет. Надо было и еще чем-нибудь себя занять. Он снял с каминной полки фотографию и в который раз перечитал стишок на обороте:

Сжимая ладонь,
Чувствую ток крови
Желание нарастает
Сердце мое – часы
Сладкой болью в груди
Удары не затихают.

Он никогда не мог постичь смысла этих странных слов, которые трогали его до глубины души. И он часто их перечитывал.

Снимок был сделан в их гостиничном номере в Кракове. Это была самая старая гостиница в городе с высокими средневековыми шпилями башен, отбрасывавшими на узкие улицы и на соседние дома длинные причудливые тени. Над входом в старинный отель сверкала позолотой надпись, которая гласила: «Да пребудет этот дом в покое, доколе муравей не выпьет море и черепаха, вступив в путь на запад, не вернется с востока».

Этрих был в командировке в Лондоне и вовсе не рассчитывал в тот раз на встречу с Изабеллой, но накануне его возвращения в Америку она позвонила.

– Я нашла один город. Ты должен его увидеть. Пожалуйста. Он навеки останется в твоей памяти и будет преследовать тебя до конца твоих дней. Он похож на Венецию без каналов. Здесь есть чудный ресторанчик «Досуг пахаря», где на деревянных столах дымятся миски горячего перченого борща. Это будет наш город. Ведь у нас с тобой до сих пор не было нашего города, Винсент. Пожалуйста, пожалуйста, приезжай.

Вот тогда его брак и дал трещину. Теперь, оглянувшись назад, он невесело кивнул своим мыслям. Да, именно тогда он принял решение. В тот самый миг. Он, не раздумывая, поменял свои планы, купив билет до Кракова. Прежде ему не случалось бывать в Польше. Вот как переменилась его жизнь, когда в нее вошла Изабелла: по одному ее слову он с готовностью бросал все на свете и мчался за тридевять земель в Восточную Европу, в незнакомый город чужой страны.

На снимке они вдвоем с Изабеллой стояли у огромного, до пола, зеркала в ванной. Чтобы сфотографировать себя и ее, Этриху пришлось вытянуть вперед руку с фотоаппаратом во всю длину. Другой рукой он обнял Изабеллу. Обеими узкими ладонями она сжала его пальцы. Голова ее с зажмуренными глазами была слегка приподнята, лицо смотрело в его сторону. Она улыбалась, как будто в любовном забытьи. Ее изображение на снимке оказалось безупречным, чего нельзя было сказать об Этрихе: от него там всего-то и было что темный костюм да подбородок. Но как раз это ему и нравилось: создавалось впечатление, что сияние, которое исходило от Изабеллы, затмевало собой все вокруг, в том числе и его. Перед тем как выйти из дома, он, сам не зная зачем, сунул снимок в карман.

Был вечер пятницы, и Этрих ожидал, что в аэропорту будет не протолкнуться. Однако зал оказался почти пуст. Более того, те немногие пассажиры, которые там находились, вели себя на удивление сдержанно и никуда не спешили. Неторопливо передвигались по ярко освещенному пространству, не бросались стремглав от стойки к стойке, не выкрикивали последние назидания тем, кого провожали. А улетавшие, в свою очередь, продвигались на посадку лениво, как покупатели к кассе супермаркета. Это отсутствие привычной суматохи приятно удивило Этриха, но в то же время ему сделалось как-то не по себе.

Он приехал слишком рано. Ему вообще была свойственна пунктуальность, он предпочитал являться куда бы то ни было – на вокзал, в аэропорт, в гостиницу, на встречи – с большим запасом времени. Любил первым прийти в ресторан, любил ждать того, с кем у него было назначено свидание. Некоторым эта его особенность была по душе, другие, те, кто вечно опаздывал, неизменно чувствовали себя неловко, особенно когда он поглядывал на них с немым укором во взгляде. Но тем не менее Этрих считал для себя обязательным проявлять такую предупредительность ко всем без исключения. Этот жест ни к чему не обязывал, просто он таким образом давал людям понять, что дорожит ими. Изабелла в подобных случаях вела себя в точности так же, и они нередко словно в шутку соревновались между собой – кому в очередной раз удастся опередить другого. В первое из свиданий, о котором они условились, она целых десять минут прождала его в венском кафе, куда он явился на десять минут раньше назначенного времени. Он тогда уже был в нее влюблен. Прежде ему ни разу не случалось влюбляться столь стремительно. На ней был черный кашемировый свитер, шею опутывало несколько тонких золотых цепочек. Ее тонкие белые руки неподвижно лежали на серой мраморной столешнице.

В аэропорту он остановился у огромного табло с расписанием рейсов. Джибути. Буэнос-Айрес. Дублин. Изабелла должна была прибыть через час, и вместе с ней должен был появиться их ребенок.

Дублин? Они с Китти провели там медовый месяц. Жили в отеле «Шелбурн» и каждый вечер пили чай ровно в четыре. В те дни он был уверен, что никогда больше не будет так счастлив. Щурясь от яркого света табло, он машинально пробегал глазами по строчкам. Цифры, буквы, экзотические названия… Мысль о том, что же такое с ним стряслось и почему и что еще предстоит пережить, ни на минуту его не покидала. Дублин. Китти. Изабелла. Смерть. Беременность…

Этриха так поглотили эти размышления, что он почти утратил связь с действительностью и не сразу осознал, что вот уже несколько минут бессмысленно водит глазами по строчке табло, в которой не только был указан рейс Изабеллы – 622, – но сообщалось также, что самолет прибыл на полчаса раньше.

Сообразив, что может опоздать, он немедленно превратился в единственного во всем здании отчаянно спешащего человека и помчался к залу прибытия со всей скоростью, на какую был способен. Он хорошо ориентировался в аэропорту, прекрасно знал расположение всех помещений, но не представлял себе, где в данную минуту могла находиться Изабелла: на таможенном контроле, в зале выдачи багажа или в главном вестибюле. Быть может, она как раз там его и разыскивает, в полном отчаянии оттого, что он, похоже, не явился ее встретить.

«Отлично, отлично, просто отлично», – вертелось у него в голове, пока он несся ко входу в зал прибытия. Впервые за последние пять лет он опаздывает на встречу. И на какую! Ну надо же, как назло… Нечего сказать!

Кто– то окликнул его сзади, но Этрих даже не повернул головы. Коридор, по которому он бежал, казался нескончаемым, как дорога из желтого кирпича. Тут вдруг кто-то еще выкрикнул его имя. Этрих мрачно усмехнулся. Интересно, все ли его друзья явились в аэропорт нынче вечером?

В итоге он едва не разминулся с Изабеллой. Медленно шагая с опущенной и склоненной набок головой, она его не видела. Одно из колес ее нового чемодана издавало скрип, и она решила проверить, не застряло ли что на оси. Если бы не жакет, который она надела, Этрих бы ее не заметил.

Изабелла всегда одевалась с большим вкусом. Она была тщеславна. Предпочитала одежду, которая подчеркивала стройность и грациозность ее тела, длину ног. Любила обтягивающие брюки и приталенные блузки, джемпера из тонкой пряжи. И ботинки. Именно ботинки, дорогие, шикарные и непрактичные. Зимой она всегда в них мерзла, так что у нее порой даже зубы стучали от холода. И Этрих как-то шутки ради заказал ей толстенный стеганый жакет из гусиного пуха по каталогу «Лендз-энд». Жакет был двухцветный, желтый с лазорево-синим, и настолько яркий, что любой дорожный рабочий чувствовал бы себя в нем в полной безопасности, даже находясь на скоростном шоссе. К немалому удивлению Этриха, вещица пришлась Изабелле по душе. Она часто его надевала, а дома позволяла своей собаке по кличке Супчик спать на нем.

Она успела довольно далеко уйти, когда он наконец опомнился и смог выдавить из себя:

– Эй, ты! – Это было их традиционное приветствие, причем «ты» произносилось протяжно и с необыкновенной нежностью.

Изабелла резко вскинула голову, и лицо ее озарила улыбка. Он как-то в шутку предположил, что во рту у нее не меньше сотни зубов – такая у нее широкая, сияющая, лучезарная улыбка. Она коснулась кончиком ногтя одного из своих верхних передних зубов и начала считать: «Один…», но он не дал ей докончить: притянул к себе ее руку и поцеловал тонкий палец…

Продолжая улыбаться, она сцепила ладони и оперлась на них подбородком.

– Винсент, а я уж подумала, что ты не придешь.

Он не нашелся с ответом. Просто молчал, шагая ей навстречу. Заметив, что Изабелла, несмотря на улыбку, плачет, он мысленно похвалил себя за то, что удержался от слов в ответ на ее упрек. Ее огромные голубые глаза медленно наполнились слезами, и, когда те пролились, на щеках заблестела влага.

– Тебя все не было, и не было, и не было, так что я подумала… – И она развела руки в стороны, не в силах выразить охватившее ее отчаяние. И снова улыбнулась, но теперь улыбка вышла как никогда печальной.

Этрих готов был не раздумывая упасть перед ней на колени, настолько она была для него дорога и желанна. Ему так недоставало ее все эти долгие месяцы. Лишь ею одной он по-настоящему дорожил. А сколько раз за время разлуки ему приходило в голову, что теперь она исчезла из его жизни навсегда и больше к нему не вернется! Он почти в это поверил. И вот теперь она снова рядом и говорит, что подумала, будто он не придет ее встретить. Серьезно? Неужели Изабелла могла допустить, что он не откликнется на ее зов, где бы она ни находилась?

Весь во власти этих мыслей, Этрих нисколько не был готов к тому чудовищному инциденту, который произошел в следующее мгновение. Следом за Изабеллой торопливо шел высокий бородатый толстяк с полотняной спортивной сумкой на плече. Приблизившись, он, вместо того чтобы обойти, врезался в нее на полном ходу с такой силой, что она вскрикнула от испуга и пошатнулась. Ей с трудом удалось удержаться на ногах. Бородач, даже не взглянув в ее сторону, процедил сквозь зубы: «Раззява!» и продолжил свой путь.

Этрих не раздумывая перемахнул через перила ограждения и бросился за ним вдогонку. Он настиг толстяка в несколько прыжков и точным ударом носком башмака под коленку свалил его с ног. Тот с грохотом стукнулся о плиты пола затылком и локтем. Но Этриху этого было недостаточно. Как только противник распростерся на полу, он склонился над ним и двинул кулаком в скулу. Только один раз. Этрих полностью сохранял контроль над собой. Он действовал вполне обдуманно. Никто не смел так обращаться с Изабеллой. Тем более теперь, когда она носит в себе его дитя!

– Винсент!

Не меняя позы, он повернул голову и с нежностью взглянул на свою любимую.

Тем временем толстяк успел прийти в себя от неожиданности и злобно прошипел:

– Парень, ты чего…

Этрих с силой ударил его в толстую розовую щеку кончиками трех вытянутых пальцев.

– Заткнись. Не возникай. – Тон, каким он это произнес, испугал бы любого. В нем явственно слышалось: «А иначе я тебя прикончу».

Глаза толстяка расширились от ужаса. Он оцепенел и даже не попытался шевельнуться.

Этрих выпрямился и махнул Изабелле рукой, чтобы она подошла. Когда она приблизилась, он подхватил ее чемодан, колеса которого промелькнули в воздухе в нескольких сантиметрах над лицом поверженного бородача, обнял ее и увлек за собой вперед, к выходу из здания аэропорта.

Толстяк не осмелился даже проводить своего противника взглядом, чтобы удостовериться, что тот исчез из виду.

– Неужели это и в самом деле твоя машина? Та самая, в которой катается безголовая Барби? – Держа в одной руке сэндвич, Изабелла неторопливо оглядывала изумительно чистый салон. Повернувшись к нему, она счастливо – впервые со времени их встречи – улыбнулась и, откусив изрядный кусок, пробормотала: – М-м-м, как вкусно, Винсент, спасибо!

Это также был один из их ритуалов – в каком бы из аэропортов США ни происходила их очередная встреча, Этрих всегда угощал Изабеллу сэндвичем с копченой говядиной, морковью и капустой. Изабелла никогда не ела в самолетах, утверждая, что ее трясет от этих прямоугольных коробочек, в которых стюардессы подают обеды. А когда Этрих навещал ее в Вене, она купила ему сэндвич с «венской колбаской» – самый вкусный, какой он когда-либо пробовал.

Они просидели в машине не меньше четверти часа, а он все никак не мог заставить себя повернуть ключ зажигания. Ему надо было привыкнуть к этому ощущению ни с чем не сравнимого счастья. Она была здесь! Его мир снова обрел былую полноту. Жизнь с того мгновения, как он увидел Изабеллу в аэропорту, стала казаться ему восхитительной. В салоне витал аромат ее одеколона, того самого, которым прежде пользовался Этрих. Во время их первого свидания Изабелла, потянув носом, буквально потребовала, чтобы он назвал ей марку, и заявила, что станет душиться только этим одеколоном «до конца своих дней».

Продолжая вслух восхищаться его умопомрачительно чистым автомобилем, она с жадностью ела сэндвич и прихлебывала крем-соду, свой любимый напиток, из пластиковой бутылки. Пока они и не пытались говорить о важном, о том, что заботило их больше всего. И это вполне устраивало Этриха. Изабелла, казалось, была счастлива просто ощущать его присутствие, и он был рад, что она чувствует в точности то же, что и он.

Покончив с сэндвичем, она аккуратно свернула вощеную бумагу, в которую он был завернут.

– Я бы и от второго не отказалась, если честно.

Он кивнул, улыбаясь, но улыбка на его лице погасла, стоило ему осознать, что Изабелла вовсе не шутит. Не зная, как на это реагировать, он растерянно пробормотал:

– Неужели ты бы его одолела?

Она пожала плечами:

– Я теперь стала есть куда больше, чем прежде. Моему аппетиту позавидовал бы любой борец-сумоист. Готова умять луну на обед. – И она выразительно похлопала себя по животу.

Этриху сложно было судить, насколько изменилась ее фигура, – толстый пуховый жакет скрывал очертания ее тела. Прибавила ли она в весе? Стал ли уже заметен живот? Пока она ела, он то и дело искоса поглядывал на нее, но не заметил в ее внешности никаких перемен.

– А в остальном как ты себя чувствуешь? Спина не болит? Утренние приступы тошноты не мучают?

– Ты все перечислил, ничего не позабыл? – Она нежно охватила его руку своими тонкими ладонями. – Да нет, пожалуй, все перемены сводятся к чудовищному аппетиту. Если не считать того, что я теперь все время зябну. Здорово, что у меня есть этот жакет. Я в нем буквально поселилась. А вообще мне, можно сказать, еще повезло. Никаких признаков токсикоза, не то что у других женщин. Ведь первые три месяца считаются в этом смысле самыми тяжелыми. Я стала носить в сумочке запас шоколадных батончиков, а еще ни на минуту не расстаюсь с этим жакетом. Вот и все.

– Послушай, ты хочешь сейчас все обсудить или, по-твоему, это может подождать? Просто у меня еще звенит в ушах после самолета, и вдобавок я не наелась. Хочется чего-нибудь сладкого. Если ты не против.

– Порцию пломбира с горячей карамелью?

Она сжала его ладонь:

– Лучше две.

Этрих, блаженно вздохнув, повернул ключ зажигания. Изабелла здесь, рядом. Сейчас они будут лакомиться мороженым. Ничего лучше на свете быть не может!

– Я слышала.

Он вопросительно взглянул на нее.

– Ты о чем?

– Твой вздох. Только не поняла, счастливый он или печальный.

Но прежде чем он ответил, она задала еще один вопрос:

– Винсент, каково это – умереть?

Их преследовали. Этрих, будь он повнимательней, выруливая с парковки у аэропорта, наверняка заметил бы в зеркальце заднего вида тщательно отреставрированный кабриолет «Остин-хили 3000/ III» выпуска 1969 года, тронувшийся за ними следом. На всем пути до ресторана тот держался позади них. Двигатель его ревел едва ли не громче любой гоночной машины. Автомобиль явно не был предназначен для слежки, но женщину, сидевшую за рулем, это нимало не заботило. Теперь, когда Винсент Этрих был в общих чертах ознакомлен с ситуацией, в которой очутился, Коко Хэллис могла делать что пожелает.

Во– первых, он понятия не имел, что это ее машина. А во-вторых, она припарковалась у аэропорта в таком месте, где он не мог ее заметить. Но даже если он и увидел ее? Рано или поздно он поймет, что она должна остаться в его жизни на некоторое время.

Ожидая их появления из здания аэропорта, она развлекалась тем, что придумывала, как бы ей позабавней представиться подруге Винсента. «Привет, я Коко, я тут с ним спала, пока ты была в бегах». А потом можно было бы добавить самым ласковым, проникновенным тоном, на какой она только была способна: «Винсент столько мне о тебе рассказывал!» Последнее, разумеется, было бы ложью, потому что в действительности Этрих почти не упоминал Изабеллу в разговорах с Коко. Он был готов часами болтать с ней о ком и о чем угодно, но Изабелла обсуждению не подлежала. Коко не раз пыталась вытянуть из него хоть какие-либо подробности его романа, но не преуспела в этом.

Она прикурила от зажигалки и, когда сигарета истлела наполовину, вдруг осознала, что не на шутку ревнует Этриха к Изабелле Нойкор. Ну не забавно ли? Она попыталась рассмеяться, но тщетно. В душе, где поселилась ревность, нет места веселью.

Но вот наконец появились они. Коко выпрямилась на сиденье и швырнула сигарету в окно. Та описала дугу в вечернем сумраке и, ударившись об асфальт, рассыпалась множеством ярко-оранжевых искр. Она узнала этих двоих по тому многозначительному языку жестов, на котором они общались, не осознавая этого, еще прежде, чем увидела их лица. Любовники!

Этрих тащил за собой тяжелый чемодан на колесах, который то и дело кренился набок. Тощая блондинка, семенившая в паре шагов позади него, прижимала руки к груди, так что со стороны казалось, будто она отчаянно зябнет в этот теплый осенний вечер. Они все время прикасались друг к другу – он замедлял шаги, чтобы приникнуть к ней всем телом, Изабелла протягивала руку и дотрагивалась до его спины, руки, затылка. Коко надела очки в тяжелой роговой оправе, чтобы получше разглядеть мисс Изабеллу Нойкор. Так ли уж она красива? Этрих наверняка считает ее неотразимой. Коко пожала плечами. Трудно было как следует рассмотреть лицо соперницы в сумеречном свете. Высокая, черты оживленные и подвижные. И руки. Когда она отнимала их от груди, они начинали двигаться – легко и грациозно, и Изабелла становилась похожа на дирижера симфонического оркестра. Она часто улыбалась, улыбка ее была широкой, искренней, такая могла бы кого угодно к ней расположить. Длинные светлые волосы волной ложились ей на плечи, но в неверном свете фонарей на парковке Коко затруднилась определить, натуральная та блондинка или крашеная.

И все же справедливости ради следовало признать: Изабелла и впрямь была хороша. Не прекрасна, но – хороша. Вряд ли она ловит на себе восхищенные взгляды всех без исключения мужчин.

Черты ее лица, да и вся ее сухощавая фигура были проникнуты печалью, которая хотя и умаляла ее красоту, в то же время придавала ее облику некое волнующее обаяние. Казалось, эта хрупкая молодая женщина повидала и пережила на своем веку много ужасного, оставившего в ее душе неизгладимый след.

Между тем влюбленные голубки уселись в машину. И, по непонятной причине, остались в ней сидеть. Коко заметила, как Этрих передал Изабелле пухлый белый сверток, из которого та извлекла сэндвич. И принялась уплетать его за обе щеки. Она ела, а он неподвижно сидел рядом с ней. Они почти не разговаривали. Неужто это и есть умопомрачительный, душераздирающий роман Винсента? Любовники наконец встретились после разлуки, длившейся целых три невыносимо тяжелых месяца. Он воскрес из мертвых, она ждет от него ребенка, и первое, что он делает, – вручает ей сэндвич…

Коко не особенно стремилась проникнуть в суть происходящего. Это, в конце концов, не ее ума дело. Она находилась здесь не для того, чтобы изучать нюансы человеческого поведения, а чтобы защитить Винсента Этриха от всего того зла, которое могло на него обрушиться начиная с этой минуты. С такой целью она и была сюда послана. Единственным, чего она не могла предусмотреть, оказалась ее ревность к этому человеку, влечение, возникшее и властно заявившее о себе за недолгое время их знакомства. Наблюдая за Этрихом из своей машины в самом конце парковочного ряда, Коко с досадой обдумывала все это. Увлечься мужчиной, оказаться во власти человеческих чувств было для нее все равно, что угодить в ловушку. Глупо и рискованно. Нахмурившись, она отвела взгляд от машины Этриха, и в поле ее зрения попал один из фонарей над парковкой. И то, что она увидела под ним, заставило ее напрячься. Зрелище это было недоступно человеческому взору, но Коко различала малейшие детали происходящего совершенно отчетливо.

Площадка для парковки машин имела форму квадрата. В каждом из углов располагалось по фонарю, и еще три горели в самом центре. Взгляд Коко заметался между ними. Со всеми семью творилось одно и то же: свет, излучаемый мощными лампами, принимал, медленно клубясь, те или иные узнаваемые ею формы. Но люди этого не замечали – да и куда им с их грубыми, неразвитыми чувствами! Происходившее не укладывалось в пределы их восприятия. Так собака, попав на оперное представление, без сомнения уловила бы шум, производимый оркестром и певцами, и почти наверняка облаяла бы тех и других, но музыка Моцарта вряд ли произвела бы на нее впечатление.

Коко сразу поняла, что предвещает это световое шоу, но продолжала наблюдать за ним, не в силах отвести глаз, настолько захватывающим и величественным было зрелище. Потоки мощного света, лившегося из ламп, внезапно замедляли движение, и световые частицы начинали свиваться в тугие спирали, делиться на узенькие извилистые ручейки, рассыпаться снопами искр, подниматься вверх и рассредоточиваться по сторонам. Свет вел себя в точности как расплавленный воск, вылитый в воду. Он принимал самые причудливые формы, которые, впрочем, в отличие от восковых, не застывали, а беспрестанно двигались, меняя очертания. Они втягивали в себя все новые и новые яркие нити и исторгали целые искристые облака, которые, в свою очередь, начинали двигаться, оживая и превращаясь в нечто восхитительно прекрасное.

Если бы Коко в этот момент спросили, что происходит, она спокойно ответила бы, что свет обретает сознание. Танцуя в воздухе над парковкой, обрывки света, который струился из мощных ламп, начинали жить собственной жизнью, образуя в воздухе прекрасные узоры. Коко при желании могла вспомнить и перечислить названия всех живых форм, которые кружились над ее головой, но в этом не было нужды. Она и прежде наблюдала нечто подобное, и тогда ее реакция на происходящее была в точности такой же, как и теперь, – она была потрясена и испугана. Изменить что-либо было не в ее силах. А потому ей оставалось лишь одно – смотреть на эту пляску не отрываясь. Подобными событиями управляли недосягаемые для нее существа, чьи возможности намного превосходят ее собственные.

Но вот световые фигуры одна за другой начали спускаться к земле. Достигнув ее, они заклубились над асфальтом, словно туман. Некоторые из них проворно устремились к своей цели – машине Винсента Этриха. С самого начала светового танца Коко не сомневалась, что закончится он именно этим. Она знала, что пленительные световые фигуры появились здесь, чтобы найти Этриха и его Изабеллу.

Влюбленная парочка, ничего не ведавшая о происходящем, продолжала сидеть в машине – Изабелла доедала сэндвич, Этрих, положив руки на руль, глядел прямо перед собой сквозь ветровое стекло. Оживший свет скользнул вверх по дверце со стороны пассажирского сиденья. Добравшись до окна, он разделился, и световые пучки устремились в противоположных направлениях. Теперь свет мог наблюдать за обоими любовниками одновременно. Ежесекундно перемещаясь вдоль корпуса автомобиля, он мог видеть их под разными углами и узнавать все новые подробности их жизней. Он узнавал о них такое, о чем сами они даже не подозревали, такое, что было доступно лишь его обостренному восприятию. Они, как и прежде, ничего не замечали. Изабелла аккуратно свернула бумажку от сэндвича и что-то сказала Этриху. Он в ответ усмехнулся, но улыбка внезапно погасла на его губах и лицо приняло озадаченное выражение. Световой луч, медленно перемещавшийся по крыше автомобиля, замер, словно прислушиваясь, а затем продолжил свое неторопливое движение. Он был еще слаб, так что у влюбленной пары оставалось немного времени. Совсем немного. Потому что стоит ожившему свету набраться сил и знаний, и его уже будет не остановить.

Коко закурила. Если бы она могла позвать кого-нибудь на помощь! Для нее самой также было крайне опасно находиться столь близко от одушевленного света, но ее задачей было защищать Этриха, чего бы ей это ни стоило, и она осталась на месте. На мгновение ее охватила ярость – все это так несправедливо, нечестно! Ей недостанет сил уберечь его от этой опасности. А сам он и подавно не сможет от нее спастись.

Вкус у сигареты был мерзкий. И почему это люди получают от курения такое удовольствие? Сама она начала курить только из-за Этриха, но со временем поймала себя на том, что стала делать это скорее по привычке, чем в силу необходимости. Открыв окно, она выбросила сигарету. Но сидеть сложа руки и просто наблюдать за тем, чему она была не в силах помешать, оказалось так мучительно, что она принялась искать хоть какое-нибудь занятие. Выхватила прикуриватель из приборной панели и впилась в него зубами. Вкус у него оказался куда приятней, чем у сигареты. Коко почти успокоилась. Медленно жуя пластмассовый корпус прикуривателя, она продолжала следить за живым светом, который плавно скользил над машиной Винсента. Треск разгрызаемого прибора звучал в уютном салоне «остина-хили» оглушительно, как пушечная пальба.

Проглотив последний кусочек металла, она почувствовала, что только раздразнила свой аппетит, и уперлась взглядом в приборную доску. Тут она словно впервые заметила под ней ручку переключения передач. Массивная, круглая, вся в прожилках, выточенная из благородного орешника, рукоять так и просилась, чтобы до нее дотронулись. Коко был не очень-то по душе вкус сухого дерева, но голодные не выбирают. А она, в точности как Изабелла на противоположной стороне парковки, успела сильно проголодаться. Уронив ладонь на ручку передач, она сильным движением вырвала ее. Взгляд ее в эту минуту был устремлен на автомобиль Этриха.

– Что бы мне заказать?

Голос Изабеллы, такой знакомый, такой любимый, звучал слегка приглушенно – она держала у лица черно-желтую книжку меню, поверх которой поглядывала на Этриха. Они сидели в одной из просторных кабинок у окна. В ней без труда могли бы разместиться шестеро, но посетителей в кафе было мало, так что Этрих с Изабеллой, заняв кабинку, никого этим не стеснили. Время было позднее, и большинство клиентов успели уже пообедать. Теперь они пили кофе или доедали десерт.

Этрих заехал сюда с Изабеллой по пути из аэропорта, потому что помнил, как ей нравилось это кафе. Непритязательная обстановка, все очень просто, по-домашнему: завтраки здесь можно было заказывать в любое время суток, и посетителям – парням, не снимавшим кепок даже в помещении, и старомодным дамам в туфельках-лодочках – подавали к мясу картофельное пюре. Дружелюбные официантки средних лет носили имена, модные в 1950-х: Элси и Дорис. Изабелла широко улыбалась и радостно, как ребенок, кивала, когда они спрашивали ее:

– Вам еще чашку кофе, душенька?

Ей была по душе искренняя приветливость большинства американцев. Она вообще любила Америку. Этрих много раз становился свидетелем того, с каким жаром она защищала Соединенные Штаты от нападок своих высокомерных соотечественников, которые считали его родину «не самым плохим местечком, но чтобы жить там – нет уж, увольте!»

– Тертые бананы. – Она резко захлопнула меню и улыбнулась. – С двойной порцией взбитых сливок. Ja?[5]

Он кивнул и оглянулся в поисках официантки.

– На каком языке тебе легче говорить? По-немецки или по-английски? Мне прежде почему-то не приходило в голову тебя об этом спросить.

– Мне все равно. Это не имеет значения. Просто некоторые фразы звучат на одном гораздо приятней, чем на другом. «Ich liebe dich», – согласись, довольно неуклюжий способ сказать: «Я тебя люблю». Английский гораздо мягче и потому лучше подходит для выражения чувств.

Она оглядела зал, пристально и сосредоточенно, ничего не упуская. Он никогда еще не встречал человека, взиравшего на окружающий мир с таким вниманием.

– Изабелла, откуда тебе известно о том, что со мной стряслось?

Взгляд ее медленно переместился на лицо Этриха. Он пытливо заглянул в ее голубые глаза и с удивлением убедился, что в них нет ни тревоги, ни малейшего беспокойства.

– Ты так долго медлил с этим вопросом, Винсент.

– Боялся. Да что там, я и теперь боюсь.

Она кивнула и со вздохом спросила:

– Помнишь ту ночь в Вене, когда мы с тобой в последний раз занимались любовью?

– Ну, разумеется.

К их столику подошла официантка:

– Что вам принести?

Этрих был так погружен в себя, что не сразу понял, чем вызвано это внезапное появление незнакомой женщины возле него и Изабеллы и чего, собственно, она от них хочет. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. Инициативу взяла на себя Изабелла:

– Мне, пожалуйста, порцию пирога с персиками и кружок ванильного мороженого.

– Вы хотели сказать: «шарик». – Официантка сопроводила свои слова улыбкой и ободряющим кивком.

– Ну да, да, конечно, шарик.

– У вас очень милый акцент. Откуда вы, если не секрет?

– Из Австрии. Точнее, из Вены.

– О-о-о, серьезно?! Неужто вы проделали такой долгий путь из самой Австрии, чтобы съесть кусочек нашего пирога? А вы, сэр, что желаете заказать?

– Мне колу, пожалуйста.

– Ясно. Сейчас принесу. – Подмигнув Этриху, она ушла.

Изабелла подняла голову и взглянула на него сверху вниз с напускным негодованием:

– Я видела, как она тебе подмигнула. – Свои слова она сопроводила широкой улыбкой.

– Мне казалось, ты хотела полакомиться бананами?

Она пожала плечами:

– Разве можно полагаться на беременных женщин? – Обмакнув палец в один из стаканов с водой, принесенных официанткой, она провела им по тыльной стороне ладони Этриха.

– Прошу тебя, продолжай, Изабелла.

– Нет, прежде расскажи мне о нашем с тобой последнем свидании. Это важно. Вспомни, как все было.

Этрих откинулся на стуле и скрестил руки на животе.

– Я предложил тебе пообедать в твоем любимом ресторане. И мы пошли в «Звезду морей»…

– На какую улицу? – Глаза ее блеснули.

– Виндмюльгассе. Шестой округ. Это что, экзамен? Слушай, Изабелла, ты ведь знаешь, на память я не жалуюсь…

– Увидим. Давай дальше.

Этрих ненадолго обрел былую уверенность в себе. Память у него и в самом деле была отменная. Это все знали. Она никогда его не подводила, что немало способствовало его успехам как в бизнесе, так и в любви. Он запоминал статистические данные – целые колонки цифр, любопытные факты и детали, стихи, знал по именам всех женщин, с которыми не встречался со времен своей юности.

– Вечер выдался чудесный. И мы не могли решить, сесть ли нам в помещении или на открытом воздухе. Тебя это даже позабавило, и ты смеялась. В конце концов я сказал: «В зале», чтобы уличный шум не помешал нашему разговору. Напомнить тебе, что мы заказали?

Изабелла молча покачала головой. Она двигала стакан из стороны в сторону, и вода в нем колыхалась, едва не выплескиваясь через край.

– После обеда мы пошли на Мариахильферштрассе и купили мороженое. Оно начало таять и стекать у тебя по руке, и я тебе то и дело напоминал, что его надо слизывать со стаканчика. – Этрих улыбнулся своим воспоминаниям. В самом деле, что за чудное было время! Он положил обе руки на стол и принялся их рассматривать. И впервые заметил на левой, у самых костяшек, коричневое пятнышко. – Я никогда не сомневался, что доживу до старости. Никогда не думал, что умру прежде, чем у меня из ушей начнут расти седые волосы и руки покроются родинками. Но выходит, я заблуждался на этот счет – покинул вечеринку гораздо раньше, чем планировал. – В глазах его появилось выражение тоски и досады. – Я ничего этого не помню, Изабелла, ничего! Ни начала своей болезни, ни того, как попал в больницу… Не помню, как умирал. Разве такое возможно? Ну, позабыть смерть – это я еще могу понять, ведь, умерев, отправляешься в совершенно иной мир, а когда возвращаешься к жизни, ничего об этом не помнишь, потому что человеческому воображению не вместить в себя такое. Но забыть, как умирал… Именно это меня больше всего пугает. Я совершенно ничего не помню.

– А вот и я! Пирог с персиками и кола.

Ни Этрих, ни Изабелла даже не взглянули на официантку, поглощенные беседой, они и слов-то ее не расслышали. Она хотела еще что-то добавить, но, взглянув на их лица, почувствовала себя лишней и поспешно ретировалась.

Изабелла мягко направила разговор в иное русло, попросив Этриха вспомнить подробности их последней ночи в Вене.

Он с досадой поморщился:

– Но зачем? К чему все эти детали? Неужели они так важны?

– Да, Винсент, поверь, именно это важней всего на свете.

– Как скажешь. В общем, на обратном пути в твою квартиру мы ели мороженое, а когда вошли во двор твоего дома, то ненадолго остановились полюбоваться деревьями. Мне всегда нравился свет фонарей, пробивающийся сквозь зеленую листву. Есть в нем что-то загадочное, что-то наводящее на мысли о давно ушедших временах… Я так и сказал тогда, мол, пытаюсь себе представить, как выглядел этот город сотню лет назад.

Изабелла, с аппетитом зачерпывавшая ложечкой мороженое, не сводила глаз с его лица. Она не заметила, как капля подтаявшего мороженого стекла по ее нижней губе на подбородок. Этрих, протянув руку, вытер эту каплю пальцем и тотчас же его облизал. Жест был чисто машинальный, и ни он, ни она почти не обратили на него внимания.

– Ты открыла дверь квартиры, и Супчик чуть с ума не сошла от радости. Она принялась высоко подпрыгивать и крутиться у наших ног, как дервиш во время ритуальной пляски. Ты отправилась в душ, так что мне пришлось заняться ею в гостиной.

Изабелла мечтательно взглянула в свою тарелку и с удивлением обнаружила, что та опустела. Внимание ее было настолько поглощено рассказом Этриха, что она и не заметила, как съела весь десерт. И даже вкуса не почувствовала. Лишь ощущение сытости после обильной и сладкой еды. Чтобы ощутить аромат пирога и мороженого, она медленно провела языком по деснам и зубам.

– На одной из полок твоего книжного шкафа лежала кость, которую ей так нравилось грызть. И я предложил ей поиграть. Она согласилась. Я стал бросать кость, а она мне ее приносила. Я пытался отнять ее, но Супчик не отдавала и с рычанием все сильней вгрызалась в нее. Рычала она, разумеется, понарошку…

Набрав в грудь воздуха, Этрих собирался продолжить свой рассказ, но Изабелла прервала его, неожиданно подняв вверх указательный палец. Этрих, словно человек, забывший дома ключи и вернувшийся, чтобы их отыскать, возвратился в свои воспоминания и стал перебирать в памяти события того дня, проверяя, что такое важное он мог упустить. И ничего не обнаружил. Почему же тогда она его остановила? И отчего в глазах ее вдруг появилось странное выражение, значения которого он не может понять? Секунду назад она сосредоточенно ощупывала языком внутреннюю поверхность своих щек, а после сомкнула челюсти и взгляд ее словно обратился куда-то внутрь ее существа. Что бы это могло означать? Этрих всегда внимательно следил за переменами в выражении ее подвижного лица, по ним он узнавал о ее мыслях на несколько секунд раньше, чем она высказывала их вслух.

Она открыла рот и поднесла к нему руку. Этрих решил было, что ей на язык случайно попал волос и сейчас она его вытащит. Или выплюнет на ладонь кусочек персиковой косточки, который вытолкнула языком из щели между зубами. Но когда она молниеносным движением засунула в рот сложенные щепотью большой, указательный и средний пальцы и тотчас же их оттуда вынула, в руке ее заблестело что-то круглое, металлическое и довольно большое. Колокольчик.

– Господи Иисусе!

Это было так странно и неожиданно. Этрих просто глазам своим не верил. Его словно окатили холодной водой.

Изабелла между тем взирала на предмет, извлеченный изо рта, с необыкновенной нежностью и так невозмутимо, словно во всем этом не было решительно ничего необычного. Изящным движением тряхнув колокольчик, она прислушалась к серебристому звону и взглянула на Этриха застенчиво-лукавым взором:

– Он здесь.

Этрих наклонился к ней и негромко спросил:

– Кто?

Она поставила колокольчик на стол и принялась подталкивать его указательным пальцем в сторону Этриха.

– Твой сын. Наш с тобой сын. Это его манера здороваться. – И снова толкнула колокольчик пальцем.

Винсент Этрих любил Изабеллу Нойкор, как ни одну другую женщину на свете. Она была создана для него, в этом он ни на секунду не сомневался. Ради нее он готов был пойти на любые мучения, даже на смерть, но, переводя взгляд с этого дурацкого колокольчика на ее лицо и обратно, он с ужасом понял, что она помешалась. И впервые за все время их знакомства почувствовал к ней что-то похожее на неприязнь.

И тут ему кое-что припомнилось: когда он был мальчишкой, у них в доме жила канарейка. Мать держала ее на кухне в клетке, внутри которой на одной из жердочек висел колокольчик, в точности такой же, как тот, что стоял сейчас перед ним на ресторанном столике. Стоило канарейке ударить по колокольчику клювом, как жизнерадостный звон заполнял все пространство дома. Винсент слышал его даже в самой дальней комнате. Протянув руку, он накрыл колокольчик ладонью с тайной надеждой, что этим положит конец приступу безумия, охватившего Изабеллу.

– Именно так я узнала о твоей смерти и воскресении, Винсент. Это он мне все рассказал. Он со мной говорит. – И она накрыла его ладонь своей. Этрих с трудом удержался от того, чтобы не отдернуть руку.

– Ты что же, всерьез хочешь меня уверить, что наш не рожденный ребенок разговаривает с тобой?

Ее лучезарная улыбка могла бы рассеять ночную мглу над небольшим городом.

– Вот именно, Винсент. – Она вздернула голову и подбородком указала на колокольчик. – А теперь он и с тобой беседует. Это его приветствие.

Этрих оцепенел. В голове у него не было ни одной мысли. Он просто не представлял себе, как следует реагировать на ее заявление.

А Изабелла с прежней улыбкой констатировала:

– Ты мне не веришь!

Он помотал головой.

– Хочешь, я тебе докажу, что ничего не выдумала?

Он кивнул.

– Канарейку твоей матери, ту, о которой ты только что подумал, звали Колумб. Она умерла жарким летним днем, когда тебе было шесть лет. И вы с матерью положили ее в спичечный коробок и похоронили на заднем дворе. А через два дня, когда твоя мать ушла в магазин, ты разрыл могилку, чтобы узнать, успел ли уже несчастный Колумб попасть на небеса. – Она подняла колокольчик и протянула ему. – Спрашивай что хочешь, Винсент. Ему необходимо, чтобы ты поверил, что все это правда.

– Что за татуировка у Коко Хэллис на шее под затылком?

Изабелла не могла знать о существовании Коко и уж тем более о том, какое место та занимала в его жизни. Если только не наняла детектива, чтобы он все эти три месяца глаз не спускал с Винсента Этриха. Но подобное было совершенно не в духе Изабеллы. Зажмурившись, она склонила голову набок и почти тотчас же открыла глаза.

– Мужское имя. Бруно Манн.

– Ну как, понравилось? Еще что-нибудь? – Голос официантки, словно лезвие клинка, прорезал воцарившуюся за их столиком тишину.

Выражение лица Этриха нисколько не переменилось. Подняв взгляд на официантку, он улыбнулся ей:

– Хотите, мы вам покажем один удивительный фокус?

Столь странное предложение застало женщину врасплох. Уж не разыгрывает ли он ее? Пожав плечами, она выдавила из себя:

– Фокус? Что ж, я не против. А он и правда удивительный? – Теперь она смогла даже улыбнуться.

Пусть видят, что их шутка оценена по достоинству.

– Это вам судить, мэм, – невозмутимо произнес Этрих. – Скажите-ка, у вас есть дети?

Официантка изогнула бровь.

– Есть. А что?

– Сейчас увидите. – И, обратившись к своей хорошенькой спутнице, он потребовал: – Назови их имена.

Изабелла взглянула на официантку и после паузы произнесла:

– Рон и Дебби. Рон – в честь Рональда Рейгана, а Дебби… – Она на миг задумалась и с уверенностью закончила: – В честь вашей сестры Деборы.

Лицо официантки окаменело. Она никогда прежде не встречалась с этой женщиной. Откуда ей знать, как зовут ее детей? Но прежде, чем она успела спросить об этом незнакомку, та заговорила снова:

– Теперь насчет вашего мужа Дина. Он ведь недавно сдавал анализы. Так вот, не тревожьтесь, все будет в порядке. Никакой у него не рак.

– Но как вы узнали об анализах?

Изабелла не нашлась с ответом. – Да и что она могла сказать? Взгляд ее обратился к Этриху. Ей требовалась помощь.

– Так что же? Откуда вы узнали столько всего о моей семье? – Нервно теребя фартук, официантка приблизилась к их столику вплотную.

– Да она ведь ясновидящая, – пояснил Этрих. – Желаете еще что-нибудь от нее услышать?

Женщина была потрясена и напугана. Она читала в газетах статьи о людях с паранормальными способностями и много раз видела передачи о них по телевизору, но никогда прежде не встречалась ни с одним из них лицом к лицу. Эта незнакомая женщина знала о Дине и о подозрительном затемнении в его легком. И сказала, что тревожиться не о чем. Но так ли это на самом деле? От волнения она утратила способность соображать трезво, мысли у нее в голове путались и обрывались. Все, на что она оказалась способна, – это выписать чек и, положив его на столик, молча уйти за стойку. Вместо того чтобы тотчас же рассказать обо всем кому-нибудь из своих товарок на кухне, чего ей очень хотелось, она неотрывно следила глазами за странной парой и не трогалась с места. Кто они? Да не все ли ей равно? Пусть бы только убрались отсюда поскорей.

– Теперь ты мне веришь, Винсент?

– Да, Физ, верю. Но что все-таки происходит?

Стоило ему произнести тайное имя, которым он окрестил ее в самом начале их знакомства, и сердце Изабеллы открылось ему навстречу. Как если бы он назвал верный пароль – Физ. Теперь она могла быть с ним вполне откровенна.

– Его зовут Энжи.

– Ребенка?

– Да.

Все еще находясь во власти сомнений, он кивком указал на ее живот.

– Не родившийся ребенок сообщил тебе, что его имя Энжи?

– Да, Винсент, так все и было. – Ей следовало запастись терпением. Слишком многое зависело от того, поверит ли он ее словам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гесиод (VIII—VII вв. до н. э.) – первый известный по имени древнегреческий поэт; в поэме «Теогония» (т. е. «Родословная богов») рационалистически систематизирует греческие мифы.

Вернуться

2

«Аида» (1870) опера итальянского композитора Джузеппе Верди (1813—1901).

Вернуться

3

Здесь и дальше стихи в переводе В. Гретова.

Вернуться

4

«Едоки картофеля» (1885) – картина голландского художника-постимпрессиониста Винсента Ван Гога (1853—1890).

Вернуться

5

Да? (нем.).

Вернуться