Афанасий Семенович Кузнецов
Тайна римского саркофага

За стенами Рима

Есть у меня друг – молодой инженер одного из свердловских заводов – человек весьма любознательный и живой. Почти все свободное время он проводит в музеях и библиотеках, листая древние фолианты, подшивки старых газет и журналов. И надо видеть, как сияют его глаза, когда ему удается раскопать какой-нибудь интересный факт! С восторгом рассказывает он о каждой своей находке, и в его изложении любое событие становится выпуклым, ярким, приобретая особое, романтическое звучание.

Узнав, что я еду по туристической путевке в Италию, он пришел ко мне однажды вечером, держа в руках хорошо знакомую мне коричневую папку. Я понял: принес что-то интересное. Глаза выдавали его нетерпение.

– Смотри!

Он протянул мне газетную вырезку. Это была статья из «Комсомольской правды» – «Русский из отряда «Бандьера росса».

– Ты читай, читай! – поторопил меня друг.

Автор, инженер А. Авдеев, рассказывал о посещении братских могил в Ардеатинских пещерах близ Рима. Там на саркофаге № 329 прочел он русскую фамилию: «Кулишкин Алексей». А позднее от пожилого служителя узнал историю, ставшую легендой.

Вместе с тремястами тридцатью четырьмя итальянцами Кулишкин был расстрелян фашистами в Ардеатинских пещерах.

Вот как описывал автор этот трагический момент:

«Руки Алексея были крепко стянуты за спиной. Рядом с ним стоял партизан Галафати. Кругом гремели выстрелы, Алексей повернулся и шагнул к гитлеровцам.

– Хальт!

Кулишкин изогнулся и прыгнул на автоматчика. Удар головой пришелся фашисту в живот. Немец упал и с дикими воплями покатился вниз, к провалу. Собран последние силы, Алексей прыгнул на фашиста и увлек за собой»…

– Ну, что ты скажешь? – спросил друг.

Я молчал.

– Ты же едешь в Италию. Непременно побывай в пещерах и поклонись этому саркофагу. А, может быть, тебе удастся узнать подробности из жизни Кулишкина – кто он, из каких краев, где жил до войны?..

Мы расстались… Уже перед самым моим отъездом на вокзал он позвонил мне и, волнуясь, сказал:

– Слушай, я узнал такое, такое…

Что ж, ведь он всегда что-нибудь да «узнавал такое, такое…» В другое время я обязательно выслушал бы его, наверное, пригласил бы к себе поболтать, но тут…

– Мне некогда, дружище, – сказал я. – Через час отходит поезд.

– Ну, ладно. – Он помедлил. – Езжай! А вернешься – все расскажу. И не забудь: Ардеатинские пещеры, саркофаг номер триста двадцать девять!..

В трубке щелкнуло, раздались короткие гудки…

Разве знал я, что новость, которую хотел рассказать мне друг перед моим отъездом в Италию, имела прямое отношение к событиям, которые произошли 23 марта 1944 года на одной из улиц Рима. Но я его тогда не дослушал.

…И вот мы в Италии.

Какова она, родина великого Леонардо да Винчи, бессмертного Рафаэля, божественного Данте?..

В волнении смотрим мы на воспетое тысячами поэтов ясное бирюзовое небо, наблюдаем противоречивую пестроту жизни сегодняшней Италии.

Рим!.. Когда произносишь это слово, в памяти возникает Рим эпохи цезарей, Рим первых христиан, Рим Борджиа, Рим-музей, скопивший в своих многовековых стенах великие сокровища истории и искусства, Рим Спартака и Гарибальди…

Вокруг шумел большой современный город. Полицейские на мотоциклах и автомашинах с автоматами и винтовками в руках, монахи и монахини на мотороллерах… Газетчики выкрикивают: «Унита!», «Темпе!», «Аванти!»… Детишки черные, как цыганята, грызут турецкие рожки или продают сигареты.

На улице совершается все. В железной печке готовят обед; там стирают белье; на порогах домов женщины кормят грудных детей; у магазинов толпятся американские туристы; возле газетных киосков громко болтают и смеются девушки и парни, а на скамейках, в тени тополей, дремлют безработные. Как в кино.

С огромных плакатов улыбающиеся девицы уговаривают купить кока-кола. Но мало кого интересует залежалый американский товар… Народ Италии хочет свободы и мира.

Почти на каждом доме короткая надпись: «Паче!» – «Мир!».

Приблизительно здесь находилось в древности Марсово поле…

Весь день мы бродили по Риму, осматривая его достопримечательности. К вечеру, покинув Форум, мы прошли мимо великолепной триумфальной арки Константина, воздвигнутой в память победы над Максенцием, и очутились у грандиозного памятника древнего Рима – знаменитого амфитеатра Флавиев, названного, благодаря своим колоссальным размерам, Колизеем.

Несмотря на расхищение его тесаных каменных глыб в средние века для постройки папских дворцов, Колизей и сейчас удивляет своей величиной. Вся эта почерневшая от времени масса развалин возвышается почти бесформенно и не похожа на дело рук человеческих. Мертвая громада Колизея угрюмо смотрит пустыми просветами окон. Ныне здесь обитают скорпионы, летучие мыши и молчание.

Когда входишь под арку пустынного Колизея, невольно кажется, будто вот-вот услышишь доносящиеся из обширных подземелий глухие стоны умирающих гладиаторов да рев диких зверей, выпрыгивающих из люков на арену.

Воображение рисует заполненную людьми гигантскую арену. Люди убивали друг друга, чтобы потешить сидевших на ступеньках амфитеатра пятьдесят тысяч праздных римлян. Горожане возбужденно аплодировали тому гладиатору, который получал право ступить ногой на окровавленную грудь побежденного…

Теперь же мы увидели лишь, как дерутся в пыли одичавшие кошки да туристы с ловкостью гладиаторов карабкаются вверх, чтобы проверить, действительно ли Колизей имеет пятьдесят два метра в высоту и пятьсот сорок семь метров в окружности.

Колизей был озарен лучами заходящего солнца. Оно весь день горит над «вечным городом», опаляя его древние камни. И было бы куда справедливее, если бы вместо волчицы гербом Рима стали солнце и камень.

Камень всюду. Вот Пантеон. Он вызывает чувство восхищения перед человеческим гением.

Этот храм построил консул Агриппа, друг и родственник императора Августа. Храм был воздвигнут в 67 году до нашей эры в честь Марса и Венеры, главных покровителей Рима. Позднее он был посвящен всем богам, отчего и получил название «Пантерн». Прошли тысячелетия, но и теперь поражаешься красотой и гармонией форм этого классического сооружения.

Здесь, в низкой и скромной мраморной нише под бронзовым лавровым венком, покоится прах великого художника Рафаэля ди Санти.

– Наш Рафаэль погиб от горячки в таком же возрасте, как и ваш Пушкин, – говорит гид и тут же замечает: – Они оба наши, они принадлежат всему миру – и Рафаэль, и Пушкин.

На гробнице великого художника бронзовый бюст и изящно выполненная надпись, сочиненная в латинском стиле кардиналом Бембо:

«Здесь покоится Рафаэль. При его жизни великая мать вещей боялась быть побежденной. После его смерти она поверила в свою».

Я прочитал эту надпись и вспомнил о русском партизане, погибшем здесь, на земле Рафаэля. Он, может быть, и сам не сознавал того, что защищал светлую память творца «Сикстинской мадонны» от врагов всего человечества – фашистов.

Гид, чувствовавший наше настроение, и сам воодушевился им. А надо видеть итальянца, проникнутого воодушевлением. Это целый фейерверк остроумия, восклицаний и неуловимых, как молния, жестов. За каких-нибудь полчаса мы узнали от него этапы жизни и творчества Рафаэля, биографии многих погребенных тут же выдающихся деятелей итальянской культуры, услышали о скабрезных похождениях итальянских королей…

Он устал, наш гид. И в заключение, вздохнув, с сожалением произнес:

– Это единственный древнеримский храм, целиком сохранившийся до нашего времени… Вы сегодня осмотрели развалины так называемого «вечного города». Это все, что осталось от его былого могущества. Вечного, оказывается, ничего на свете не бывает. Весы истории качнулись, и Рим, некогда могущественный и гордый, теперь покорно идет за выскочкой Вашингтоном.

Этой тирадой мы были ошеломлены. Мы даже и не предполагали, что разговор так быстро может перейти на современные темы. Но таков, видимо, темперамент итальянцев.

А гид продолжал:

– Раньше говорили, что все дороги ведут в Рим. Теперь все дороги ведут в Москву. История переменила маршрут. Но мы, итальянцы, не обижаемся. С вами, русскими, хорошо идти рука об руку. В прошлом году я был в Москве. Плакаты на стенах, газеты, радио, спектакли, песни – все говорило о мире, о труде, о дружбе между народами. Муссолини, разжигая ненависть к Советскому Союзу, вопил: «Рим или Москва?» А итальянцы сейчас говорят: «Рим и Москва!»…

Кто знает, кем был этот откровенный гид? Но чувствовалось, он говорил с нами искренне и, видимо, выражал думы и чаяния миллионов честных людей Италии…

Автобус, мягко покачиваясь на рессорах, не спеша катил по Аппиевой дороге, одной из самых древних в мире. Вдоль этой царицы дорог языческий Рим воздвиг роскошную галерею дорогих мавзолеев из мрамора и бронзы, украсил стены усыпальниц картинами лучших художников. Под землей, вдоль этой же дороги, расположены катакомбы Калисты – подземное кладбище 44 пап и 184000 древних христиан, громадное подземное кладбище, украшенное живописью, саркофагами и надписями.

Катакомбы представляют собой лабиринт узких и низких коридоров – галерей, прерываемых изредка четырехугольными или круглыми залами. Галереи эти расположены почти всегда в три-четыре ряда одна над другой. Если все их вытянуть в одну нитку, она будет длиннее самой Италии. Этот подземный город мертвых иногда наводил ужас даже на самих императоров. Нерону в ту последнюю минуту, когда его готовы были схватить заговорщики, Фоан советовал спрятаться в катакомбы, но он, содрогаясь, ответил: «Не хочу быть погребенным заживо»…

По древней Аппиевой дороге две тысячи лет назад шел легендарный Спартак со своими легионами гладиаторов. По ней двигались на подавление восставших рабов полчища Красса. Более шести тысяч крестов поставил тогда Красс вдоль своего кровавого пути. На каждом кресте – от Капуи до Рима – был распят спартаковец.

По этой же дороге спустя двадцать веков прошли немецкие фашисты.

Здесь, справа и слева от дороги, захоронены многие знаменитые римляне. Сейчас вдоль нее, в развалинах древних мавзолеев и в землянках, живут семьи бедных итальянских рабочих.

Но теперь самое памятное место на Аппиевой дороге – Ардеатинский мавзолей.

Вот и он.

Гид ведет нас в сторону от дороги, к большой скульптурной группе из белого мрамора. Это старик, мужчина средних лет и подросток, крепко скрученные веревками. Они пригнулись к земле, не в силах держаться на ногах.

– Это символ трех поколений итальянцев, сражавшихся за свободу, – поясняет нам гид. – Дальше – братская могила.

Покой героев огражден каменным парапетом, Стройные кипарисы на изгибе дороги стоят как бы в почетном карауле.

Мы подходим к огромной железобетонной плите размером в несколько сот квадратных метров и толщиной около пяти метров. Под этой бетонной массой – склеп. Гранитные стены, озаренные лампами дневного света, охраняют 335 саркофагов-гробниц, высеченных из застывшей лавы Везувия.

Медленно продвигаемся мы от одного саркофага к другим. В них останки тех, кто пал от рук гитлеровских палачей. На каждом кубе камня высечено имя погибшего. Возле усыпальниц героев на полированных гранитных глыбах всегда стоят цветочные горшочки: в склепе цветут яркие южные цветы…

Голос гида звучит глухо.

– После наступательных операций Красной Армии весной сорок третьего года активизировались и действия итальянских партизан. Командующий фашистскими войсками в Италии фельдмаршал Кессельринг принимал самые решительные меры для подавления Сопротивления.

Двадцать третьего марта сорок четвертого года во второй половине дня в Риме произошло событие, которое вызвало ужасающие репрессии немцев против населения оккупированной Италии.

Ежедневно, примерно в три часа, отряд одного из германских полицейских полков проходил по улице Разелла. В этот день партизаны, действовавшие в Риме, напали на него и разгромили. Тридцать три эсэсовца были убиты, многие ранены. Среди сражавшихся партизан был и советский моряк Алессио Кулишкин, бежавший из плена к итальянским партизанам отряда «Бандьера Росса».

Вскоре на место взрыва прибыл оберштурмбанфюрер СД Капплер, который приступил к следствию.

Тем временем о действиях партизан было доложено в ставку Гитлера. Кессельринг получил приказ немедленно взорвать все примыкающие к улице Разелла кварталы и в течение суток расстрелять по двадцать итальянцев за каждого убитого немца. Однако такая жестокость показалась страшной даже самому Кессельрингу, и он приказал: кварталы не взрывать, а расстрел произвести из расчета – десять за одного убитого.

– Пощады не давать никому! – напутствовал фельдмаршал. – Действуйте так, чтобы итальянцы никогда не посмели без подобострастной улыбки взглянуть на немца!..

Капплер, ревниво выполняя указания командующего немецким гарнизоном, быстро составил список на 280 человек, «достойных смерти». В этом грязном деле ему помогал начальник римской полиции Пьетро Карузо. В список были включены не только лица, отбывавшие длительный срок заключения, но и многие из тех, кто был арестован за партизанские действия. В список был включен и Алессио Кулишкин.

Капплер обошел тюрьму на Виа-Тассо, но не мог набрать достаточное число людей для расстрела. Поэтому он приказал дополнительно арестовать мирных жителей Рима. В конце концов было набрано 335 человек. Их бросили в тюрьму Реджина Чели. Оттуда триста тридцать четыре итальянца и Алессио Кулишкин были увезены сюда, к Ардеатинским пещерям. Здесь, на дне глубоких пещер, где некогда по преданию обитали первые христиане, их группами по пять человек ставили на колени, связывали руки за спиной и заставляли кричать «хайль Гитлер!». Но залитые кровью патриоты кричали в лицо палачам:

– Да здравствует свободная Италия!

– Смерть фашистам!

Гид продолжал свой рассказ:

– Эсэсовцы стреляли им в затылок. Автоматные очереди продолжались весь день. Алессио Кулишкин не хотел, чтобы его расстреляли в затылок и повернулся лицом к врагам. Но столько страшной ненависти было в его глазах, что эсэсовец не решился выстрелить ему в грудь. Он зашел сзади и убил Кулишкина выстрелом в затылок…

Чтобы скрыть следы кровавого преступления, эсэсовцы в тот же день подорвали Ардеатинские пещеры толовыми шашками. Трупы патриотов были завалены грудами камней и земли.

– Интересно, – сказал гид, – что за двадцать лет до этого фашисты Муссолини в этом же самом месте также производили взрывы. А было это вот по какому случаю. Любовь нашего народа к Ленину, к вашей революции была так велика, что имя Ленина можно было встретить повсюду: на стенах зданий, у подножий памятников, на трубах фабрик и заводов и даже на камнях Ардеатинских пещер. На сводах нескольких катакомб красками было написано: «Да здравствует Ленин!». Когда умер Ленин, к этим надписям было добавлено: «Ленин умер, но дело его не умрет!» Фашисты, узнав об этом, решили смыть надписи. Смыли. Однако они появлялись опять и опять. Тогда фашисты забросали гранатами те подземелья, где патриоты писали лозунги. Фашисты боялись даже имени Ленина…

Прошло несколько недель. Рано утром Первого мая родственники расстрелянных тайно водрузили над Ардеатинскими пещерами красное знамя и принесли сюда живые цветы.

После освобождения Рима от гитлеровцев – 4 июня – все пещеры были очищены, а трупы опознавались и затем с почестями укладывались в саркофаги. Трудящиеся Рима воздавали почести трагически погибшим соотечественникам.

Не обошли почестями и русского партизана. Для него тоже был высечен саркофаг из лавы Везувия.

Под гимнастеркой Алессио Кулишкина нашли небольшой кусок красного шелка от партизанского знамени. А у его товарища под подкладкой полуистлевшего пиджака был найден партийный билет Итальянской коммунистической партии. Это был Анджело Галафати, итальянский Данко, отдавший за свободу народа свое горячее сердце. Он, как и Алессио Кулишкин, как и все остальные, пал, веря в бессмертие народа.

Гид остановился у одного из саркофагов. Я склонился над плитой и прочел: «Кулишкин Алессио».

– Да, – словно прочитав мои мысли, торжественно сказал гид, – это был советский моряк. Это он двадцать третьего марта ручными гранатами громил фашистов. По древнему поверью нашего народа, когда погибнет герой, с неба падает и гаснет его звезда. Но не гаснет в народе память о герое!..

Он склонился над саркофагом и поправил букетик живых цветов. Нас глубоко тронуло это внимание к памяти советского человека, погибшего вдали от Родины. Чьи добрые руки принесли цветы на могилу русского человека?..

Все стояли взволнованные, притихшие… Человека можно силой оторвать от родной земли, но нельзя выбить из его рук оружия, если он настоящий патриот своей Родины.

Этому русскому человеку было суждено умереть за свою Отчизны в далекой Италии. Его саркофаг – памятник великой доблести русского солдата, оросившего своей кровью землю чужбины.

Кто он, этот Алексей Кулишкин, нашедший вечное успокоение у стен Рима? Откуда родом? Как сюда попал? Есть ли у него семья, родители, и знают ли они о его могиле? Кто ответит мне на все эти вопросы?

Молчал холодный камень саркофага. Гид на мои вопросы лишь смущенно разводил руками. Он знал только одно: русский моряк доблестно сражался в рядах итальянского Сопротивления и итальянский народ увековечил его имя вместе с именами своих верных сынов.

Заходило солнце. Закатными лучами оно осветило поле, уже забывшее о войне, мавзолей, украшенный венками цветов и букетами роз.

Удивительное известие

Я снова на родном Урале. Друзья, знакомые забрасывают меня вопросами, они хотят знать обо всем, что я увидел в далекой стране. И как о самом важном, самом дорогом впечатлении поездки я рассказываю им о русском моряке Алексее Кулишкине.

Сам я очень заинтересовался судьбой Кулишкина и решил узнать о нем все возможное.

Так начались мои поиски. Начал я с изучения истории итальянского Сопротивления. Прочитывал каждый очерк туристов, побывавших в Италии, выспрашивал о Кулишкине у советских воинов, попавших волею судьбы в Италию. Потом написал письмо в Центральный архив Военно-Морского Флота, в отдел кадров Министерства обороны и другие организации, где, по моим предположениям, могли кое-что знать о Кулишкине. Начались поиски родственников Алексея, друзей, вместе воевавших в Италии…

Как-то у меня собрались приятели. Пришел и мой друг-инженер, который, кстати говоря, не меньше меня интересовался судьбой Кулишкина и тоже вел поиски, связанные с этим именем.

Рассказывая о посещении памятника-мавзолея, где похоронены жертвы фашистов, я заметил на Лице друга ироническую улыбку. Сбивая с папиросы пепел, не поднимая глаз, он спокойно переспросил:

– Значит, похоронили итальянцы Алессио Кулишкина?

– Да, я видел его саркофаг.

– А если я тебе скажу, что Кулишкин жив, здоров, имеет семью?

Теперь все смотрели уже на него. У всех – вытянутые физиономии.

– Да, да! Он жив, в полном здравии, и ты его Хоть завтра можешь увидеть! – воскликнул мой друг.

И тут все накинулись на него с вопросами.

– Тихо, тихо! – поднимая руки, смеясь, сказал Он. – Расскажу все по порядку. Все, что знаю.

И он коротко рассказал, где живет и работает бывший моряк с эсминца «Сильный», участник партизанского движения в Италии Алексей Афанасьевич Кулишкин.

– Кстати, если уж быть точным, – добавил он, – то надо знать, что настоящая фамилия его не Кулишкин, а Кубышкин. Латинские «1» – л и «b» – б можно легко спутать, а буквы «ы» в латинском алфавите вообще нет и ее пишут как «и». Вот и получился на итальянском языке вместо Кубышкина – «Кулишкин». Вот оно, оказывается, в чем дело!

– Чудеса! – произнес кто-то.

Я сказал:

– Не поверю до тех пор, пока сам не увижу его.

– Что же, это резонно, – ответил мой друг. – И я тебе говорю: хоть завтра… Идет?

– Идет!

На следующий день мы поехали в город Березовский, что в нескольких километрах от Свердловска, почти его пригород. Нашли нужный дом. Постучали.

Дверь открыл высокий плотный мужчина. Из-под крутых, нависших бровей глядят спокойные внимательные глаза.

– Извините, вы Алексей Кулишкин!.. виноват, товарищ Кубышкин? – Я пристально смотрю на него.

Крутые брови чуть-чуть вздрогнули. Глаза из-под густых ресниц смотрят прямо, не мигая.

– Проходите, – проговорил он вместо ответа.

Чистые уютные комнаты. Простая добротная мебель. Полки с книгами. Телевизор. В детском уголке – игрушки, куклы, разноцветные мячи. На полу – ковровые дорожки. На стене фотографии: чьи-то портреты, красивая вилла в кипарисах, горы…

Хозяин знакомит нас с супругой, моложавой, очень привлекательной женщиной с маленькими хрупкими руками.

– Проходите, проходите, – мелодичным негромким голосом приглашает она. – Мы всегда рады гостям. Садитесь, располагайтесь удобнее. А я пойду на кухню, чай приготовлю.

– Так вас интересует Кулишкин? – переспросил хозяин дома.

Мы показали ему фотографии: Ардеатинский мавзолей, саркофаги, портрет Анатолия Тарасенко, расстрел Пьетро Карузо. Он внимательно рассматривал каждую и часто морщил лоб. Чувствовалось: каждая фотография – целая страница из его жизни.

Потом, снова разглядывая первую фотографию, он тихо спросил:

– Значит, это мой саркофаг?

– В мире много разных тайн, – ответили мы. – К ним прибавилась еще одна – на сей раз тайна римского саркофага. С вашей помощью мы начнем ее распутывать.

– Вспоминаю, о саркофаге мне писал как-то из Киева мой друг Алексей Бессонный. Он был в подполье нашим связным. Хорошо знает итальянцев, переписывается с ними. Среди русских партизан был известен как Бессонный, а итальянцы называли его Алессио. – Алексей Афанасьевич смущенно вздохнул. – Нескладно как-то получилось… Там я мертвый, тут я живой. – Он улыбнулся, но его темно-карие, глубоко сидящие глаза оставались строгими и немного печальными.

– Как же это могло произойти? – спросил я.

– В двух словах об этом не расскажешь, – задумчиво проговорил он. – Длинная история. Ну, раз уж вы приехали ко мне – расскажу…

Он помолчал, повернул к себе широкие ладони, разглядывая на левой руке чуть изогнутую «линию счастья». Она была длинная. А вот и «линия жизни». Еще мальчишкой Алексей решил сам продолжить ее. Помогла в этом отцовская бритва. Кубышкин усмехнулся, приподнял голову, задумчиво посмотрел в окно…

Заживо погребенный

Это было на Волховском направлении. Отброшенные назад горсткой балтийских моряков, фашисты окопались в густом перелеске в километре от линии обороны. Собственно, линии обороны как таковой здесь не было. Рота матросов, занявшая выгодную высоту, врезалась клином в позиции немцев, не давая им сомкнуть кольцо.

Каждый день фашистские танки утюжили окопы, автоматчики поливали огнем, но балтийцы яростно отбивались.

Пулемет Алексея Кубышкина не знал отдыха. Кругом взлетали черные фонтаны разрывов. Алексей плотнее прижимался к земле. Пальцы срослись с рукояткой пулемета. Тельняшка потемнела, волосы слипшимися прядями лежали на потном лбу. Во рту пересохло, мучительно хотелось пить.

Но вот обстрел прекратился. Похоже было, наступила передышка. Алексей медленно поднялся, подошел к фляге с водой. Рядом лежал стальной стакан снаряда, еще дымившийся от взрыва. Алексей наступил на него и через подошву ботинка почувствовал теплоту. У него была своя примета: если наступить ногой на горячий стакан снаряда, то станешь равнодушным к огню противника. Он так уверил себя в этом, что нарочно дольше задержал ногу на горячем металле.

Новая атака немцев быстро вернула его к пулемету. Алексей нажал гашетку. Он видел в прорезь прицела только зеленые мундиры, видел, как враги падали, словно трава, под взмахами острой косы; другие, бросая оружие, бежали, поднимая полы шинелей. Снова атака отбита!.. Алексей посмотрел на вражеские трупы и усмехнулся: «Для всех хватит наших пуль».

Самым приметным ориентиром был у него сгоревший немецкий танк с выцветшим белым крестом на ржавой броне и сухим бурьяном, запутавшимся в его порванных гусеницах. Его подбил товарищ Алексея – Иван Петров. Уж очень приятно было смотреть на этот подбитый танк. Танк, прошедший, быть может, все дороги Европы и принесший людям неисчислимые страдания и горе. Танк, расстреливавший из своих смертоносных орудий невинных людей, подминавший под свои гусеницы раненых солдат, разрушавший мирные города и села. Танк, пришедший теперь в Россию, чтобы повторить здесь все сначала. Танк, рвущийся к сердцу России – Москве, чтобы пройти по Красной площади под ликующе-истерические выкрики Гитлера…

И вот теперь лежит он в заросшей бурьяном канаве, беспомощно уткнув в землю орудийный ствол.

Пройдут, быть может, долгие годы, прежде чем советские люди, вышвырнув со своей земли немецкие орды, дойдут и до этой развалины и скинут ее с дороги как ненужную рухлядь. А пока что осенние дожди промывают изуродованные русскими снарядами стальные бока.

Но вот наступило долгое тревожное затишье. На небе сверкали звезды, вяло светила молодая луна. Степенно и неторопливо шествовала она по чистому небосводу. От редкого голого кустарника протягивались неподвижные немые тени. Пруд в долине спал, спали деревья и птицы, и повсюду Царила глубокая, невозмутимая тишина…

«Как на кладбище, – подумал Алексей, – а я один на скате высоты… Ленинград там, за лесом…»

Со сжатыми от волнения губами лежал он у пулемета и пристально вглядывался в темноту. Веки на его усталом лице припухли, отяжелели: видно, Давно потерял он счет бессонным ночам. Никаких признаков приближения немцев. Откатились назад. Молчат. Алексей ощущал неясную тревогу…

Где-то вдалеке ухали пушки. Но разрывов снарядов не было слышно. Советская артиллерия била по какому-то далекому объекту.

Высоко в небе вели свой древний, нескончаемый разговор трепетно горящие звезды. И мысли, такие же высокие и ясные, как звезды в небе, охватили Алексея. Он вспомнил рассказы отца. Его отец вот так же лежал за пулеметом под Псковом в феврале 1918 года, когда на весь мир прозвучали слова родного Ильича: «Социалистическое Отечество в опасности!». И так же, как сейчас, в нескольких сотнях метров, в окопах слышалась чужая немецкая речь.

Потом Алексей вспомнил, как в тридцатом году он вместе с матерью покупал в магазине пионерский галстук. На другой день после уроков Алексей вместе с другими читал торжественное обещание. Волнение, гордое сознание того, что он становится частицей чего-то светлого, большого и радостного, охватившие его тогда, никогда не забудутся, не потускнеют.

– Я, юный пионер… – повторял он громко, громче соседей, чтобы они поняли, что Алексей сам знает все слова присяги.

Когда Алексей пришел домой, отец обнял его и сказал:

– Дай руку, товарищ пионер! Поздравляю тебя!

В первый раз они пожали друг другу руки.

Сейчас, вспоминая прошлое, Алексей невольно посмотрел на правую ладонь. Казалось, до сих пор она хранит тепло большой и крепкой, дружеской отцовской руки. Такие же крепкие были и его слова: «Как бы ни было трудно, всегда иди навстречу жизни»…

Отец часто брал Алексея с собой на охоту. Алеша же не столько увлекался охотой, сколько любил смотреть на журавлиные стаи в прозрачном небе, на первые зеленые побеги орловских лесов.

Перед утром поднялся ветер. Он вытеснял с неба легкие пушистые облака, гнал на их место тяжелые, набухшие влагой, низкие черно-синие тучи, а сам становился резким, порывистым. Воздух наполнялся горьковатым ароматом полыни, прелой землей и едва уловимым запахом придорожных трав.

Шумела и волновалась под ветром неубранная пшеница. Все это пахло мценской осенью, домом, родимой землей.

Порывы ветра злобно рвали тоненькие засохшие ветки низкого кустарника. Иногда, оторвав от ветки желтый сморщенный лист, с остервенением кружили его в воздухе и бросали на землю. Один листок с лету прилип к давно не бритой щеке Алексея.

По какому-то непонятному признаку Алексей сразу установил, что это березовый лист. Дома у них росли три березы. Старые. Наверное, столетние. На одной осталась метка: «Маша+Алеша=любовь». Вернется ли он вновь в свои родные места?..

Тусклые утренние звезды, косматые обрывки туч, свежий осенний воздух – все это напоминало Алексею далекое счастливое время…

Задолго до ухода в армию он познакомился с молоденькой учительницей Машей. Ей было тогда двадцать лет. Алексей никогда в жизни не видел более красивой девушки. Она отличалась той красотой, которая с годами еще более развивается и расцветает; в тридцать лет она будет красивее, чем в двадцать. Каштановые вьющиеся волосы окаймляли ее нежное, всегда оживленное улыбкой лицо, темно-голубые глаза смотрели открыто и весело.

Они часто встречались на окраине города, где меж мшистых камней шумела небольшая речка. В одном месте стояла береза «Лебедь» со стволом, изогнутым наподобие птичьей шеи. Царство сучьев и веток вверху рассыпалось дождем листьев. Береза, казалось, не из земли поднималась, а на крыльях неслась к небу.

Рядом росли два дуба. Каждому из них было по нескольку сотен лет. Стволы их были закованы в толстые кольчуги и со стороны севера подернуты легкой паутиной мха. В густой и размашистой тени этих трех деревьев и любили они проводить вечера.

Теперь все это осталось далеко-далеко позади.

Не так мечтал Алексей Кубышкин встретить праздник 7 ноября 1941 года! Окончив с отличием военно-морскую электромеханическую школу имени Железнякова в Кронштадте и получив звание корабельного дизелиста, Алексей, полный радужных надежд, собирался посвятить себя морской службе. Он был зачислен в команду миноносца «Сильный».

Заглянем в историю. 27 марта 1904 года миноносец «Сильный» из состава Тихоокеанской эскадры одержал победу в неравном бою с четырьмя японскими миноносцами: два из них были выведены из строя, другие два, получив повреждения, возвратились в свою гавань.

В честь этого славного корабля русского флота и был назван советский миноносец «Сильный», спущенный на воду 7 ноября 1938 года, в день 21-й годовщины Великого Октября. На этом корабле и застала Кубышкина война.

Миноносец «Сильный» участвовал в боях при защите Ленинграда и неоднократно выходил на поддержку флангов армии, действовавшей на Карельском перешейке.

Многие матросы и командиры добровольно уходили с корабля на сухопутный фронт, в морские бригады. Так ушел однажды вместе с друзьями и Алексей Кубышкин. В составе Седьмой морской бригады он был переброшен на защиту Ленинграда. После одного из ожесточенных боев, контуженный, попал в госпиталь. Поправившись, снова пошел на фронт, в Шестую морскую бригаду, действовавшую на Волховском направлении. И вот теперь опять лежит за пулеметом…

Немцы перенесли артиллерийский огонь дальше, за высоту, их пехота уже не раз поднималась в решительную атаку, и Кубышкин пулеметным огнем прикрывал отход своих цепей. Он слышал, как в клубах черного дыма, медленно ползущих вдоль склона холма, неистово трещали немецкие автоматы. Сколько раз уже бой доходил до рукопашной!..

Утром на востоке слабо побледнело небо. Позиции немцев стали видны отчетливее. И все-таки никакого движения там не чувствовалось. Странно. Необъяснимо. Воцарилась та сомнительная тишина, которая порой изматывает солдат не меньше, чем бой.

На пепельном горизонте закружились облака. С долины подул ветер, и низко к земле прильнули травы.

Проснулся Алексей от того, что услышал приближающийся вой моторов. Заслоняя небо, с ревом метнулись самолеты с черно-желтыми крестами на крыльях. Их острые носы озарялись вспышками выстрелов.

Отчаявшись сломить сопротивление матросов пехотой и танками, немцы бросили на моряков авиацию.

И вздрогнула земля! Одна за другой на высоту падали бомбы. Фонтаны земли и камней взлетали в воздух.

Взорвавшаяся неподалеку от пулеметной точки бомба завалила Алексея землей. Скорчившись, закрыв ладонями голову, вздрагивая всем телом, он лежал, чувствуя, что силы оставляют его, а сердце вот-вот разорвется.

Резкая боль и навалившаяся сверху земля не давали пошевелиться. Хотелось кричать. По ослабевшему телу пробежала дрожь…

Так Алексей Кубышкин впервые был похоронен заживо.

…В сентябре 1944 года мать Кубышкина, Вера Петровна, получила извещение за № 4798, из которого узнала, что ее сын Алексей погиб в ноябре 1941 года…

Эту похоронную, облитую скорбными материнскими слезами, этот небольшой клочок бумаги – последнюю весточку о ее сыне – Вера Петровна бережно положила в комод. Она не надеялась на воскресение своего сына. Она считала, что этого не может случиться.

Через несколько дней Вера Петровна купила букетик цветов и отправилась на местное кладбище, где были похоронены советские войны, умершие от ран в госпитале. Она нашла могилу какого-то неведомого ей солдата и села возле нее. «Вот такая же могилка где-нибудь и у моего Алеши»…

С этого времени Вера Петровна часто приходила на могилу неизвестного солдата и клала на нее букеты цветов. И это утешало ее. Она чувствовала, что нужна еще людям, даже умершим! Она должна чтить их память, их подвиги и их геройскую смерть.

Шло время. Продолжалась война. Как-то на кладбище, когда Вера Петровна по обыкновению В задумчивости сидела возле могилы, подошла старушка с костылем и сочувственно вздохнула:

– Сын?..

Вера Петровна на минуту смешалась, потом что-то подсказало ей твердый ответ.

– Да. Сын, – тихо ответила она и даже сама почти поверила в то, что говорила.

Пусть кто-то другой лежит в этой могиле, но ведь, может быть, мать этого солдата так же вот ходит на чью-нибудь неизвестную могилу и кладет цветы. Может быть, и на могиле Алеши лежат свежие цветы!.. Одно горе теперь у всех матерей, потерявших своих сынов…

Как же это ты, матрос?!

Алексей не слышал, как прекратилась бомбардировка с воздуха, как началась артподготовка. Он не чувствовал стонов земли, раздираемой разрывами снарядов, не знал, что фашистская пехота лавиной бросилась на высоту.

Медленно возвращалось сознание. Алексей шевельнулся. Вдруг кто-то с силой потянул его за ноги. Как сквозь сон, он услышал немецкую речь.

– О-о! Русише матрос!

Алексей взглянул и обомлел: зеленые шинели, щетинистые лица, каски с имперским орлом. Фашисты!

Светило солнце, на веточках кустарника каплями собирался растаявший иней и звонко падал вниз, и от этого похоже было, что стоит не ноябрь, а ранняя весна.

Алексея пинками подняли на ноги. И тут же с жадностью и остервенением начали обыскивать. Сняли часы, взяли деньги и вещевой мешок. Нашли фотокарточку Маши. Цинично смеялись, а потом разорвали и пустили клочки по ветру.

Минутным взглядом обвел Алексей солдат, направивших на него дула своих автоматов. И резкая, как ожог, мысль пронзила сознание: «В плену!». Алексей вздрогнул, побледнел. Все смешалось и поплыло в красном дрожащем тумане… Глубоко, в самых темных уголках души, куда едва проникало сознание, чувствовалось, что навсегда что-то умерло и уже начинается новое, неизбежное и мучительное.

Мысль, что он, советский моряк, находится в плену, наполнила его сердце яростью. Если бы это был сон, от которого можно избавиться, открыв глаза! Он, всегда веривший, что будет драться и побеждать, оставаясь неуязвимым, стоит под дулами автоматов! Алексею вдруг стало жарко. Он бросил отчаянный взгляд в сторону востока, словно ожидал помощи от отступающих товарищей.

Подталкиваемый дулами автоматов, он с трудом сделал первые шаги. Припекало солнце, чуть ощутимый ветерок приглаживал взъерошенные волосы, а в посветлевшем небе неторопливо плыло одинокое облачко, плыло в обратную сторону, туда, в родные края…

Покачиваясь от слабости, Алексей мелко шагал впереди немцев. Идти было больно, Алексей морщился, но старался не показать слабости. Раза два он останавливался, но конвоиры что-то кричали ему, подталкивая в спину, и приходилось опять идти.

В голове сумбурно вспыхивали мысли. Они были коротки, как блеск падающих звезд: «Бежать! Бежать!.. Но бежать сейчас – значит, смерть! Смерть!»

– Шнель, шнель, – то и дело покрикивал один из конвойных, беспокойно оглядываясь.

«Ишь, все же трусят гады, – подумал Кубышкин, – все время оглядываются, как разбойники»…

Через час Алексея привели в какую-то деревню. Остановились возле ящиков из-под снарядов. В душе у него был такой же холод, как в промерзшей каменной стене, на которую он опирался плечом. Один из конвоиров ушел в избу. За старым плетнем стояли женщины и ребятишки, они читали свежее объявление:

«Жалобы гражданского населения на немецких солдат НЕ ПРИНИМАЮТСЯ!

Еврейскому населению НЕМЕДЛЕННО пройти регистрацию!

За каждого убитого немца БУДУТ РАССТРЕЛИВАТЬСЯ 10 заложников»…

– Касатик, – зашептала старушка, повязанная шалью, – ты чей будешь?

Кубышкин не ответил, только нахмурил тяжелые брови.

Он перебирал в памяти события последних дней. Перед ним оживали картины тяжелых боев. В десятый, в сотый раз Алексей задавал себе вопрос: выполнил ли он свой долг перед Родиной?

– Ох-хо-хо, – вздохнула старушка, – каково-то там твоей матери!

– И долго ли так будет? – заговорила вторая женщина. – Живем, как в яме, света белого не видим. – А эти… – она кивнула в сторону немцев, – села жгут, хлеб отбирают, людей куда-то увозят.

Мрачно и тяжело висели тучи над деревней.

– Тише, тише, – зашептали женщины, – конвойные идут.

Один из фашистов с минуту смотрел на Алексея круглыми зеленоватыми глазами, потом приподнял автомат и, ни слова не говоря, толкнул его стволом в плечо. Алексей качнулся, ступил неосторожно на раненую ногу и стиснул зубы от боли.

Его повели дальше. Женщины подбегали, совали куски хлеба, но фашисты кричали: «Цурюк, цурюк!» Один какой-то осмелевший мальчишка все же отважился и бросил пачку сигарет. К нему тут же подскочил дюжий фашист и автоматом ударил в спину. Тяжело охнув, мальчишка упал на дорогу.

– Вы ответите за это! – крикнул Алексей. Здоровенный фашист ударил его автоматом по голове.

– Ба-атюшки! – закричала одна из старушек. – Внучонка паршивый фашист убил! – Она склонилась над мальчишкой, по ее иссохшим щекам бежали скупые слезы.

«Вот он, мой народ… – думал Алексей, – а я? Бреду в плен… Может быть, они смотрят сейчас на меня и в душе укоряют: «Как же это ты, матрос, в плен попался!..»

В фашистском аду

Временный лагерь для военнопленных, куда доставили Алексея, размещался в бывших кавалерийских конюшнях, обнесенных рядами колючей проволоки. По углам стояли вышки с пулеметами и прожекторами. Между рядами проволоки бегали осатанелые овчарки. Ими травили пленных.

Здесь могли выжить немногие. Каждые сутки умирало 200 – 250 человек. С утра до вечера в ямы, выкопанные военнопленными, сбрасывали тела замученных, умерших от голода и болезней людей. Трупы валялись и вокруг лагеря. Несколько черных скрюченных фигур повисло на проволочном заграждении. Над бараками стлался тяжелый трупный запах.

У ворот лагеря на красной кирпичной стене комендатуры висела большая карта. Зловещие черные стрелы, указывающие продвижение гитлеровских армий, рассекли Москву и Ленинград. Проходя мимо, Кубышкин глянул на карту, скривился в недоброй усмешке: «Не говори гоп, пока не перескочишь»… Но на душе было тяжело.

Его втолкнули в низкий и мрачный барак. Грязные стены вдоль и поперек были испещрены надписями: «Здесь ожидал своей казни майор Степанов», «Умрем, но не покоримся!», «За Родину, за партию – вперед!»…

Лежа на грязной сырой соломе, Алексей то впадал в забытье, то приходил в сознание. В бредовом тумане кто-то развертывал перед ним огромный, бесконечный лист бумаги, на котором сцена за сценой изображена была его жизнь. Усилием воли он старался отогнать от себя эти картины, но лишь закрывал глаза – они снова плыли перед ним и плыли… Проплывали повитые мутноватой пеленой родные орловские тенистые леса… отцовская семья, большая и дружная… товарищи по детским играм… Откуда-то возникли заводские ребята, зашумели – посылать ли Алеху Кубышкина учиться во флотскую электромеханическую школу, и вдруг окружили его лица моряков-балтийцев, и сам он – словно бы Алексей смотрел со стороны – сам он среди них, в перерыв между боями беседует с ротой, – агитатор… А потом опять тяжелое, глухое забытье.

Очнулся – в лагере не смолкали шум, возня, крики, стоны раненых. В полутьме сновали немецкие солдаты, надменные и грубые. Многие из них напевали. Им это нравилось – напевать среди умирающих. Что-то дикое, варварское, страшно тоскливое навалилось на Кубышкина. Он заткнул уши и опрокинулся навзничь, подложив под голову березовое полено.

А над лагерем стояла светлая осенняя ночь, на холодном небе без облаков перемигивались звезды, от небольшой речки тянуло прохладой…

Так началась вторая жизнь Алексея Кубышкина.

Эта жизнь была похожа на бредовый кошмар.

«Бежать! Во что бы то ни стало! Бежать и снова в бой!»

Только эта упрямая, не покидавшая Кубышкина мысль давала ему силы, чтобы жить.

От голода, холода и побоев люди с каждым днем теряли силы и умирали. Тысячи пленных лежали прямо на холодной земле. На них кишели скопища паразитов. Стаи голодных крыс нападали на ослабевших.

Лагерь был превращен в гигантскую камеру пыток и страданий. Попадая сюда, человек терял имя и получал номер.

У слабых опускались руки, сильные боролись…

Когда военнопленных выгоняли из конюшен получать отваренные капустные листы и кусочек хлеба, в котором торчали древесные опилки, многие не могли дойти до кухни. Фашист толстый, как пивовар, смеясь, гремел черпаком.

– Кушай, русс швайн! Суп гут, – приговаривал он и разливал вонючую баланду.

Ему подставляли кто котелок, кто каску, а кто и… ботинок.

Суточный рацион состоял из двухсот граммов суррогатного хлеба (мякина и древесные опилки) и котелка жидкости.

Получившие свою долю сидели поодиночке и группами на холодной земле хмурые, молчаливые и торопливо и жадно хлебали деревянными ложками.

Пленных трудно было принять за бывших солдат и офицеров. Они походили на толпу переселенцев на этапе. На головах у одних старые шапки, у других пилотки, на плечах – грязные порванные шинели, куртки, бушлаты. Обувь имела еще более разнообразный и случайный вид.

Ударили морозы, и полураздетые, изможденные люди коченели по ночам на нарах. Каждое утро вереницы телег, нагруженных трупами, медленно двигались от лагеря к траншеям. Скрипучие колеса проваливались в колдобины, и тогда мертвые вываливались на землю. Телеги тащили пленные, и если кто-нибудь из них падал от усталости, стражники тут же расстреливали его и приказывали класть на телегу.

Алексею не раз приходилось впрягаться в телегу. Его спасали молодость и сила. Казалось ему, что мертвые шепчут: «Помните нас, отомстите за наши страдания, слезы и кровь. Сделайте все, чтобы никогда на земле не повторилось это»…

Лагерная жизнь становилась все невыносимей.

Пленный должен был начисто забыть о своем человеческом достоинстве. Ему разрешалось помнить лишь порядковый номер, намалеванный несмываемой краской на рваной одежде.

Всех заключенных заставляли на верхнюю арестантскую куртку нашивать белый матерчатый лоскут, а поперек него, в зависимости от определенной фашистами степени виновности, одну, две или три синие нашивки. На голове выстригали волосы – примета.

Однажды Алексей опоздал в строй. За это его заставили «танцевать жабку». Нужно было присесть, вытянуть вперед руки и в таком положении прыгать.

Сзади шли охранники и били дубинками.

Алексей несколько раз падал в изнеможении. Его поднимали и снова заставляли прыгать. Он еле передвигал отекшие, истертые ноги, а позвоночник будто был налит свинцом.

«Неужели конец?» – пронеслось в голове, но тут же Алексей наполнился яростной решимостью: «Нет у вас, у фашистов, таких сил, чтобы вышибить матросскую душу. Выдюжу!»…

Главным было – не сломиться духовно, не утратить воли к жизни, не оказаться в одиночестве. Советские люди при малейшей возможности старались помогать друг другу. Лишний черпак баланды или кусочек эрзац-хлеба, пара пригодного белья, просто подбадривающее слово были иногда решающими в борьбе с отчаянием. Взаимная выручка и вера в победу давали силы, чтобы пережить самые тяжелые испытания.

Часто военнопленные вообще не получали пищи и воды.

– Проживете на подножном корму! – кричали фашисты.

«Нужно выжить, нужно выжить, – думал Алексей. – Нужно пройти через весь этот кошмар. Но если выживу, все припомню. Надо помнить. Надо рассказать об этом молодым, чтобы они знали, какой дорогой ценой добывали победу их отцы и старшие братья».

В конце ноября 1941 года наиболее выносливых посадили на товарные платформы, обтянутые колючей проволокой. Повезли в Псков.

Было очень холодно. Состав еле тащился. Пленные стояли, прижавшись друг к другу спинами, плечами, пытаясь согреться. Те, кто не мог стоять, падали.

Одним из первых упал Алексей. Силы оставили его. Ослабевший после ранения и контузии, он лежал на холодной платформе, закрыв глаза. Подумал:

«Неужели так и замерзну?»

А пленные продолжали падать на платформу. Алексея почти завалило телами, он с трудом дышал. Зато стало теплее.

Когда, наконец, состав прибыл, Кубышкин еле выбрался из-под груды тел. Более двух третей пленных дорогой замерзло, их трупы погрузили на платформы и увезли за город.

В псковском стационарном лагере «Кресты» Алексей был определен пилить дрова для квартир эсэсовцев.

Здесь было то же: пленных пороли, морозили, за каждое слово, сказанное против фашизма, вешали, стволами автоматов выбивали зубы, заковывали в цепи и кандалы.

Фашисты умели выбирать палачей. Они изощрялись друг перед другом в пытках. Многие пленные не выдерживали и сами искали смерти: одни бросались на эсэсовцев, зная, что тут же последует автоматная очередь, другие – на колючую проволоку, под ток. С проволоки сыпались искры.

Раз в неделю в лагере проходила «чистка»: вооруженные автоматами эсэсовцы врывались в помещения и, шныряя между нарами, кричали:

– Кто есть комиссар?

Пленные молчали.

– Кто есть комиссар? – надрывались фашисты.

Не получив ответа, они набрасывались на «подозрительных» и выталкивали их автоматами во двор. Потом увозили на край оврага – расстреливать.

Однажды вечером, когда мутное зимнее небо окрасилось на горизонте бледной полоской зари, двое эсэсовцев вывели из лагеря Алексея и еще четырех заключенных. Их повели куда-то в сторону леса.

В прозрачном морозном воздухе пахло дымом и гарью. Все дома были сожжены или разрушены. Повсюду валялись обгорелые доски, бревна, битый кирпич, оконные рамы, поломанная мебель, немецкие каски со вмятинами на боку. Вокруг – ни души. Только где-то голосисто тявкала собака, да воробей, выпорхнув из пробоины в стене, встревоженно чирикая, уселся на надломленной ветке обгоревшей осины.

Испачканное запекшейся кровью лицо Алексея распухло и налилось сине-багровыми подтеками. Он был без шапки, чуть подросшие волосы рассыпались и серебрились инеем, темнели впалые щеки.

Алексей искоса посматривал на эсэсовцев. Они, ссорясь из-за чего-то, отстали шагов на пятнадцать.

Вокруг лежал глубокий почерневший снег. «Бежать… бежать», – металась дерзкая мысль.

За поворотом показалась белая каменная ограда кладбища. Незаметными для немцев жестами Алексей просигналил товарищам, что нужно бежать.

Как только они приблизились ко кладбищу, все разом метнулись в стороны. Алексей одним прыжком перемахнул через ограду и скрылся среди белых, запорошенных снегом крестов.

Он мчался, почти не слыша треска выстрелов. Их заглушал стук бешено бьющегося сердца. Откуда-то сзади неслись злобные выкрики конвоиров, звериное «Хальт!». От усталости и морозного воздуха перехватывало дыхание. В ушах звенело…

Только не останавливаться, только вперед…

Автоматные очереди наконец стихли… Свобода! Свобода!.. – стучало в висках. По лицу и рукам текли струйки крови. Но боли от царапин он не чувствовал.

В березнике Алексей остановился, жадно хватая студеный воздух открытым ртом. Белые, точно обсахаренные деревья замерли в ночной тишине.

«Я на свободе? – подумал Алексей и горько усмехнулся: – Что же это за свобода? Свобода для того, чтобы закоченеть на морозе? Где наши?… Они далеко. Куда идти? Как спастись от мороза?».

Неизвестно, сколько простоял он. Может быть, час, а может, два. Бледный, выкованный из мутноватого серебра месяц повис над ним грустно и одиноко…

Нежданный друг

В полночь совсем окоченевший Алексей выполз на опушку соснового леса и увидел в долине деревню. Ее окаймляли стайки берез. Стволы их белели, как саваны. Ветер посвистывал меж деревьев, а Алексею чудилось, будто слышатся стоны…

Вблизи протекала река. Над извилистыми ее берегами поднимался туман.

«Скорее к теплу, иначе – смерть».

Не раздумывая, Алексей побежал к деревне. Он постучал в окно крайнего дома. Открылась дверь, и на пороге выросли… два немецких солдата. – Русс партизан? – воскликнули они одновременно, ошеломленные его появлением.

Алексей не ответил. Он растирал окоченевшие ноги.

– Партизан, партизан! – обрадованно закричали они.

Приплясывая, один из них обвел рукой вокруг шеи Алексея.

– Виселица, гут! – гоготал он.

Из-за стола поднялся седой оберфельдфебель, на ломаном русском языке спросил:

– Ти бежаль?

– Нет, – Кубышкин мотнул головой. – Отстал я. Рубили дрова в лесу, я пошел в деревню попросить хлеба. А машина уехала.

– Хлеб? Вот. – Оберфельдфебель подошел к столу, взял кусок хлеба и протянул Кубышкину.

Пока Алексей жадно ел, немцы начали спор между собой: видно, о том, сейчас расстрелять русского или позже, завтра.

Маленький рыжеволосый солдат с холодными мутными глазами все хватался за автомат. Второй – высокий, с резко очерченным лицом – что-то горячо доказывал рыжеволосому и отводил дуло автомата. Наконец, видимо, решили – пока не расстреливать. Связали Алексею руки и ноги и затолкнули его под широкую лавку.

Спал Алексей тревожно, метался, вскрикивал, просыпался. Голова разламывалась, тело горело, будто опаленное огнем. Наутро он еле поднялся. Силы ни в руках, ни в ногах не было.

Уже занялся рассвет, когда, в деревню пришли две автомашины с военнопленными, приехавшими за дровами. Алексея как раз выводили из дома. Старший охранник, выходя из кабины, узнал Алексея. Он о чем-то договаривался с немцами, потом показал Алексею на машину:

– Шнель!

Алексей залез в кузов и приготовился к самому худшему. Но не успел взреветь мотор, как кто-то крикнул:

– Воздух!

– Наши! – закричал Алексей и вслед за всеми выскочил из машины.

И началось то, чего так долго ждали пленные. Советские бомбардировщики делали один заход за другим.

– Так их, так гадов! – шептал Алексей, прижимаясь щекой к холодной земле.

Возвращаясь в лагерь, Кубышкин всю дорогу думал о том, почему так терпимо обошелся с ним старший охранник. Он догадывался тогда, что это не просто случай, удача, здесь нечто большее… Но что?..

В лагерь Алексея привезли совершенно больного. Он с трудом влез на верхние нары и обессиленно повалился на соломенную подстилку.

Дни шли, а Кубышкину становилось все хуже. Заглядывал в барак лекарь.

– Русс! – кричал он. – Вонючая свинья! Встать! – Давал какие-то таблетки, но они не помогали.

Алексей уже не мог подниматься с нар. Подстилка гнила под ним, лицо ссохлось, обросло щетиной, глаза совсем ушли под лоб.

И опять случилось нечто, взволновавшее Алексея и поначалу заставившее его насторожиться.

Однажды, когда пленных угнали на работу, в барак пришел водопроводчик, немецкий солдат. Голубоглазый блондин с коротко подстриженными усиками. Брови тонкие, прямые. На вид – безобидный и веселый, даже подморгнул Алексею и негромко засмеялся. Нары кругом были пусты.

– Где тут труба протекает? – спросил солдат.

– Не знаю, – Алексей с трудом повернул голову, попросил пить.

Солдат принес воды, подождал, когда Алексей напьется. Затем сказал спокойным, участливым тоном:

– Русский? Я тебя раньше не видел, Где поймали?

– Тут, близко. – Алексей отвечал с трудом.

– Давно болеешь?

Алексей лишь прикрыл глаза ресницами.

– Меня зовут Език Вагнер. Я поляк, запомни, – сказал солдат.

Не по своей воле отправился он воевать в снежные русские степи. И если уж пошло на откровенность, то он любит русских и ненавидит немцев.

– Ленин. Рот фронт, геноссе! – сказал Вагнер и, сняв с головы каску, плюнул на имперского орла.

Алексей слушал и не верил. Провокация? Стараясь лучше понять этого странного человека в ненавистной фашистской форме, он внимательно смотрел ему в глаза. А поляк не отводил их в сторону. Он говорил тихо и проникновенно:

– Слушай, друже, иди ко мне в бригаду. Будем ремонтировать паровое отопление, водопровод, канализацию. У меня тебе станет лучше.

Алексей молчал. На память пришла древняя восточная пословица: «Найди верного спутника, прежде чем отправиться в путь»…

– Я знаю, ты мне не веришь, – вздохнул Език, взгляд его затуманился. – Такое теперь время, люди не верят друг другу.

Неожиданно он поднял руку над головой, плотно сжав пальцы.

Алексей вспомнил давние слова своей пионервожатой: поднятая рука с плотно сжатыми пальцами показывает, что человек одинаково любит трудящихся всех пяти частей света.

«И все-таки, – подумал он, надо к поляку присмотреться». Он знал, что за последние дни гестапо перебросило в лагерь под видом военнопленных группу провокаторов из числа бывших кулаков, белоэмигрантов и уголовников. Поэтому и с Езиком… Кто его знает, кто он…

Вагнер ушел. Каждый день он украдкой приходил в казарму, приносил лекарства, еду. И Алексей поверил: да, это друг.

Скоро Кубышкин вышел на работу. Однако какая уж тут работа! В душе снова зрело жгучее желание бежать из плена. Но не так, как в прошлый раз, очертя голову. Все надо сделать умнее.

Език словно подслушал его мысли.

– Бежать хочешь? – как-то спросил он.

Алексей отвел глаза в сторону.

– Ну, что ж, беги. Но это не так просто. Нужно хорошо подготовиться. Иначе тебя схватят и расстреляют где-нибудь в снегах. А меня – тут.

– А тебя за что? – удивился Алексей.

– А кто тебя вылечил? Кто тебя определил на новую работу? Они знают, что я помогаю тебе. Начальник лагеря уже грозился засадить меня вместе с вами.

«Да, – думал Алексей, – если убегу, тяжесть расправы ляжет на плечи этого парня»…

В июле 1942 года в лагерь приехали власовские офицеры вербовать солдат в свои изрядно потрепанные «войска». К их приезду командование лагеря тщательно готовилось: началось прославление «побед» власовской «освободительной армии», многие офицеры-коммунисты были расстреляны или угнаны в другие лагеря. Показали сфабрикованный немцами же фильм про самого Власова, которого якобы с хлебом и солью встречает население оккупированных немцами областей. Фильм этот снимался в деревне Раткевщина под Смоленском. Все сельчане были насильно согнаны на площадь, всем выданы цветы. Им приказали, как только появится машина Власова, бросать в нее букеты.

Однако немцы, видимо, мало рассчитывали на пропаганду. Они решили воздействовать на военнопленных и другим путем. За неделю до приезда власовцев в лагерь кормить военнопленных совсем перестали. Те, кто был совершенно истощен и обессилен, умирали. И вот приехали вербовщики. Свои машины, груженные продуктами, они поставили на виду у голодных людей. Один из власовцев закатил речь. Какую чушь только не нес… Свою болтовню он закончил словами: «Генерал-лейтенант Власов организует комитет освобождения народов, населяющих Советский Союз. Комитет будет прообразом будущего правительства России, когда Гитлер выиграет войну. И тогда восторжествует «свободный труд». А сейчас видите, сколько у нас продуктов. Кто хочет к нам, тот сейчас же получит новое обмундирование и будет всегда сыт».

– Умрем с голоду, но не пойдем! – выкрикнул Кубышкин.

Это было началом.

– Плевали мы на вашего Власова!

– Катитесь к чертовой матери!

Словно прорвалась плотина. В лагере поднялся невообразимый шум. А скоро плац просто опустел: пленные отправились по казармам.

Власовцы уехали, не завербовав ни одного человека.

Через два часа Кубышкина привели в комендатуру. Там его ждал рыжий офицер с медалью за Нарвик. При появлении Кубышкина его лицо приняло то насмешливое выражение, которое должно было доказать, что он спокоен и хладнокровен.

– Это ты кричал? – спросил гестаповец и сильно ударил ладонью по лицу Кубышкина. – Я покажу, как заниматься агитацией! Признавайся, ты коммунист?

– Нет, – ответил Кубышкин и, наливаясь гневом, добавил: – Но хотел бы быть коммунистом!

Сильный удар кулаком свалил его с ног. Офицер стал пинать и избивать Алексея.

Три дня пролежал изувеченный Кубышкин на нарах. Медленно-медленно тянулись недели. Утро 10 сентября 1942 года было холодное, дул пронизывающий ветер, прохватывал до костей. Тяжелое темно-свинцовое небо висело над лагерем, давило…

В полдень военнопленных выгнали во двор, построили, сделали перекличку и скомандовали:

– Взять вещи! Шагом марш на вокзал!

– Куда нас? – шепотом спросил Алексей у соседа.

– Куда-то на запад… Держись, браток, нам до победы дожить надо.

Оглянувшись, Кубышкин увидел Езика Вагнера. «Значит, и он с нами?» Език кивнул ему и ободряюще улыбнулся…

Разношерстная и оборванная толпа шла молча, меся ногами серую густую грязь. На малолюдных улицах Пскова было тоскливо и мрачно. Пронзительно-жалобные свистки восстановленной немцами фабрики нагоняли еще большее уныние.

Лишь вечером был подан эшелон. На сыром, холодном перроне тускло горели ночные фонари. Пленные молча дрожали в своих легких лагерных куртках.

Поразительно маленькие, старые, потемневшие от копоти вагоны, пахнущие лошадиным потом, с иностранными надписями, не имели лежачих мест. Маленькие окна были заделаны железными решетками. Каждый вагон набивали до отказа. Было душно, смрадно… Пленных сопровождали три офицера и восемь солдат. У каждого из них были чемоданы и мешки с награбленным добром.

Перед самым отходом поезда Вагнер подошел к вагону, в котором находился Алексей, и молча пожал ему руку. Алексей тихо спросил: «Куда?» Еще тише ответил Вагнер: «Видимо, в Италию». Взгляд его был спокоен и сосредоточен, как в те минуты, когда он приходил к больному Кубышкину.

Алексей склонился к Вагнеру и сказал:

– Значит, начальник лагеря все-таки выполнил свою угрозу. Ты теперь такой же, как и я, военнопленный?

Вагнер что-то хотел сказать, но лязгнул засов, и в вагоне наступила полутьма.

Сначала каждый сидел молча, думал о чем-то своем. Но как только поезд тронулся, пленные первого вагона, избавившись от надзора солдат, запели:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!..

Подхватил второй вагон… третий… пятый…

Дрогнуло, отчаянно забилось сердце Алексея.

Ревел паровоз, гудели колеса на рельсовых стыках, и, заглушая этот шум, крепла, нарастала, гремела могучая мелодия «Интернационала»… Пел уже весь эшелон.

…Поезд шел медленно, подолгу стоял на станциях. За небольшими окнами мелькали города и села Чехословакии, Австрии, Югославии. Часто эшелон обгоняли санитарные поезда, они шли с востока на запад. Раненые немцы ехали в мягких вагонах, а их «союзники»: итальянцы, румыны, венгры, испанцы – в товарных. Но и те и другие вагоны напоминали Алексею о еще недобитых поработителях, которые продолжали топтать землю его Родины…

Бороться можно везде!

На десятые сутки пути военнопленных вывели из вагонов на какой-то большой станции и построили на перроне для проверки.

Мелькали огни, перекликались паровозы, бегали люди, – обычная вокзальная суета. На краю перрона, в темном углу кто-то тихо и грустно играл на мандолине. На самом видном месте висел огромный портрет Муссолини в венке с латинской надписью «Дуче». Он был изображен в известной позе Наполеона, в треуголке, со скрещенными на груди руками.

– Рим… Нас привезли в Рим, – пронеслась по рядам новость.

Было поздно. Великий город спал. По небу плыла луна, и свет ее, холодный и мертвый, тихо лился на дома, площади, улицы, придавая всему унылый вид… Колонна военнопленных по булыжной мостовой брела на окраину Рима.

Видны уже бараки. Открылись большие железные ворота. Колонна медленно втянулась на огромную территорию военных заводов. Русских военнопленных сразу же разбросали по различным баракам: немцы опасались их. Алексей Кубышкин и Език Вагнер по счастливой случайности попали на один небольшой завод.

Весть о том, что на заводах появились пленные из Советской России, быстро разнеслась по рабочей окраине. Жители старались всячески выказывать им свои симпатии.

– Руссо! Руссо! – кричали женщины и дети, встречая русских.

Нередко итальянцы тайно приносили в бараки хлеб, сигареты, белье, обувь.

«Хороший народ, – не раз думал про себя Кубышкин, – и страна у них славная»…

Осень 1942 года в Италии стояла чудесная. По холмам и долинам расстилалась яркая зелень. Зеленели оливы и тутовые деревья, тихо шумели лавровые рощи, шуршали спелыми колосьями золотые нивы. В садах наливались тяжелые, напоенные солнцем виноградные гроздья. Между лозами мелькали пестрые платки, широкополые шляпы, разноцветные платья сборщиков винограда. Но не было слышно ни смеха, ни песен. Бледные, исхудалые старики и дети трудились на виноградниках. Жестокая рука войны и на них наложила свой отпечаток. «Горе одного только рака красит», – повторяли старики.

Вечерами, когда взвивались над крышами пригородных хижин струйки дыма, когда тени от домов и стен начинали остужать раскаленные за день мостовые, женщины и старики отправлялись на вечернюю мессу. Они шли тяжело и медленно, словно обдумывая, что же сказать сегодня богу, что у него попросить. А просить было что… Не хватало хлеба, не было масла в лампаде, не было работы, война уносила все новые и новые жизни…

Солнце касалось высоких холмов, седые кроны олив исчезали в сумерках. Громкоголосые черноокие женщины снимали с веревок высохшее за день белье, ухитряясь переговариваться между собой, если даже их разделяла целая улица.

– Клянусь мадонной, – кричала одна, – немецкий офицер, что жил у моей соседки, обокрал ее сегодня ночью и уехал…

– Ах, эти немцы, – откликнулась другая, – вечером, когда моя сестра молилась перед алтарем святой Агриппины, подошел к ней немецкий солдат и стал нахально целовать при всех. А потом пришел и забрал целый мешок с оливами.

– Господи Иисусе, – рассказывала молодая итальянка своей подруге, – что же это делается на свете? Воруют, насилуют, убивают… Все они негодяи… и немцы, и наши. Им всем – вместо приветствия, хорошего бы пинка пониже спины.

Стайками проносились чумазые задорные ребятишки. Они жарили желуди, собранные в дубовой роще, собирали орехи, рвали фиги, забравшись в гущу кустарника, вырезали завитушки на палках из миндального дерева. Они играли, смеялись, дразнили друг друга, ссорились, плакали, мирились – словом, делали все, что могут делать мальчишки, когда на улицах не рвутся снаряды, а пули не расплющиваются о стены домов.

Иногда по улице проходили в обнимку парень и девушка, гордые своей любовью и молодостью, и тогда, словно по команде, распахивались окна, отдергивались занавески, и глаза – доброжелательные, завистливые, любопытные, осуждающие – провожали парочку до тех пор, пока она не скрывалась за углом.

Вначале Алексею, наблюдавшему эти мирные картины, даже не верилось, что где-то идет война и умирают люди, что Италия тоже воюет. Но потом и он почувствовал, заметил, увидел своими глазами десятки примет войны. Она разъедала страну, как ржавчина, а в народе зрели гроздья гнева и недовольства фашистским режимом Муссолини…

Всех привезенных из России в первый же день заставили ремонтировать и грузить на платформы оборудование одного из металлообрабатывающих заводов. Гитлер был верен себе: он грабил не только тех, с кем вел войну, но не стеснялся «общипывать» и своих союзников. За 1941 – 1942 годы Муссолини отправил в Германию более миллиона рабочих, которые стали рабами на германских фабриках и заводах.

От угнанных в Германию приходили письма с одинаковым штемпелем – орел со свастикой – символом «величия» рейха. Матери и жены, получая их, плакали горькими слезами.

– И куда это все везут? – спрашивал маленький, печальный серб Чосич, провожая взглядом очередной состав, груженный станками и деталями машин.

– Разве не ясно куда? – с недоброй усмешкой отвечал Език Вагнер.

В Германию вывозились не только машины и станки, но и оборудование поликлиник, санаториев, а однажды Алексею Кубышкину пришлось грузить на платформу даже оборудование из двух психиатрических больниц.

– Специально для Гитлера и его шайки, – сказал Език Вагнер.

Опустошались и музеи Италии. В Германию были вывезены тысячи античных статуй и картин. По приказу Гитлера в Италии создали так называемый «корпус по охране памятников искусства». Его задачей было собирать наиболее ценные картины, статуи, рукописи, древние книги и переправлять в Германию.

В этом организованном ограблении страны чувствовалось начало конца фашизма. По всему было видно, что Гитлеру уже приходится туго. Дело дошло до того, что у итальянцев реквизировались деревянные предметы и отправлялись в Германию в качестве топлива. Каждый день уходили на север железнодорожные составы с зерном и другим продовольствием. Хлебный рацион итальянцев сократился до 150 граммов в день.

Алексей заметил, что во время обеденного перерыва рабочие-итальянцы располагались с трапезой каждый у своего станка. Когда он поинтересовался, почему на таком большом заводе нет столовой, один из рабочих, пожилой, морщинистый человек, ответил, осторожно оглядываясь:

– Нацисты не любят, когда мы собираемся вместе. Даже если мы в столовой и болтаем о вещах, далеких от политики. Хотят, чтобы каждый из нас спрятался в собственную скорлупу. – Тут он, должно быть, забыл об осторожности. – До войны мы жили плохо, а сейчас и того хуже. Светит наше итальянское солнце, да не всем. Поживешь – увидишь. Толчемся, как мошкара в летний вечер, на одном месте и не можем найти выход…

С каждым днем Алексей все больше убеждался в правоте старого рабочего.

Вот недавно по всей стране ввели трудовую повинность для лиц от 18 до 55 лет. Зачем это, если производство Италии свертывается, а безработица растет? А все для Гитлера: итальянцев отправляли в Германию.

Каждый день Алексей Кубышкин слушал, как местные рабочие обсуждали какой-нибудь новый закон «дуче».

– Опять наш Цезарь отмочил! – восклицал какой-нибудь весельчак. – Не слыхали? Если вы уедете из города, то приготовьтесь иметь дело с военно-полевым судом. Теперь вы не просто слесари и токари, вы заводские солдаты.

– А погоны нам дадут? – подхватывал другой балагур. – Мне бы погоны пошли. Тогда, может, и моя Тереза не тосковала бы о своем знакомом сержанте.

– Нашли над чем зубоскалить, – упрекнул их третий. – Вот поставят к стенке, тогда по-другому запоете.

Недовольство и ненависть к немцам росли не по дням, а по часам. Вот почему не только Муссолини, но и Гитлер старался подсластить горькие пилюли, подносимые итальянскому народу. Он принялся раздавать германские ордена итальянским генералам. Одновременно газеты трубили о «блестящих подвигах» итальянских войск.

Но разложение фашистского государства уже началось, и ничто не могло остановить этот процесс. А слабость итальянской армии, отражавшая шаткость фашистского режима, привела к тому, что Муссолини попадал во все большую зависимость от Гитлера, утратив под конец всякую самостоятельность.

Даже среди чернорубашечников появились недовольные. Они отказывались носить фашистские значки, критиковали Муссолини за лакейскую политику и высказывались за выход Италии из войны. Тогда по указанию Гитлера Муссолини начал «чистку» своей партии и административного аппарата. За короткое время из партии было исключено более 70 тысяч человек.

А народ Италии от пассивного сопротивления переходил к активным действиям. Чтобы избежать отправки в Германию, многие итальянцы бросали дома и уходили в горы – там создавались партизанские отряды.

Все шире охватывал страну саботаж.

На военных заводах во время воздушных налетов союзников возникали самые различные «непредусмотренные» задержки: то не хватало песка, то воды, а иногда того и другого. Рабочие не хотели тушить пожары. «Пусть горит, – говорили они, – меньше Гитлеру достанется»… Инструмент быстро «изнашивался», в чертежах все чаще встречались «опечатки», катастрофически увеличивался брак. Алексей Кубышкин быстро смекнул, как следует бороться в этих условиях.

– Эх, браток, – укоризненно сказал он своему другу Езику Вагнеру, увидев однажды, что тот пытается погнуть какой-то громадный болт. – Ломать технику тоже нужно умеючи. Этот болт ничего не стоит заменить. Нужно находить самую «хитрую» деталь.

Език оказался толковым учеником. Скоро и он научился незаметно вывести из строя обмотку новенького электромотора, воздухораспределитель в железнодорожном вагоне, сломать иглу домкрата.

Алексей старался портить оборудование как можно незаметнее. Он уже успел присмотреться к итальянцам, работавшим вместе с ним, однако не доверял первым впечатлениям.

Но однажды, когда Кубышкин усердно «трудился» над мотором, кто-то тронул его за плечо. Алексей вздрогнул от неожиданности.

– А у тебя неплохо получается, – добродушно и чуть насмешливо произнес стоявший рядом невысокий сухощавый итальянец.

Его черные волосы были гладко зачесаны назад, на верхней губе топорщилась щеточка усов. Он широко улыбнулся и протянул руку.

Видя, что Алексей остерегается его, итальянец, как пароль, шепотом произнес: «Ленин», а потом, оглянувшись, полез за пазуху и передал Алексею небольшой конвертик.

– О, амико! – сказал итальянец. (Амико – значит, приятель, друг).

Возвратившись в барак, Алексей рассказал об итальянце Вагнеру. Тут же друзья распечатали конверт. В него был вложен маленький портрет Ленина. Под портретом было написано: «Мы верим вам и свою веру передаем через Ленина». Алексея и Езика охватила радость. Портрет Ильича и эти слова звали к борьбе.

В следующие дни Алексей и Вагнер часто встречались с маленьким итальянцем и через него установили связи с членами Комитета национального освобождения, который в это время только что начал создаваться на заводе группой коммунистов.

Бертино Багера – так звали итальянца – был отличным конспиратором. Даже главный инженер завода, ярый фашист, считал, что у Бертино на уме только вино да женщины. На самом же деле никто лучше Бертино не мог выполнять самые сложные задания подпольной группы.

Однажды ночью Алексея разбудил какой-то старик в грязном синем комбинезоне.

– Эй, Алессио, поднимайся. Тебя ждет Бертино.

Алексей быстро встал, оделся и пошел за стариком. Миновав посты охраны, они пришли в конторку мастера. Кроме Бертино, там было еще четыре незнакомых итальянца.

– Алессио, – обратился Бертино, – помоги нам исправить ротатор, у нас что-то не получается.

Среди своих друзей Бертино был таким же веселым и жизнерадостным, как и на заводе, но тут он не тратил времени на легкомысленные разговорчики по поводу вчерашней выпивки или встречи с какой-нибудь Кларитой. Здесь все отлично знали, что Бертино очень любит свою жену и дочку и совсем редко позволяет себе завернуть в кабачок.

Итальянцы внимательно и сосредоточенно смотрели, как русский, засучив рукава, принялся осматривать ротатор.

У Алексея были золотые руки. Недаром мать говаривала: «Он у нас и столяр, и слесарь, и печник, и сапожник, и механик – хоть кто». Еще подростком он смастерил однажды «зажигательное» ружье и через день принес домой к обеду зайца. Эти руки учились мастерству не только в домашних делах и ребячьих забавах. Они закалялись, когда он совсем молодым парнем работал в команде рыбачьего катера на Азовском море, когда трудился машинистом на заводе в родном Мценске, когда проходил курсантскую службу в военном училище…

Очень многое могли делать руки русского умельца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.