Анатолий Салуцкий
Всеволод Бобров

ОСЕНЬЮ ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

В октябре 1945 года Великобританию охватил футбольный ажиотаж: англичане с нетерпением ожидали прибытия на Острова московской команды «Динамо».

О предстоящих матчах много писали газеты. Их обсуждали в поездах лондонской подземки и в вагонах двухэтажных кардиффских трамваев, за высокими стойками «забегаловок» во время полуденного ленча и в очередях за продуктами. И всюду гостям из России предсказывали серию сокрушительных поражений – с той чисто английской «неизлечимой достоверностью», о которой поведал миру еще Джером К. Джером, описавший лодочное путешествие трех друзей по Темзе, скрасившее тоскливую жизнь пса по кличке Монморенси.

Футбольные матчи с участием советских футболистов были одной из важных тем и на дипломатических приемах. Когда госпожа Беатрис Иден, супруга Антони Идена, министра иностранных дел в правительстве Черчилля, пригласила на официальный обед жену советского посла в Лондоне Ф. Т. Гусева, то, видимо, впервые в истории этой страны был нарушен этикет, предписывающий каждому истинному англичанину начинать беседу с обсуждения погоды. Едва поздоровавшись с гостьей, первая дипломатическая дама Соединенного Королевства, пожертвовав одним из символов тщательного английского воспитания, вместо обычного в таких случаях напоминания о грядущих непроницаемых ноябрьских туманах воскликнула: – Вы слышали, в Лондон приедут советские футболисты!

Безусловно, турне московской футбольной команды по Англии, ее паломничество в футбольную «мекку» все рассматривали как главное спортивное мероприятие первой мирной осени. Однако одновременно с сенсационными матчами в Лондоне, Кардиффе и Глазго в Западной Европе разворачивались и другие события, связанные со спортом. О них совсем не упоминали в ту пору газеты, но эти события оказали не меньшее влияние на развитие послевоенных спортивных связей между государствами антигитлеровской коалиции.

В последних числах октября 1945 года из Москвы в Париж вылетела делегация, состоявшая из трех человек: заведующего Спортивным отделом ЦК ВЛКСМ Дмитрия Постникова, заведующего сектором ЦК ВКП(б), в прошлом прекрасного футбольно-хоккейного голкипера Валентина Гранаткина и заместителя председателя Всесоюзного Спорткомитета Ивана Никифорова. Официально делегация направлялась на пленум Люцернского Спортинтерна, объединявшего спортивные клубы социалистических партий буржуазных стран.

До второй мировой войны существовали две международные организации, которые занимались развитием рабочего спорта, – Красный Спортинтерн со штаб-квартирой в Москве, и Спортинтерн со штаб-квартирой в Люцерне, действовавший при Социалистическом Интернационале. В тридцатые годы, когда была разорвана спортивная блокада вокруг Советского Союза, наши атлеты встречались в основном с рабочими спортсменами, состоявшими в Красном Спортинтерне. Люцернский Спортинтерн, находившийся под сильным влиянием капиталистических правительств и предпринимателей, не проявлял особого стремления развивать спортивные связи с СССР. Но после победы над гитлеровской Германией, когда авторитет Советского Союза на международной арене неизмеримо вырос, руководители Люцернского Спортинтерна решили пойти на контакты с советским спортом и пригласили представителей СССР на парижский пленум своей организации.

Однако вопрос о выдаче виз для членов советских делегаций в тот период решался очень медленно. В результате группа во главе с Постниковым прилетела во французскую столицу как раз в тот день, когда пленум Люцернского Спортинтерна закончился и по этому поводу предстоял заключительный банкет.

Перед отъездом в Париж делегацию принял заведующий Отделом международных связей ЦК ВКП(б) Георгий Димитров, который подробно рассказал о послевоенной ситуации в капиталистическом мире, нарисовал политическую панораму Западной Европы и разъяснил позицию, занимаемую социалистическими партиями буржуазных стран. В СССР с сомнением относились к искренности деятелей Люцернского Спорт-интерна, желавших установить связи с советским спортом: были все основания считать, что приглашение на парижский пленум сделано под давлением рядовых членов спортивных организаций и не отражает мнения их верхушки. Как вскоре показало развитие событий, такие сомнения полностью подтвердились. И в этой связи отсутствие советских представителей на пленуме в сочетании с присутствием на банкете могло быть использовано как повод для того, чтобы обвинить их в несерьезности намерений.

В итоге трое русских отказались от приглашения отведать устриц и нежнейшую гусиную печенку – традиционное французское национальное блюдо «пате де фуа гра», которые были объявлены в банкетном меню, а вместо этого немедленно занялись основательным изучением рабочего спортивного движения в капиталистических странах.

Они быстро установили контакты с руководством ФСЖТ – французской Рабочей спортивно-гимнастической федерацией Франции, и по сей день работающей под эгидой ФКП, побывали в нескольких коллективах физкультуры. А потом в одном из самых крупных зрительных залов французской столицы – в зале «Приэль», вмещающем две тысячи человек, показали спортивным активистам Парижа привезенные с собой документальные фильмы о Параде Победы в Москве и параде физкультурников на Красной площади 12 августа. Эти киноленты вызвали огромный резонанс, и советская делегация оказалась в центре внимания французской спортивной общественности, что помогло лучше изучить ситуацию и приступить к налаживанию контактов с Люцернским Спортинтерном.

Постников, Гранаткин и Никифоров отправились в Антверпен в надежде разыскать генерального секретаря Люцернского Спортинтерна, хотя еще во Франции у них создалось впечатление, что этот спортивный деятель избегает встреч с советскими представителями. Однако настойчивые русские через справочное бюро узнали его домашний адрес и незвано пожаловали в гости, чтобы все-таки обсудить проблемы сотрудничества. К сожалению, генеральный секретарь Люцернского Спортинтерна не был готов предложить какую бы то ни было конструктивную программу. Но он заявил, что через несколько дней Спортинтерн намерен арендовать один из брюссельских кинотеатров для обстоятельной встречи с советской делегацией и показа двух документальных фильмов о торжествах в Москве.

Увы, когда в условленное время советская спортивная делегация прибыла в указанный кинотеатр, там шел обычный сеанс, никого из лидеров Люцернского Спортинтерна не было и в помине, а дирекция сообщила, что заявок на аренду не поступало.

Так деятели Люцернского Спортинтерна прервали намечавшиеся контакты с представителями советского спорта. Как уже говорилось, такое развитие событий отнюдь не было неожиданным. Некоторое удивление вызвал лишь не очень-то деликатный маневр, какой был избран для этого.

Между тем в кругах профессионального английского футбола продолжали оживленно готовиться к матчам с советской командой, прибытие которой намечалось в первых числах ноября: тренер московского «Динамо» Михаил Иосифович Якушин и его подопечные уже сидели на чемоданах. Впрочем, если придерживаться истины буквально, то следует сказать, что динамовцы не сидели на чемоданах, а лежали на койках, расставленных в помещении раздевалки для футболистов под трибунами стадиона. Предыдущие две недели игроки тренировались на территории динамовского стрельбища в подмосковном городе Мытищи. Но поскольку вылет был назначен на очень ранний час, Якушин решил накануне привезти футболистов в Москву и разместить их на стадионе «Динамо», расположенном совсем рядом с Центральным аэродромом. Вдобавок осень 1945 года отличалась очень своенравным характером: снег выпал слишком рано, часто дули сильные ветры, и пилоты предупредили, что будут ловить «окно» в погоде.

Команда «Динамо» образца 1945 года была сильнейшей в СССР: она с блеском выступила в первенстве страны, став чемпионом. Тем не менее тренер Михаил Иосифович Якушин перед таким небывало ответственным экзаменом, как турне но Англии, предпочел несколько усилить состав. В частности, он включил в команду правого крайнего нападающего ленинградца Евгения Архангельского, прозванного за прыгучесть и гибкость Пантерой, сына известного русского футболиста дореволюционных времен. Вообще говоря, в «Динамо» был свой отменный правый край – Василий Трофимов. Но этот выдающийся игрок получил травму, и Якушин почти не сомневался в том, что играть Василий не сможет[1].

Однако Михей, как за глаза звали Якушина, сумел скрыть от начальства свои опасения и все-таки взял Трофимова в Англию: поездка на родину футбола была для каждого игрока своего рода наградой, а Трофимов с лихвой заслужил ее. И хотя в Лондоне руководитель советской спортивной делегации Константин Андрианов поругивал Якушина за то, что тренер вроде бы обманным путем включил в команду заведомо лишнего игрока, Михей чувствовал себя прекрасно. Справедливость восторжествовала, а это было для Якушина главным, он видел в игроках прежде всего людей, личностей, а не «материал» для воплощения своих тренерских концепций. Кстати, Якушин умудрился взять в Англию даже динамовского ветерана Сергея Сергеевича Ильина, наверняка зная, что Ильин ни разу не выйдет на поле.

Наряду с Архангельским Михаил Иосифович временно пригласил Для усиления «Динамо» и армейского нападающего Всеволода Боброва, который начал играть в ЦДКА лишь в сезоне 1945 года. Хотя в команде, вылетавшей в Англию, были такие замечательные игроки, как «полузащитник дальнего действия» Всеволод Блинков, славившийся могучим ударом «штурмовик» Василий Карцев, «таран» Сергей Соловьев, «бомбардир» Константин Бесков, и другие не менее знаменитые мастера кожаного мяча, именно самому молодому из них – Всеволоду Боброву дали в печати наиболее восторженную характеристику. В пояснении к английскому составу «Динамо» о Боброве говорилось следующее: «Один из самых молодых талантливейших мастеров советского футбола. За один сезон 1945 года завоевал огромную популярность. Обладает молниеносным рывком, исключительно хорошо «видит поле», то есть быстро оценивает положение и в нужный момент всегда оказывается у мяча. Славится своим разнообразным и неотразимым ударом, который сочетается с изящной техникой игры. Подлинный виртуоз хоккея».

Эта характеристика, которая сама по себе вызывает чувство восхищения, примечательна еще и тем, что отражает мнение о Боброве, сформировавшееся в течение одного-единственного сезона. Никто из спортсменов в нашей стране не совершал столь стремительного взлета, не добивался так быстро поистине всенародной славы. «Звезда» Боброва на спортивном небосклоне зажглась мгновенно и начала сверкать ослепительно ярко. Он сразу, с первых матчей, покорил болельщиков своим неудержимым порывом, особой страстью к игре. А во время знаменитого турне по Великобритании полностью подтвердил свою репутацию, завоеванную в футбольном сезоне 1945 года: самый молодой игрок советской команды забил больше всех мячей – шесть из девятнадцати.

Поздней осенью 1945 года Всеволод Бобров в составе армейского коллектива должен был лететь на товарищеские матчи в Югославию. Однако по просьбе Михаила Иосифовича Якушина молодого форварда включили в команду «Динамо», и события показали, что Михей оказался прав.

Итак, вместо Белграда Всеволод Бобров вместе с московской командой «Динамо» отправился в Лондон. Он чувствовал себя неуютно в длинном драповом пальто с короткими рукавами, из-под которых сантиметров на десять выглядывал пиджак. Верхнюю одежду динамовцам шили не по заказу, а срочно подбирали на каком-то промтоварном складе, в результате чего их внешний вид не отличался изысканной элегантностью.

Однако, как ни странно, именно одно из этих добротных драповых пальто попытался похитить в лондонском отеле какой-то английский безработный.

На рассвете 4 ноября 1945 года четыре самолета ЛИ-2, выделенные футболистам для перелета в Англию, один за другим стартовали с центрального аэродрома советской столицы и взяли курс на Берлин, где предстояла промежуточная посадка. Возглавлял эту авиагруппу опытный летчик Алексей Иванович Семенков, в годы войны совершавший ночные полеты к партизанам в фашистский тыл, впоследствии заместитель министра Гражданской авиации СССР.

В Англии в тот период продолжала действовать карточная система распределения продуктов, а потому советские футболисты решили захватить с собой небольшой запас питания. Но когда служащие динамовской столовой доставили его на аэродром, выяснилось, что продукты упакованы в несколько ящиков, сколоченных из грубых, неотесанных досок, и это придавало грузу очень непривлекательный вид. Поэтому уже в самолете спортсмены попросили летевшую с ними переводчицу обшить ящики какой-нибудь материей. Увы, под рукой случайно оказался лишь отрез черного сатина. В результате выгрузка динамовцев на Кроудонском аэродроме под Лондоном представляла собой весьма любопытное зрелище: примерно две дюжины людей в фетровых шляпах и одинаковых длиннополых темно-синих драповых пальто сосредоточенно извлекали из самолетов таинственные черные ящики.

Британские газеты, естественно, захлестнула волна предположений и догадок по поводу содержимого этих ящиков. Один из корреспондентов даже ошарашил своих читателей сообщением о том, что русские привезли с собой… атомную бомбу. Впрочем, английскую прессу в те дни трудно было упрекнуть в недостатке фантазии и репортерской удали, когда дело касалось информации о советских футболистах. Например, какой-то журнал поместил карикатуру, изображавшую динамовцев в шубах, с окладистыми бородами, сидящими вокруг тульского самовара. А небезызвестная газета «Дэйли мэйл» и вовсе проявила изумительную осведомленность о спортсменах из красной России. Она писала: «Сегодня у советских динамовцев перерыв для водки и икры. Молчаливые советские футболисты будут петь под дикие, надоедливые звуки балалайки и кричать «ура» или другие слова, выражая восторг».

Когда посольские переводчики перевели советским спортсменам эти строки, у футболистов возникли вполне оправданные предположения о том, что традиционная и хорошо известная всему миру английская благовоспитанность на самом деле уже стала таким же анахронизмом, как давным-давно изжившая себя система футбольной игры «пять в линию», изобретенная, кстати, тоже англичанами. Однако по-настоящему оценить достоинства газеты «Дэйли мэйл» гости из СССР смогли лишь тогда, когда перед матчем в Глазго с шотландским «Рейнджерсом» впервые услышали игру на волынках. Хотя название этого музыкального инструмента вполне однозначно свидетельствует об извлекаемых из него звуках, заметно отличающихся от развеселых трелей балалайки, никто из советских спортсменов не позволил себе неуважительных – в стиле «Дэйли мэйл» – высказываний о национальной шотландской музыке, о волынке.

Вообще, приходится с сожалением вспоминать о том, что громадный интерес к Советскому Союзу, всколыхнувший весь мир, и в том числе Великобританию, после победы над гитлеровской Германией, буржуазная пресса подчас использовала вовсе не для того, чтобы дать своим читателям верное представление об СССР, а предпочитала пичкать их всевозможными «байками» анекдотического характера. Не пытаясь вникнуть в суть вещей, по-новому взглянуть на СССР, некоторые британские журналисты нещадно эксплуатировали старые российские символы вроде зимних морозов, снегов, медвежьих углов и так далее и тому подобное в том же бульварном духе.

А уж что касается футбольных прогнозов, то здесь английская печать была до предела категорична. Англичане еще никогда не проигрывали на своих полях. И предстоящие, матчи с советской командой вызывали скорее любопытство, нежели спортивный интерес, поскольку в исходе поединков сомнений ни у кого не было.

Известный английский писатель Джеймс Олдридж позднее отмечал: «Почти все наши так называемые эксперты твердили нам, что «Динамо» – «группа третьесортных любителей», которая вряд ли заслуживает приглашения на родину футбола…» Но спортивная история в очередной раз доказала, что недооценка соперника и шапкозакидательские настроения могут привести к глубочайшим разочарованиям. Английская пресса дружно писала, что первая встреча с советскими футболистами безусловно закончится блестящей победой хозяев поля.

А между тем эта встреча была отнюдь не первой – она оказалась по меньшей мере четвертой.

Впервые советские и английские футболисты встретились еще в 1944 году в Тегеране, где сборные команды союзных воинских гарнизонов оспаривали Кубок шаха. Этот приз уверенно выиграли армейские спортсмены из СССР, не пропустившие от англичан ни одного мяча. Кстати, ворота советской команды на иранских футбольных полях защищал не кто иной, как динамовский голкипер Алексей Хомич, которого уже после лондонского матча с «Челси» пораженная британская пресса, своевременно не изучившая уроков истории, открыла для себя и окрестила «тигром».

Вторая встреча между советскими и английскими футболистами состоялась в том же, 1944 году, и не где-нибудь, а в Москве, на Центральном стадионе «Динамо».

В то последнее военное лето по советской столице прошел слух, что в Москве объявилась английская футбольная команда, желающая сыграть товарищеский матч с советскими мастерами. Как известно, дыма без огня не бывает, и вскоре московские спортивные круги уже бурлили в ожидании сенсационной встречи.

Однако болельщики так и не дождались ни афиш, ни радиорепортажа.

В ту пору об английском футболе в советских газетах писали мало, фамилии ведущих игроков Великобритании были известны плохо, не говоря уже о путанице в произношении. И некоторым, в частности Борису Андреевичу Аркадьеву, который пытался следить за развитием мирового футбола, показалось, что в состав английской команды, объявленной на матч, входят несколько «звезд» профессионального футбола. Поскольку футбольный авторитет англичан был в то время непререкаемым, то произошел типичный случай, который очень хорошо объясняется старинной русской поговоркой, гласящей, что у страха глаза велики. Спорткомитет стал опасаться невиданного, разгромного поражения: на фоне блестящих фронтовых побед миллионы болельщиков восприняли бы его весьма неблагоприятно. Поэтому спортивное руководство решило матч с англичанами, организованный по дипломатическим каналам, не делать ни официальным, ни товарищеским, а превратить его как бы в тренировочную игру с одной из средних советских команд. – с «Крыльями Советов». Но на всякий случай усилило «Крылышки» таким прекрасным игроком, как динамовец Николай Дементьев.

Тем не менее спортивные болельщики, конечно, прознали о предстоявшей игре и в назначенный день толпами устремились к стадиону. Однако он был оцеплен милицией, на трибуны пускали не по билетам, а по специальным пропускам – исключительно людей, причастных к большому спорту.

Как только на стадион въехал автобус с английскими футболистами, ажиотаж достиг, кажется, апогея. Однако когда вездесущий Михаил Якушин заглянул в раздевалку «королей футбола», в его душу сразу же закрались подозрения: происходит что-то неладное. Михей отличался особой наблюдательностью и способностью очень точно оценивать соперников. Известный в московских спортивных кругах острослов, он любил приговаривать, что птицу видно по полету, а доброго молодца, извините, по соплям. Между тем англичане, облачившиеся в спортивную форму, отнюдь не вызвали у Якушина восхищения своей спортивной выправкой.

А за несколько минут до начала игры стало известно, что английская команда составлена из британских летчиков, журналистов и дипломатов, работавших в советской столице.

Футбольная самоуверенность этих людей оказалась поистине непомерной. Вместо того чтобы, как говорится, скромненько, для развлечения сыграть в футбол на каком-нибудь тренировочном поле с какой-нибудь заводской или гарнизонной командой, они вышли на главное поле лучшего советского стадиона, вызвав на спортивную «дуэль» команду мастеров. Итог такой выдающейся самоуверенности весьма плачевно сказался на престиже британского персонала, работавшего в Москве, – в полном соответствии с результатом матча: «Крылышки» буквально растерзали своих соперников, забив в их ворота 23 (!) «сухих» мяча.

Устойчивый миф о том, что даже самый захудалый английский футболист в силу сверхъестественных качеств того воздуха, каким он дышит на Британских островах, лучше самого отменного футболиста, не рожденного в Англии, дал основательную трещину. И это тоже доставило проигравшим немало огорчений.

Однако справедливости ради следует сказать, что самые сильные переживания выпали в тот день на долю нескольких тысяч болельщиков, собравшихся вокруг стадиона «Динамо», Когда от милиционеров, стоявших у входа на трибуны, любителям футбола стало известно, что счет открыт, это вызвало ликование. При счете 2:0 болельщиков охватила бурная радость. Третий мяч, забитый в ворота англичан, вызвал шквал восторга. Четвертый – взрыв неуемного удивления. Пятый – приступ веселья. И остается лишь удивляться тому, что после двадцатого и последующих голов не потребовалось вызывать кареты «Скорой помощи», чтобы развозить по больницам болельщиков с помутившимся от сумасшедшего веселья сознанием.

Третья встреча между советскими и английскими футболистами состоялась уже в 1945 году – на сей раз в Вене. В одно из воскресений сборная команда советских войск должна была сыграть матчи с английской и французской армейскими сборными. Но за два дня до этого из Будапешта в Вену по распоряжению маршала И. С. Конева прибыл впоследствии известный советский хоккейный тренер Анатолий Тарасов, изучавший в Венгрии игру замечательной команды «Ференцварош». Тарасову поручили готовить к предстоящим матчам армейскую сборную по футболу. Однако молодой наставник справедливо рассудил, что нет абсолютно никакой нужды ни в том, чтобы проводить два матча в один день, ни в той спешке, с какой организовывались игры. По его просьбе обе встречи перенесли на несколько дней: в очередной четверг советская команда со счетом 8:1 разнесла французов, а в следующее воскресенье добралась и до англичан, обыграв их со счетом 5:2.

Безусловно, все эти матчи ни в какое сравнение не шли с играми против профессиональных команд. И тем не менее в распоряжении английских футбольных специалистов и спортивных репортеров было достаточно фактов для размышлений, чтобы попытаться трезво оценить игру советских спортсменов. Однако эти факты остались за рамками их внимания, ведь англичане, подобно канадцам в хоккее, считали себя настолько сильнее других в футболе, что до 1950 года даже отказывались принимать участие в розыгрыше Кубка мира, считая его несерьезным, «детским» турниром. И потому опрокинувший все прогнозы успех московского «Динамо» в Великобритании произвел грандиозную спортивную сенсацию.

Но поездка советских футболистов в Англию отнюдь не была случайным, изолированным явлением: она органично вписывалась в общий контекст спортивных, и не только спортивных, международных контактов первых послевоенных месяцев.

12 августа 1945 года, когда в Москве, на Красной площади, состоялся парад физкультурников, рядом с И. В. Сталиным на трибуне Мавзолея В. И. Ленина стояли английский фельдмаршал Монтгомери и американский генерал Эйзенхауэр. Они с интересом вглядывались в молодой облик незнакомой страны, вынесшей на себе главную тяжестьсть борьбы с фашизмом. Парад прошел великолепно. Правда, перед массовыми выступлениями детей вдруг случилась минутная заминка. Но вскоре выяснилось, что произошло недоразумение, которое вполне соответствовало возрасту участников этой части парада: в результате очередной детской шалости у музыкантов в самый ответственный момент неожиданно пропали ноты.

Информируя своих читателей о физкультурном параде в Москве, некоторые зарубежные газеты с восхищением писали о том, с какой быстротой Советский Союз налаживает мирную жизнь после жесточайшей из войн. И в этой связи напоминали об удивительном футбольном матче, который состоялся в России в самый разгар сражений с фашистскими полчищами. История этого матча, о котором широко сообщила иностранная печать, такова.

В самом конце апреля 1943 года футболистов московского «Спартака» внезапно пригласил к себе председатель Всесоюзного Спорткомитета Василий Васильевич Снегов, который дал спортсменам поручение: срочно вылететь в Сталинград, где 2 мая должна состояться игра с командой сталинградского «Динамо».

Незадолго до этого в феврале 1943 года победно завершилась великая Сталинградская битва, город на Волге лежал в руинах. Ожесточенные сражения советских войск с фашистскими армиями продолжались на всех фронтах… А в Сталинграде уже зазвучали футбольные позывные!

Тот матч, состоявшийся на маленьком прибрежном стадиончике в Бекетовке, на поле, по которому сначала прошли саперы с миноискателями, собрал примерно десять тысяч зрителей – раненых бойцов и офицеров, а также чудом оставшихся в живых мирных жителей. К радости сталинградцев, их команда победила со счетом 1:0. Но конечно, дело было не в счете – не случайно о футбольном матче в Сталинграде, знаменитом волжском городе, который во всем мире стал символом разгрома немецко-фашистских войск, написали зарубежные газеты. Лондонская «Таймс» отвела ему целую страницу. 3 мая в Сталинград поступила приветственная телеграмма от игроков знаменитого английского «Арсенала». А в газете «Красный спорт» британский журналист Брюс Харрис писал: «Сталинград – это имя стало сейчас символом невиданной стойкости, храбрости, победы. Но можно ли было подумать, что Сталинград после таких переживаний, какие не выпали ни одному городу, сумеет выставить на футбольное поле команду? Не есть ли это одно из проявлений того сталинградского духа, который свойствен русским воинам, и такого несокрушимого, который ничто не может сломить!» Героизм советских людей, проявленный на фронтах второй мировой войны, породил в сердцах простых англичан самые искренние и горячие чувства к СССР. Не удивительно, что футболистов ждала в Лондоне обильная почта, которую динамовцы читали с таким же удовольствием, как и подбадривающие телеграммы с родины.

Шестнадцатилетние братья-близнецы Дэвид и Антон Симпест писали на русском языке: «Дорогой капитан русской команды «Динамо»! Мы, два брата, пишем вам, чтобы сказать, что мы надеемся, что ваша команда выиграет. Это не значит, что мы не патриоты, но это то, что вы заслуживаете. Наша семья давно восхищается вами и восхищалась во время войны, когда вы боролись за Москву. Ваше Красное Знамя развевается в нашем саду».

А медицинская сестра П. Питерс из Портсмута предложила свои услуги в качестве переводчицы.

«Приезд ваших футболистов сильно взволновал английский спортивный мир, – писала она. – Они даже перестали говорить об атомной бомбе. В газетах много пишут о том, что ваша команда «окутана секретом»… Мои услуги я предлагаю не англичанам, а вам, русским. Мне бы хотелось видеть вашу игру, так как еще в Харбине в 1925—1928 годах я слышала слово «Динамо». Но я работаю в госпитале, и это практически невозможно. Приезжайте в Портсмут и разбейте наших футболистов в пух и в прах во славу русского «таинственного» народа».

Одним из самых любопытных было письмо от руководителя Вингейтского молодежного клуба Рута Бита, который обращался к советским футболистам со своеобразной просьбой:

«Наши ребята – заядлые футболисты. Но благодаря карточкам на одежду и недостаткам мы не можем играть из-за нехватки футбольного инвентаря, особенно бутсов. Поэтому я хотел бы знать, нет ли у вас лишних бутсов, которые команде уже не нужны и которые вы могли бы дать клубу. Я знаю, что моя просьба не соответствует правилам гостеприимства, но члены нашего клуба – ваши большие поклонники, и обладание парой бутсов, изношенных членом команды «Динамо», наполнило бы их радостью».

В послевоенном Лондоне все чаще слышали русскую речь. Сюда по приглашению лидера английских тред-юнионов Уолтера Ситрина приехала делегация советских профсоюзов во главе с председателем ВЦСПС Василием Васильевичем Кузнецовым. Поездка футболистов «Динамо» совпала по времени с пребыванием в английской столице группы советских дипломатов, которую возглавлял посол СССР в США Андрей Андреевич Громыко, – только что вступил в силу Устав Организации Объединенных Наций и шла подготовка к первой сессии ООН, которая должна была состояться в Лондоне. Здесь же находилась в это время и большая делегация советских юношей и девушек из всех союзных республик во главе с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Николаем Александровичем Михайловым. Она участвовала во Всемирном конгрессе молодежи, на котором 445 делегатов и 160 наблюдателей из 64 стран учредили Всемирную федерацию демократической молодежи.

Именно на этом фоне все возрастающего интереса к Советскому Союзу и расширяющихся международных контактов проходили матчи динамовцев с лучшими английскими командами. И когда первая игра с лондонским «Челси» закончилась сенсационной ничьей 3:3, это сразу же «аукнулось» во всей спортивной Европе.

Но здесь пора коснуться предыстории английского турне команды «Динамо».

На следующий день после прибытия динамовцев в Лондон руководителя советской спортивной делегации принял в конторе Британской футбольной ассоциации на Ланкастергейт, 22, ее генеральный секретарь мистер Роуз. Эта встреча была закономерной, поскольку именно Стенли Роуз считался одним из самых активных сторонников проведения матчей с советскими футболистами. Именно Стенли Роуз еще 13 октября 1945 года пригласил советских дипломатов на футбольный матч между командами «Челси» и «Вест-Хэм Юнайтед», во время которого задал советнику посольства СССР по культуре Борису Караваеву вопрос: «Когда, по вашему мнению, смогли бы встретиться английские и советские футболисты?» Собственно говоря, с этого вопроса и стала стремительно раскручиваться спираль событий, благодаря которым уже ровно через месяц – день в день! – 13 ноября 1945 года состоялся первый матч динамовцев на лондонском стадионе «Стамфорд-Бридж», открывший турне.

Хотя дата планировалась англичанами заранее, исходя исключительно из ситуации внутреннего футбольного календаря, трудно было выбрать для этого матча более подходящий момент во всей послевоенной истории футбола. Встреча между московским «Динамо» и лондонским «Челси» оказалась первым международным матчем после первого послевоенного заседания Международной федерации футбольных ассоциаций (ФИФА), которое свидетельствовало о возрождении мирового спорта.

ФИФА, основанная в 1904 году, в период второй мировой войны переживала кризис, финансовое положение организации «первого всемирного спорта», как нередко называли ФИФА, сильно пошатнулось. Однако с осени 1944 года, когда исход войны против фашистской Германии был предрешен, началось некоторое оживление деятельности футбольной федерации. В результате уже на 31 декабря 1947 года капитал ФИФА составил весьма и весьма солидную по тем временам сумму – 14 093 062, иными словами, более 14 миллионов швейцарских франков. Конечно, о таком бюджете руководители федерации в годы войны даже не мечтали. Ведь из-за финансовых затруднений они очень долго не могли собрать на заседание даже исполком ФИФА.

Но наконец в Цюрихе в швейцарской резиденции ФИФА на Банхофштрассе, 77, снова, как в добрые довоенные времена, под руководством Жюля Риме собрались на двухдневное заседание «отцы» мирового футбола. Эта встреча открылась 10 ноября 1945 года.

Естественно, на ней присутствовал Стенли Роуз, от которого президент ФИФА, пять вице-президентов, генеральный секретарь этой организации д-р Й. Шрикер и шесть временных членов исполкома с огромным интересом узнали о предстоящем в Лондоне международном матче с участием московской команды «Динамо». Хотя в исходе этого матча никто из заседавших в Цюрихе не сомневался, именно эта игра между командами, представлявшими союзников по антигитлеровской коалиции, по мнению «отцов» футбола, предвещала бурный расцвет послевоенного «первого всемирного спорта».

Заседания закончились поздно вечером 12 ноября. А в девять часов утра 13 ноября мистер Стенли Роуз плотно позавтракал на Вокзальной улице – так переводится на русский язык название «Банхофштрассе», а затем сел в самолет и отправился в Лондон. Примерно в час дня, подлетая к Ла-Маншу, мистер Роуз, как он потом заявил в интервью корреспондентам, выпил кофе с сэндвичем, и это позволило ему сразу же после приземления в Кроудоне отправиться прямо на «Стамфорд-Бридж», чтобы с воздушного корабля поспеть на футбольный бал. Ровно в 14 часов 30 минут Стенли Роуз занял свое привычное место в гостевой ложе и стал свидетелем исторического футбольного матча, открывавшего эру послевоенного международного футбола.

Телевизионной системы «Евровидение» в ту пору еще не существовало, однако члены исполкома ФИФА, и в том числе президент этой солидной международной спортивной организации Жюль Риме, в тот же день узнали о сенсационном результате матча между прославленным «Челси» и неизвестным русским «Динамо».

И уже 14 ноября президент ФИФА Жюль Риме пригласил к себе советскую спортивную делегацию, находившуюся в то время в Париже, – Постникова, Гранаткина и Никифорова. После короткого обмена мнениями о важности развития международных спортивных контактов Жюль Риме вызвал стенографистку и в присутствии гостей продиктовал ей текст официального письма, в котором содержалось приглашение советским футболистам стать членами Международной федерации футбола. Через несколько минут письмо было отпечатано на бланке ФИФА, и Жюль Риме, человек, который подарил Международной футбольной федерации золотую статуэтку богини Нике, ставшую главным футбольным призом мира, размашисто подписав бумагу, вручил ее советским представителям.

Таким образом, Международная федерация футбола стала первой всемирной спортивной организацией, в которую вступил Советский Союз. По случайному стечению обстоятельств спустя ровно год – 15 ноября 1946-го, когда была создана и организационно оформилась Всесоюзная секция футбола, в штаб-квартиру ФИФА из Москвы ушло официальное письмо с просьбой о принятии в эту международную спортивную федерацию. А уже 15 декабря того же года состоялось положительное решение исполкома ФИФА, причем председатель Всесоюзной секции футбола Валентин Гранаткин стал вице-президентом этой международной федерации. Тогда же исполком внес предложение признать русский язык наравне с английским, французским и испанским в качестве официального языка ФИФА. Это предложение было утверждено на XXVI лондонском конгрессе ФИФА 27—28 июля 1948 года.

Так «аукнулось» триумфальное турне московского «Динамо» по Великобритании, так отозвались победы советской команды в стране классического футбола.

Впрочем, чтобы картина стала еще более полной, необходимо вспомнить и о некоторых других обстоятельствах. Когда поздней осенью 1945 года по Западной Европе прокатилась сенсационная весть о блестящем выступлении московской команды «Динамо» на футбольных полях Великобритании, встретиться с советской делегацией, находившейся в Париже, изъявили желание не только президент ФИФА, но также руководители некоторых других солидных международных спортивных организаций, обосновавшиеся во французской столице. В частности, президенты федераций бокса и легкой атлетики тоже вручили советским представителям официальные письма с приглашением вступить в их организации.

Более того, под влиянием первых громких успехов советских футболистов исполком одной из самых популярных в мире федераций – легкоатлетической – предпринял беспрецедентную акцию: пригласил спортсменов СССР на чемпионат Европы в Осло, хотя они еще не успели вступить в ряды этой федерации.

Однако столь смелое решение было принято, что называется, по инерции. Дело в том, что в июле 1946 года отставной британский премьер Уинстон Черчилль произнес в американском городе Фултоне свою печально знаменитую речь, провозгласив антисоветский лозунг о «железном занавесе». И этот призыв к «холодной войне» заметно отразился на дальнейшем развитии спортивных контактов. Например, руководство Международной федерации тяжелой атлетики в 1947 году начало противиться сотрудничеству с советскими спортсменами и при голосовании СССР приняли в эту международную организацию большинством всего лишь в один голос.

А вот ФИФА, несмотря на антисоветизм, провозглашенный Черчиллем, очень последовательно проводила политику контактов с советским футболом, о чем особенно красноречиво свидетельствует, в частности, тот факт, что русский язык стал официальным языком футбольного мира в самый разгар «холодной войны».

Руководители ФИФА сохранили глубокую благодарность советскому футболу за то, что блестящее выступление московской команды «Динамо» в Великобритании превратило это, казалось бы рядовое, малозаметное, турне в перворазрядное спортивное событие, привлекло к нему мировое внимание и сделало явлением, с которого начался ренессанс международного футбола.

А ведь поначалу, несмотря на ажиотаж болельщиков, в Англии действительно не рассматривали приезд московского «Динамо» как важную спортивную новость, относя этот визит, скорее, к области внешней политики. Не случайно с Кроудонского аэродрома советских футболистов отвезли не куда-нибудь, а в… одну из старых военных казарм Королевской гвардии, где в огромном гулком зале были расставлены три десятка незаправленных железных коек времен Стюартов. Это отнюдь не было проявлением недружелюбия или скаредности, а просто отражало своего рода беспечность организаторов турне, посчитавших, будто для советских футболистов-любителей матчи с английскими профессионалами настолько великая честь, что они готовы ради этого мириться с любыми неудобствами.

Но пока смотритель казармы бегал куда-то за связкой ключей от спального помещения, которое, видимо, казалось роскошным королевским гвардейцам феодальной эпохи, бдительный Михей через замочную скважину разглядел, в каких неподобающих для середины двадцатого века условиях хотят разместить его питомцев, а потому категорически запротестовал. И несмотря на гостиничный кризис, Британская футбольная ассоциация довольно быстро сумела арендовать для динамовцев удобные номера в лондонских отелях. Правда, когда инцидент с несостоявшимся ночлегом в казарме Королевской гвардии попал в прессу, в советском посольстве раздались сотни телефонных звонков: возмущенные лондонцы считали непочтительным поведение британских футбольных деятелей и радушно предлагали советским спортсменам свои квартиры.

На вторые сутки пребывания в английской столице все динамовцы наконец оказались в одном шестиэтажном отеле близ Пикадилли, и их тренер Михаил Иосифович Якушин был полностью удовлетворен.

Якушин на футбольных и хоккейных полях славился своим непревзойденным комбинационным талантом, за что получил прозвище «великий комбинатор». Коренной москвич, он родился на одной из самых известных в старой Москве улиц – на 4-й Тверской-Ямской, но в детстве и юности жил в другом, не менее знаменитом, московском районе – на Самотеке, около спортплощадки «Унион», впоследствии преобразованной в стадион «Буревестник». Именно на этом месте построен сейчас грандиозный спорткомплекс «Олимпийский», включающий крытый спортзал на 45: тысяч человек и бассейн с трибунами на 10 тысяч зрителей. Поговаривают, что одноэтажный жилой дом, где родители Михея снимали комнату, стоял на месте нынешней трибуны для игроков и тренеров, с которой Якушин теперь наблюдает за матчами. Таким образом, несмотря на колоссальные изменения, происшедшие кругом, точка зрения Якушина на футбол – в буквальном толковании этого понятия – осталась прежней. Дело в том, что зеленое поле «Униона» находилось непосредственно перед окнами якушинской комнаты. После того как в период топливного кризиса начала двадцатых годов в Москве были разобраны на дрова абсолютно все заборы, ничто не мешало маленькому Михею наблюдать за игрой футболистов прямо из окна. А чтобы оказаться на бровке поля, ему достаточно было лишь перебраться через подоконник, что он и начал регулярно делать с того момента, как научился ползать. В итоге из долговязого, нескладного Михаила Якушина вырос выдающийся футболист и хоккеист.

Правда, поначалу ничто не предвещало Якушину блестящую спортивную карьеру. Он закончил в Москве землеустроительные курсы и в период коллективизации работал землемером на Урале, выделяя угодья для создававшихся в ту пору колхозов. Но потом его призвали в армию, а после окончания действительной службы Якушин оказался в спортивном обществе «Динамо», с которым связал всю свою жизнь.

После окончания Высшей школы тренеров при Московском инфизкульте Якушин уже с 1937 года стал играющим тренером в хоккейной команде. И когда в 1944 году Борис Андреевич Аркадьев из «Динамо» перешел в ЦДКА, именно Якушину предложили возглавить футбольный коллектив родного клуба. И «Динамо» под его руководством с блеском выиграло первый послевоенный чемпионат страны, поставив своеобразный рекорд, не побитый до сего дня: команда побеждала в семнадцати календарных матчах подряд! А когда подвели итоги первенства, выяснилось, что динамовцы в двадцати двух играх забили 73 мяча, а пропустили всего лишь 13. И это соотношение тоже стало рекордным.

Как тренер Михаил Иосифович Якушин бережно сохранил те динамовские традиции, которые были заложены Аркадьевым еще в 1940 году, когда именно «Динамо» стало пионером новой тактики футбола. В этом клубе родился и был опробован метод «блуждающих форвардов», который стал творческим развитием предложеннойангличанами системы игры «дубль-ве». И осенью 1945 года почивавшие на лаврах законодатели футбольных мод и стилей уже в первой встрече с динамовцами оказались в очень трудном положении. Команда «Челси», которая играла несколько прямолинейно, строго и незыблемо придерживаясь классической схемы «дубль-ве», – точно так же, как баски в московских матчах 1937 года, – явно растерялась, когда перед ней оказалась пятерка советских «блуждающих форвардов», постоянно менявшихся местами. И хотя счет того матча был ничейным – 3:3, он не отражал истинной картины: динамовцы имели гораздо больше отличных возможностей поразить ворота соперников, но из-за вполне понятной нервозности упустили множество великолепных шансов увеличить счет. Это, кстати, отметила и английская печать…

Лондон с интересом встретил дебют советских футболистов. С утра на стадион «Стамфорд-Бридж» устремились легионы болельщиков, которые полностью нарушили движение транспорта в английской столице. Вишневый автобус, выделенный команде «Динамо», с колоссальным трудом пробивался сквозь плотную толпу, водитель не переставал выводить трели своим клаксоном. А машина советского посла с пешеходной скоростью «дрейфовала» в человеческом море от вокзала Виктории до стадиона, со всех сторон окруженная людьми, которые приветственно махали руками. Опытный посольский водитель Николай Сергеевич Тетерев, много лет работавший в Лондоне, утверждал, что не видел на своем веку подобного столпотворения.

Зрителям не хватило мест на трибунах, и они расположились на крышах высоких зданий, окруживших стадион, взобрались на стеклянную кровлю «козырька» «Стамфорд-Бриджа». В самый разгар матча этот козырек в одном месте не выдержал тяжести и проломился, какой-то болельщик вместе с осколками стекла свалился на головы своих собратьев. Происшествие закончилось благополучно лишь потому, что по счастливой случайности рухнувший вниз любитель футбола в прошлом был опытным парашютистом, что помогло ему удачно приземлиться, даже не потеряв шляпу.

Расположились зрители и на бровке футбольного поля. Под присмотром полицейских, без помощи которых невозможно было подавать угловые удары, болельщики расселись вдоль лицевых линий. Когда Сергей Соловьев бил пенальти в ворота «Челси» и промахнулся, то с трибун многим показалось, что удар пришелся в боковую стойку, – так упруго, с гулким звуком отскочил мяч в поле. Болельщики решили, что динамовцы ринутся на добивание, однако игроки почему-то разочарованно отвернулись и побежали к центру поля. Секрет такого поведения заключался в том, что мяч угодил вовсе не в штангу, а в солидного полицейского, как столб стоявшего рядом с ней. Но страж порядка даже не шелохнулся, хотя Сергей Соловьев славился своим недюжинным ударом.

Матч с лихвой оправдал надежды болельщиков, доставив им огромное удовлетворение. Правда, спортивные обозреватели не сразу разобрались, в чем секрет русских, которые явно имели преимущество в игре. Не случайно лондонские газеты дружно отмечали только быстрый стиль игры советских футболистов[2], предрекая, что следующий соперник динамовцев команда «Кардифф-Сити» наверняка победит гостей, потому что ее игроки более энергичны, чем футболисты из «Челси».

Однако тренер Михаил Иосифович Якушин 13 ноября 1945 года, в день первого английского матча, твердо понял, что в тактическом плане «Динамо» значительно сильнее британских команд, что метод «блуждающих форвардов» полностью оправдал себя, застал англичан врасплох. И «великий комбинатор» уже не сомневался в успехе турне по Великобритании.

Михаил Иосифович имел все основания быть довольным: динамовские парни преподнесли своему тренеру неплохой подарок, ведь 15 ноября Якушину исполнилось 35 лет.

Полностью оправдало себя и появление в составе «Динамо» Всеволода Боброва. Молодой 23-летний нападающие так органично вписался в калейдоскопически менявшуюся расстановку на поле пяти «блуждающих форвардов», словно всю жизнь играл именно в «Динамо». Это особое умение сразу войти в сыгранный ансамбль игроков, «с листа» читать тактические замыслы незнакомых партнеров было вообще одной из граней футбольного таланта Всеволода Боброва. Спустя несколько лет, в сезоне 1953 года, своем последнем футбольном сезоне, после временного расформирования ЦДКА Бобров перешел в московский «Спартак». И точно так же, как в случае с «Динамо», органично вписался в очень сильный и слаженный спартаковский ансамбль, где играли такие прекрасные футболисты, как Никита Симонян и Игорь Нетто.

Постоянно готовый к молниеносной атаке, левый инсайд Бобров бил по воротам противника не только со своего места, но также с позиции центрфорварда и правого полусреднего. Его «сторож», как, впрочем, и остальные защитники «Челси», был полностью сбит с толку. Классическая схема «дубль-ве» требовала от него «держать» своего подопечного в отведенном для его действий коридоре. Но Бобров уходил куда-то в сторону, а вместо него неожиданно возникал Бесков, или Карцев, или Сергей Соловьев, а то и правый край Евгений Архангельский. Защитникам англичан все время приходилось решать мучительную задачу: бежать за своим подопечным с левого края на правый (и наоборот) или же «держать зону»? В результате того, что тактически англичане к решению этой задачи не были подготовлены, в игре оборонительных линий «Челси» то и дело возникала путаница. И следует вновь повторить, что ничейный счет объясняется исключительно волнением советских футболистов, сдававших небывало ответственный экзамен. И тот факт, что первый тайм они проигрывали со счетом 0:2, а затем свели игру вничью, лишь подтверждает это.

Зато во втором матче британского турне – с уэльской командой «Кардифф-Сити», когда динамовцы полностью избавились от первоначального волнения, они показали все свое игровое искусство, победив валлийцев с разгромным счетом 10:1. Поражение «Кардиффа», по мнению британской печати, было горьким, ужасающим, затронувшим национальные чувства. Только тут с глаз английских спортивных обозревателей словно упала повязка, скрывавшая от этих опытных людей причины успешной игры русских против «Челси». Лишь после катастрофы с «Кардиффом» они поняли, что секрет «Динамо» заключался не в быстроте как таковой, а в «умело организованном беспорядке», в тактике «блуждающих форвардов», которой среди английских профессионалов придерживался лишь один игрок – Стэнли Мэтьюз и которая принесла ему громкую славу футболиста №1.

В уэльский шахтерский край на субботний матч с командой «Кардифф-Сити» из Лондона приехал советский посол в Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии Федор Тарасович Гусев. Хотя автомобильная поездка из английской столицы в Кардифф была долгой и весьма утомительной, Гусев и его супруга перенесли ее прекрасно, поскольку привыкли к несравненно более далеким и трудным путешествиям.

В 1942 году Ф. Т. Гусев стал первым советским посланником в Канаде: как британский доминион, Канада имела право устанавливать дипломатические отношения только на уровне миссий, а не посольств. Но шла война, и добраться из Советского Союза в Северную Америку оказалось отнюдь не просто. В Атлантике барражировали десятки фашистских подводных лодок, и были случаи, когда они сбивали из зениток низко летавшие в ту пору самолеты. Конечно, существовал безопасный, но длительный путь до Владивостока, а оттуда морем в один из канадских портов. Однако Гусев спешил и вместе с женой и четырехлетней дочерью все-таки решил совершить воздушный перелет через Атлантику. Для этого он сначала выехал поездом в Тегеран. Там Гусевы сели в американский военно-транспортный самолет «Дуглас» СИ-47 и долетели до иракской Басры. Затем пересекли поперек весь Африканский континент и приземлились в Либерии. Ночью их перевезли на одно из внутренних озер Африки, гдепосадили в гидроплан, взявший курс на Американский континент. На рассвете гидроплан благополучно приводнился в порте Натал, у самой восточной оконечности Бразилии. Из Южной Америки другим самолетом советский посланник перелетел в Майами, штат Флорида, где сел в поезд и доехал до Вашингтона, откуда, наконец, опять-таки поездом выехал непосредственно в место назначения – Канаду.

На фоне такой «истории с географией» однодневное семисоткилометровое авторалли по маршруту Лондон – Кардифф показалось Гусеву и его супруге просто приятным путешествием.

Советского посла встречал с огромным букетом цветов мэр города Кардифф, страстный футбольный болельщик. На шутливый вопрос Гусева, не преждевременны ли цветы, ведь исход футбольного поединка еще не известен, мэр ответил, что шахтерский край, «английский Донбасс», горячо приветствует советских представителей и что он, мэр Кардиффа, заранее приносит глубочайшие извинения за то поражение, которое гости потерпят здесь на футбольном поле, поскольку в Уэльсе нет ни одного человека, который хоть на секунду усомнился бы в убедительной победе своей команды. Эти слова мэра, казалось, подтвердили тысячи зрителей, которые перед началом игры дружно, под оркестр пели национальный гимн Уэльса «Земля моих отцов дорога мне».

Когда после матча городской муниципалитет устроил в честь советского посла официальный обед. Гусев не счел нужным возвращаться к шутке с цветами, поскольку настроение собравшихся поначалу отнюдь не располагало к юмору. Но к чести валлийцев, катастрофическое поражение своих футболистов они объясняли очень объективно. «Русские – лучшая команда, какую я когда-либо видел!»-воскликнул руководитель «Кардиффа» Спайерс. Ему вторил капитан «Челси» Джон Харрис, опубликовавший статью, где говорилось следующее: «Русские являются самой лучшей командой, против которой я когда-либо играл. Я предупреждал, что русские могут принести нам неожиданные сюрпризы. Мое предположение оправдалось полностью. Они показали много сюрпризов…» Любопытно, что в игре с «Кардифф-Сити» Всеволод Бобров смело применил тот же прием, который использовал против Алексея Хомича знаменитый Томми Лаутон, лишь за две недели до матча с «Динамо» купленный у клуба «Эвертон» за 14 тысяч фунтов стерлингов. Британские футбольные правила разрешали нападающим заталкивать голкипера с мячом в ворота, и Лаутон неожиданно атаковал корпусом Хомича, выбив у него из рук мяч, который послал в сетку набежавший Гул-ден. Один-единственный раз увидев этот прием, Всеволод Бобров повторил его уже в следующем матче, причем провел прием гораздо чище, чем Лаутон: в один из моментов, когда вратарь «Кардиффа» Мак-Лаулин поймал мяч, Бобров плечом втолкнул голкипера в ворота. Кардиффский арбитр Дэвис признал, что все сделано в полном соответствии с правилами, и указал на центр поля. Так был забит в этой встрече восьмой гол.

Вообще, Всеволод Бобров отличался удивительным врожденным искусством имитации, которое позволяло ему мгновенно перенимать увиденные спортивные приемы. Пожалуй, еще лишь один игрок в истории нашего футбола в такой же мере владел этим искусством – это Эдуард Стрельцов. Кстати, именно в Англии с ним произошел случай, который поразил очевидцев. Однажды Стрельцову показали, как играть в гольф. Впервые увидев эту игру, Эдуард взял клюшку и сразу же так великолепно провел партию, словно всю жизнь только и делал, что развлекался гольфом.

Немудрено, что после сокрушительного поражения «Кардиффа» англичане жаждали реванша и в третьей игре выставили против динамовцев прославленный лондонский «Арсенал». Именно в «Арсенале» играл знаменитый «канонир» британского футбола центрфорвард Тэдди Дрейк, по рассказам, тренировавший удар по воротам с завязанными глазами, однофамилец вошедшего в английскую историю пирата Дрейка, возведенного в лорды за услуги, оказанные «владычице морей», того пирата Дрейка, который был одним из предков Уинстона Черчилля. Именно «Арсенал» накануне матча с динамовцами взял в аренду у спортивного клуба города Сток выдающегося правого крайнего нападающего Стэнли Мэтьюза, этого «странного» англичанина, игравшего в стиле бразильца Гарринчи: двигаясь с мячом на защитника, Мэтьюз непрерывно, словно маятник, совершал колебательные движения кор-пусом, и никогда нельзя было предугадать, в какую сторону он рванется в следующий миг.

Однако, готовясь к решающему, принципиальному поединку с «Динамо», где на карту была поставлена честь английского футбола, руководители профессиональных клубов пошли на то, чтобы усилить «Арсенал» не только Стэнли Мэтьюзом, но также игроками многих других команд, создав своего рода неофициальную сборную страны. Когда накануне игры в газетах был опубликован состав «Арсенала», он вызвал по крайней мере удивление: в команде осталось лишь четыре «аборигена», остальных футболистов пригласили из семи английских клубов. В этой связи капитан команды «Динамо» Михаил Семичастный от имени ее игроков вынужден был сделать особое заявление, которое передал в контору Британской футбольной ассоциации.

Заявление гласило: «В связи с опубликованием в сегодняшних газетах состава английской команды, которая будет играть завтра с «Динамо», а также учитывая многочисленные запросы по этому поводу, капитан «Динамо» считает своим долгом заявить:

1. 14 ноября при встрече в помещении Футбольной ассоциации представителей советской спортивной делегации с руководителями футбольного клуба «Арсенал» было установлено, что 21 ноября против команды «Динамо» выступает клуб «Арсенал», состав игроков которого был сообщен представителям команды «Динамо».

2. Состав английской команды, опубликованный в английских газетах, резко отличается от списка игроков футбольной команды «Арсенал», с которым советские представители были ранее ознакомлены.

Опубликованный в газетах состав английской команды не был сообщен представителям советской спортивной делегации.

Принимая во внимание опубликованный состав английской команды, считаем, что команда «Динамо» встречается завтра с одной из сборных английских команд».

Этот матч московского «Динамо» с одной из сборных английских команд, который судил советский арбитр Николай Латышев, матч, названный в Великобритании «самым фантастическим в истории английского футбола», вошел в эту историю под названием «слепого футбола», или «матча в тумане», или просто «гренки в гороховом супе». Дело в том, что когда в половине одиннадцатого утра по требованию полиции, которая не могла сдержать толпы болельщиков, администрация лондонского стадиона «Тотенхайм» открыла вход для зрителей, трибуны стадиона уже были слегка подернуты пеленой тумана. К часу дня, когда началась традиционная предматчевая лихорадка, подогреваемая духовым оркестром, марширующим по футбольному полю, туман сгустился настолько, что болельщики перестали различать противоположные трибуны. А когда игра началась, туман перешел в ту крайнюю категорию плотности, которую в Англии называют «гороховым супом» и которая заставляет дорожную полицию зажигать на перекрестках факелы, чтобы уменьшить опасность автомобильных происшествий.

Но как ни парадоксально, сами динамовцы, и в частности Всеволод Бобров, впоследствии назвали этот туман «журналистским» и утверждали, что описания «мяча, внезапно выплывавшего из тумана» – это безусловное сгущение красок, рассчитанное на то, чтобы произвести особый эффект на читателей. В действительности, считают футболисты, хотя видимость и впрямь была ограниченной, однако не настолько, чтобы серьезно мешать игре.

Впрочем, никакого парадокса тут нет: правы обе стороны – и те, кто наблюдал за встречей с трибун, и те, кто принимал непосредственное участие в игре. В отличие от знаменитых вечерних или утренних российских туманов, которые представляют своего рода «испарину» теплой влажной земли, лондонский городской смог опускается откуда-то сверху и не всегда плотно садится на такие ровные и большие площадки, как, например, футбольное поле. Он как бы зависает над ним на небольшой высоте. Сверху, с трибун для зрителей, следивших, за матчем сквозь мутную мглу, казалось, что мяча совсем не видно. Но сами футболисты неплохо различали его, упуская из виду лишь в моменты высоких навесных передач, когда мяч действительно прятался в тумане и оставалось только гадать, в какой точке поля он опустится.

Этот экскурс в область метеорологии представляется отнюдь не лишним в связи с тем, что после того исторического матча в Англии появились мнения, будто бы «гороховый суп» исказил истинную картину соотношения сил на футбольном поле, вверив судьбу встречи в руки Фортуны. На самом же деле это был нормальный футбол, в равной мере затрудненный для обеих команд и требовавший от них проявления самых лучших качеств. Именно в такой обстановке удельный вес случайности снижается, а роль мастерства возрастает. И если уж говорить о густой мгле, якобы скрывавшей ворота противника, о «мяче, внезапно выплывавшем из тумана», то как объяснить большое количество забитых в том матче голов – семь? Причем ни один из них – как в английские, так и в наши ворота – не был забит в суматохе, случайно, каждый гол являлся следствием целенаправленной атаки, остроумной комбинации, отличного паса, стремительного рывка, точного удара.

Небезынтересно напомнить и еще об одном обстоятельстве, неопровержимо свидетельствующем в пользу нормального, а не «слепого» футбола, несмотря на «гороховый суп». При «туманных случайностях» голы могут забивать любые игроки – на то она и случайность. Однако в матче между «Динамо» и «Арсеналом» мячи забивали именно те форварды, которые отменно делали это и в других матчах: у англичан все три гола в ворота москвичей «на совести» левого инсайда из клуба «Блэкпул» Мартенсена. А в советской команде по одному мячу забили Сергей Соловьев и Константин Бесков, а два – Всеволод Бобров.

Впрочем, Бобров в том ответственнейшем лондонском матче забил практически три мяча, поскольку в послесловии ко второй половине игры в официальных материалах английского турне написано так: «3-я минута. Бобров снижает мяч головой. Вратарь пытается взять его, но наталкивается на С. Соловьева и упускает мяч в ворота. Счет сравнен – 3:3».

А первый мяч в той встрече Всеволод Бобров забил уже на первой минуте. Он же, Всеволод Бобров, в середине второго тайма забил и последний, четвертый гол, решивший исход встречи в пользу «Динамо», – гол-красавец. Вот как сам Бобров рассказывал о нем: «Мы устремляемся в атаку. Метрах в двадцати от ворот Бесков хорошо выходит на удар, но в борьбе с Джоем есть опасность потерять мяч. Бесков внезапно останавливает мяч и сам уклоняется в сторону, увлекая за собой Джоя. Я бегу позади и, точно примерившись, наношу удар с ходу по неподвижному мячу. Совсем как на тренировке. На сей раз я уверен в себе и спокоен. Удар вышел образцово… И я вижу, как мяч влетает в нижний правый угол. Победа! Мы выиграли у «Арсенала»!.. Это был, пожалуй, самый красивый гол за всю мою, правда, еще недолгую спортивную жизнь и мой последний, шестой «гостинец» вратарям Британии».

На миг забыв о журналистских описаниях катастрофического смога, в котором проходил матч, и прочитав этот короткий рассказ Боброва, вполне можно задать вопрос: а был ли туман вообще? Ведь Всеволоду удалось с двадцати метров нанести точный, прицельный удар по воротам и проследить за полетом мяча.

В том матче с «Арсеналом» особенно ярко проявилось еще одно замечательное качество Всеволода Боброва – умение забивать самые важные, решающие голы. И в футболе и в хоккее он всегда брал на себя роль лидера команды и штурмовал ворота противника тем упорнее, чем труднее была игра, чем напряженнее складывалась игровая ситуация. Несомненно, высшим проявлением этого истинно бобровского духа, его несгибаемой воли стал знаменитый матч на Олимпийских играх в Хельсинки-52 с командой Югославии, когда сборная СССР за двадцать минут до окончания встречи проигрывала со счетом 1:5, однако благодаря неудержимому порыву Всеволода Боброва, вдохновившему товарищей, свела тот незабываемый матч вничью -5:5.

Из-за обидного, горького поражения при переигровке некоторые футболисты сборной незаслуженно подверглись критике, да и весь грандиозный успех советских олимпийцев, поднявшихся в командном зачете на верхнюю ступень пьедестала почета, был в известной мере как бы смазан – ни один из них не получил правительственной награды, добрая традиция награждать лучших, атлетов установилась лишь с Игр-56 в Мельбурне. А между тем спортивный подвиг советских олимпийцев 1952 года не имеет себе равных, сколь бы ни были высоки достижения их преемников. Ведь этот подвиг был совершен всего лишь через семь (!) лет после окончания страшной, разрушительной войны с фашизмом – через семь лет! И совершили его ветераны, которые прошли фронт, молодежь, которая выросла в условиях тяжелейших лишений, как говорится, на одной картошке, хотя в военные годы и картошки-то было очень мало.

За блестящими успехами советских олимпийцев на многих последующих Играх этот факт – победа спустя всего лишь семь лет после войны! – как-то потерялся, о нем даже и не вспоминают. Порой забывают и о том, что Всеволод Бобров, подобно некоторым другим выдающимся атлетам той поры, был одним из детей неласкового военного времени. Но одновременно он был и сыном Победы, ведь Всеволод впервые вышел на футбольное поле в составе команды мастеров 18 мая 1945 года, через девять дней после великой Победы над фашизмом. Может быть, поэтому устремленный в атаку, обладавший феноменальным рывком и точнейшим ударом, он как бы олицетворял собой сам дух победы, и это сразу выделяло его в глазах как соотечественников, так и зарубежных зрителей. Поэт Евгений Евтушенко очень справедливо назвал весь советский футбол сорок пятого года «выражением духа победи телей».

Через два дня после того, как был сыгран последний матч английского турне, 1 декабря 1945-го, Всеволоду Боброву исполнилось 23 года. Он был молод, силен, здоров и беспредельно счастлив от того, что получил возможность на самом высоком уровне заниматься любимым спортом. Начало его спортивной карьеры складывалось фантастически удачно. Ни в одной, даже самой смелой, мечте дебютанту матча между командами ЦДКА и «Локомотив», проходившему 18 мая на московском стадионе «Сталинец» в Черкизове, не могло пригрезиться, что в этом футбольном сезоне он станет лучшим игроком в серии игр с родоначальниками футбола знаменитыми англичанами, что британские профессиональные клубы будут наперебой предлагать за него многие тысячи фунтов стерлингов.

Игра динамовцев произвела на Островах грандиозное впечатление. И хозяева некоторых клубов были бы непрочь в соответствии с законами профессионального спорта, разрешающими куплю-продажу игроков, приобрести всю советскую команду. Однако, как писала английская печать, это оказалось бы британским дельцам не по карману, поэтому они всерьез сделали предложение перейти в профессиональный футбол лишь самым лучшим советским игрокам, которые произвели особое впечатление на британскую публику – Всеволоду Боброву, а также Евгению Архангельскому, о чем пишет в книге своих мемуаров «На далеких меридианах» Николай Александрович Михайлов. Что же касается вратаря динамовцев Алексея Хомича, то первый лорд адмиралтейства сэр Александер, который сам целых пятнадцать лет играл в футбол, пока ему не поломали ребра, на торжественном приеме в клубе «Челси» заявил: – На месте руководителей футбольной ассоциации я не выпустил бы Хомича из Англии. Он нам здесь очень нужен!

Да, такого счастливого поворота событий, спортивной судьбы, поворота, который за несколько месяцев; привел его к поистине всенародной славе, Всеволод Бобров предугадать, конечно, не мог. Следует вновь напомнить, что ему было всего лишь 23 года, когда на него ниагарским водопадом обрушилась громадная популярность. Он был счастлив, полон новых надежд и не сомневался, что в будущем сумеет показать еще более великолепный футбол, ибо чувствовал в себе огромный запас энергии и технических возможностей.

В этом счастливом молодом, опьянении невиданной удачей, он не придал значения инциденту, произошедшему в последнем матче английского турне – во встрече в Глазго с шотландским клубом «Рейнджере» на стадионе «Айброкс».

Какими бы напряженными ни были предыдущие три встречи с английскими командами, они все же представляли собой именно тот неофициальный, товарищеский футбол, в котором соперники стремятся продемонстрировать свои лучшие качества. В отличие от этого матч в Глазго, дававший хозяевам последнюю возможность восстановить свой пошатнувшийся престиж, стал первым матчем так называемого «злого футбола», когда победу стремятся добыть любой ценой, в том числе и нечестным путем. Именно матч в Глазго впервые для советских футболистов сопровождался неправедным судейством, включавшим в себя и несправедливые пенальти, и свидетельствовал о том, что русских действительно начали принимать всерьез как конкурентов на мировой арене. А потому – шутки в сторону. И джентльменство, приятные манеры, объективность, чистую игру – тоже в сторону. Футбол становится жестоким, когда речь идет о настоящей конкуренции, о борьбе за мировое лидерство. Впоследствии советским футболистам доводилось не раз с горечью убеждаться в этом, а на Олимпийских играх 1952 года в Хельсинки именно неправедный пенальти, эта нечестная подножка пристрастного арбитра, лишил их возможности продолжать борьбу за медали.

Хотя матч в Глазго проходил на стадионе «Айброкс», вместившем только 120 тысяч самых темпераментных и самых недисциплинированных в мире шотландских зрителей, атмосфера на трибунах во время игры характеризовалась хорошо известным в Англии выражением: «Рев Хемпдена». Это понятие означает крайнюю степень экзальтации болельщиков и напоминает о том, что происходит во время финальных матчей на шотландском стадионе «Хемпден-Парк», вмещающем почти 60 140 тысяч яростных поклонников футбола. Считается, что страсти, бушующие в таких случаях на «Хемпдене», который однажды после игры был даже разгромлен чрезмерно возбужденными зрителями, являются своего рода апогеем болель-щицких эмоций вообще. И потому понятие «рев Хемпдена» служит синонимом особого ажиотажа на стадионных трибунах.

Болельщики «Рейнджерса» неистовствовали. И когда счет уже к середине первого тайма стал 2:0 в пользу московского «Динамо», на трибунах и на поле создалась какая-то угрожающая, предгрозовая атмосфера, мало напоминавшая тот свободный, романтический, эмоциональный футбол, к которому привыкли советские футболисты на родных стадионах. Начался новый для них «злой» футбол, который, к сожалению, проник вскоре и во внутрисоюзные чемпионаты, омрачив для лучших футболистов радость игры.

Именно во встрече с «Рейнджерсом» на шотландском стадионе «Айброкс» была впервые объявлена… охота на Всеволода Боброва. Защитники хозяев поля, не способные удержать этого великолепного форварда, начали применять против него нечестные приемы. И в середине второго тайма Всеволод Бобров впервые за свою пока короткую футбольную карьеру вынужден был покинуть поле до финального свистка.

Впрочем, правильнее было бы сказать: впервые в жизни, потому что ни в детстве, ни в юности Всеволода не было случая, чтобы он не доиграл матч до конца: никогда прежде ему не наносили травм, а заменять Боброва, лучшего игрока, никому не приходило в голову[3].

Но в пылу игры, в безмятежном азарте молодости Всеволод Бобров не придал значения первой отнюдь не случайной травме, полученной на шотландском стадионе «Айброкс», этому грозному предзнаменованию грядущей трагедии великого форварда. Трагедии, которая в будущем не позволила ему полностью раскрыть на футбольном поле свой выдающийся талант.

Но в тот день, 28 ноября 1945 года, Всеволод по-прежнему был полон самых прекрасных надежд. Он оправдал доверие миллионов своих болельщиков. Среди потока телеграмм, поступавших в те дни из СССР по адресу «Лондон, улица Кенгсинтон-Палас-Гарден, 13», где располагалось советское посольство, очень многие поздравления адресовались лично Боброву. И он готовился с триумфом вернуться на родину.

Кроме того, Всеволод был по-человечески счастлив тем, что смог оказать реальную, конкретную помощь близким: он вез домой электрический утюг в подарок сестре, а главное, слуховой аппарат, необходимый одной из родственниц. Эту заботу о близких, доброту по отношению к друзьям и знакомым Всеволод, нередко в ущерб самому себе, пронес через всю жизнь. Любопытно, что во время чемпионата мира по хоккею с шайбой в Стокгольме в 1954 году Бобров был весьма озабочен тем, чтобы купить семена цветов и детские распашонки для новорожденного по просьбе одного из друзей. За этим занятием его и застал какой-то шведский фотокорреспондент. В результате снимок лучшего форварда чемпионата, покупающего детские распашонки, появился в одной из стокгольмских газет. Но газета ошибочно написала, что Бобров проявляет заботу о своем первенце, – прошли еще долгие четырнадцать лет, пока у Всеволода Михайловича родился сын Мишка, «мини-Боб», как называл сына обожавший его отец.

7 декабря 1945 года команда московского «Динамо», которая своими великолепными выступлениями на прекрасных рей-грассовых полях Англии произвела настоящий фурор в европейском футболе, вылетела на родину. За игрой динамовцев непосредственно наблюдали на стадионах 350 тысяч английских болельщиков. Две победы и две ничьих, общий счет забитых и пропущенных мячей-19:9-таким был итог динамовского турне. В преддверии матчей лондонская пресса иронически писала о том, что советским футболистам не знакомы хорошие футбольные манеры, поскольку, выходя на поле, они даже не удосуживаются закатывать рукава футболок, как делают это настоящие британцы. Но после окончания турне эта точка зрения претерпела существенные изменения. По мнению английских газет, русские разделались с родоначальниками футбола, даже не засучивая рукавов, иными словами, как бы между прочим.

Но пожалуй, самая лестная и по-настоящему правильная оценка советским футболистам была дана английской газетой «Ньюс кроникл», которая, не особенно вникая в суть событий, развернувшихся на футбольных полях Великобритании в ноябре 1945 года, Как бы подвела моральный итог знакомству с советскими спортсменами и написала о них как о «ярких личностях, прибывших из России».

БРАТЬЯ БОБРОВЫ

Бобровы – тверские.

В период становления российского капитализма тысячи обездоленных, безлошадных и безземельных крестьян устремились в царство капиталистического Молоха – на заводы столичного Петербурга, в первую очередь на такие гиганты, как Путиловский, Обуховский. Разные это были люди, однако их роднило нечто общее: пытать судьбу в новых краях отправлялись самые активные, самые энергичные. Поэтому исход крестьянства в питерский пролетариат привел к тому, что в северной столице обосновался отборный рабочий люд – очень крепкой породы.

В 1906 году из тверской деревни Полубратово по уже проторенной земляками дороге пришел на Путиловский завод и пятнадцатилетний Михаил Бобров. Был он парнем физически сильным, дельным, смекалистым и потому сразу окунулся в ту новизну жизни, которую распахнул перед ним большой город.

А нового было много.

После кровавой расправы над революцией 1905 года пути-ловцы не переставали бурлить. Михаил Бобров, быстро овладевший сложной профессией разметчика и вошедший в рабочую элиту, не раз принимал участие в забастовках, хорошо знал будущего «всесоюзного старосту» Михаила Ивановича Калинина, которого впоследствии называл не иначе как «наш тверской». Однажды после жестокого разгона очередной стачки Боброва без суда и следствия бросили в тюрьму. И хотя просидел он в ней недолго – всего-то полмесяца, однако приобрел в сырой, холодной камере туберкулез, который в конечном итоге заставил семью Бобровых в 1919 году покинуть Петроград и переселиться в подмосковный город Пушкино с более подходящим для здоровья климатом.

Новым был и спорт. Михаил Бобров начал играть в футбол и даже входил в состав команды, которую возглавлял известный петербургский хоккеист и футболист Владимир Воног, впоследствии один из первых советских футбольных арбитров. А случайно увидев хоккей, Бобров сразу же встал на коньки, обзавелся клюшкой и увлекся этой игрой. Еще до первой мировой войны в составе путиловской рабочей команды Михаил Бобров ездил на товарищеские матчи в Хельсинки (Финляндия тогда входила в царскую Империю). И привез домой лучшие по тем временам стальные коньки знаменитой норвежской фирмы «Хааген», которые в России считались большой редкостью и были известны в народе под названием «гаги».

Эти коньки сыграли особую роль в жизни Михаила Андреевича Боброва и двух его сыновей – Владимира и Всеволода. Дело не только в том, что дети учились играть в хоккей на отцовских «гагах». Их блестящее хоккейное искусство было предопределено гораздо раньше, зимой 1912 года, когда пути-ловский рабочий Михаил Бобров познакомился со своей будущей женой Лидией Ермолаевой.

Знакомство состоялось… на катке, в Таврическом саду. Поэтому совершенно необыкновенную, неизъяснимую, всепоглощающую страсть к катанию на коньках, которая обнаружилась у Володи и Севы уже в пятилетнем возрасте, с полным основанием можно считать наследственной.

Ермолаевы – гатчинские.

Лидия Дмитриевна Ермолаева родилась в Гатчине, под Ленинградом, рядом со знаменитым гатчинским аэродромом, где протекало «детство» русской авиации, где совершали полеты первые русские летчики. Ее родной брат Михаил Ермолаев, «дядя Миша», как всегда называл его Всеволод Бобров, был известным пилотом гатчинской эпохи, он, как говорится, из одной тарелки щи хлебал с самим штабс-капитаном Петром Нестеровым, родоначальником «мертвой петли» и воздушного тарана, первым в мире летчиком-истребителем. В годы гражданской войны Михаил Ермолаев умудрился угнать из белогвардейского тыла самолет, за что одним из первых был награжден орденом Красного Знамени. Он был близко знаком с Валерием Чкаловым, провожал чкаловский экипаж в беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку. Именно на долю Михаила Ермолаева выпала и драматическая миссия: он был ответственным дежурным по аэродрому в тот день, когда огромный самолет «Максим Горький», столкнувшись с сопровождавшим его истребителем, разбился в районе нынешней улицы Алабяна, за Соколом.

В период знакомства с Михаилом Бобровым Лидия Ермолаева работала ученицей в одном из магазинов художественной вышивки на Невском проспекте: под началом мастерицы-итальянки расшивала абажуры. Однако свадьбу пришлось отложить на два года: Лидия лучше всех закончила петербургские курсы вышивальщиц и ее направили учиться во Францию, в известную парижскую школу художественной вышивки и шитья.

В разгар петроградских революционных событий 1917 года в семье Бобровых родилась дочь Антонина. Сын Володя родился в 1920 году, когда Бобровы жили в подмосковном городе Пушкино у Михаила Дмитриевича Ермолаева. А в 1922 году в старинном городе Моршанске Тамбовской губернии появился на свет Всеволод Бобров.

Дело в том, что в голодном 1921 году большевика Михаила Андреевича Боброва направили в Тамбовскую губернию – уполномоченным по заготовке продовольствия для московских рабочих. Семья поселилась в селе Островка, в бывшей помещичьей усадьбе, где размещались правление местной сельскохозяйственной коммуны и заготовительная контора. Однажды летом 1922 года Бобров уехал по делам в уездный центр Сасово. Как раз в этот день на Островку налетела одна из банд атамана Антонова.

Волна всадников в невообразимо пестрых одеяниях и головных уборах – от фуражки до чалмы – внезапно накатилась на село. В одной из тачанок на богатых коврах сидела – нога на ногу – женщина в военном кителе, она и повелевала. Этот разбойный сброд сразу ринулся к помещичьей усадьбе.

Было время обеда. На первом этаже в своей комнатке пили чай бухгалтер с женой – их застрелили прямо через окно. Денежные купюры в то инфляционное время обесценились донельзя, счет шел) на миллионы, поэтому в конторе стояли не сейфы, а большие книжные шкафы, туго набитые тысячами ассигнаций, – для расплаты с крестьянами за продовольствие. Добыча показалась бандитам крупной: они мешками таскали деньги в тачанки.

Между тем буйная, разбойная антоновщина уже заканчивалась. По пятам конных банд неотступно двигались отряды регулярной Красной Армии. Времени у налетчиков было в обрез. Все же они решили осмотреть второй этаж и увидели там беременную женщину с маленьким ребенком на руках, за ее подол держалась пятилетняя девочка. В суматохе бандиты не разобрались, что это жена большевика-уполномоченного, выгнали ее на улицу, подожгли усадьбу и умчались.

Таким образом, судьба впервые смилостивилась над Всеволодом Бобровым еще до его появления на свет. Это обстоятельство представляется весьма примечательным по той причине, что впоследствии было много случаев, когда жизни Всеволода Боброва угрожали нелепые опасности. Однако всякий раз, и всегда в самый последний момент, судьба оказывалась благосклонной к нему.

После трагедии в селе Островка Бобровы переселились в Моршанск. Там, в старинном рубленом доме на берегу реки Цны, 1 декабря 1922 года и родился Всеволод Бобров, родился с печатью того голодного и трудного времени – очень слабым, тщедушным и болезненным. Зима уже вступила в свои права, дров не было, круглые железные печи топили дефицитными брикетами сена. Родителей не покидала тревога за жизнь новорожденного: в 1919 году в возрасте шести месяцев у Бобровых умер сын Виктор. Мучительные воспоминания об этом заставляли маму буквально не дышать над Севой. Его укутали в вату и держали в небольшой картонной коробке из-под кукол – обычно так хранят хрупкие елочные украшения.

К весне Бобровы завели корову. На ее молоке дети окрепли, а главное, отцу удалось излечиться от туберкулеза. И к Новому, 1924 году семья вернулась под Ленинград, в Гатчину.

А вскоре случился страшный пожар в доме при маленькой электростанции в Тайцах, где Михаил Андреевич работал электриком и где в служебном помещении поселились Бобровы. Здесь Сева (ему был год и два месяца) опять уцелел чудом: в поднявшейся невероятной панике, в удушающем дыму, на ощупь маме с огромным трудом удалось отыскать малыша и вынести его из огня.

Едва Лидия Дмитриевна отбежала шагов на десять от полыхавшего дома, как позади затрещали стропила и рухнувшая крыша погребла под собой остатки строения.

Наконец, в 1925 году семья переехала в Сестрорецк. С этого момента Всеволода Боброва неотступно и беззаветно стал оберегать его брат Владимир. Но это не было простой опекой старшего над младшим. Обстоятельства порой складывались так, что Володе приходилось спасать Севу с риском для собственной жизни.

В семье Бобровых как-то само собой установилось положение, при котором Всеволод был любимцем мамы, Володя – папиным сыном, а сестра Антонина, Тося, считалась как бы общей. Всеволод весь пошел в маму: и внешностью и характером – добрый, мягкий, с художественной впечатлительной натурой. Володя отличался отцовским логическим складом ума, подтянутостью, самодисциплиной. А старшая сестра Тося, пропорционально сочетая родительские черты, вдобавок была очень категоричной, принципиальной.

Но лидерство среди детей безусловно и безраздельно принадлежало Володе.

В Сестрорецке у него было прозвище Голова. Спокойный, целеустремленный, очень основательный, Володя хорошо учился, много читал, и ребята слушались его беспрекословно. Отнюдь не случайно он, и только он, был капитаном всех сестрорецких футбольных и хоккейных команд, в которых приходилось играть братьям Бобровым. Он требовал дисциплины на поле, а также опрятного внешнего вида. Удивительно, в середине тридцатых годов сборная сестрорецкой школы № 2, возглавляемая Владимиром Бобровым, выходила на лед в спортивной форме, элегантности которой могли бы позавидовать современные юные хоккеисты: в гольфах, в белых рубашках и галстучках под зелеными пуловерами.

Как-то само собой получилось, что именно Володя взял на себя роль начальника команды и ее играющего тренера. Он всем точил коньки, помогал мастерить клюшки. Он умел организовать тренировку, а перед календарными матчами на первенство Ленинградской области давал всем хоккеистам наставления по части тактики игры. Сказывалось влияние Михаила Андреевича: именно старшему сыну отец поручал «доведение до юных мозгов» своих взрослых мыслей. В Сестрорецке знали: Володя – «голова», он в хоккее специалист, он все умеет объяснить.

Особенно много внимания Володя уделял младшему брату. Отец с утра до вечера работал и проводил с детьми только выходные. А Володя каждый день играл с маленьким Севой в футбол или в хоккей, обучая его всему, что умел сам. Бобровы жили в старом арсенале петровских времен, переоборудованном в пятиэтажный жилой дом. На глухой торцевой кирпичной стене здания Володя начертил мелом футбольные ворота в натуральную величину и нарисовал в них «девятки» и «шестерки» диаметром с футбольный мяч. Сам Володя, а под его руководством и Сева часами лупили в эти «девятки» и «шестерки», отрабатывая удары. Впоследствии Всеволод Бобров не раз говорил, что без помощи старшего брата не смог бы столь быстро вырасти в спорте.

Сестрорецк двадцатых-тридцатых годов представлял собой своеобразную «высокоразвитую спортивную цивилизацию». В этом небольшом пограничном городке занятия спортом были не забавой и не доблестью, а такой же обязательной повседневностью, как работа или учеба. Даже новогодние праздники многие, в том числе Бобровы, отмечали здесь не за столом, а на льду – катаясь вокруг нарядной елки в городском саду. Тех, кто не увлекался спортом, презирали, не считали за достойных людей. Здесь были десятки хоккейных и футбольных династий: Викторовы, Бобровы, Шавыкины, Кузьмины, конечно, Худяковы, старший из которых, Лев Худяков, хотя в силу возраста и занятости сам не играл в мяч, однако всемерно содействовал развитию спорта. А возможности для этого у Льва Худякова имелись немалые: он был директором сестрорецкого завода имени Бескова.

Но многое сестрорецкие спортсмены делали своими руками. Например, вместо старой, плохонькой раздевалки построили на стадионе прекрасный спортивный павильон. Распоряжаться здесь стали двое: Степа Холоденко, совмещавший обязанности директора, завхоза, а также администратора, и Клавдия – женщина лет двадцати пяти, чью фамилию никто не знал; она жила непосредственно в павильоне и была уборщицей, буфетчицей, кассиром и контролером одновременно.

Степа навел на стадионе железный порядок. Бывший пограничник, раненный при задержании нарушителя, он не просто пользовался среди сестрорецких спортсменов авторитетом, а обладал над ними абсолютной властью, когда дело касалось каких-нибудь земляных, малярных, плотницких и прочих работ, необходимых для поддержания стадиона в идеальном состоянии. Он был грозой, когда он появлялся, все судорожно осматривались: полный ли порядок кругом? При Степе в спортивном павильоне появился даже биллиард. Холоденко был деловым, относительно молчаливым, заботливо пекся о том, чтобы на стадионе могли почаще играть подростки, однако держался с ними по-директорски строго и высокомерно.

Он разговаривал на равных только с Володей Бобровым.

Степа Холоденко уважал его за всегдашнюю аккуратность, культурное обращение и рассудительность. Он понимал, что Володя сильно отличается от тех ребят, которые неважно, с натугой учились и которых – пусть условно – можно было отнести к категории озорных. Однако эти положительные качества старшего из Бобровых лишь потому имели ценность в глазах Степы Холоденко, что Володя лучше всех своих сверстников играл в футбол и в хоккей.

Много позже Всеволод Бобров в своей книге «Самый интересный матч» так писал о старшем брате: «Должен сказать, что он и в футбол и в хоккей играл намного лучше меня. Он отличался точными ударами по воротам, комбинационным талантом. Он «выдавал» такие мячи, что не забивать их было просто невозможно. Я не сомневаюсь, что при удачно сложившихся обстоятельствах он стал бы яркой звездой в нашем спорте». Играть «намного лучше» Всеволода Боброва… Даже трудно представить такого игрока. А между тем оценка младшего брата вряд ли была преувеличенной, она совпадает с другими, как говорится, независимыми мнениями. В 1936 году на стадионе «Красная Заря» – это на Выборгской стороне – после одного из футбольных матчей, в котором принимал участие Владимир Бобров, знаменитый Валентин Федоров, игрок ленинградского «Динамо» и сборной команды РСФСР, человек, обладавший огромным авторитетом в спортивных кругах, во всеуслышание сказал о Володе: – Когда этот парень подрастет, он будет классным игроком. Очень классным. Намного лучше меня.

Опять – «намного лучше меня».

В те годы, в свои шестнадцать лет, Владимир Бобров был высоким, стройным юношей. По свидетельству очевидцев, он сразу обращал на себя внимание необычайно элегантной, красивой и рациональной манерой игры. Это не было стремлением произвести эффект на публику, а отражало его общий стиль, незаурядность его натуры. Он был виднее, заметнее всех своих сверстников не только на футбольном или хоккейном поле, но и в жизни тоже. Одним из очень немногих сестрорецких ребят он закончил десятилетку почти «на отлично», например, Всеволод, которому учеба давалась труднее, после семилетки пошел учиться в школу ФЗО при заводе имени Воскова. До войны Володя не курил, хотя это баловство было в ту пору повальным среди подростков. С мнением Володи считались не только отец, но также игроки взрослых команд, среди которых он пользовался таким же авторитетом, как у Степы Холоденко. Еще будучи школьником, Володя смело приходил в завком, чтобы решить спортивные проблемы, умел толково изложить их, и в завкоме к нему относились с большим уважением. После того как Володю первым из сестрорецких парней пригласили в команду ленинградского «Динамо», никто не сомневался в том, что старшего брата Боброва ждет выдающееся спортивное будущее.

Когда наступала зима, мальчишки начинали хоккейные сражения на «бочаге». Об этой знаменитой сестрорецкой «бочаге», где прошло спортивное детство Всеволода Боброва, написано уже немало. Однако никто не разъяснил смысла этого странного слова. А между тем его происхождение имеет не только познавательную ценность, но также проливает свет на причины одного трагического события, происшедшего на льду «бочаги».

«Бочага» – это чухонское название непроточного озера, образовавшегося на месте прежнего русла реки, старицы. Вода сюда стекает, однако не вытекает: частично испаряется, частично фильтруется через песок. В Сестрорецке «бочагу» иногда использовали для сброса отработанной воды с завода имени Воскова. Хотя это предприятие числилось инструментальным, здесь был большой металлургический цех. Сестрорецкий завод – это старый петровский завод, один из самых первых заводов в России. Но известно: при наличии металлургического цикла водяные сбросы могут быть теплыми. Особенно это сказывалось в начале зимы, когда «бочага» только-только начинала замерзать.

Но юным хоккеистам не терпелось поскорее встать на коньки, они то и дело пробовали лед. И однажды декабрьским вечером 1933 года, убедившись в его прочности, два брата Бобровых и два брата Томилиных первыми из сестрорецких ребят решили открыть хоккейный сезон на «бочаге».

Они не знали, что завод только что произвел очередной сброс теплой воды. А «бочага» – озерцо непроточное… Неокрепший еще лед подтаял и треснул, каток разбился на отдельные льдины. Четверо мальчишек в ватниках и на коньках провалились в большие полыньи, образовавшиеся на «бочаге».

Первым выбрался Володя. И сразу бросился на помощь младшему брату, который безуспешно, выбиваясь из сил, карабкался на крошившийся лед. Лежа на животе, Володя пытался схватить тонущего, но когда ему наконец удалось вытащить Севу из воды, тот был уже без сознания. В это время на крики о помощи прибежали взрослые и в таком же бессознательном состоянии вытащили из полыньи Володю и Витю Томилиных.

Откачивать ребят стали здесь же, на берегу «бочаги». Томилиных откачать не удалось. А Сева все-таки очнулся, через рот пошла вода, он начал дышать, и его отнесли домой.

На следующий день болезненный, слабенький одиннадцатилетний Севка как ни в чем не бывало бегал по морозцу.

А Володя слег с двусторонним воспалением легких и с воспалением лимфатических узлов. На теле начала слезать кожа. Отец испугался, бросился в Ленинград, привез известного в то время врача Сергея Ивановича Трухина, и тот велел с головы до ног мазать тринадцатилетнего мальчишку какой-то мазью… Всю зиму пролежал в постели старший брат, не остался на второй год в шестом классе лишь потому, что экстерном сдал экзамены. И летом 1934 года тоже не мог заниматься спортом, все еще вынужден был отдыхать, набираться сил: загорал на пляжах Финского залива – всего-то километр от дому. А для футбола здоровья не хватало… Правда, впоследствии у Владимира Боброва легкие никогда не болели. И вообще физически он был очень крепок, закален: в армии по пояс умывался снегом, купался до глубокой осени.

А через несколько лет Владимиру снова пришлось выручать младшего брата из беды.

Среди детских хоккейных матчей, которые проходили в Сестрорецке, не все были официальными: иногда шли длительные, упорные сражения с парнями из соседних поселков и городков. И после одной из таких хоккейных баталий вспыхнула драка. Объектом нападения стал маленький, юркий Севка, который в тот раз доставил соперникам особенно много хлопот своим неудержимым дриблингом. Но добро, если бы дело ограничилось легкой кулачной потасовкой – чего не бывает меж ребят. Однако кома нда гостей не отличалась такой дисциплинированностью, как сестрорецкие хоккеисты, парни там были разные… Страсти разгорелись, и кто-то ударил Севу по лицу доской с гвоздем. Володя увидел, как младший брат залился кровью, увидел, что один из нападавших достал распространенный в ту пору финский нож, – и ринулся на защиту.

Ссадина у Севы оказалась пустяковой, хотя до конца жизни он носил между бровей маленький шрам, память о том случае.

А Володю с ножевым ранением доставили в больницу.

В 1938 году братья Бобровы были уже хорошо известными в Ленинграде футболистами и хоккеистами. Оба они выступали за клуб ленинградского «Динамо», затем на год вернулись в команду завода имени Воскова, очень сильную команду, однажды на равных – со счетом 3:3– сыгравшую в хоккей даже с мастерами из «Динамо». Валентин Федоров, «положивший глаз» на Бобровых, предвидел их большое спортивное будущее, особенно в отношении Владимира, физически очень сильного, выносливого, умевшего принимать неожиданные и самые рациональные решения.

Между тем Михаил Андреевич Бобров «на старости лет», в тридцать два года, пошел учиться и закончил сначала Промышленную академию, а затем Ленинградский станкостроительный институт по специальности «холодная обработка металлов». В конце двадцатых годов он был направлен на строившийся в ту пору Сталинградский тракторный – монтировать оборудование. А по возвращении пошел работать сперва на ленинградский завод «Электрик», а потом на «Прогресс». За ним потянулся работать в Ленинград Всеволод, сразу занявший достойное место в заводских футбольно-хоккейных командах. Правда, футбол он недолюбливал, отец чуть ли не силком заставлял его играть летом. Но возможно, эта первоначальная неприязнь к футболу шла от физической немощи.

Поразительно, у высокого, статного и мощного Всеволода Боброва, которого знает весь футбольно-хоккейный мир, в сест-рорецком детстве было прозвище Козявка. Он был низкорослым и тщедушным, хотя очень подвижным и пластичным. Люди, которые имеют возможность сравнивать, утверждают, что сын Всеволода Боброва Миша в возрасте десяти-четырнадцати лет являлся абсолютной копией своего отца середины тридцатых годов.

Но Всеволод с детства отличался особым умением вести мяч, а также изумительным даром верно выбирать позицию для завершающего удара. Поэтому его ставили играть за команды старших возрастов. И в футболе Козявке было трудно, не хватало сил. А в хоккее выручали коньки, на которых Сева катался легко и виртуозно, на льду младший Бобров чувствовал себя как рыба в воде.

Итак, до 1938 года братья мощным тандемом входили в спорт. Впереди, прокладывая дорогу своей не по годам взрослой и зрелой игрой, двигался Владимир, создавая в Ленинграде славу фамилии Бобровых. За ним следовал маленький Всеволод, заставлявший знатоков спорта удивляться его мастерству и вспоминать дебют Пеки Дементьева.

Однако именно в 1938 году судьбы братьев начали расходиться. Владимир закончил десятилетку, и его призвали в армию. Служил он сравнительно недалеко от дома, в Красном селе, закончил курсы младших командиров, и его направили в Артиллерийское зенитное училище имени Баранова под Ленинградом. Он действительно весь пошел в отца, выбрал инженерную профессию и стал поистине уникальным курсантом: одновременно с учебой в артучилище поступил в Ленинградский военно-механический институт на факультет артиллерийского вооружения кораблей. Он любил электротехнику, оптику, а больше всего – сложную теоретическую баллистику. Но даже совмещая занятия в военном училище с заочной учебой в институте, Владимир умудрялся очень много играть в футбол и в хоккей, в том числе за команду завода «Прогресс», в составе которой был Всеволод, и за клубную команду ленинградского «Динамо».

Из училища его охотно отпускали на матчи: во Владимире Боброве видели восходящую спортивную звезду. А в спорте его начинали уважать все больше и больше: в то время очень немногие спортсмены могли похвастать учебой в институте.

Владимир Бобров был во всех отношениях блестящим молодым человеком.

Но в 1941 году, когда Владимир должен был демобилизоваться, началась Великая Отечественная война. 22 июня курсанты находились в летних лагерях в Красном Селе. В тот воскресный день должен был состояться спортивный праздник, в том числе футбольный матч с участием Владимира Боброва. Но в семь утра прозвучала боевая тревога, и через два часа курсанты экстренно снялись с лагеря. В первых числах июля Владимир Бобров уже был на фронте и принял боевое крещение под Кингисеппом.

А Всеволода в армию не взяли. В ту пору существовало такое правило: после окончания десятилетки на военную службу призывали в восемнадцать лет. А того, кто десятилетку не окончил, кто работал на заводе, призывали в возрасте девятнадцати. Между тем в 1941 году слесарю-инструментальщику ленинградского завода «Прогресс» Всеволоду Боброву девятнадцати еще не было. Вместе с эвакуированным заводом младший брат оказался в зауральском городе Омске.

Завод «Прогресс» разместился примерно в пяти километрах от Омска на территории СИБАКА – так сокращенно именовалась Сибирская сельскохозяйственная академия. Там же поселились эвакуированные ленинградцы. Работали почти круглыми сутками: монтировали на новом месте оборудование, осваивали выпуск изделий для фронта.

Но даже в эти труднейшие первые месяцы войны спорт не умер. В начале зимы в Москве состоялись три хоккейных матча. Об их проведении было объявлено заранее, однако в назначенный день матчи перенесли в другие места – на Патриаршие пруды, на Чистые и на пруд около Новодевичьего монастыря. Это сделали умышленно, чтобы избежать скопления зрителей, потому что Москва подвергалась воздушным бомбардировкам. Короче говоря, на матчах болельщиков практически не было. Зато репортажи об этих играх транслировались по Всесоюзному радио – в этом и состоял главный смысл хоккейных состязаний. Они должны были продемонстрировать всей стране, всем бойцам на фронте и партизанам, сражавшимся во вражеском тылу, что жизнь в столице идет нормально, ибо спорт всегда, а в годы войны особенно, был добрым символом: если в Москве проходят хоккейные матчи, значит, врага к столице не допустили!

Спорт работал и непосредственно на оборону. Индустриальный Урал начал выпускать не только танки, но также сотни тысяч пар лыж для оснащения лыжных батальонов. Экстренный выпуск этого спортинвентаря, превращенного в боевое снаряжение, по указанию правительства налаживал тогдашний председатель Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту при Совнаркоме СССР Василий Снегов, командированный для этого в Свердловск. Впрочем, к этой огромной и важной работе вскоре присоединился весь аппарат спорткомитета, доставленный в Свердловск в одной из подмосковных электричек: вагонов дальнего следования и теплушек не хватало, поэтому к паровозу прицепили электричку. В столице оставался лишь зампред Константин Андрианов, в числе прочего занимавшийся и организацией хоккейных матчей на московских прудах.

К середине ноября первый, самый срочный заказ на лыжи был выполнен. Никто, правда, не догадывался, что этот спортинвентарь был необходим для зимнего контрнаступления советских войск под Москвой, об этом тогда знала лишь Ставка Верховного Главнокомандующего.

В Омске, как во всех других уральских и сибирских городах, куда эвакуировали заводы из центра России, с Украины, сразу же возобновились спортивные соревнования, в первую очередь, конечно, футбольные и хоккейные матчи, как наиболее зрелищные и самые любимые народом игры. Потому что спорт в то нелегкое время нужен был не только и не столько самим играющим, сколько миллионам болельщиков, пожалуй, как единственная возможность для массового отдыха, для развлечения. Впрочем, до первой военной зимы Всеволод Бобров на стадион почти не ходил: по-настоящему он начал в Омске с хоккея. И сразу же произвел сенсацию, по городу ходили разговоры: «Слышали, в команде «Прогресса» паренек есть – Бобров? Играет бесподобно!» И действительно, после команды мастеров ленинградского «Динамо», где Всеволод играл в предвоенном сезоне, на омском уровне он творил чудеса: подъезжал к своим воротам, просил мяч у голкипера – и начиналось! В одиночку он обводил пять, шесть, а иногда и семь соперников, прорывался к воротам противника, «укладывал» на лед бросившегося навстречу вратаря и тихонечко закатывал плетеный мяч в сетку.

Болельщики сходили с ума от восторга.

С весны он стал отличаться и в футболе, играя за вторую команду «Прогресса». Когда после матчей разгоряченные игроки вваливались в раздевалку, где готовилась к выходу на поле первая команда завода, кто-нибудь из дублеров каждый раз подзадоривал игроков основного состава: – Бобер снова пять штук заколошматил! Посмотрим, как вы теперь сыграете…

За первую команду Всеволод поначалу играть не хотел, капризничал, хотя приглашали его упорно. Поговаривали, что он хочет забивать побольше. Возможно, так оно и было в действительности. Но когда Бобров по настоянию отца все же перешел в группу сильнейших, то без двух-трех, а иногда и четырех голов тоже не уходил с поля.

Михаил Андреевич в это время работал начальником инструментального цеха, а на общественных началах руководил спортклубом завода «Прогресс». Его знал весь спортивный Омск.

Именно Михаил Андреевич Бобров привел в команду «Прогресса» отличного вратаря Бориса Горелова.

Вообще говоря, Борис был москвичом и эвакуировался в Омск вместе со своим заводом. «Отпетый» спортсмен, Горелов сразу пришел на стадион, где его увидел Виктор Иванович Огуренков, известный боксер, работавший инструктором физкультуры. Он пригласил Горелова в сборную омских заводов. Эта команда в финале городского футбольного кубка осенью 1941 года выиграла у «Прогресса». Это может засвидетельствовать бывший корреспондент газеты «Красный спорт» Юрий Ваньят, судивший тот матч.

Потом Горелова переманил Михаил Андреевич Бобров – не благами, а той особой дружбой, какой славился спортивный клуб «Прогресса». Переход официально утвердила председатель Городского комитета по физкультуре и спорту фигуристка Татьяна Гранаткина, и Горелов оказался в одной команде с Всеволодом Бобровым.

В юности Борис защищал ворота клубной команды ОППВ (Опытно-показательная площадка Всевобуча), прародительницы ЦДКА, и однажды в матче со «Спартаком» пропустил гол от Николая Старостина. Старостин «разгуливал» где-то справа и, казалось, особой активности не проявлял. Но, получив пас, вдруг по прямой линии пошел на ворота и ударил метров с восемнадцати. Удар был пушечный, мяч волчком закрутился в руках у ошалевшего вратаря и – взжик! – вырвался, влетел в сетку.

Именно этот удар Николая Старостина неизменно вспоминал Горелов, когда стал тренироваться с Бобровым. Всеволод любил «постучать» по воротам, и Борис уходил из них с опухшими пальцами: это был 1942 год, Бобров начинал входить в силу, и его удары становились сумасшедшими. А еще год спустя, когда Всеволод играл уже за команду военного училища и был противником Горелова, один из могучих ударов, нанесенных Бобровым с близкого расстояния, вместе с мячом опрокинул Бориса за линию ворот.

Но это произошло позже. А летом и осенью 1942 года Всеволод Бобров впервые начал блистать в «футбольном свете». Его включили в сборную города, которую по поручению обкома партии сформировал Юрий Ваньят и в которую вошли такие известные ленинградские футболисты, как Денисов, Цви-лих, Зубарев, Забегалин (тоже, кстати, из спортклуба «Прогресс»). Сборную отправили в своеобразный агитпробег – в турне по различным городам Сибири, Урала и Верхнего Поволжья, поставив перед футболистами задачу: собрать средства в фонд детских садов, эвакуированных в Омск из Сталинграда. О благородной цели поездки информировали афиши, и всюду – в Петропавловске, Челябинске, Казани, Свердловске, Тюмени – матчи собирали множество зрителей. Кроме того, эти спортивные гастроли стали как бы продолжением той важной миссии, какую в годы Великой Отечественной войны выполняли в тылу культура и искусство, вдохновлявшие людей на труд во имя Победы.

В город Омск был эвакуирован из Москвы Театр имени Вахтангова. По воскресеньям, когда на стадионе устраивали спортивные праздники, там нередко можно было увидеть Рубена Симонова с сыном Евгением, Михаила Державина с сыном Мишей, Николая Охлопкова. В теннис играла Людмила Целиковская. Эти имена благодаря театральным афишам знал весь город. Но в Омске военных лет вывешивались и футбольные афиши – в тех случаях, когда сборной города предстояли товарищеские матчи со спортсменами из других областей. На таких футбольных афишах крупными буквами обязательно перечисляли лучших омских игроков.

Осенью 1942 года болельщики впервые увидели на этих афишах новые имя и фамилию – «Всеволод Бобров», А в это время лейтенант Владимир Бобров, начальник мастерских 201-го артиллерийского 96-го пушечного полка, сражался на Калининском фронте, близ родины своих предков. В полку были большие 152-миллиметровые орудия и много крупнокалиберных передвижных установок, их исправность и боеготовность целиком и полностью зависели от артиллерийских мастерских.

Бобров командовал штатскими. Это были в основном пожилые люди – некоторые воевали еще в гражданскую, – кадровые рабочие военных заводов, добросовестный мастеровой народ с золотыми руками. Торопить, подгонять их не приходилось: в походных условиях, под открытым небом, в дождь и снег, не щадя себя, они ремонтировали боевую технику, потому что полк непрерывно участвовал в сражениях и ежедневно нес потери. Восстанавливать громадные пушки требовалось срочно. Весь ноябрь 1941 года было очень тяжко. Однако полк ни на шаг не отступил, не сдал своих позиций.

А в декабре началось наше контрнаступление. От Калинина путь 201-го артполка пролег через Ржев и Вязьму. Рабочие артиллерийских мастерских по-прежнему находились в боевых порядках войск, их не только обстреливали и бомбили, но порой атаковали прорвавшиеся в наш фронтовой тыл фашисты. Во время отражения одной из таких атак лейтенант Бобров получил пулевое ранение в ногу.

В годы сестрорецкой юности Владимир Бобров спасал Всеволода от случайных напастей, угрожавших его жизни. Теперь он защищал не только младшего брата, но также сестру, мать, отца, весь Сестрорецк, Ленинград – он защищал Родину. В судьбе братьев Бобровых, как и в судьбах миллионов других семей военной поры, преломилось высокое понятие советского патриотизма. Частные семейные хроники грозных лет, благодаря традиционным силам кровных уз, всегда отличались особым драматизмом. В гражданскую войну было немало случаев, когда брат шел на брата, и именно этот трагический конфликт стал основой многих произведений художественной литературы о той поре. В Отечественную войну происходило иначе – брат шел за брата. И это особенно рельефно подчеркивало самоотверженность, величие подвига тех, на чью долю выпал фронт. Но в то же время частные семейные хроники драматично, в переплетении конкретных судеб обнажали и суровую правду войны: ради жизни и счастья одних другие, жертвуя собой, шли в бой. Об этом вечно должны помнить потомки.

Владимир Бобров принадлежал к тому поколению спортсменов – поистине героическому поколению! – которое сменило футболки на гимнастерки, аплодисменты зрителей – на грохот канонады, чемпионские награды – на боевые ордена, спортивную славу – на бессмертие подвигов. Многие советские атлеты ушли на фронт: в первые же дни войны на московском стадионе Динамо из двенадцати тысяч спортсменов была сформирована Отдельная мотострелковая бригада особого назначения – знаменитая ОМСБОН. Когда враг приблизился к столице, она выступила в район Ленинградского шоссе и буквально под носом у противника через каждые двести метров взрывала дорожное полотно, затрудняя продвижение вражеских танковых колонн: взрыв двухсот килограммов тола создавал ров длиной 24, шириной 6 и глубиной 4 метра. А в декабре началась засылка омсбоновскнх разведывательно-диверсионных групп в тыл врага. Такие же подразделения были созданы и на базе Ленинградского института физической культуры имени Лесгафта.

Многие спортсмены, чьи имена знала вся страна, отважно сражались с врагом. Но едва возникала возможность, они – пусть на миг! – возвращались к спорту. Уже в 1942 году в городе Горьком были проведены небольшие легкоатлетические соревнования – опять с радиорепортажем для тыла и для фронта. В них принял участие отозванный на несколько дней с передовой известный бегун Николай Копылов, танкист, Герой Советского Союза. А в Москве, в Колонном зале Дома Союзов, после антифашистского митинга советских спортсменов состоялся показательный матч по боксу между Николаем Королевым и Евгением Огуренковым. Королев выиграл поединок, а через день снова ушел партизанить в тыл врага. Там же, в Колонном зале, выступил с показательными упражнениями на неделю вызванный с фронта известный гимнаст довоенной поры Глеб Бакланов, впоследствии Герой Советского Союза, генерал-полковник.

Это тоже были подвиги.

Не только Владимир Бобров, но и многие другие сестрорецкие спортсмены, сменив хоккейную клюшку на автомат или винтовку, ушли воевать. Некоторые, например Федя Чистяков или Леня Кузьмин, за иссиня черные волосы прозванный Огарком, погибли. Другие, оставшиеся в живых, похоронили на фронтах свою спортивную славу.

Где-то далеко от лейтенанта Боброва сражался с врагом голкипер славной сестрорецкой хоккейной команды, сыгравшей вничью с ленинградским «Динамо», полковой врач Алик Белаковский. А где-то совсем рядом, тоже на Калининском фронте, воевал еще один игрок той команды, Дима Цветков, которого с шестилетнего возраста все в Сестрорецке звали Егорычем. Егорыч, учившийся слесарному делу у Михаила Андреевича Боброва, ушел на фронт еще в белофинскую: обманно прибавил себе годков и вместе с Леней и Колей Кузьмиными, с Жорой Шавыкиным вступил в сестрорецкий добровольческий лыжный батальон. Кузьмина убило снайперской пулей, а Егорыч отделался ранением в плечо. Потом он снова работал на заводе имени Воскова. А когда началась Великая Отечественная, опять ушел на фронт, понятно, рядовым солдатом.

Однако вскоре стал офицером: звание прямо на передовой Цветкову присвоил лично генерал-лейтенант Иван Степанович Конев, будущий Маршал Советского Союза.

В начале 1942 года под Андриаполем убило командира роты, в которой служил Егорыч. И наша атака захлебнулась. Ведь в бою все внимание – на командира. Он, может быть, маленький, плюгавенький, а все от него зависит. Издревле известно: если командир – лев, то и бараны станут львами, а если командир – баран, даже львы превратятся в баранов. Командир поднялся, крикнул: «Ура!» – все устремятся за ним. А командир лежит – и остальные не поднимутся: не все способны быть храбрецами.

И когда убило командира, Дмитрий Цветков поднялся первым. Крикнул: «Ура!» – и птицей полетел на колючую проволоку. А бойцов учили: снимай шинель, бросай ее на «колючку» и переползай по ней через заграждение. Но Егорыч отродясь был маленьким, за всю войну на его рост так и не сыскалось подходящей шинели, вечно в телогрейке ходил. Скинув ее на бегу, Цветков прыгнул и… провалился между крестовинами, мала оказалась телогреечка. Вся рота через Цветкова перемахнула и с ходу вышибла врага из Андриаполя, Егорыч последним прибежал.

Но когда начали разбираться, кто поднял бойцов в атаку, вспомнили о Цветкове и назначили его исполнять обязанности командира ротьы. А через день был смотр полка, строй обходил Конев. Цветков и доложил: – Товарищ генерал! Первая рота третьего батальона… Но говорил Цветков фальцетом, его и в шестьдесят лет по телефону продолжали с женщиной путать, а в двадцать – тем более…

Конев повернулся к командиру полка: – У вас что, никого посерьезнее не нашлось?

Но командир рассказал, как Цветков под сильным пулеметным огнем поднял роту в атаку. И Конев сказал: – Так это же герой! Таких награждать надо! Вечером Егорычу велели нашить на ворот гимнастерки красные кубики: Конев присвоил солдату звание младшего лейтенанта. Еще через две недели Цветкову вручили орден Красной Звезды. А вскоре назначили командиром взвода полковой разведки.

В той же Калининской области Цветкову пришлось вступить во встречный бой с вражеской разведкой. А это был самый страшный бой, когда в лесу натыкались друг на друга две опытных, искушенных разведгруппы. Советские разведчики несли «языка» и на рассвете в нейтральной полосе встретили разведку врага, выходившую из нашего тыла.

Цветков прикрывал отход: стреляя, перебегал от сосны к сосне. Но когда спрятался за одним особенно толстым деревом, подумал: «Уж очень удобная сосна, вдруг за ней – фашист?» И только высунул голову, кто-то хапнул его за ворот, ударил сверху так, что искры из глаз посыпались, запахло порохом, гарью… Егорыч ничего не успел понять, только увидел перед собой упавшего фашиста и ринулся к своим. Подбежал, и сразу один из солдат спросил: «Товарищ командир, вы ранены?» Цветков хотел что-то ответить, но едва открыл рот, как выплюнул комок крови вместе с зубами. И потерял сознание.

Только в госпитале он понял, что произошло. Когда фашист схватил его за ворот, Цветков инстинктивно нажал на 83 спусковой крючок автомата, висевшего у пояса, и «прошил» врага. А удар, от которого посыпались искры из глаз, был вовсе не ударом, а… выстрелом. Маленький рост спас разведчика: пуля вошла в висок, но, поскольку фашист стрелял сверху, пошла не в мозг, а в челюсть; с корнями выбила все до единого зубы и вышла через подбородок. Но Цветков в шоке даже не почувствовал ни выстрела, ни боли… До конца войны парень воевал беззубым шамкал, как старик, жевать хлебную корку было нечем, в воде размачивал.

Пять ранений и тяжелая контузия выпали на долю героя Сталинграда Дмитрия Цветкова, одного из игроков сестрорецкой хоккейной команды, которую возглавлял Владимир Бобров. Конечно, об успехах в спорте после войны Егорычу думать уже не приходилось: вернулся с фронта инвалидом второй группы. Но между прочим много лет спустя он все-таки пришел в спорт: Всеволод Бобров пригласил друга детства работать администратором хоккейной команды.

Трагически складывался фронтовой путь и у капитана сестрорецких хоккеистов. Через месяц после первого ранения Владимир Бобров вернулся в полк. Но под Смоленском снова ранение, на сей раз тяжелое подсердечное осколочное.

Его отправили в госпиталь в Ярославль.

А Всеволод в это время уже учился в Ярославском военном интендантском училище. Только находилось оно не в Ярославле, а в Омске – эвакуировали.

Призвали Всеволода поздней осенью 1942 года – рядовым, необученным солдатом. И отвезли в военные лагеря. Там происходило формирование воинских команд для отправки на фронт. Путь Всеволода лежал в Сталинград.

Но как раз в это время в Омск приехал капитан танковых войск Дмитрий Богинов. Он был ленинградцем. В начале тридцатых годов играл в футбол и в хоккей в детских командах Таврического сада и на соседнем стадионе ткацкой фабрики имени Ф. Халтурина, где начинали Петр, Николай и Иван Дементьевы. А когда пришел работать слесарем на завод хирургических инструментов «Красногвардеец», где своих команд не было, стал выступать за спортклубы сначала «Электрика», а затем «Прогресса». В «Электрике» Богинов играл в одной футбольной команде с Владимиром Бобровым, а в хоккейной вдобавок и с Михаилом Андреевичем, который продолжал «баловаться» клюшкой. В «Прогрессе» к ним присоединился подросший Всеволод.

Но в 1939 году Дмитрия Богинова призвали в армию, и он расстался с ленинградским спортом. Всеволод Бобров сохранился в его памяти подающим надежды парнишкой, маленького роста, узкоплечим, физически слабым, хотя и вертким, с изумительным дриблингом.

Летом 1942 года Богинов был ранен под Харьковом, а затем вывезен в один из архангельских госпиталей. Вылечившись, он прибыл за назначением в Москву, и капитана направили в Омск за сибирским пополнением: ему предстояло доставить в Сталинград два солдатских эшелона. Богинов вышел из поезда на незнакомом омском перроне, и только принялся разыскивать военную комендатуру, как нос к носу столкнулся с Михаилом Андреевичем Бобровым и Иваном Христофоровичем Первухиным.

Эта встреча была архислучайной.

По пути из Москвы Богинов остановился в Челябинске, где провел несколько дней на тракторном заводе, выпускавшем танки, и в результате не по своей вине прибыл; в Омск с опозданием. С другой стороны, Михаил Андреевич Бобров и Иван Христофорович Первухин зашли на омский вокзал мимолетно. Большой, грузноватый Первухин слегка замешкался, что случалось с ним очень редко, и они не успели на очередной трамвай, отправлявшийся с конечного вокзального круга в сторону СИБАКА. А следующего трамвая предстояло ждать минимум минут пятнадцать.

Между тем начал накрапывать дождь.

Да, не замешкайся в тот раз Иван Христофорович Первухин… Тоже тверской, этот человек до войны был широко известен среди ленинградских спортсменов. Простой рабочий, он стал, по сути дела, организатором спортклубов сначала на заводе «Электрик», а потом на «Прогрессе». Всюду, куда он перекочевывал, немедленно возникали футбольно-хоккейные команды. Кроме того, Иван Христофорович славился своим замечательным сапожным искусством, именно он в омский период эвакуации, когда о спортивной обуви и слыхом не слыхивали, сшил великолепные бутсы для команды завода «Прогресс», в том числе и для Всеволода Боброва.

О скромнейшем и честнейшем Иване Христофоровиче Первухине можно было бы рассказать многое. Но о том, что он был за человек, лучше всего свидетельствует одно из его писем, пришедших в Москву к Всеволоду Боброву осенью 1948 года. Первухин писал: «Привет из Ленинграда, Сева! Во-первых, спешу тебе послать свой сердечный привет. Сева, во-вторых, поздравляю лично тебя, я рад за твой успех в первенстве СССР и Кубке СССР. Что оба звания и оба трофея у вас, Сева, я очень приветствую. И поздравляю всю вашу команду. Сева, шлю привет Михаилу Андреевичу, Вове с его семьей и Тосе. Сева, я о себе никогда ничего тебе не писал и никогда в жизни не горевал. Но, Сева, нонча так тяжело и забралась нужда, не знаю, как ее выгнать. Сева, я прошу тебя, как своего сына, и не откажи в моей просьбе. Сева, обрати на мою просьбу серьезное внимание, прошу тебя, как сына. Сева, за все мои старания не откажи в моей просьбе. Когда будешь выписывать газету «Советский спорт», выпиши и на меня на 1949 год. Здесь это очень трудно… Я очень жду и надеюсь. Первухин Иван Христофорович. Жду «Советский спорт» с 1 января, Сева, обязательно!»[4]. Вот таким был незабвенный Иван Христофорович Первухин, великий и бескорыстный любитель спорта, который замешкался чуть ли не единственный раз в жизни, что и привело к неожиданной встрече с Богиновым.

Впрочем, последняя точка в этой длинной цепи абсолютно не связанных друг с другом обстоятельств, приведших к этой встрече, была поставлена, как уже говорилось, в небесной канцелярии: погода с утра стояла отличная, но во второй половине дня, когда Бобров и Первухин, уладив городские дела, собрались ехать в городок СИБАКА, небо стало быстро затягивать. Дождь застал приятелей как раз на трамвайной остановке. Чтобы не мокнуть, они решили зайти под своды вокзала. И там, к величайшему своему изумлению, сразу столкнулись с ленинградцем Димой Богиновым.

Забыв о трамвае, Бобров и Первухин ударились в сумбурные расспросы, обязательные при таких внезапных встречах военной поры. А потом в числе прочих известий сообщили Богинову, что от Володи Боброва с июля сорок первого года вестей нет никаких – возможно, погиб, что Всеволод находится пока в военных лагерях и ожидает отправки на фронт.

На следующий день, прибыв туда, Дмитрий Богинов получил списки солдат, прошедших курс молодого бойца и готовых к переброске в Сталинград. Пишущих машинок в то время в воинских частях не было, все документы от руки, каллиграфическим почерком, исполняли штабные писари. Богинов просматривал списки новобранцев, и неожиданно в глаза ему бросилось: «Бобров Всеволод Михайлович, 1922 г. р.» Фамилия «Бобров» – весьма распространенная, и не будь той случайной встречи на омском вокзале, Богинов наверняка не обратил бы на нее внимания. Но теперь он твердо знал, чья судьба находится у него в руках.

Богинову было известно, что по решению государственных и партийных органов некоторых ведущих футболистов страны, как и некоторых артистов, ученых, не отправляли на фронт, используя их для работы в тылу. Это решение было мудрым и дальновидным, оно свидетельствовало о глубокой вере в грядущую Победу и закладывало основы послевоенного развития искусства, физической культуры и спорта. Безусловно, в тот момент Богинов не предполагал, что из маленького Севки Боброва, какого он знал, вырастет выдающийся футбольный форвард. Но он вспомнил прекрасную, зрелую игру – Владимира Боброва, которого, возможно, уже нет в живых, перед его глазами возникло постаревшее, сникшее лицо Михаила Андреевича Боброва, который проводил в армию второго сына… И дарованной ему, капитану Богинову, властью решил не брать на фронт красноармейца Всеволода Боброва, словно этот Всеволод Бобров был одним из лучших футболистов страны.

Богинов ткнул пальцем в фамилию «Бобров» и приказал писарю: – Такие маломерки мне не нужны. Вычеркни и перепиши лист. В тот раз, в Омске, Дмитрий Богинов так и не увидел Всеволода Боброва воочию. И летом 1945 года, когда впервые после войны пришел «поболеть» на московский стадион «Динамо», не узнал в высоком, атлетически сложенном форварде ЦДКА своего бывшего товарища по ленинградским футбольно-хоккейным командам. На трибунах только и говорили о Боброве, однако в сознании Богинова этот великолепный нападающий никак не ассоциировался с маленьким Севкой довоенных времен. Лишь позже кто-то из ленинградских футболистов сказал, что это и есть тот самый Севка. И встретившись с Бобровым после одного из матчей, Богинов с изумлением понял, какого «маломерка» он вычеркнул из списков призывников 1942 года.

Любопытно, что Дмитрий Цветков, в первый раз наблюдая за игрой Всеволода Боброва с трибун стадиона «Динамо», тоже абсолютно не признал его, даже в голову не пришло сопоставить могучего, рослого армейского форварда с бывшей Козявкой. Цветкову «открыл глаза» Анатолий Викторов, тоже сестрорецкий спортсмен, который впоследствии играл в хоккейной команде ВВС вместе с Бобровым. Маленький Егорыч был поражен безмерно – потрясен, сражен.

Все это происходило позже, после Победы. Однако путь в большой спорт для Всеволода Боброва начался именно осенью 1942 года, когда красноармеец Бобров остался в военных лагерях. Как раз в это время начальник Ярославского военного интендантского училища, дислоцированного в Омске, генерал Белов решил создать сильную футбольную команду. В нее вместе с лучшими игроками спортклуба «Прогресс» Зубаревым и Цвилихом был включен Всеволод Бобров.

Той же осенью он стал курсантом училища.

Команда, за которую он играл, сразу стала сильнейшей в Омске. Ее посылали для товарищеских игр в другие крупные города Сибири.

Так начала восходить спортивная звезда Всеволода Боброва.

В ярославском госпитале Владимир Бобров пролежал полгода, выписали его по инвалидной статье. Однако податься ему было некуда: он не знал, где родные, да и живы ли они вообще. И Владимир Бобров решил поехать… на фронт. Он категорически отказался от демобилизации по инвалидности и потребовал снова, направить его в действующую армию. Рапорт удовлетворили, однако сперва послали Боброва на долечивание в инвалидный дом отдыха близ Ярославля. В это время Владимиру удалось списаться с двоюродной сестрой Валентиной Бушуевой. А уж от нее в середине 1943 года он узнал адрес родных.

Письма от Михаила Андреевича начали приходить часто. В одном из них отец с душевной болью и тревогой писал о племяннике Борисе, сыне родной сестры Михаила Андреевича. Боря с самого раннего детства рос вместе с Володей и Севой, получилось так, что даже имя ему дали в семье Бобровых. Но в период эвакуации обстоятельства сложились неблагоприятно, Борю не удалось вывезти из осажденного Ленинграда. Его родители умерли, и одиннадцатилетний ребенок остался один. Он пережил все ужасы блокады и уцелел лишь благодаря исключительной воле к жизни, а также непомерному для его возраста мужеству. Хлебной пайки, выдававшейся по карточкам, не хватало, и маленький мальчик выменивал на пищу вещи, оставшиеся в доме. Но стоили эти вещи гроши, за них можно было получить лишь самую дешевую еду – студень. И однажды Борис принес с рынка студень… с трупным ядом. Когда ребенка по «дороге жизни» вывезли из Ленинграда, он заболел дистрофией в очень тяжелой форме.

Хотя Михаил Андреевич Бобров опасался, что племянник погиб, он все же не переставал наводить справки, и однажды ему удалось выяснить, что Боря остался в живых, находится в детдоме где-то в Ярославской области. Об этом он и сообщил старшему сыну.

Еще не окрепший окончательно, Владимир Бобров прервал долечивание и отправился на поиски – ему судьбой было предписано все время всех спасать. Он разыскал Борю в Пошехонье, выписал его из детдома и отправил на поезде в Омск.

Здесь Боря выжил лишь благодаря умелой заботе Антонины Бобровой. В это же время в Омск привезли десятилетнюю дочь одного из братьев Ермолаевых. Вырвав девочку из блокадного Ленинграда, родители стремились поскорее вылечить ее от дистрофии, досыта кормили ее. Однако это была роковая ошибка – ребенка не удалось спасти… А Тося поступала иначе: когда семья садилась обедать, Борю выводили на улицу, чтобы он не видел пищи. Кормили его отдельно, небольшими порциями, постепенно приучая к нормальной еде. Лишь спустя месяц он сел наконец за общий обеденный стол.

Вскоре Михаил Андреевич официально усыновил Бориса, и он стал братом Володи и Севы.

А Владимир Бобров тем временем уже был на фронте. Он служил в отделе артиллерийского вооружения 90-й дивизии, входившей в состав 3-го Белорусского фронта, вместе с передвижными артмастерскими снова находился в передовых порядках наступающих войск. К концу 1944 года у капитана Боброва вся грудь была в боевых наградах: ордена Отечественной войны I и II степени, два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», две медали «За боевые заслуги».

Под самый Новый год Владимира Боброва на три дня командировали в столицу – получать новое вооружение для дивизии. Это была счастливая командировка: Новый, 1945 год, год победы, семья Бобровых встречала вместе – в Москве.

Первым в Москву перебрался один Михаил Андреевич – его перевели в столицу по приказу главка существовавшего в ту пору Наркомата вооружения, который возглавлял нарком Д. Ф. Устинов. Бобров поселился в небольшой двухкомнатной квартирке неподалеку от железнодорожной платформы Лосиноостровская, на втором этаже пятиэтажного дома. Туда вскоре приехали Тося с дочерью Аллой и Боря. А Всеволод как раз в это время стал играть в хоккейной команде ЦДКА.

Внезапное появление Володи было огромной радостью, и вся семья собралась за праздничным Столом. Не было только мамы. Мама умерла зимой с сорок второго на сорок третий.

Для Всеволода это было страшным потрясением. В то время курсанты находились в военных лагерях, связь с ними была ненадежной – только с оказией, и трагическое известие пришло к Боброву с запозданием. Быстро оформив увольнительную, он в кузове попутной машины, прячась от леденящего ветра, добрался до города, затем из конца в конец пересек его на трамвае. Но от конечной остановки до поселка СИБАКА оставалось еще два километра. Было темно и холодно. Подобрав длинные полы шинели, Всеволод побежал. Он очень спешил, однако все-таки опоздал: появился в доме в тот момент, когда все уже вернулись с кладбища.

Но за поминальный стол он не сел, а тут же отправился к могиле. Холодным декабрьским вечером в одиночестве долго стоял у свежего холмика земли, прощаясь с самым дорогим для него человеком. Именно мама всегда была главной в семье Бобровых. Она воспитывала детей и глубоко влияла на них своей мягкой, доброй натурой. Она была великой труженицей: на ее руках держался дом, она сама шила для всех одежду. Наконец, она не только любила спорт, но, как ни странно, была в семье «спортивным идеологом» и поощряла спортивные занятия детей. В детстве покупала сыновьям пирожные за каждый забитый гол, а позже непременно присутствовала на матчах с их участием. Став знаменитым футболистом, Всеволод Бобров всегда трогательно вспоминал маму и сокрушался, что ей не довелось увидеть его спортивные успехи, о которых она мечтала.

Да, он был маминым сыном, ее младшим и любимым сыном. И внезапная смерть мамы глубоко потрясла Всеволода. Еще совсем недавно мама была вполне здорова. Но вдруг – сердечный приступ, и через три дня она умерла. Стоя над маминой могилой, Всеволод, конечно, не мог знать, что и его ждет точно такая же смерть: в злосчастную июльскую пятницу 1979 года Боброва из-за сердечного недомогания привезли в госпиталь, где он и умер в воскресенье от приступа, который, зная диагноз, быстро можно было бы снять лекарством…

Встретив Новый, 1945 год, Бобровы прежде всего помянули маму. А потом каждый стал рассказывать о себе. С особым вниманием слушали, конечно, Володю – фронтовика, боевого офицера. Физическая закалка, полученная в детстве, дала себя знать: крепкий, молодой организм переборол последствия ранений. В свои двадцать четыре года Владимир Бобров ощущал прилив сил и энергии. Он уже начинал задумываться о послевоенной жизни и расспрашивал Всеволода о большом спорте, справедливо рассчитывая, что будет играть в одной из команд мастеров, скорее всего, тоже в ЦДКА.

Безусловно, Всеволод по сравнению с предвоенными временами внешне переменился неузнаваемо, возмужал и, видимо, сильно прибавил в игре. Но уж кто-кто, а Володя лучше всех знал его истинные спортивные возможности. Он очень высоко ценил способности Всеволода, однако между братьями был свой, гамбургский счет. Омские болельщики восхищались тем, что Всеволод забивал за игру по три-четыре гола. А Владимир называл эти голы рядовыми. Он так и говорил: Севка без нескольких рядовых голов не должен уйти с поля. И в понятие «рядовые голы» вкладывал будничный, буквальный смысл, имея в виду целый ряд голов. Потому что забивать в матче лишь по одному мячу считалось между братьями признаком плохой, слабой игры. Старший брат тоже не уходил с поля без нескольких забитых мячей.

И хотя за годы войны Владимир Бобров ни разу не касался ни кожаного, ни плетеного мяча, он, повзрослевший, прошедший огромную жизненную школу, уверенный в себе и знавший цену собственным спортивным способностям, не сомневался, что сможет играть в футбол и в хоккей никак не хуже Всеволода, не исключено, что и получше. Что же касается возраста, то Владимир был в самом расцвете.

Поэтому братья Бобровы, вместе встречая победный гол, подняли бокалы и за будущие совместные успехи в спорте. Оба верили в удачу и надеялись, что вскоре снова, как в прекрасные предвоенные годы, будут играть в одной команде.

Спортивный талант Всеволода Боброва в Москве заявил о себе сразу, мощно и безоговорочно.

Появившись в составе команды ЦДКА в начале зимы 1944 года, Всеволод поразил даже видавших виды армейцев. Тренировалась команда в парке у площади Коммуны, где каток заливали на месте теннисных кортов, – теперь примерно на этом месте построен Музей Вооруженных Сил СССР. И когда Бобров в первой же двусторонней игре подхватил мяч, когда он без разбега, словно пущенный из катапульты, сразу набрал полную скорость и стал одного за другим обводить противников, многие буквально ахнули. Всеволод с легкостью перекидывал клюшку из руки в руку, прикрывал мяч корпусом, и защитники не могли справиться с ним. Играющий тренер ЦДКА Павел Коротков, на собственной «шкуре» испытавший неудержимость бобровского дриблинга, был изумлен, и уже самая первая тренировочная игра бесповоротно решила вопрос о том, что новичок Бобров должен выступать за основной состав.

Но этот молниеносный успех относился только к хоккею.

Вопреки некоторым публикациям, появившимся после смерти Боброва и утверждающим, будто Всеволод заявил о себе уже в летнем сезоне 1944 года, ни один из ныне здравствующих игроков команды ЦДКА того периода не только не запомнил Боброва на футбольном поле, но до событий на катке в парке Коммуны даже не слышал его фамилии. Более того, в книге самого Всеволода Боброва «Самый интересный матч» черным по белому написано следующее: «Был жаркий августовский день 1944 года, когда я сошел на перрон столичного вокзала». Таким образом, в действительности череда обстоятельств, которые привели к открытию футбольного таланта Всеволода Боброва, была несколько иной, чем об этом сказано в большой статье о Боброве, принадлежащей перу Юрия Ваньята и появившейся вскоре после смерти В. М. Боброва. В ней сказано, будто бы Бобров приехал в Москву «в начале лета» 1944 года. Эти, казалось бы мелкие, разночтения на самом деле отражают различные мнения по поводу того, кто именно «открыл Боброва». Подробнее об этом будет рассказано в главе «Легенды и действительность».

Павел Михайлович Коротков, играющий тренер команды ЦДКА тех лет, а также многие другие люди, которые в годы войны были непосредственно связаны с Всеволодом Бобровым, так объясняют его появление в составе армейских футболистов.

В то время большинство игроков совмещали футбол с хоккеем. И когда в марте 1945 года завершился очередной хоккейный сезон, команде ЦДКА предстояло выехать на футбольный сбор в город Сухуми. Всю зиму армейцы жили в гостинице Центрального Дома Красной Армии на площади Коммуны, лишь у Григория Ивановича Федотова была небольшая комнатка в коммунальной квартире близ станции метро «Автозаводская». Но поскольку почти вся команда, сменившая коньки на бутсы, уезжала на сборы, то новичку-хоккеисту Боброву пришлось бы на сорок дней остаться в гостинице ЦДКА без товарищей. По чисто финансовым соображениям это было невыгодно. Вдобавок у руководства клуба был и другой резон взять Боброва на юг: в команде не хватало игроков для двусторонних тренировочных игр и даже «футбольный статист» мог пригодиться. Поэтому, как считает Коротков, главный тренер ЦДКА Борис Андреевич Аркадьев внял просьбе начальника команды и разрешил командировать новичка в Сухуми.

Так Всеволод Бобров оказался среди армейских футболистов.

Все остальное, как говорят в спорте, было всего лишь делом техники.

Однако существовала еще одна, неведомая даже Короткову, но самая главная причина, которая привела Всеволода Боброва на сухумские сборы 1945 года, сыгравшие особую роль в его футбольной судьбе. Об этой главной причине много лет спустя рассказал бывший тренер ЦДКА Борис Андреевич Аркадьев. Оказывается, соглашаясь с просьбой начальника команды, он умолчал о том, что независимо от всех привходящих обстоятельств, по принципиальным тренерским соображениям уже принял решение обязательно взять хоккеиста Боброва на футбольные сборы.

Одна неточная публикация порождает неверные домыслы в последующих статьях. Достаточно было одному из авторов написать, что Аркадьеву при первом знакомстве на футбольном поле летом 1944 года Бобров не приглянулся, как вслед за этим появился «развивающий» эту мысль тезис о том, что Аркадьев будто бы не сразу поверил в футболиста Боброва.

На самом же деле все обстояло как раз наоборот.

Впервые Борис Андреевич Аркадьев увидел Всеволода Боброва не на футбольном, а на хоккейном поле – во время вышеописанной двусторонней игры в парке ЦДКА на площади Коммуны. Именно об этом сам Б. А. Аркадьев сообщает в отрывках из своих неизданных записок. Написанные от руки, крупным круглым почерком, на листах в клеточку, вырванных из тетради большого формата, эти беглые заметки позволяют пролить истинный свет на историю футбольного дебюта Всеволода Боброва.

Борис Андреевич Аркадьев пишет: «Я пришел на первую тренировку хоккейной команды посмотреть на новичка, и то, что я увидел, поразило меня. Прежде всего я увидел, что новичок, попав в общество чемпионов страны, не чувствовал себя экзаменующимся и держался уверенно и спокойно и в раздевалке и на льду. Я сразу все понял: это был настоящий, волей божьей талант и мастер индивидуальной игры. «Проходимость» Боброва при помощи скоростной обводки сквозь оборону противника была буквально потрясающей… А после разыгранного приза открытия хоккейного сезона все заговорили о появлении новой хоккейной «звезды» небывалой величины».

Опытнейшему тренеру, великолепному знатоку спорта Борису Андреевичу Аркадьеву сразу стало ясно, что перед ним особый спортивный талант. И не просто спортивный, а игровой спортивный талант. Поэтому решение привлечь Всеволода Боброва к футболу созрело в нем еще зимой. Просьба начальника команды, мотивированная чисто «техническими», административными соображениями, просто-напросто опередила события.

Команда ЦДКА прибыла в Сухуми в последней декаде марта 1945 года. Несколько дней ушло на акклиматизацию, на усиленные занятия по физподготовке. Затем начались тренировки с мячом. И наконец третьего апреля состоялась первая двусторонняя игра.

Эту игру Всеволод Бобров провел с блеском, забив два мяча.

Борис Андреевич Аркадьев понял, что не ошибся в своих предположениях.

Так третьего апреля 1945 года началось стремительное футбольное восхождение Всеволода Боброва, уже осенью того же года приведшее его на стадионы Англии. Эта скрупулезная точность в, казалось бы, малозначащей дате продиктована отнюдь не стремлением в деталях увековечить биографию Всеволода Боброва. Именно в тот же самый день, в день первого футбольного триумфа Всеволода Боброва, далеко, очень далеко от черноморского Сухуми, на побережье Балтики, произошло еще одно событие, имеющее прямое отношение к теме этой главы.

В конце марта 1945 года капитан Владимир Бобров сражался в Померании. Война близилась к концу, однако наступление наших войск не было победным маршем: шли упорные бои, приходилось взламывать оборону противника.

Первого апреля погиб близкий друг Владимира Боброва капитан-артиллерист Саша Бирюков, с которым они вместе провоевали почти полтора года – срок для фронтовой дружбы немалый. Бобров в тот день сказал: «Ну вот, видно, и моя очередь подошла…» Но обстановка на фронте неожиданно переменилась: враг отступил со своих позиций, наши войска быстро двинулись вперед, как тогда говорили, «на плечах» противника. И артиллерийские мастерские сразу оказались во фронтовом тылу, в относительном удалении от передовой. Стрельбы не было, воздушные налеты не досаждали.

Третьего апреля колонна наших грузовиков с зенитными пулеметами и боеприпасами к ним медленно двигалась по одной из проселочных дорог в Померании, близ Балтийского побережья. Впереди катили два «студебеккера», а за ними красавицы ЗИС-5. Эти неприхотливые, надежные машины, столь часто выручавшие артиллеристов, они называли не иначе как «красавицами». Капитан Бобров сидел рядом с водителем в пятой или шестой машине, считая от головы колонны. Ничто не предвещало опасности.

Но судьба все-таки нашла его.

Внезапно под правым передним колесом, иначе говоря почти под Бобровым, рванула мина.

Как получилось? Ведь впереди по этой дороге уже прошли несколько машин? Видимо, водитель взял ближе к обочине…

Взрыв был сильный. Деревянную кабину грузовика разнесло вдребезги, капитана Боброва выбросило за обочину. Очнулся он в медсанбате, где ему должны; были ампутировать левую ногу. В наркоз Владимир Бобров провалился с неясным, еще не полностью осознанным, горьким и горячечным ощущением того, что теперь все кончено – он превращается в инвалида.

Но придя в себя на госпитальной койке, вдруг почувствовал, что обе ноги – вот они, здесь! Оказывается, в самый последний момент, уже на операционном столе, один из хирургов взялся провести очень сложную операцию, позволившую обойтись без ампутации.

В День Победы Владимир Бобров уже чуть ли не танцевал, ведь свою часть он не покидал, медсанбат располагался рядом.

Более того, еще через месяц начал даже играть в футбол за дивизионку – футбол был первым мирным отдыхом, первым солдатским видом спорта после победы. А когда к концу сорок пятого дивизию расформировали и капитана Боброва перевели служить под Москву, он несколько лет подряд участвовал в первенстве Московского военного округа по хоккею с мячом, выступая за одну из сильнейших армейских команд. Конечно, Владимир частенько бывал в Москве, приходил на матчи команды ЦДКА, на тренировки армейских хоккеистов. Однажды в январе 1946 года на катке в парке Центрального Дома Красной Армии он скинул шинель и гимнастерку, надел спортивную форму, Севкины коньки, взял его клюшку и вошел в игру. Евгений Бабич, увидев Владимира Боброва на льду, пришел в восторг и принялся горячо уговаривать его перейти в ЦДКА, начать серьезные тренировки, с уверенностью заявляя, что сокола видно по полету и что у Володи наверняка прекрасно пойдет игра. Но старший Бобров неопределенно улыбался и отнекивался.

А Всеволод брата не уговаривал.

Всеволод знал все.

Третьего апреля 1945 года, в день сухумского футбольного дебюта Всеволода Боброва в команде ЦДКА, взрыв мины на проселочной дороге в Померании навсегда закрыл перед его старшим братом Владимиром Бобровым путь в большой спорт. После операции, благодаря которой удалось избежать ампутации, левый голеностоп у Владимира остался покалеченным. Нога плохо слушалась, были раздроблены кости, перебит главный нерв, пальцы не двигались, и осязания в стопе не было. Ниже лодыжки начиналась нечувствительная, мертвая зона. В народе это издревле называли «костяная нога».

И с этой «костяной ногой» Владимир умудрялся играть в хоккей с мячом за сильную армейскую команду, благодаря своей изумительной, дарованной от природы технике, опыту, игровому мышлению, интуиции. Более того, никто, в том числе такой опытнейший спортсмен, как Евгений Бабич, даже не догадывался о «костяной ноге» Владимира Боброва. Ведь внешне она не отличалась от здоровой, лишь внимательно приглядевшись, можно было заметить, что Владимир чуть-чуть прихрамывает, ступая на пятку. А еще обращали внимание на то, что он частенько оступается на лестнице. Но не придавали этому значения, шутливо посмеивались. Между тем это не было случайным: левая нога, потерявшая осязание, не чувствовала ступеней.

Сам Владимир Бобров никому не говорил о своем физическом недостатке. Никому, кроме младшего брата. Да и ему признался лишь в тот момент, когда Всеволод жестко потребовал ответа, почему Володя не хочет идти в большой спорт.

Он был очень гордым, Владимир Бобров, и в спорте признавал лишь один принцип: все или ничего! Фронтовой офицер, капитан-артиллерист, он пользовался особым авторитетом среди лейтенантов из футбольной команды ЦДКА, которых хорошо знал, и они многократно, подобно Евгению Бабичу, уговаривали его вернуться в спорт, пусть не на поле, но все-таки в спорт. Действительно, благодаря своим организаторским способностям и огромному жизненному опыту, приобретенному за четыре года войны, старший Бобров вполне мог бы стать, скажем, начальником одной из команд мастеров или работником одной из спортивных организаций. Для этого была уйма возможностей. Однако Владимир Бобров от них отказался, считая, что все это – лишь около спорта. Он видел могучий, послевоенный взлет футбола, хоккея и понимал, что по своим способностям мог бы оказаться на спортивном поле рядом с Всеволодом. Поэтому он не хотел участвовать ни в каких «утешительных заездах», не хотел всю жизнь оставаться в тени спортивной славы своего младшего брата.

Братья Бобровы трогательно любили друг друга и всегда помогали друг другу. Но в спорте между ними был свой, гамбургский – особой строгости, принципиальный счет.

До войны у Владимира Боброва было право быть лучшим по спортивному таланту. Но война отняла у него это право.

И он решил совсем уйти из большого спорта.

Нигде и никогда любители футбола не болели на матчах так, как в СССР в первые послевоенные годы. Возможно, по части экспансивности советские зрители уступали итальянским тиффози, испано-аргентино-бразильским инчос и уругвайским торсидорес. Не было моды и на различного рода звуковые оформления матчей с использованием трещоток, сирен и прочих шумовых инструментов. Но что касается не разгульно-показных, а истинных, глубинных страстей, бушевавших на советских стадионах, в первую очередь на московском стадионе «Динамо», где проходили главные матчи, то даже чемпионаты мира не смогут сравниться с ними.

Потому что футбол в те годы был не просто игрой, не просто спортом. Трибуны заполняли зрители, которые только что пережили страшные бедствия, перенесли неисчислимые страдания. Народ, победивший в жесточайшей из войн, глубоко истосковался по мирному, радостному зрелищу, заменявшему отдых. Но какое массовое зрелище могла предоставить людям страна, изнуренная четырехлетними сражениями? Телевидения не было. Киностудии выпускали считанные фильмы в год, зрители ходили на них по пять-семь раз, знали наизусть все кадры. Спорт, понесший в годы войны огромные потери, не мог достичь прежнего уровня. И только всенародно любимый футбол процветал. В те годы он заменял собою все! Первенства и Кубки страны по футболу концентрировали на себе весь грандиозный, колоссальный интерес, который впоследствии стал распределяться между десятками видов спорта, между многочисленными чемпионатами мира, между олимпийскими играми и телевидением, заполняющим ныне свободное время. Достаточно окинуть взглядом широчайший спектр интересов современного зрителя, а затем мысленно сфокусировать их в одну точку – на послевоенный футбол, чтобы понять, какой накал страстей и эмоций клокотал тогда вокруг кожаного мяча. Перефразируя слова Бернарда Шоу, можно сказать, что футбол в то время «открывал души, словно штопором».

Именно в первые послевоенные годы с особой очевидностью обнаружилось, сколь дальновидным было решение наряду с деятелями культуры и искусства сохранить также кадры ведущих футболистов страны. В тот период футбол стал единственным всенародно доступным массовым зрелищем. И как бы ни морщились скептически иные снобы, не понимавшие важнейшей социальной миссии футбола того периода, этот популярнейший вид спорта был, как никогда созвучен времени. И даже чисто спортивные, казалось бы, совершенно не зависевшие от духа времени результаты футбола тоже подчеркивали его неразрывную связь с жизнью страны. Так было в 1944 году, когда Кубок СССР выиграла команда ленинградского «Зенита», – независимо от болельщицких пристрастий это было встречено взрывом всенародного ликования, потому что Ленинград, перенесший блокаду, справедливо считался одним из главных символов мужества, стойкости, Победы. И тот факт, что лучшей командой послевоенного периода была команда ЦДКА, тоже отражал умонастроения народа – именно команда армии-победительницы, а никакая другая, должна быть лучшей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Василий Трофимов выступил только в одном матче – против «Арсенала», причем был заменен Архангельским в середине второго тайма.

Вернуться

2

В этой связи небезынтересно привести предматчевый комментарий Пола Ирвинга в «Санди экспресс», который писал: «Игроки «Динамо» так медлительны, что, кажется, можно слышать, как они думают».

Вернуться

3

В команде ЦДКА по хоккею с мячом, которую тренировал П. Коротков, Всеволода Боброва однажды все-таки заменили перед вторым таймом, о чем речь пойдет особо.

Вернуться

4

Это письмо приведено дословно, расставлены лишь знаки препинания, которые в нем отсутствовали полностью, за исключением первого и последнего восклицательных знаков.

Вернуться