Милдред Тэйлор
И грянул гром, услышь крик мой…

Посвящается

памяти любимого отца,

который в детстве

пережил те же события,

что и Стейси,

и который был

поистине Человеком,

как Дэвид.

От автора

Мой отец был прекрасным рассказчиком. Он умел так преподнести какую-нибудь забавную старинную историю, что я покатывалась со смеху, а по щекам текли счастливые слезы. Но от иного его правдивого рассказа меня бросало в дрожь, и я испытывала благодарность судьбе, что сама нахожусь в тепле и безопасности. В его рассказах были и красота, и сострадание, и сладкие мечты, все в них вставало как живое – и характеры, и диалог. Его память хранила в мельчайших подробностях события десяти-сорокалетней давности, а то и более ранние, словно они случились только вчера.

У горящего очага нашего дома на Севере и в доме на Юге, где я родилась, я познакомилась с историей моего народа, не записанной в книгах, а той, которая передавалась из уст в уста, от поколения к поколению на ступенях крыльца, освещенного луной, или возле затухающего огня в доме из одной комнаты; с историей наших прародителей, с историей рабства и с событиями после освобождения из рабства; я узнала о тех, кто еще не обрел свободу, однако духом никогда не был рабом. Рассказы моего отца научили меня уважать наше прошлое, традиции нашего народа и себя самое. Но не только. От отца моего, который был поистине Человеком, я узнала много больше. Потому что он был одарен особой милостью, которая позволяла ему возвышаться над людьми. Он был человек мягкий, но умел стоять на своем, никогда не отступал от своих принципов и обладал удивительной внутренней силой, которая поддерживала не только мою сестру, меня и наших близких, но и всех, кто искал у него совета, полагался на его мудрость.

Он был сложной натурой, что, однако, не помешало ему научить меня многим простейшим вещам, важным для каждого ребенка: как скакать верхом на лошади и кататься на коньках; как пускать мыльные пузыри и каким узлом, как крепить бумажного змея, чтобы он выдержал натиск мартовских ветров; как купать нашу огромную преданную дворнягу по кличке Крошка. Со временем он научил меня и более сложным вещам. Он научил меня разбираться в самой себе и в жизни. Научил меня надеяться и мечтать. И еще научил любви к слову. Без его науки, без его слов мои слова не родились бы.

Мой отец умер на прошлой неделе. Его рассказы, как умел рассказывать их только он, умерли вместе с ним. Но его призыв к радости и веселью, та уверенность, которую он вселял в других, его принципы и неизменная мудрость живы, они продолжают жить в тех, кто хорошо знал и любил его. Они живут и на страницах этого повествования, они – их ведущая сила и вдохновение.

1

– Малыш, а поскорей ты не можешь? Ну что ты там мешкаешь? Мы же из-за тебя опоздаем.

Ноль внимания. Мой младший братишка пропустил мои слова мимо ушей. Он весь был сосредоточен на пыльной дороге и только крепче прижал к себе тетрадь в газетной обертке и консервную банку с завтраком из кукурузной лепешки и сосисок. Он порядочно отстал от меня и других наших братьев – Стейси и Кристофера-Джона, потому что шел, высоко задирая ноги и осторожно опуская их, стараясь не поднимать слишком большие клубы рыжей миссисипской пыли, которая садилась потом на его начищенные черные ботинки и отвороты вельветовых брюк. Завзятый чистюля, наш шестилетний Малыш вообще не терпел на своих вещах грязи, дырок или хотя бы пятнышка. Сегодняшний день не был исключением.

– Ты еле ползешь, мы из-за этого опоздаем, и мама на тебя рассердится, – попробовала я припугнуть его, дергая себя за высокий воротник выходного платья, которое мама заставила меня надеть по случаю первого дня школьных занятий, будто это и впрямь было ух какое важное событие. Лично я считала, спасибо еще, что мы вообще идем в школу в такое по-августовски яркое октябрьское утро, которое гораздо больше подходит, чтобы бегать по прохладным лесным тропинкам и шлепать босыми ногами по лесному озеру. Кристофер-Джон и Стейси тоже не были в восторге, что им пришлось как следует одеваться и идти на занятия. Один Малыш, который только начинал свою школьную карьеру, был доволен и тем и другим.

– Хотите, сами идите скорей и пачкайтесь на здоровье, – сказал он, продолжая тщательно следить за каждым своим шагом. – А я хочу прийти чистым.

– Вот мама прочистит тебе мозги, если ты опоздаешь, – пригрозила я.

– Да оставь ты его в покое, Кэсси, – хмурясь, остановил меня Стейси, сердито вздымая дорожную пыль.

– А что такого я сказала, я только…

Свирепым взглядом Стейси заставил меня замолчать. В последнее время у него вообще было плохое настроение, он чуть что лез в бутылку. Если бы я не знала причины, я бы и не вспомнила, что он в свои двенадцать лет – старший среди нас и что я обещала маме прийти в школу не запачкавшись, в пристойном виде.

– Сам отстань, – буркнула я, однако не удержалась от дальнейших замечаний: – Я не виновата, что ты угодил в мамин класс на этот год.

Стейси еще больше насупился, стиснул кулаки, сунул руки в карманы, но не сказал ни слова.

Кристофер-Джон, шедший между мной и Стейси, с тревогой поглядел на нас, но вмешиваться не стал. Этот семилетний толстяк-коротышка терпеть не мог неприятностей и старался со всеми ладить. Правда, он всегда чувствовал настроение других и теперь, передвинув ручку своей коробки с завтраком повыше на кисть правой руки и переложив испачканную тетрадь из левой руки под мышку, тоже сунул освободившиеся руки в карманы и попытался изобразить на своем лице одновременно и уныние Стейси, и мое раздражение. Однако уже вскоре он, наверное, забыл, что должен представляться обиженным и недовольным, и начал весело насвистывать. Надолго ничто не могло вывести Кристофера-Джона из радужного настроения, даже мысль о школе.

Я опять рванула себя за воротник и загребла ногами дорожную пыль, чтобы она рыжими песчаными хлопьями, словно снег, опустилась на мои носки и башмаки. Платье мне было ненавистно. И башмаки тоже.

Платье мешало двигаться, а в башмаках мои ноги, привыкшие ощущать свободу и живое тепло земли, были скованы, точно в колодках.

– Кэсси, перестань! – осадил меня Стейси, когда тучи пыли вихрем закружились над моими ногами.

Я вскинулась было возражать. Кристофер-Джон от волнения засвистел пронзительно резко, и я скрепя сердце утихомирилась. Дальше уже я тащилась, храня мрачное молчание, братья мои тоже постепенно успокоились.

Перед нами, точно ленивая красная змея, вилась узкая, пятнистая от солнечных бликов дорога, разделявшая высокую стену леса из притихших старых деревьев, стоявших по левую руку, от хлопкового поля по правую, с торчащими густой чащей зелеными и багровыми стеблями.

Вдоль тучного поля, протянувшегося на восток с четверть мили[1] до встречи с зеленым пастбищем на косогоре, что означало конец наших семейных четырехсот акров[2], бежала изгородь из колючей проволоки.

Древний дуб на вершине косогора, все еще не скрывшийся из наших глаз, служил официальной вехой, отделявшей землю Логанов от опушки густого леса. За защитной полосой этого леса тянулись нескончаемые фермерские поля, обрабатываемые многочисленными испольщиками. Они занимали две трети плантации в десять квадратных миль. Хозяином плантации был Харлан Грэйнджер.

Когда-то наша земля тоже принадлежала Грэйнджеру, но в годы реконструкции у Грэйнджеров откупил ее за налоги какой-то янки.[3]

Когда в 1887 году земля эта пошла снова на продажу, наш дедушка купил двести акров, а в 1918, как только за двести акров было все выплачено, он прикупил еще двести. Земля оказалась хорошая, плодородная, большая часть ее была покрыта девственным лесом, да к тому же за половину ее уже было выплачено.

Однако вторую половину, купленную в 1918 году, пришлось заложить, так как последние три года не было большой выручки за хлопок и денег не хватало на жизнь и на налоги. И теперь все четыреста акров были обложены налогом.

Вот почему папе пришлось идти на заработки на железную дорогу.

Цены на хлопок упали в 1930 году. И когда пришла весна 1931-го, папа и отправился искать, где бы подработать. На север он дошел до Мемфиса, на юг до окрестностей Делты. На запад он тоже ходил, вплоть до штата Луизиана. Именно там он получил работу по прокладке железнодорожных путей. Он жил и работал вдали от нас большую часть года и вернулся лишь в разгар зимы, когда земля стояла замерзшая и бесплодная. А весной, как только посадки закончились, отправился снова. Сейчас шел 1933 год, и папа снова ушел в Луизиану прокладывать пути.

Однажды я спросила его, почему он должен уходить, почему для нас так важна эта земля. Он взял мою руку и сказал, как всегда, тихо и спокойно:

– Посмотри вокруг, Кэсси, девочка моя! Все это твое. Тебе никогда не приходилось жить на чужой земле. И пока жив я и сохраняется наша семья, не придется. Это очень важно. Сейчас ты, может быть, не понимаешь этого, но придет день, поймешь. Вот увидишь.

Я с удивлением посмотрела на папу: ведь я-то знала, что вовсе не вся земля принадлежит мне. Что-то принадлежит Стейси, что-то Кристоферу-Джону и Малышу, не говоря уже о той части, которой владели бабушка, мама и дядя Хэммер, папин старший брат, живший в Чикаго. Но папа никогда не делил нашу землю даже в уме; это была просто земля Логанов. Ради нее он и готов был все долгое жаркое лето забивать рельсы, а мама преподавать в школе и управлять фермой, а бабушка в свои шестьдесят лет, словно двадцатилетняя, работать в поле и хозяйничать дома; а мы, мои братья и я, ходить в поношенной, застиранной одежде. Зато закладные и налоги на землю были всегда вовремя оплачены. Папа сказал мне, что когда-нибудь я пойму, как это важно.

Я только пожала плечами.

Когда поля кончились и грэйнджеровский лес с обеих сторон украсил дорогу опахалами из низко свесившихся длинных еловых веток, из чащи вынырнул тщедушный мальчишка и обвил худой рукой Стейси. Это был Т. Дж. Эйвери. Его младший братишка Клод возник секундой позже, робко улыбаясь, словно ему было от этого больно. Оба мальчика были без башмаков, а праздничная одежда, замусоленная и потрепанная, свободно свисала с их тощих фигур. Эйвери были испольщиками на земле Грэйнджера.

– Привет, – сказал весело Т. Дж., приноравливаясь идти в ногу со Стейси. – Стало быть, открываем новый учебный год, а?

– Да-а, – вздохнул Стейси.

– Брось, парень, не вешай носа. – Т. Дж. явно веселился. – Твоя мама и в самом деле мировая училка. Уж я-то знаю.

Еще бы не знать. Он провалился у мамы в прошлом году и теперь шел к ней в класс второгодником.

– Отвали! Тебе легко говорить! – взвыл Стейси. – Не тебе придется сидеть весь день в классе у собственной матери.

– Легче смотри на вещи, – посоветовал Т. Дж. – Подумай, какая у тебя выгода. Ты же обо всем будешь узнавать раньше нас. – Он криво ухмыльнулся: – Всякие там контрольные…

Стейси сбросил руку Т. Дж. со своего плеча.

– Если ты об этом, ты не знаешь нашу ма.

– Не психуй, – отпарировал бесстрашно Т. Дж. – Мне просто стукнуло в голову. – На миг он смолк, потом предложил: – Хотите, расскажу все про вчерашний поджог?

– Поджог? Какой поджог? – вскинулся Стейси.

– Уж не хочешь ли ты сказать, парень, будто ничего не знаешь об этом? Поджог у Бэррисов. А я-то думал, твоя Ба отправилась туда ночью, чтоб лечить их.

Мы, само собой, знали, что бабушку ночью вызвали к больному. Она умела лечить, и когда кто-нибудь из соседей болел, чаще звали ее, чем доктора. Но про поджог мы ничего не слышали, да и кто такие Бэррисы, я знать не знала.

– Стейси, о каких Бэррисах он говорит? Я что-то никаких Бэррисов не знаю.

– Да они не здесь живут, а на том берегу Смеллингс Крика. Иногда приходят в нашу церковь, – заметил рассеянно Стейси. И тут же снова обратился к Т. Дж.: – И правда, было уж поздно, когда за ней пришел мистер Лэньер. Сказал, мистеру Бэррису сильно худо и хорошо бы, бабушка пошла помочь ему, только про поджог он ничего не сказал.

– Сильно худо? Хуже некуда, его ж чуть заживо не сожгли! И его и двоих его племянников. А знаете, чьих это рук дело?

– Чьих? – воскликнули мы со Стейси вместе.

– Нет уж, раз вам ничего про это не известно, мне тоже следует держать язык за зубами, чтобы не ранить ваши нежные ушки. – Т. Дж. с обычной своей мерзкой привычкой оборвал рассказ на самом интересном месте.

– Брось свои штучки, Ти-Джей![4] – Я вообще недолюбливала Т. Дж., а уж когда он начинал ходить вокруг да около, и вовсе.

– Давай выкладывай, – сказал Стейси. – Раз начал, выкладывай все до конца.

– Понимаешь… – шепотом начал было Т. Дж., но замолчал, словно раздумывая, стоит ли нам все рассказывать.

В это время мы как раз дошли до первого из двух перекрестков и свернули на север; еще миля – и мы доберемся до второго перекрестка и тогда снова повернем на восток.

Наконец Т. Дж. открыл рот:

– Ладно, слушайте. Этот пожар у Бэррисов вспыхнул не случайно.

Кое-кто из белых поднес им спичку.

– Т-ты думаешь, их подожгли вроде как полено? – заикаясь, пробормотал Кристофер-Джон; от удивления глаза у него полезли на лоб.

– Но за что? – спросил Стейси.

Т. Дж. пожал плечами.

– Откуда мне знать, за что? Просто знаю, что это сделали, и все.

– А откуда ты знаешь? – с подозрением спросила я.

Он самодовольно улыбнулся.

– Потому что твоя мама заходила к нам по дороге в школу и рассказала об этом моей маме.

– Моя мама?

– Да! И видела б ты ее лицо, когда она вышла от нас.

– А что у нее было на лице? – спросил Малыш, впервые оторвав взгляд от дороги: так его заинтересовал этот разговор.

Т. Дж. с мрачным видом огляделся вокруг и прошептал:

– Смерть…

Потом с минуту подождал, чтобы слова его произвели ошеломляющий эффект, однако весь эффект был испорчен наивным вопросом Малыша:

– А на что смерть похожа?

Т. Дж. раздраженно повернулся к нам:

– У него что, совсем котелок не варит?

– Почему ты не говоришь, на что она похожа? – Малыш требовал ответа на свой вопрос. Ему тоже не нравился Т. Дж.

– На моего дедушку, как раз перед тем как его положили в гроб, – объяснил со знанием дела Т. Дж.

– А-а, – произнес Малыш, теряя всякий интерес к разговору и снова весь сосредоточиваясь на дороге.

– Нет, право, Стейси, – насупившись, покачал головой Т. Дж., – у вас что, все того, в вашем драгоценном семействе?

Стейси приостановился: он хотел решить, принимать слова Т. Дж. за оскорбление или нет; но Т. Дж. поспешил замять этот вопрос и продолжал уже в ином, дружеском тоне:

– Честное слово, Стейси, я ничего плохого не хотел сказать.

Пусть ваши детки украшение семьи, но по милости Кэсси меня чуть не выпороли сегодня утром.

– Так тебе и надо! – обрадовалась я.

– По милости Кэсси? – Стейси даже засмеялся.

– На моем месте тебе было бы не до смеха. Она наябедничала своей маме, что я ходил на танцы к Уоллесам, а миссис Логан сказала про это моей ма. – Он бросил на меня презрительный взгляд и продолжал: – Но ты не волнуйся, я вывернулся. Когда ма спросила, так ли это, я сказал, что наш крошка Клод вечно бегает туда, чтобы получить хоть горсточку конфет, которые мистер Калеб Уоллес иногда раздает бесплатно, и мне, стало быть, пришлось тащиться за ним, потому как я знаю прекрасно, что ма не любит, чтобы мы туда ходили. Ха, и выпороли в результате его! – Т. Дж. засмеялся. – Ну, мама ему задала!

Я уставилась на притихшего Клода.

– И ты ему позволил? – воскликнула я.

Но Клод, как всегда, лишь жалко улыбнулся в ответ. Конечно, позволил, я и сама знала. Он в сто раз больше боялся братца Т. Дж., чем маму.

Малыш снова оторвал взгляд от дороги, и в его глазах я прочла, что отныне он еще больше невзлюбил Т. Дж. А наш дружелюбный ко всем Кристофер-Джон только глянул на Т. Дж., а потом обнял своей короткой ручкой Клода за плечи и сказал:

– Пошли, Клод, будем первыми.

И вместе с Клодом они поспешили вперед по дороге, подальше от Т. Дж. Стейси, не обращавший обычно внимания на выходки Т. Дж., на этот раз покачал головой:

– Ну и свинья ты!

– Да? А что я должен был, по-твоему, делать? Пускай бы ма догадалась, что я хожу туда потому, что мне самому хочется, да? Да она убила б меня за это!

«И правильно бы сделала!» – подумала я, поклявшись себе, что если когда-нибудь он меня вот так подставит, я башку ему сверну.

К тому времени мы как раз приблизились ко второму перекрестку, где по обе стороны дороги тянулись глубокие рвы и лесная чаща подбиралась к самому краю высокого, крутого и скользкого обрыва.

Вдруг Стейси обернулся.

– Живо! – крикнул он, – Все с дороги!

Не теряя времени, мы все, кроме Малыша, стали карабкаться вверх по красному глинистому склону, под укрытие леса.

– Малыш, ползи наверх! – приказал Стейси.

Но Малыш лишь бросил короткий взгляд на неровный глинистый обрыв, тут и там покрытый общипанными кустами побуревшего шиповника, и продолжал шагать по дороге.

– Быстро! Слушай, что я говорю!

– Я же весь перепачкаюсь! – запротестовал Малыш.

– Ты еще хуже перепачкаешься, если останешься на дороге. Гляди!

Малыш обернулся и круглыми от ужаса глазами увидел, как на него, вздымая тучи багряной пыли, словно огромный желтый огнедышащий дракон, надвигается автобус. Малыш кинулся к обочине, но она была слишком крутая. Он как ужаленный бросился вперед по дороге, мечтая найти хотя бы какой-нибудь выступ. Нашел и вспрыгнул на него, но поздно – автобус уже настиг его и промчался, окутав красной мглой, а к окнам автобуса приникли смеющиеся лица белых школьников.

Малыш показал взметнувшемуся облаку кулак, потом уныло оглядел себя.

– Хи, у нашего Крошки-Малышки испачкался нарядный костюмчик! – осклабился Т. Дж., когда мы все спустились с обрыва на дорогу.

На глаза Малыша навернулись слезы ярости, но он поспешил смахнуть их, чтобы Т. Дж. не увидел.

– А ну, заткнись, Ти-Джей! – вскинулся Стейси.

– Заткнись ты, Ти-Джей! – повторила я.

– Пошли, Малыш! – позвал Стейси. – В другой раз делай, как я велю.

Малыш спрыгнул с выступа.

– Стейси, а зачем они так? – спросил он, стряхивая с себя пыль. – Почему они не остановились, чтобы подсадить нас?

– Потому что им больше нравится глазеть, как мы убегаем. А потом, это не наш автобус, – сжав кулаки, Стейси засунул их поглубже в карманы.

– А где же наш автобус? – не унимался Малыш.

– У нас нет своего.

– А почему?

– Спроси у мамы, – посоветовал Стейси.

Как раз в это время по лесной тропинке нам навстречу выбежал светловолосый босой мальчишка. Белый. Он быстро догнал нас и зашагал рядом со Стейси и Т. Дж.

– Привет, Стейси, – застенчиво поздоровался он.

– Привет, Джереми, – сказал Стейси.

Наступила минута неловкого молчания.

– Вы первый день в школу сегодня?

– Да, – ответил Стейси.

– Вот бы и нам так начинать, – вздохнул Джереми. – А то мы уж с конца августа ходим.

Глаза у Джереми были ясно-голубые и, когда он говорил, казалось, из них вот-вот брызнут слезы.

Джереми вдруг пнул ногой пыль и поглядел на север. Ну и чудак он. С того дня, как я стала ходить в школу, он каждое утро шел с нами до перекрестка, а после школы встречал нас на том же месте. За дружбу с нами ему часто приходилось держать ответ перед ребятами в его школе, и не раз он показывал нам широкие красные рубцы, которые с тайным удовлетворением оставляла на его руках его старшая сестра Лилиан Джин. Но Джереми все равно продолжал искать встреч с нами.

Когда мы достигли перекрестка, нас стремительно обогнали еще трое школьников: девочка лет двенадцати-тринадцати и два мальчика, вылитая копия Джереми. Девочка была Лилиан Джин.

– Идем, Джереми! – кинула она на ходу, не оборачиваясь.

И Джереми, смущенно улыбаясь, робко помахал нам на прощание и не спеша последовал за ней.

А мы остались на перекрестке и смотрели им вслед. Один раз Джереми обернулся, но Лилиан Джин так злобно прикрикнула на него, что больше он не оглядывался. Они держали путь в окружную школу имени Джефферсона Дэвиса – вытянутое светлое деревянное строение, видневшееся впереди. Позади здания школы была большая спортивная площадка, вокруг которой ярусами расположились посеревшие скамьи.

Перед школой стояло два желтых автобуса – наш преследователь и другой, привезший учеников с противоположной стороны. Слоняющиеся туда-сюда ученики ждали, когда раздастся сердитый голос утреннего звонка. В самом центре широкой лужайки при входе развевался красно-бело-голубой флаг штата Миссисипи с гербом в верхнем левом углу. Прямо под ним виднелся американский флаг. Только когда Джереми с сестрой и братьями поспешили к вывешенным флагам, мы повернули на восток и направились к нашей школе.

Начальная и средняя школа Грэйт Фейс – самая большая в округе школа для черных – и была конечной, хотя не такой уж заманчивой, целью нашего часового путешествия. Ее представляли четыре побитых непогодой деревянных строения на кирпичных подпорках, триста двадцать учеников, семь учителей, директор, смотритель и корова смотрителя, которая всяким летом дочиста общипывала большую зеленую лужайку.

Расположена школа была в окружении трех плантаций; ближайшая и самая обширная принадлежала Грэйнджеру. Родители большинства учеников были испольщиками на земле Грэйнджера, остальные – на плантациях Монтьера и Гаррисона. Все школьники вместе с родителями выходили в поле ранней весной, когда хлопок только еще сеяли, и работали до глубокой осени, пока основной урожай хлопка не был собран. Соответственно подгонялись и занятия в школе, которые начинались в октябре и кончались в марте.

Но все равно кое-кто из учеников старших классов еще месяц-другой после начала занятий не появлялся в классе, пока последняя кипа хлопка не была убрана с поля, а многие и совсем уходили из школы.

Потому-то в старших классах с каждым годом оставалось все меньше учеников.

Помещения для занятий, тыльной стороной обращенные к лесному массиву, образовывали полукруг и смотрели на маленькую, без боковых приделов церковь, расположенную как раз напротив, внутри огороженного участка земли. Большинство учеников и их родители посещали именно эту церковь. Когда мы пришли, большой чугунный колокол на церковной колокольне надрывно звонил, предупреждая собравшихся учеников, что у них остались последние пять минут свободы.

Малыш, не теряя времени, пересек лужайку и остановился у колодца. Стейси и Т. Дж., как только очутились на школьном дворе, перестали обращать на нас внимание и направились к другим семиклассникам. Кристофер-Джон и Клод тоже поспешили присоединиться к своим прошлогодним друзьям-однокашникам. Оставшись одна, я не спеша потащилась к корпусу, предназначенному для первых четырех классов, и уселась на нижней ступеньке. Швырнув карандаши и тетрадь на землю, я уперлась локтями в колени, а подбородком в ладони.

– Привет, Кэсси! – окликнула меня Мэри Лу Уэллевер, дочка директора, пробегая мимо меня в новом желтом платье.

– И тебе привет, – буркнула я так сердито, что она не рискнула остановиться.

Я глядела ей вслед и думала: «Ну, конечно, кому, как не ей, красоваться в новом платье». Само собой, больше ни у кого не было обновок. Выгоревшие брюки и платья всех остальных мальчиков и девочек, пестревшие бесчисленными заплатами, носили следы совсем недавнего общения со зноем хлопкового поля. Девочки стояли, боясь присесть, и чувствовали себя неловко, а мальчики в нетерпении теребили свои высокие накрахмаленные воротники. Счастливцы, обутые в тесные башмаки, переминались с ноги на ногу. Сегодня же вечером эта праздничная одежда будет завернута в газету и повешена до следующего праздника, а башмаки упакованы и спрятаны до того дня, когда уж так похолодает, что босыми ногами не походишь по обледенелым дорогам. Но сегодня все мы были страдальцами.

В дальнем конце лужайки я заметила Мо Тёрнера, который быстро шел по направлению к зданию семиклассников. И откуда у него столько прыти? Мо дружил со Стейси. Жил он на плантации Монтьера в трех с половиною часах ходьбы от школы. Из-за такого расстояния многие дети с плантации Монтьера, окончив начальную школу возле Смеллингс Крика, в Грэйт Фейс уже не ходили. И все-таки нашлось несколько девочек и мальчиков вроде Мо, которые совершали такое путешествие ежедневно, выходя из дому затемно и возвращаясь в полной тьме. Какое счастье, что я жила не так далеко. А то я бы не поручилась за свои бедные ноги, что они согласятся помочь мне получить приличное образование.

Зазвенел второй звонок. Я поднялась и стала стряхивать с платья пыль, пока первый, второй, третий и четвертый классы гурьбой направились по лестнице наверх в вестибюль. Промелькнул Малыш с гордым видом, лицо и руки у него были чистые, черные башмаки снова сверкали. Я глянула на свои ботинки, припудренные красной глиной, и, подняв правую ногу, вытерла ее о лодыжку левой, затем проделала это по второму разу, только поменяв ноги. Когда во дворе стихли последние звуки школьного звонка, я подхватила свои карандаши и тетрадь и побежала внутрь здания.

Вестибюль тянулся от передней входной двери до задней. На одной стороне вестибюля было еще две двери, и обе вели в большую комнату, разделенную на два класса тяжелым холщовым занавесом. Второй и третий классы сидели слева, первый и четвертый – справа. Я пробежала до второй двери, повернула направо и проскользнула в третий ряд на скамью, где сидели Грэйси Пирсон и Элма Скотт.

– Сюда нельзя, – запротестовала Грэйси. – Я заняла это место для Мэри Лу.

Я оглянулась на Мэри Лу Уэллевер, которая в это время укладывала свою коробку с завтраком на полку у дальней стены класса, и сказала:

– Вот еще, перебьется.

Учительница мисс Дейзи Крокер, близорукая мулатка, поглядела на меня с середины класса, точно хотела сказать: «Так, та-а-к, Кэсси Логан явилась». И, поджав губы, заставила тяжелый занавес проехаться по ржавой проволоке, затем скрутила его и спрятала в нише. Когда занавес был откинут, первоклассники в недоумении уставились на нас.

Малыш сидел у окна, положив руки на парту, и терпеливо ожидал, когда мисс Крокер заговорит.

Мэри Лу толкнула меня локтем:

– Это мое место, Кэсси Логан.

Но мисс Крокер остановила ее:

– Мэри Лу Уэллевер, займи свое место.

– Да, мэм, – подчинилась Мэри Лу, но, прежде чем отойти, обдала меня испепеляющим взглядом.

Мисс Крокер решительно подошла к своему столу, стоявшему на невысоком помосте и заваленному грудой не поймешь чего, покрытого брезентом. Она постучала по столу линейкой, хотя в классе стояла полная тишина, и сказала:

– Добро пожаловать, дети, в нашу школу Грэйт Фейс. – И, повернувшись налево, чтобы видеть перед собой левую половину класса, продолжала: – Я рада, что все вы, перешедшие в четвертый класс, будете моими учениками. Жду от вас прилежания и больших успехов. – Потом, обращаясь к правой половине класса, сказала: – А вам, наши маленькие друзья-первоклассники, только сегодня вступающим на путь познания и образования, я желаю, чтобы ваши маленькие ножки уверенно шагали по стезям обучения, которые пусть никогда не обрываются.

Вот скучища! Я уперлась правым локтем в парту и положила голову на ладонь.

Мисс Крокер машинально улыбнулась, потом снова постучала по столу.

– Дорогие дети, – продолжала она говорить с первым классом, – ваша учительница, мисс Дэвис, вынуждена была задержаться на несколько дней в Джексоне, поэтому я имею удовольствие просветить ваши юные головки первыми лучами знания.

Она одарила их такой лучезарной улыбкой, словно ждала аплодисментов по поводу новости, которую только что сообщила. Потом, облучив своими огромными глазами всех четвероклассников, обратилась снова к нам:

– Поскольку я одна и не могу разорваться на части, придется вам эти несколько дней приносить некоторую жертву. Вы будете трудиться, трудиться и трудиться, но, как истинным христианам, вам придется делиться с ближним, делиться и делиться. Вы согласны, дорогие девочки и мальчики?

– ДА, МИСС КРОКЕР, – хором ответили все.

Только я промолчала. Я не люблю отвечать хором. Подперев голову рукой, я тяжело вздохнула, вспомнив о пожаре у Бэррисов.

– Ты что, Кэсси Логан?

Я испуганно подняла глаза.

– Кэсси Логан!

– Да, мэм? – я быстро вскочила и посмотрела мисс Крокер прямо в лицо.

– Ты не согласна трудиться и делиться?

– Да, мэм.

– Тогда так и ответь!

– Да, мэм, – пробормотала я, опускаясь снова на свое место, а Мэри Лу, Грэйси и Элма захихикали.

Ну вот, прошло всего пять минут с начала учебного года, а я уже влипла в неприятность.

К десяти часам мисс Крокер успела пересадить нас, как ей хотелось, и занести наши имена и фамилии в свой список. Я осталась сидеть с Грэйси и Элмой, только нам велено было из третьего ряда передвинуться в первый, как раз перед маленькой пузатой печкой. Но, хотя сидеть нос к носу с мисс Крокер не сулило ничего доброго, перспектива погреться, когда грянут холода, чего-то да стоила, так что я решила, что буду в выигрыше, несмотря на такое сомнительное местоположение.

И вот мисс Крокер сделала сногсшибательное заявление: в этом году у нас будут учебники.

Все даже рты разинули от удивления. Еще бы, большинство учеников нашей школы ни одной книги в глаза не видели, разве что семейную библию. Честно говоря, такое известие даже меня встряхнуло. Правда, у мамы было несколько книг, но ведь они были не мои.

– Нам очень повезло, что мы получили эти учебники, – продолжала мисс Крокер, а мы с нетерпением ждали, когда с них снимут брезент. – Попечитель школ нашего округа самолично передал эти учебники в ваше пользование, так что, пожалуйста, будьте с ними трижды осторожны. – Она направилась к своему столу. – Давайте все вместе произнесем клятву, что будем свято беречь наши новые учебники. – Она не сводила с меня проницательного взгляда, пока произносила эти слова:

– ОБЕЩАЕМ СВЯТО БЕРЕЧЬ НАШИ НОВЫЕ УЧЕБНИКИ!

– Прекрасно! – мисс Крокер расплылась в улыбке и торжественно откинула брезент.

Я сидела близко от ее стола и своими глазами видела, что дурацкие красные обложки учебников ужас до чего потрепанные, а посеревшие края страниц все исписаны карандашами, цветными мелками и чернилами. Моя мечта получить наконец собственную книгу уплыла, растворившись в разочаровании. А мисс Крокер продолжала сиять улыбкой, вызывая одного за другим всех четвероклассников к своему столу. Она вручала каждому, ему или ей, учебник и записывала его номер в журнал.

Когда я возвращалась из своего путешествия к ее столу, я заметила, что первоклассники с беспокойством следят, как тает кипа книг на столе учительницы. Должно быть, мисс Крокер тоже это заметила, потому что не успела я сесть на место, как она заявила:

– Не тревожьтесь, дети. Для вас тоже хватит учебников.

Посмотрите на стол мисс Дэвис.

Множество распахнутых глаз уставилось на покрытый брезентом учительский стол, стоявший прямо перед ними, и громкий вздох облегчения облетел класс.

Я поглядела издалека на Малыша: лицо его светилось нетерпением и возбуждением. Я понимала, что со своего места он не может видеть грязных обложек и исчерканных страниц. И хотя меня часто изводила его страсть к чистоте, больно было представить себе, как же он разочаруется, когда сам убедится, на что эти учебники похожи. Но поделать-то я ничего не могла, поэтому я открыла свой учебник где-то посередине и стала листать грязные страницы. На меня уставились светловолосые девочки с косичками и голубоглазые мальчики.

Натолкнувшись на историю про мальчика с собакой, заблудившихся в пещере, я начала читать, а голос мисс Крокер продолжал что-то монотонно бубнить.

Вдруг я уловила паузу в ее монотонной речи и оторвалась от книги. Мисс Крокер, сидевшая за столом мисс Дэвис, на котором возвышалась стопка учебников для первоклассников, не сводила возмущенного взгляда с Малыша, швырнувшего учебник обратно к ней на стол.

– Что ты сказал, Клейтон Честер Логан? – переспросила она.

В классе воцарилась зловещая тишина. Всем было ясно, что Малыш попал в большую передрягу, потому что никто никогда не называл Малыша полным именем – Клейтон Честер, разве что когда собирались задать ему хорошенькую взбучку.

Малыш и сам понимал это прекрасно. Отложив книгу, он разомкнул губы, чтобы сказать что-то. Его трясла дрожь, но он не сводил глаз с мисс Крокер.

– Я… я только хотел спросить, мэм, можно мне другую книгу, пожалуйста? Эта грязная.

– Грязная?! – повторила мисс Крокер, ошарашенная столь безрассудной смелостью.

Она поднялась из-за стола и глядела на Малыша сверху вниз, точно разъяренный костлявый великан, но Малыш, подняв голову, продолжал смотреть ей прямо в глаза.

– Грязная?! Сам ты кто, Клейтон Честер? В такие трудные времена из округа присылают нам драгоценные учебники, а ты смеешь стоять тут и заявлять, что твой учебник слишком грязный! Итак, или ты забираешь его, или не получишь никакого.

Малыш опустил глаза и молча уставился на учебник. Несколько секунд он простоял так, еле доставая подбородком до учительского стола, потом повернулся и оглядел несколько оставшихся книг. Видимо убедившись, что они не чище той, что вручила ему мисс Крокер, он посмотрел через всю комнату на меня. Я кивнула, и Малыш, еще раз взглянув на мисс Крокер, не торопясь, стянул учебник с края стола и с высоко поднятой головой, держась очень прямо, вернулся на свое место.

Мисс Крокер села.

– Кое-кто здесь слишком много о себе думает. Такого больше я не потерплю, – сказала она сердито. – Шарон Лейк, подойди и получи свой учебник.

Я не спускала глаз с Малыша, пока он не вернулся бегом на свое место рядом еще с двумя малышами. Какое-то время он сидел с каменным лицом, уставившись в окно, потом, видимо внутренне смирившись с фактом, что перед ним учебник, единственный, на какой он мог рассчитывать, перевернул его и открыл. Однако, глянув на оборот обложки, он нахмурился, и угрюмое смирение на его лице сменилось замешательством. Брови сдвинулись. Глаза сделались большими. Набрав в себя побольше воздуха, он вдруг вскочил со своего места, словно подстреленное животное, и, кинув на пол учебник, принялся неистово топтать его ногами.

Мисс Крокер подлетела к Малышу и подхватила его своими сильными руками. С силой тряхнув его, она снова опустила его на пол.

– Какой злой дух вселился в тебя, Клейтон Честер?

Но Малыш не отвечал. Он просто стоял и смотрел на раскрытую книгу, дрожа от негодования.

– Подними ее немедленно! – приказала она.

– Нет! – Малыш бунтовал.

– Нет? А ну, мальчик, даю тебе десять секунд, чтобы поднять учебник, или придется мне взяться за плетку.

Малыш прикусил нижнюю губу, и я поняла, что книгу он не поднимет. Я тут же открыла обратную сторону обложки моего собственного учебника и сразу поняла, что привело в такой гнев Малыша. На обороте обложки был напечатан вот какой список:

Пустые строчки тянулись до цифры 20, и я прекрасно понимала, что все они предназначены для черных школьников. Комок гнева встал у меня в горле. Но когда мисс Крокер приказала Малышу лечь на «скамью наказания», я подавила в себе гнев и вскочила с места.

– Мисс Крокер, пожалуйста, не надо! – закричала я.

Потемневшие глаза мисс Крокер предупреждали меня, чтобы я не произносила больше ни слова.

– Я знаю, почему он так сделал!

Ты хочешь разделить с ним порцию розг, Кэсси?

– Нет'м[5], – быстро ответила я. – Я только хочу объяснить вам, почему Малыш так сделал.

– Сядь на место! – приказала она, когда я поспешила к ней с раскрытым учебником в руках.

– Посмотрите, мисс Крокер, посмотрите, что тут написано. Они отдали нам эти старые книжки, когда самим им они были уже не нужны.

Учительница смотрела на меня, теряя терпение, на учебник она даже не взглянула.

– Откуда он знает, что тут написано? Он ведь не умеет читать.

– О, нет'м, умеет. Он с четырех лет читает. Длинных слов не может прочесть, но когда они столбцом, может. Посмотрите, что написано в последнем столбце. Только взгляните, пожалуйста, мисс Крокер.

На этот раз мисс Крокер посмотрела, но лицо ее при этом не изменилось. С поднятой головой, не мигая, она уставилась на меня.

– Вы видите, как они называют нас? – спросила я, боясь, что она не заметила.

– Называют, как надо, – холодно заметила она. – А теперь живо на место.

Я помотала головой, окончательно убедившись, что до мисс Крокер так и не дошло, о чем я говорю. Она пробежала глазами страницу, но ничего не поняла.

– Повторяю, Кэсси, сядь на место!

Я медленно направилась к своей парте, но когда орешниковый прут рассек напряженную тишину, я быстро повернулась.

– Мисс Крокер, – сказала я, – мне тоже не нужен такой учебник.

Розга с силой опустилась на голый задок Малыша. Мисс Крокер вопросительно посмотрела на меня, когда я приблизилась к ее столу и положила на него свой учебник. Розга еще раз просвистела в воздухе, но, обнаружив, что Малыш плакать не собирается, мисс Крокер велела ему встать.

– Так что же, Кэсси, – вздохнула она, повернувшись ко мне, – иди, получишь свое.

К концу уроков я решила, что пойду и первая расскажу все маме, пока мисс Крокер не успела это сделать сама. Девять лет жизненных ошибок и приобретенного опыта научили меня, что строгость наказания смягчается, когда мне удается выложить маме всю правду на свой лад, прежде чем она услышит что-либо от других. Я знала, что мисс Крокер не успела переговорить с мамой во время обеденной перемены, потому что она провела битый час в классе, готовясь к дальнейшим занятиям.

Как только наш класс распустили, я поспешила покинуть помещение и прокладывала путь сквозь толпу учеников, довольная, что вырвалась на свободу. Но, не успев добраться до корпуса, где занимались семиклассники, я имела несчастье столкнуться нос к носу с отцом Мэри Лу. Мистер Уэллевер с удивлением посмотрел на меня, когда я налетела на него с разбегу, и потом прочел мне целую лекцию о пользе смотреть, куда идешь. А тем временем мисс Крокер ухитрилась проскользнуть через лужайку прямо в корпус, где занимался мамин класс. К тому моменту, когда я спаслась от мистера Уэллевера, она уже исчезла во мраке вестибюля.

Мамин класс находился в глубине здания. Я тихонько прошмыгнула через пустой вестибюль и с опаской заглянула в открытую дверь. Мама, с большим пучком вьющихся волос на гибкой шее, сидела за своим столом и наблюдала, как мисс Крокер сует ей в лицо учебник.

– Ты только посмотри, Мэри, – говорила мисс Крокер, тыча в книгу пальцем и раз и два. – Испорчен такой прекрасный учебник. Переплет порван, ты посмотри! Весь истоптан ногами.

Мама осмотрела учебник и ничего не сказала.

– А Кэсси отказалась от этого, – пожаловалась она, с гневом хлопнув маме на стол второй учебник. – Хорошо хоть, его она в гневе не растоптала. Честное слово, Мэри, просто не знаю, какая муха укусила сегодня твоих детей. Ну ладно, Кэсси всегда была вспыльчивой, но Малыш! Он обычно ведет себя как маленький джентльмен.

Мама еще раз посмотрела на учебник, от которого я отказалась, и открыла его, так что перед нею предстали оскорбительные страницы обоих учебников.

– Ты говоришь, Кэсси сказала, что они с Малышом отказались брать учебники из-за этих первых страниц? – спросила мама спокойно.

– Да, ну и что с того? – в своем гневе мисс Крокер даже забыла о правильной речи, какую можно было ожидать от школьной учительницы. – Подумаешь, дело! На всех книжках это напечатано, и чего они так расстроились? Не понимаю!

– Ты их наказала? – спросила мама, подняв глаза на мисс Крокер.

– Конечно, само собой! Выпорола обоих моей орешниковой розгой. А ты бы не выпорола? – Но так как мама не ответила, она, оскорбившись, заметила: – У меня было на это полное право.

– Разумеется, разумеется, Дейзи, – кивнула мама и снова взялась за учебники. – Они же позволили себе непослушание.

Но сказано это было так спокойно и уклончиво, что мисс Крокер осталась недовольна маминым ответом, я это сразу заметила.

– Понимаешь, Мэри, я думала, тебе следует об этом узнать, чтобы ты могла сказать им и свое мнение, если захочешь.

Мама улыбнулась мисс Крокер и ответила как-то рассеянно:

– Разумеется, Дейзи. Спасибо.

С этими словами мама открыла ящик стола и вынула несколько листов бумаги, ножницы и маленькую коричневую бутылочку.

Мисс Крокер, обеспокоенная явным маминым равнодушием к серьезности случившегося, передернула плечами и направилась прочь от стола.

– Ты же понимаешь, если они останутся без учебников, по которым все будут заниматься, они у меня провалятся и по чтению, и по сочинению, потому что я собираюсь построить мои уроки на материале… – Но тут она вдруг остановилась и в изумлении уставилась на маму. – О господи, Мэри, что ты делаешь?

Мама не отвечала. Она обрезала лист бумаги по размеру учебника и налила серый клей из коричневой бутылочки на оборот обложки одного из учебников. Потом взяла этот лист бумаги и приклеила.

– Мэри Логан, ты знаешь, как это называется, то, что ты сделала? Учебник этот – собственность округа. Если кто-нибудь из нашей руководящей организации сюда явится и увидит этот учебник, у тебя будут крупные неприятности.

Мама рассмеялась и взялась за второй учебник.

– Во-первых, никто не явится, никому до нас нет дела, а во-вторых, если явится, может быть, увидит, наконец, чего нам не хватает: современных учебников по всем предметам, а не каких-то устарелых отбросов, парт, бумаги, досок, ластиков, карт, мела… – разносился мамин голос, пока она заклеивала второй учебник.

– Не руби сук, на котором сидишь! А ты именно это делаешь, Мэри, – рубишь сук, на котором сидишь.

Мама снова рассмеялась.

– Если ты об этом, Дейзи, не думаю, чтобы сук был такой уж крепкий.

Покончив со вторым учебником, мама с вниманием посмотрела на небольшую стопку учебников для семиклассников на ее столе.

– Как хочешь, но мне кажется, ты портишь детей, Мэри. Иногда им полезно знать, кто есть кто в этой жизни.

– Может быть, ты и права, – ответила мама, – но это вовсе не значит, что они должны с этим согласиться… да и мы, пожалуй, тоже.

Мисс Крокер с подозрением глянула на маму. Хотя мама уже четырнадцать лет преподавала в школе Грэйт Фейс, начав в девятнадцать лет, сразу, как окончила учительский институт в Крендоне, среди других учителей школы она считалась вроде как нарушителем спокойствия. У нее всегда были слишком смелые взгляды и слишком критические заключения. Сам факт, что она выросла в округе Спокан, а не в Делте, набрасывал на нее тень, и учителя вроде мисс Крокер, следовавшие более традиционным воззрениям, держали себя с нею начеку.

– Вот что, – сказала она, – если приедет кто-нибудь из округа и увидит, как ты разделалась с учебниками Кэсси и Малыша, я в ответе за это не буду.

– Не беспокойся, Дейзи, того, кто в ответе, найти не составит труда, достаточно будет раскрыть любой учебник для седьмого класса. Потому что завтра же утром я намерена разделаться с ними тоже.

Не найдя, что ответить, мисс Крокер решительно повернулась и направилась к двери.

Я бросилась через весь вестибюль и там ждала, когда она выйдет, а потом проскользнула назад.

Мама осталась сидеть за своим столом. Долгое время она даже не двигалась. А когда очнулась, взялась за один из учебников для семиклассников и начала мазать его клеем. Я хотела было войти, чтобы помочь ей, но что-то подсказало мне, что сейчас не время выдавать свое присутствие, и я ушла.

Подожду лучше до ужина и тогда поговорю с ней. Теперь спешить было некуда. Она и так все поняла.

2

– Кэсси, будь осторожней, девочка. – Чтобы уберечь меня от падения, бабушка подставила свою большую шершавую руку.

Я глянула на Ба сверху вниз с середины высокого деревянного столба. Папа расставил эти столбы вдоль всего хлопкового поля, чтобы отметить его границы. Ба была папиной мамой и, как он, отличалась высоким ростом и могучей силой. Ее чистая, гладкая кожа была цвета черного антрацита.

– Не бойся, Ба, не упаду! – Мне даже смешно стало.

Я засмеялась и полезла на другой крепкий столб, с него я попыталась достать распустившуюся чашечку пушистого хлопка на самой макушке высокого хлопкового куста.

– Да, лучше не падай, детка. – Бабушка не могла не поворчать, – Иногда я думаю, уж лучше бы наш хлопок рос пониже, как на плантации возле Виксберга. Не люблю я, когда вы, дети, взбираетесь на эти столбы.

Она оглянулась. Кристофер-Джон и Малыш на дальнем краю поля ловко балансировали на верхушках не таких высоких столбов, как мой, подбирая последние остатки хлопка. Только Стейси, который стал теперь уже слишком тяжелым, чтобы лазить на столбы, остался на земле. Ба еще раз окинула всех нас взглядом и с холщовым мешком через правое плечо, который свободно свисал вдоль спины, направилась мимо хлопковых кустов к маме.

– Мэри, детка, мне кажется, сегодня мы столько собрали, что могли бы увязать еще одну кипу хлопка.

Мама склонилась над самой низкой веткой хлопчатника. Она опорожнила последнюю чашечку себе в мешок и выпрямилась. Кожа у нее казалась светло-коричневой, мама была худая, но крепкая, с тонкими чертами лица и сильным подбородком. Хотя ростом она была с бабушку, рядом с ней она казалась почти маленькой.

– Надеюсь, вы правы, мама, – сказала она. – В ближайший понедельник нам лучше всего отвезти его на плантацию Грэйнджера, чтобы там очистить. А тогда мы сможем… Кэсси, что там такое?

Не ответив маме, я добралась до самой вершины столба, и теперь мне было видно все поле до самой дороги, по которой быстро передвигались две фигуры, одна значительно выше другой. Когда мужчины миновали поворот дороги, их стало лучше видно. В легкой, плавной походке того, кто казался ниже ростом, было что-то такое знакомое, что у меня перехватило дыхание. Я глянула из-под руки, загородившись от солнца, и тут же с быстротою молнии слетела со столба.

– Кэсси!

– Там папа!

– Дэвид? – переспросила мама, не веря ушам своим.

Кристофер-Джон и Малыш тоже живо спустились на землю и кинулись вслед за мной и Стейси к изгороди из колючей проволоки.

– Не кидайтесь все разом на колючую изгородь! – крикнула нам вдогонку Ба.

Но мы сделали вид, что не слышим. Раздвинув второй и третий ряды колючей проволоки пошире, чтобы проскользнуть – между ними, мы помчались по дороге навстречу папе.

Увидев нас, папа тоже побежал бегом, быстро, легко, как ветер.

Первым добежал до него Малыш. Папа подхватил его сильными руками и поднял, а Кристофер-Джон, Стейси и я окружили их.

– Папа, а зачем ты вернулся домой? – спросил Малыш.

Опустив Малыша на землю, папа ответил:

– Да просто пришел посмотреть на моих деток.

Он каждого из нас крепко обнял и поцеловал, потом отступил на несколько шагов.

– На вас любо-дорого посмотреть, – сказал он с гордостью. – Или вы думаете, вы того не стоите? Да, пожалуй, вас уже детками нельзя называть. – Он обернулся: – Мистер Моррисон, ну, что вы скажете о моем потомстве?

Мы были в таком раже, что не заметили второго человека, терпеливо стоявшего на обочине дороги. И теперь, подняв глаза на огромного великана, подобного которому сроду не видели, мы еще теснее сгрудились вокруг папы.

Этот человек был настоящим исполином, он словно дерево возвышался над папиными шестью футами двумя дюймами[6]. На стволе этого дерева – на высоком и могучем его теле – играли мускулы, а кожа, темнее эбонита, на лице и на шее была покрыта шрамами, как будто от ожогов. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, в волосах пробивалась седина, но глаза сохранили ясность и проницательность. Я взглянула на мальчиков и поняла, что их мучает тот же вопрос: откуда возникло такое чудо?

– Дети, – сказал папа, – познакомьтесь, это мистер Л. Т. Моррисон.

Каждый чуть слышно произнес свое приветствие великану, и вместе мы двинулись по дороге к дому. На полпути нас встретили мама и бабушка. Когда папа увидел маму, его квадратное с высокими скулами лицо осветилось широкой улыбкой, взрыв чувств заставил его подхватить маму на руки и покачать, прежде чем поставить обратно на землю и поцеловать.

– Что-нибудь случилось, Дэвид?

Папа рассмеялся.

– Ох уж эти женщины! Разве только неприятности могут заставить меня вернуться домой, чтобы повидать вас?

– Ты получил мое письмо?

Папа кивнул. Потом обнял и поцеловал бабушку и только тогда представил им обеим мистера Моррисона.

Мы двинулись к дому и по длинному склону зеленой лужайки дошли до крыльца, которое вело в комнату мамы и папы, служившую также ареной жизни для всей семьи. Мама пригласила мистера Моррисона в кресло дедушки Логана – дубовую качалку, мастерски сделанную его собственными руками и устланную подушками. Но мистер Моррисон сел не сразу. Сначала он, стоя, внимательно осмотрел всю комнату.

Это была теплая уютная комната с изобилием дверей, дерева и семейных портретов. Из нее был выход на переднее крыльцо, на кухню и в две другие спальни. Стены ее покрывал полированный дуб, на стенах висели огромные фотопортреты дедушки, бабушки, а также папы и дяди Хэммера, когда они были детьми, папиных двух старших братьев, которые уже умерли, и фотографии маминой семьи. Мебель, сделанная самим дедушкой Логаном, сочетала орех и дуб: ореховая кровать с резным изголовьем, устремленным вверх до середины высокой стены, громоздкий платяной шкаф с зеркалом до полу, большое бюро, раньше служившее дедушке, а теперь маме, и, наконец, четыре дубовых стула, два из них – качалки, которые дедушка сделал в подарок бабушке к их свадьбе.

Окинув все это взглядом, мистер Моррисон одобрительно кивнул и сел напротив папы перед потухшим очагом. Я и братья придвинули стулья с прямыми спинками поближе к папе, а бабушка спросила:

– Сколько ты пробудешь дома, сын?

Папа внимательно поглядел на нее через всю комнату и ответил как ни в чем не бывало:

– До вечера в воскресенье.

– Воскресенья? – воскликнула мама. – Но сегодня уже суббота!

– Я знаю, детка, – сказал папа, беря ее за руку, – но я могу сесть на ночной поезд из Виксберга и тогда как раз успею на работу утром в понедельник.

Кристофер-Джон, Малыш и я громко заскулили, заставив папу посмотреть на нас.

– Ну, папа, – попросила я, – а подольше ты не можешь остаться? В прошлый раз, когда ты приезжал, ты оставался дома целую неделю.

Папа ласково подергал меня за одну из множества тонких косичек.

– Мне самому жалко, Кэсси, голубка, но если я останусь подольше, я могу потерять работу.

– Но, папа…

– Послушайте, все послушайте меня! – Папа перевел взгляд с меня на мальчиков, потом на маму и на Ба. – Я вернулся домой, чтобы проводить мистера Моррисона. Он поживет у нас какое-то время, понимаете?

Если ма с бабушкой и удивились тому, что сказал папа, они ничем не выказали этого, но мы с мальчиками обменялись выразительными взглядами, потом перевели глаза на великана.

– Мистер Моррисон недавно потерял работу на железной дороге, – продолжал папа, – и не сумел пока найти новую. Я спросил его, не хочет ли он поработать у нас помощником, и он согласился. Я объяснил ему, что много мы ему предложить не сможем – еду, крышу над головой да несколько долларов жалованья, когда я вернусь к зиме домой.

Мама обернулась к мистеру Моррисону, какое-то мгновение изучала его и сказала:

– Добро пожаловать, мистер Моррисон, в наш скромный дом.

– Миссис Логан, – сказал мистер Моррисон низким, мягким голосом, подобным глухому раскату грома, – я думаю, мне следует признаться вам, что меня уволили с работы. Уволили за схватку кое с кем…

Кое-кому от меня здорово досталось.

Мама заглянула в серьезные глаза мистера Моррисона:

– А кто был виноват?

Мистер Моррисон не отвел глаз:

– На мой взгляд, они.

– Вы их застрелили?

– Нет, мэм, – ответил мистер Моррисон. – Это были белые.

Мама кивнула и встала.

– Спасибо, мистер Моррисон, что сказали мне правду. Вам повезло, могло быть и хуже. Мы очень рады вам… особенно теперь.

С этими словами она повернулась и пошла с бабушкой на кухню готовить ужин, предоставив мне и моим братьям ломать голову над ее последними словами.

– Стейси, что ты обо всем этом думаешь? – спросила я вечером, когда мы доили коров. – Почему папа вернулся и привез с собой мистера Моррисона?

Стейси пожал плечами.

– Папа сказал почему. Я думаю, так оно и есть.

Я на мгновение задумалась.

– Но он никогда еще никого не привозил сюда.

Стейси ничего не ответил.

– А ты не думаешь, Стейси… не думаешь, что это из-за того поджога у Бэррисов, о котором говорил Ти-Джей?

– Поджога? – подхватил Малыш, который бросил кормить цыплят, чтобы поздороваться с Леди, нашей гнедой кобылой. – При чем тут поджог?

– Но это же случилось возле Смеллингс Крика, – не обращая внимания на Малыша, медленно проговорил Стейси. – Откуда папе было знать…

Вдруг голос его оборвался, он перестал доить.

– Что знать? – спросила я.

– Ничего, – пробормотал он, повернувшись спиной к корове. – Не мучайся догадками.

Я воззрилась на него.

– И вовсе я не мучаюсь. Просто хотелось бы знать. Спорим на что хочешь, мистер Моррисон приехал сюда не только работать. И я хочу знать зачем.

Стейси мне не ответил, а Кристофер-Джон, с полными горстями сушеной кукурузы для цыплят, дрожащими губами произнес:

– А я… я знаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы п-п-папа никогда больше не уезжал из дома. Я хочу, чтобы он мог остаться… и остался бы…

На другое утро в церкви миссис Сайлас Лэньер, перегнувшись через меня, прошептала бабушке:

– Джон Генри Бэррис прошлой ночью-то скончался.

Как только об этом во всеуслышанье было сообщено прихожанам, дьяконы прочли молитву за упокой души Джона Генри Бэрриса, за здоровье его брата Бикона и его дяди, мистера Сэмюеля Бэрриса. Но после службы, когда кое-кто из прихожан остановился у нашего дома, чтобы поговорить о том о сем, зазвучали горькие, тревожные слова.

– Как я слышал, – сказал мистер Лэньер, – они преследовали Джона Генри с тех самых пор, как он вернулся с войны и поселился на земле своего отца возле Смеллингс Крика. И участок у него был небольшой, но славный, да и дела шли славно. Да-а, оставил жену и шестерых детишек.

Наша Ба покачала головой.

– Не-ет, место нам неподходящее, и времена тоже.

Мальчики и я сидели за нашим столом для занятий и делали вид, что ничего не слышим, однако навострили уши.

– Генриетта Тоггинс, – сказала миссис Лэньер, – да вы знаете ее, это сестра Клары Дэвис, что живет там же, в Стробери. Так вот, она родня Бэррисам и была вместе с Джоном Генри и Биконом, когда заварилась эта каша. Они собирались подбросить ее домой. Вы же знаете, у Джона Генри был пикап старой модели «Т». Но им надо было подзаправиться, вот они и остановились у заправочной станции в Стробери. Они ждали, когда зальют бензин, а в это время появились белые, подвыпившие мужчины, и стали к ним цепляться. Генриетта услышала, как они говорят: «Это тот самый черномазый, который заигрывал с Сэлли Энн, она сама говорила». После таких слов Генриетта сказала Джону Генри: «Давай скорей уедем отсюда!» Он хотел было дождаться, когда зальют бензин, но она заставила его и Бикона сесть в машину. Белые только смотрели, как они уезжают, и там задираться с ними не стали.

Джон Генри, стало быть, отвез ее домой и повернул назад к себе, но, видимо, на обратном пути те белые его с Биконом снова нагнали и надумали протаранить их пикап. Во всяком случае, так рассказали Бикон и Джон Генри своим дяде и тете, когда увиделись с ними. Джон Генри знал, что бензин у него кончается, и побоялся, что не дотянет до своего дома, потому и остановился у дяди. Но белые хотели выволочить обоих из дома и, когда старый Бэррис попробовал остановить их, вот тут-то они и подожгли его вместе с мальчиками.

– Стыда не знают, что творят, – вступил в разговор отец Т. Дж., тщедушный, болезненного вида человек, лаявший сухим кашлем. – Слышали небось, несколько дней назад в Крестоне они линчевали одного парня?

– Да, и ничего им за это не будет, – заметил мистер Лэньер. – Вот в этом-то и беда! Когда Генриетта поехала к шерифу и рассказала ему, что видела, он обозвал ее лгуньей и отправил домой. А теперь говорят, будто один из тех белых, что натворили это, ходит и хвастается. Грозится, что они опять такое сделают, если какой наглый ниггер выйдет за рамки.

– Господи, помилуй нас! – воскликнула миссис Эйвери.

Пока супруги Лэньер и Эйвери говорили, папа сидел молча и только наблюдал за ними очень серьезно. Под конец он вынул трубку изо рта и сказал такое, что показалось мне и моим братьям ни к селу ни к городу.

– Лично мы, вся наша семья, не собираемся больше покупать ничего в лавке Уоллесов.

В комнате вдруг воцарилось молчание. Мальчики и я уставились на взрослых, не понимая ничего. Лэньер и Эйвери выглядели какими-то растерянными, и, когда снова все заговорили, тема разговора перешла на сегодняшнюю проповедь.

Как только Лэньер и Эйвери ушли, папа позвал нас к себе.

– Мама мне рассказывала, что старшие дети, во всяком случае многие из них, после школы ходят к Уоллесам в магазин потанцевать, выпить контрабандного спиртного, выкурить сигарету. Она сказала, что уже предупреждала вас, но я хочу еще раз напомнить вам. Слушайте и зарубите себе на носу: мы против того, чтобы вы туда ходили. Все ребята, которые туда ходят, рано или поздно схлопочут большие неприятности. Там пьют, а это запрещено, и вообще мне все там не по душе, особенно сами Уоллесы. Если я узнаю, что вы там хоть раз были, неважно, зачем и почему, я вас выпорю, вы слышите?

– Да, папа, – выпалил с готовностью Кристофер-Джон. – Я никогда туда не пойду.

Мы все его поддержали: папа всегда выполнял то, что говорил, плетка была не пустой угрозой.

3

В конце октября полили дожди, прибивая всей своей тяжестью шестидюймовый слой пыли, которую последние два месяца ничто не тревожило. Сначала дождь лишь испятнал эту пыль, и она, казалось, веселится и радуется, принимая и отражая удары тяжелых капель, но в конце концов пыли пришлось сдаться на милость победителя, и она превратилась в роскошную красную пенистую грязь, которую мы месили ногами, забрызгивая себе лодыжки, когда, чувствуя себя совершенно несчастными, тащились в школу и обратно.

Чтобы защитить нас от дождя, мама раздавала нам высушенные телячьи кожи, которые мы набрасывали себе на голову и на плечи, словно непромокаемые плащи. В восторге от этих шкур мы не были, потому что, намокая, они распространяли прокисший запах, проникавший в нашу одежду и в нас самих, словно прилипая к нашей коже. Мы предпочли бы обходиться без них, но, к сожалению, мама не очень-то пеклась о том, что бы мы предпочли.

Впрочем, так как в школу мы выходили позднее мамы, эту проблему мы легко разрешили. Из дома мы выходили, послушно накинув телячью кожу, а как только орлиный глаз Ба терял нас из виду, мы сбрасывали эти накидки, так что нам оставалось лишь надеяться на низко свисающие ветви деревьев густого леса, чтобы они укрыли нас и не дали промокнуть до нитки. А у школы мы опять облачались в свои накидки и входили каждый в свой класс в полной форме.

Если бы нам грозила встреча только с дождем, который и утром и вечером упорно пробивался сквозь нашу одежду, мы бы легче переносили путешествие от дома до школы и обратно. Главная опасность заключалась в другом: автобус школы Джефферсона Дэвиса, вот кого надо было бояться. Он неожиданно вырастал у нас за спиной и обдавал жидкой дорожной грязью. Нам было прекрасно известно, что водитель автобуса очень любил развлекать своих пассажиров, заставляя нас бежать опрометью к почти неприступному лесному склону, скользкому и гладкому, отполированному постоянными дождями. Поэтому, когда мы оказывались между первым и вторым перекрестками дорог, нам приходилось то и дело оборачиваться, чтобы добраться до опушки леса прежде, чем автобус настигнет нас. Но порой дождь лил как из ведра, и тогда мы должны были идти вперед, не останавливаясь, и не могли достаточно часто оглядываться или внимательно прислушиваться, а потому оказывались предметом жестоких насмешек тех, кто ехал в автобусе и был совершенно безразличен к нашему жалкому положению.

Однако никого так не выводило из себя это унижение, как Малыша.

Хотя он после первого же дня занятий выяснил у мамы, почему у школы Джефферсона Дэвиса два автобуса, а у Грэйт Фейс ни одного, все равно ее ответ не успокоил его. Она объяснила ему, как годом раньше объясняла Кристоферу-Джону и двумя годами раньше мне, что округ не предоставляет автобус черным школьникам. Округ вообще мало что дает, говорила она, главные деньги на содержание школ для черных идут от церковных сборов. Грэйт Фейс не может позволить себе нанять автобус, потому нам и приходится ходить пешком.

Это сообщение крепко засело у Малыша в голове, и с каждым днем, когда он обнаруживал, что школьный автобус опять заляпал красной грязью его чистую одежду, он злился все больше, пока наконец однажды не ворвался с гневом в кухню и не закричал:

– Ба, они опять! Видишь, какой я грязный!

Бабушка поцокала языком, увидев нас.

– Идите, мои милые, сбросьте скорее одежду, чтобы ее выстирать.

Все, все раздевайтесь и сушитесь, – позвала она, возвращаясь к огромной железной печке, чтобы остудить свой гнев.

– Ба, это же несправедливо! – вопил Малыш. – Это очень несправедливо!

Стейси и Кристофер-Джон пошли переодеться в свою рабочую одежду, а Малыш сел на боковую скамью, оскорбленный до глубины души видом своих голубых брюк, запачканных от колен и ниже. Хотя Ба каждый вечер готовила котелок горячей мыльной воды, чтобы Малыш мог выстирать свою одежду, все равно, когда он возвращался из школы домой, штаны его выглядели так, будто их не стирали целый месяц.

Бабушка никого из нас особенно не баловала, но на этот раз она вернулась от печки, вытерла руки о длинный белый передник, присела тоже на скамью и обняла Малыша.

– Не переживай, детка, это еще не конец света. Ты ведь сам знаешь, придет время, и снова засияет солнце, грязь высохнет, и ты будешь ходить чистым.

– Ты не понимаешь, Ба, – возмущался Малыш, – если бы шофер этого противного автобуса ехал чуть-чуть медленней, он бы не забрызгал меня! – Малыш нахмурился и добавил: – Или если бы у нас был свой автобус.

– Да нет, Малыш, не станет он ехать медленней и не будет у вас автобуса, – сказала Ба, поднимаясь со скамьи. – Так что толку нет сердиться. Когда-нибудь у тебя будет много-много всякой одежды, а может быть, и своя машина, на которой ты будешь разъезжать туда-сюда, а сейчас не стоит даже внимания обращать на этих темных белых людей.

Главное, занимайся получше, станешь образованным, и все у тебя пойдет, как надо. Ну, иди же, выстирай свои вещички и повесь у огня, тогда я успею их выгладить, прежде чем лягу спать.

Повернувшись, она увидела меня.

– Кэсси, что тебе, девочка? Беги переоденься в брюки и скорей возвращайся, чтобы помочь накрыть на стол к ужину, пока мама не пришла.

В ту ночь, когда я приютилась на пуховой перине рядом с Ба, дождевая дробь по железной крыше сменилась оглушительными раскатами грома, который громыхал так, словно тысячи гигантских камней катились по земле. К утру ливень сменился моросящим дождичком, однако земля вся разбухла от ночного потока. По глубоким оврагам неслись потоки грязной воды, на дорогах разлились поблескивающие озера.

Когда мы только отправились в школу, солнечные лучи пытались пробиться сквозь грозовые облака, но когда мы повернули на север и приближались ко второму перекрестку, солнце боязливо спряталось за черные тучи. Вскоре по небу прокатился гром, и на наши склоненные головы обрушился дождь, тяжелый, как град.

– Фу, чтоб ему! Мне уже сильно надоело это безобразие, – пожаловался Т. Дж.

Остальные молчали. Прислушивались к автобусу. Хотя мы вышли в этот день раньше обычного, чтобы миновать северный кусок дороги до автобуса, мы не были абсолютно уверены, что успеем проскочить, так как уже пробовали эту стратегию раньше. Иногда удавалось, чаще нет.

Словно автобус был живое существо, подстерегавшее нас за каждым поворотом, чтобы одержать верх. Перехитрить его нам не удавалось.

Мы тащились вперед, чувствуя на ногах прилипшую холодную грязь, пытаясь двигаться быстрее и быстрее, чтобы скорей достигнуть перекрестка. Вдруг Кристофер-Джон остановился.

– Чу, слышите, кажется, это он, – решил он предупредить нас.

Мы обернулись, но не увидели ничего.

– Пока еще нет, – сказала я.

Мы пошли дальше.

– Постойте, – второй раз остановил нас Кристофер-Джон. – Вот опять.

Мы снова обернулись, но опять ничего не увидели.

– Эх, вы, прочистите уши! – крикнул Т. Дж.

– Стойте, – сказал Стейси. – Кажется, я тоже слышу.

Мы поспешили вперед к тому месту, где канава с водой была поуже и мы могли бы с легкостью перепрыгнуть ее и взобраться по склону под укрытие леса.

Скоро шум мотора приблизился и показался глянцево-серебряный «пакард» мистера Грэйнджера. Машина была большая и сверкала всеми хромированными деталями даже в дождь. Считалось, другой такой во всей округе больше не было.

Мы тяжело вздохнули.

– Подумаешь, старый Харлан, – с вызовом заметил Т. Дж., когда шикарная машина исчезла за поворотом.

После этого они с Клодом решили спуститься снова на дорогу. Но Стейси остановил их:

– Раз уж мы взобрались сюда, почему бы не подождать? – предложил он. – Скоро автобус будет здесь, а там дальше тяжелей подниматься наверх.

– Да чего там, автобус еще проканителится, мы же рано вышли сегодня, ты что, забыл? – возразил Т. Дж.

Стейси глянул на юг, постоял, подумал. Малыш, Кристофер-Джон и я ждали, что он скажет.

– Давай, ребятки, пошли, – настаивал Т. Дж. – Чего ждать этот чертов автобус? Скорей доберемся до школы, укроемся от дождя.

– Ладно…

Т. Дж. и Клод спрыгнули вниз. Затем и Стейси, все еще хмурясь словно действовал неразумно, против своей воли. За Стейси спрыгнули и мы – Малыш, Кристофер-Джон и я.

А спустя пять минут, как перепуганные щенки, мы снова кинулись врассыпную к крутому склону, когда по узкой, залитой дождем дороге, набирая скорость, катил сверху на нас автобус. Но теперь нам отступать было некуда, Стейси оказался прав. Канавы, переполненные водой, здесь были слишком широки, и по обочине не росло ни вереска, ни кустов, чтобы ухватиться за них и взобраться по крутому склону.

Наконец, когда автобус был менее чем в пятидесяти футах от нас он сделал опасный бросок вправо и прижался к самому краю дороги, по которой мы бежали, заставив нас прыгать через канаву. Мы попытались, но не допрыгнули и бултыхнулись все в канаву, полную мутной воды.

Малышу вода пришлась по грудь, безотчетный порыв ярости выбросил его снова на дорогу, и, зачерпнув полную пригоршню грязи, он ринулся вслед уходящему автобусу. Из открытого окна до него доносились взрывы идиотского смеха и крики:

– Чумазый! Чумазый! Язык грязью намазан!

Малыш замахнулся и бросил свой комок грязи, но промахнулся, лишь на несколько футов не попав в колеса. И тогда, в совершенном отчаянии, закрыл лицо руками и разрыдался.

Т. Дж. вылез из канавы, с ухмылкой глядя на Малыша. Но Стейси так свирепо зыркнул на него и даже покраснел под чернотой лица, что Т. Дж. мигом отскочил.

– А ну, Ти-Джей, скажи только слово, – произнес он сквозь зубы. – Одно только слово.

Мы с Кристофером-Джоном переглянулись. Еще никогда мы не видели Стейси таким. И Т. Дж. тоже.

– Да ну тебя, псих, я же ничего не сказал! Мне самому не меньше вашего досталось.

Стейси не сразу отвел взгляд от Т. Дж., потом быстро подошел к Малышу, обнял своей длинной рукой его за плечи и сказал мягко:

– Не надо, старина. Больше такое никогда не повторится, во всяком случае долго. Это я тебе обещаю.

Мы снова с Кристофером-Джоном вопросительно переглянулись, удивляясь такому опрометчивому обещанию, какое дал Стейси, но, пожав плечами, поспешили за ним.

Когда Джереми Симмз со своей вышки на лесной тропе нас увидел, он скатился быстро вниз и присоединился к нам.

– Привет, – сказал он.

Лицо его осветилось дружеской улыбкой. Но никто ему не ответил.

Улыбка его погасла. Увидев грязь на нашей одежде, он спросил:

– Ого, С-Стейси, ч-что случ-чилось?

Обернувшись, Стейси глянул прямо в его синие глаза и холодно сказал:

– Не можешь ты оставить нас в покое? Вечно ты крутишься возле нас, зачем?

Джереми даже побледнел.

– П-потому что в-вы мне все н-нравитесь, – выговорил он, заикаясь. Потом спросил шепотом: – Оп-пять автобус?

Никто ему не ответил, и он больше ничего не говорил. Когда мы достигли перекрестка, он с надеждой посмотрел на нас, словно мы могли смягчиться и попрощаться с ним. Но мы не смягчились, и, когда я оглянулась, он все еще стоял на перекрестке с таким видом, словно весь мир повернулся к нему спиной. Только в этот миг до меня вдруг дошло, что Джереми никогда не ездит автобусом, какая бы ни была погода.

Мы уже пересекли школьный двор, когда Стейси поманил нас – Кристофера-Джона, Малыша и меня – и прошептал:

– Ровно в полдень у сарая с инструментом, запомните!

– Зачем? – спросили мы.

Он бросил на нас таинственный взгляд.

– Я вас научу, что сделать, чтобы этот автобус никогда больше не пачкал нас грязью.

– Что? – Малыш так и зажегся жаждой мести.

– Сейчас объяснять некогда. Положитесь на меня. Будьте вовремя.

Понадобится вся обеденная перемена, учтите.

– Т-ты хочешь сказать, что мы останемся без обеда? – вскричал с отчаянием Кристофер-Джон.

– Один раз можно и пропустить обед, – сказал Стейси, уходя от них.

Кристофер-Джон продолжал горестно смотреть ему вслед: казалось, он ставит под сомнение разумность дерзкого плана, по которому исключается их обед.

– А Ти-Джею и Клоду ты не скажешь? – спросила я. Стейси покачал головой.

– Ти-Джей мой лучший друг, но для такого дела у него кишка тонка. Он слишком много болтает, а позвать Клода без Ти-Джея мы ведь не можем.

– Конечно, – поддакнул Малыш.

Ровно в полдень, как уговорились, мы проникли в незапертый сарай, где хранился разный инструмент для работы в церковном и школьном саду. Пока Стейси рассматривал его, мы стояли и ждали.

Наконец, выбрав только лопаты, он дал одну мне, потянулся за второй для себя, а Малышу и Кристоферу-Джону велел взять по два ведра.

Выскользнув украдкой из сарая на моросящий дождь, мы двинулись вдоль лесной опушки позади корпусов для занятий, стараясь, чтобы нас никто не увидел. А как только вышли на дорогу, Стейси кинулся бежать.

– За мной! Поживей! – приказал он. – У нас мало времени.

– Куда мы? – спросил Кристофер-Джон, который никак не мог смириться с мыслью, что пропустит обед.

– Туда, где автобус выгнал нас с дороги. Смотри под ноги, – сказал он Кристоферу-Джону, который уже запыхался, стараясь не отстать от остальных.

Когда мы достигли того места, где упали в канаву, Стейси остановился.

– Пришли, – сказал он, – давайте теперь копать.

И без лишних слов он опустил босую ногу на верхний край лопаты и всадил ее глубоко в мягкую землю.

– За работу, за работу, – приказал он, глядя на Кристофера-Джона, Малыша и меня, а мы только диву давались: неужто он совсем спятил.

– Кэсси, ты начинай копать на той стороне дороги, как раз напротив меня. Вот там, правильно, только не подходи слишком близко к краю. Все должно выглядеть так, как будто здесь вода подмыла.

Кристоферу-Джону и Малышу пора вычерпывать грязь с самой середины дороги. Принимайтесь живей! – сказал он, продолжая копать, и мы тоже зашевелились, чтобы выполнить его указания. – У нас неполных полчаса, потому что надо вовремя вернуться в школу.

Больше вопросов мы не задавали. Пока Стейси и я рыли лопатами навстречу друг другу ямы почти в ярд[7] шириной и фут глубиной каждая и выбрасывали лишнюю грязь в заполненную водой канаву, Малыш и Кристофер-Джон вычерпывали ведрами красную жижу с середины дороги.

Впервые в жизни Малыш был счастлив, наблюдая, как грязь заляпывает его костюм.

Когда моя яма и яма Стейси слились в одну большую вместе с ямами Малыша и Кристофера-Джона, мы со Стейси отбросили свои лопаты и схватились за ведра. И начали вчетвером бегать от канавы к дороге, быстренько наполняли ведра грязной водой и выливали ее в нашу яму.

Поняв, наконец, план Стейси, мы работали молча, пока уровень воды в яме не сровнялся с дорогой. Тогда Стейси перешел вброд канаву и выбрался из нее со стороны леса. Мы отыскали три больших камня и сдвинули их вместе, чтобы обозначить это место.

– Вечером мы могли бы не узнать его, – объяснил Стейси, спрыгивая с обрыва вниз.

Кристофер-Джон поглядел на небо.

– Наверно, опять пойдет сильный дождь.

– Будем надеяться, – сказал Стейси. – И чем сильней, тем лучше.

Тогда скорей получится, что дорогу просто размыло. Легковые машины и даже фургоны здесь теперь тоже не пройдут. – Он оглядел все и особенно тщательно дорогу. – Лишь бы никто не проехал до автобуса.

Пошли!

Мы быстренько собрали ведра, лопаты и поспешили назад в школу.

Вернув все на свои места в сарае, мы остановились у колодца смыть грязь с рук и с ног и ринулись в свои классы, надеясь, что никто не заметит засохшую грязь на нашей одежде. Только я проскользнула на место, мисс Крокер поглядела на меня с подозрением и покачала головой, но она сделала так же, когда на свои места вернулись Мэри Лу и Элма, и я поняла, что моя грязь на одежде ничуть не больше бросается в глаза, чем у них.

Очень скоро скучища, какой веяло от мисс Крокер, успокоила меня; снова полил дождь, забарабанил изо всех сил по железной крыше. Когда занятия кончились и я с мальчиками, ускользнув от Т. Дж. и Клода, отважно бросилась прямо по скользкой дороге, минуя более осмотрительных учеников, дождь все еще лил и лил.

– Стейси, думаешь мы успеем туда, чтобы самим все увидеть? – спросила я.

– Должны. У них уроки кончаются на пятнадцать минут позднее да еще несколько минут пройдет, пока все рассядутся.

Достигнув перекрестка, мы тут же посмотрели в сторону школы Джефферсона Дэвиса. Автобусы стояли уже на месте, но учеников еще не отпустили. Мы поспешили дальше.

Мы рассчитывали увидеть лужу примерно в ярд шириной, вырытую в полдень, и уж никак не ожидали найти двенадцатифутовое озеро, заблестевшее перед нашими глазами.

– Гром и молния! Что случилось? – воскликнула я.

– Дождь, – ответил Стейси. – Быстро все вверх по склону.

Мы мигом оказались под укрытием леса, расселись прямо на мокрой земле и стали ждать.

– Послушай, Стейси, – сказала я, – а такая большая лужа не остановит их шофера?

Стейси нахмурился, потом неуверенно заметил:

– Не знаю. Надеюсь, нет. По всей дороге большие лужи, но неглубокие, дождь-то сильный.

– Если я буду идти по дороге, когда появится автобус, их шофер наверняка прибавит скорость, чтобы обдать меня грязью, – предложила я.

– Или я, – с готовностью выступил Малыш: он был готов на все, лишь бы отомстить.

Стейси на минуту задумался, потом решительно высказался против.

– Не-а. Пусть лучше никого из нас не будет на дороге, когда это случится. А то они еще чего-нибудь заподозрят.

– Стейси, а если они узнают, что это мы сделали? – спросил, нервничая, Кристофер-Джон.

– Не бойся, не узнают, – уверил его Стейси.

– Эй, кажется, едет, – прошептал Малыш.

Мы прямо-таки распластались на земле и сквозь низкие ветки уставились на дорогу.

Автобус фырча поднимался по дороге, хотя не с такой скоростью, как мы предполагали. Он осторожно пересек широкую лужу футах в двадцати от нас. Потом, словно осмелев, поспешил к озеру, вырытому нашими руками, вздымая высокие волны, которые каскадом опадали на лес. Мы даже слышали восторженные вопли школьников. Но вместо того чтобы грациозно проскользнуть по луже, как этого ожидали его пассажиры, автобус громко крякнул и, попав в нашу ловушку, покачнулся, как пьяный. Какой-то миг его шатало туда-сюда. Мы затаили дыхание, боясь, что он опрокинется. Потом, в последний раз проворчав что-то в знак протеста, он замер: переднее левое колесо – в нашей яме, правое – в канаве, словно упавший на колени козел.

Мы дружно зажали рот рукой, сотрясаясь от беззвучного смеха.

Когда незадачливый водитель открыл запасный задний выход, на него обрушились колючие дождевые потоки. Он застыл в дверях, не веря глазам своим, что мог так увязнуть, потом, ухватившись за автобус, опустил одну ногу в воду, нащупал твердую почву и тогда только спрыгнул вниз. Заглянул под автобус. Осмотрел систему охлаждения.

Потом почесал в затылке и разразился проклятьями.

– Что, плохи дела, мистер Граймз? – спросил рослый веснушчатый парень, высунувшись из треснутого окна, которое ему удалось открыть. – Может, мы сумеем его вытащить и исправить неполадки?

– Вытащить? Исправить неполадки? – сердитым эхом отозвался водитель. – Да у него ось поломалась, вот чего, и двигатель залило водой, не считая всего остального, а вы говорите «неполадки»! А ну-ка, все, живо! Выходите! Домой пойдете пешком.

– Мистер Граймз, – отважилась спросить одна из девочек, с осторожностью вылезая через заднюю дверь, – а вы сумеете приехать за нами завтра утром?

Водитель в величайшем изумлении уставился на нее.

– Да вы что, барышня! По крайности две недели будете топать пешком, пока мы вызволим этот драндулет из канавы и доволочем до Стробери, чтоб там отремонтировать. Отправляйтесь-ка все живее по домам. – Он пнул ногой покрышку заднего колеса и добавил: – Да велите вашим папашам поспешить сюда, чтоб помочь с этой махиной.

Школьники в унынии вылезли из автобуса. Никто не представлял себе, широка ли яма. Некоторые дерзнули проверить и прыгнули, но не сумели рассчитать и свалились в яму. Мы были в полном восторге.

Другие попробовали перепрыгнуть канаву ближе к лесу, чтобы обойти нашу яму, но мы-то знали, не раз уж на себе испытали, что и это не выйдет.

Наконец почти всем школьникам удалось перебраться на другую сторону озера, но одежда на них успела насквозь промокнуть в мутной, грязной воде. Теперь им было не до смеха, они, как пришибленные, потащились домой, а мистер Граймз в самом скверном настроении прислонился к задранной кверху задней стенке автобуса.

Да, мы просто упивались нашей, так хорошо подготовленной местью!

Окрыленные удачей, мы потихоньку отчалили к дому, продираясь сквозь чащу леса.

За ужином мама рассказала нашей Ба, как автобус школы Джефферсона Дэвиса увяз в яме с водой.

– Вообще-то удивительно, такая огромная яма возникла за один день. Сегодня утром я не заметила даже намека на нее, а вы, дети?

– Нет, ма! – ответили мы хором.

– А вы в нее не упали?

– Мы вскарабкались вверх по склону, пока ждали, когда проедет автобус, – ответил Стейси, не греша против правды.

– Удачно сообразили, молодцы, – похвалила мама. – Если бы я не увидела застрявшего автобуса, я бы сама на обратном пути свалилась в яму.

Я переглянулась с мальчиками. Об этом мы и не подумали.

– Ма, как тебе удалось перебраться? – спросил Стейси.

– Кто-то догадался перекинуть через размыв доску.

– За сегодня они вытащат автобус из ямы? – поинтересовалась бабушка.

– Что вы, мама! – ответила бабушке мама. – Я слышала, как мистер Грэйнджер говорил Теду Граймзу, водителю автобуса, что его никак не удастся вытянуть, пока не остановится дождь и не подсохнет хоть немножко. Слишком топкая грязь.

Нам пришлось прикрыть рот рукой, чтобы спрятать довольные ухмылки. У меня даже родилось тайное желание, чтобы дождь лил до самого рождества.

Мама улыбнулась.

– Я рада, что никто не пострадал, а это вполне могло произойти, потому что лужа очень глубокая. Но, честно говоря, я не меньше рада, что так случилось.

– Мэри! – воскликнула Ба.

– Признаюсь, я рада, – сказала мама с вызовом и улыбнулась украдкой, совсем как девочка. – Рада, и все тут.

Бабушка тоже заулыбалась:

– Сказать вам кое-что? Я тоже.

И тут мы все дружно рассмеялись и почувствовали себя на вершине счастья.

Позднее вечером мальчики и я сидели за столом для занятий в комнате родителей, пытаясь сосредоточиться над уроками, но безуспешно. Более нескольких минут мы не выдерживали и тут же начинали победоносно хихикать. Мама не единожды сердито окликала нас, чтобы призвать к порядку. Каждый раз мы делали серьезные лица, принимали твердое решение вести себя по-взрослому и не злорадствовать в час победы. Но стоило нам взглянуть друг на друга, и мы не могли удержаться и валились на стол с заразительным смехом.

– Ну, вот что, – сказала мама, – я не знаю, в чем дело, но, мне кажется, надо кое-что срочно предпринять, иначе вы так и не сделаете свои уроки.

Нам пришло в голову, а вдруг мама решила выпороть нас, и мы переглянулись – мол, берегись. Но и эта угроза не охладила нас, мы уже не контролировали свой смех, у нас щекотало под ложечкой, мы смеялись до слез, и слезы катились по нашим щекам. Стейси, держась за бока, отвернулся к стене, пытаясь взять себя в руки. Малыш спрятал голову под стол. А мы с Кристофером-Джоном, согнувшись пополам, катались по полу.

Мама взяла меня за руку и заставила подняться.

– Сядешь там, Кэсси, – сказала она и отвела к стулу возле очага, стоявшему как раз позади бабушки, которая в это время гладила нашу одежду к завтрашнему дню.

Я выглянула из-за бабушкиных широких юбок и увидела, как мама повела Стейси к своему столу. Потом вернулась за Малышом и, подхватив его, отнесла в кресло возле ее качалки. Кристофера-Джона она оставила одного за столом для занятий. После этого собрала все наши книжки и тетрадки и раздала каждому, показывая всем своим видом, что больше никаких глупостей не потерпит.

Ба загородила мне остальных, и я, собравшись с мыслями, сделала домашнее задание по арифметике. Окончив его, я чуть помешкала, прежде чем открыть хрестоматию, наблюдая, как Ба вешает мое выглаженное платье, затем ставит тяжелый утюг на тлеющие угли, собранные кучкой в углу очага, и берет взамен другой, уже разогревшийся. Она похлопала по утюгу пальцем – проверить, нагрелся ли, – и затем вернула его на место.

Пока Ба ждала, чтобы утюг разогрелся, мне было видно, как мама наклонилась над разложенными газетами и счищает засохшую грязь со старых папиных рабочих ботинок, набитых скомканной газетой, которые она надевала ежедневно; потом над своими собственными башмаками, чтобы и на них не осталось следов грязи и дождя. Малыш сидел рядом с ней, сосредоточенно нахмурив брови и углубившись в домашнее чтение. С тех пор как мама скрыла под наклейкой оскорбительные записи на обороте обложки и принесла хрестоматии домой, Малыш охотно принял эту книгу как необходимое орудие, которое поможет ему одолеть первый класс. Правда, гордиться ею он все равно не мог. Оторвав глаза от чтения, он заметил, что Ба как раз собирается гладить его вещи, и улыбнулся, довольный. Затем встретился взглядом со мной, и смешинки беззвучно заиграли на его лице. Я в ответ чуть не подавилась смехом, и мама тут же поглядела в мою сторону.

– Кэсси, если ты начнешь опять, я отошлю тебя заниматься на кухню, – пригрозила она.

– Нет, нет, мама, – испугалась я и, откинувшись на спинку стула, принялась за чтение.

Идти на кухню я вовсе не хотела. Огонь в печи был уже погашен, стало быть, там холодно.

В комнате снова воцарилась тишина, слышны были лишь низкий, грубоватый голос бабушки, напевавшей что-то себе под нос, потрескивание горящего орешника гикори да мелкая дробь дождя по крыше.

Вдруг три поспешных удара в боковую дверь нарушили этот уют.

Вспомнив нашу тайну, я очень испугалась.

Мама тут же поднялась, подошла к двери и спросила:

– Кто там?

– Это я, мэм, – ответил озабоченный мужской голос Джо Эйвери.

Мама открыла дверь, и промокший мистер Эйвери переступил порог дома.

– О-о, брат Эйвери, – сказала мама, – вам пришлось выйти на улицу в такую ночь? Входите, входите. Снимайте куртку и садитесь у огня. Стейси, подай мистеру Эйвери стул!

– Не стоит, мэм, – сказал мистер Эйвери, беспокойно озираясь и вглядываясь в ночную темноту. – Я на минуту. – Он сделал несколько шагов вперед, чтобы закрыть за собою дверь, затем кивнул нам всем. – Вечер добрый, миссис Кэролайн, как самочувствие?

– Еще держусь как будто, – ответила бабушка, продолжая гладить. – А как миссис Фанни?

– Прекрасно, – ответил он, но не стал распространяться насчет своей жены. – Миссис Логан… хм… я пришел сказать вам что-то… что-то очень важное. А мистер Моррисон здесь?

Мама насторожилась:

– Что Дэвид? Вы что-нибудь услышали про Дэвида?

– О, нет, мэм, – поспешно успокоил ее мистер Эйвери. – Я ничего не слышал про вашего мужа, мэм.

Мама вопросительно посмотрела на него.

– Так что вот, мэм, они опять… опять разъезжают счас, в эту ночь.

Мама побледнела и повернула испуганное лицо к Ба. Ба застыла с утюгом в воздухе.

– О-ох… дети, – позвала мама, – дети, мне кажется, вам пора спать.

– Ну, мама! – восстали мы хором, нам непременно хотелось услышать, кто разъезжает.

– Не спорить, – строго сказала мама. – Я сказала, вам пора спать. Идите!

Ворча достаточно громко, чтобы выразить свое недовольство, но не настолько громко, чтобы рассердить маму, мы сложили стопкой наши учебники на столе для занятий и направились в комнату мальчиков.

– Кэсси, я сказала спать. Ты разве спишь в этой комнате?

– Мама, но там же холодно, – надула я губы.

Обычно нам разрешалось за час до сна разжечь огонь, хотя бы чуть-чуть, и в других комнатах, чтобы там стало теплее.

– Под одеялом ты быстро согреешься. Стейси, прихвати огня, зажжешь в вашей комнате фонарь. А ты, Кэсси, забери лампу с моего письменного стола.

Я вернулась, чтобы взять керосиновую лампу, потом отправилась в свою комнату, оставив дверь чуть приоткрытой.

– Закрой дверь, Кэсси!

Дверь тут же захлопнулась.

Поставив лампу на туалетный столик, я тихонько откинула щеколду с входной двери, проскользнула на мокрое переднее крыльцо, пересекла его и тихонько постучала в дверь к мальчикам.

– Эй, впустите меня, – прошептала я.

Дверь со скрипом отворилась, и я быстро проскочила внутрь.

Комната была погружена в полную темноту.

– О чем они говорят? – спросила я.

– Ш-шшш! – зашикали мальчики.

Я прокралась к двери, ведущей в мамину комнату, и натолкнулась на мальчиков.

Дождь теперь тише барабанил по крыше, и мы ясно услышали, как мама спросила:

– Но почему? Почему они опять разъезжают? Что случилось?

– Точно не знаю, – отвечал мистер Эйвери. – Но вам-то знакомо, что они есть. Каждый раз, как они думают, что мы не помним своего места, они не будут спокойны, покамест не проучат нас. Вы сами видели, что они сделали с Бэррисами. – Он замолчал было, потом продолжал с горечью: – Ничего не стоит их завести, и тогда они разлетаются точь-в-точь как ночные дьяволы.

– И все-таки что-то должно было случиться, – сказала Ба. – Как вы-то об этом узнали?

– Все, что могу сказать вам, миссис Кэролайн, это что слышала моя жена, когда уходила вечор от Грэйнджеров. Она только кончила мыть посуду опосля ихнего ужину, когда мистер Грэйнджер воротился домой с мистером Граймзом, – вы, должно, знаете, это шофер ихнего школьного автобуса, – а с ними еще двое мужчин…

Тут оглушительный раскат грома заглушил слова мистера Эйвери, дождь усилился, и разговора не стало слышно. Я вцепилась Стейси в руку.

– Стейси, они же ищут нас!

– Что?! – пискнул Кристофер-Джон.

– Ш-ш-ш, – сердито оборвал меня Стейси. – Ой, Кэсси, отпусти руку, больно.

– Нас мог кто-то видеть и сказать про нас, понимаешь, Стейси, – настаивала я.

– Но ведь… – начал было Стейси неуверенно, – не могло случиться, что…

– Не могло случиться? – в панике воскликнул Кристофер-Джон. – А что ты думаешь, могло случиться?

– Стейси, – Малыш тоже разволновался, – а что, ты думаешь, они нам сделают? Могут тоже поджечь?

– Ничего они не сделают! – воскликнул Стейси и вдруг вскочил. – А почему, собственно, вы все не ложитесь спать, как было велено?

Мы онемели от такого его выпада. Он заговорил совсем как мама, и я ему это высказала.

Он молча замер у двери и тяжело задышал. Хотя видеть его я не могла, я чувствовала, что лицо его нахмурилось, а в глазах отчаяние.

Я легонько тронула его за локоть.

– Ты себя не должен ругать, – сказала я, – мы сделали это все вместе.

– Но это же я втянул вас в историю, – сказал он внешне спокойно.

– Нет, мы все этого хотели, – утешила я его.

– Только не я! – отрекся Кристофер-Джон. – Мне больше хотелось съесть мой обед!

– Тише, – шикнул Малыш. – Опять слышно, что они говорят.

– Я все ж таки сказал бы об этом мистеру Моррисону. – Это говорил мистер Эйвери. – Он где, там, в задней пристройке?

– Я сама скажу ему, – вызвалась мама.

Мы услышали, как открылась боковая дверь, и переполошились.

– Кэсси, возвращайся скорей в свою комнату, – зашептал Стейси. – Может, они сейчас как раз зайдут проверить нас.

– Что же мы вообще-то будем делать?

– Пока ничего, Кэсси, успокойся. Эти люди к нам, возможно, даже близко не подъедут.

– Ты в этом уверен, правда, уверен? – с надеждой спросил Кристофер-Джон.

– А нам не стоит признаться во всем маме? – предложила я.

– Нет! Ни в коем случае! Мы ни о чем никому не должны говорить! – решительно заявил Стейси. – А ну, разбегайся живее!

К двери приблизились шаги. Я кинулась на крыльцо, оттуда бегом в свою комнату. Не раздеваясь, прыгнула в кровать, натянула до подбородка лоскутное одеяло, но все равно не могла унять дрожи.

Ба вошла в комнату почти тут же, оставив дверь к маме открытой.

Боясь, что ей будет подозрительно, как это я умудрилась так рано заснуть, я легко вздохнула, чуть засопела, как во сне, перевернулась на живот, но очень осторожно, чтобы не высунулись рукава рубашки.

Обманутая моим притворством, Ба подоткнула получше со всех сторон мое одеяло и нежно погладила меня по голове. Затем наклонилась и стала что-то шарить у меня под кроватью.

Я открыла глаза. Фу-ты, что же это такое она ищет там? Пока она искала, я услышала, как подошла мама, и поскорей снова закрыла глаза.

– Мама!

– Стейси, почему ты встал?

– Можно, я помогу вам?

– Поможешь? В чем?

– Ну… ну, в чем нужно.

Мама секунду помолчала, потом сказала мягко:

– Спасибо, Стейси, но мы с Ба справимся.

– Папа же сказал, чтобы я помогал вам!

– А ты помогаешь, даже больше, чем думаешь. Но сейчас лучшее, что ты можешь сделать, это снова лечь спать. Завтра в школу, ты помнишь?

– Ну, мама.

– Если твоя помощь понадобится, я позову тебя. Обещаю.

Я услышала, как Стейси медленно пошел к себе, и тогда мама спросила с порога:

– Кэсси спит?

– Да, милая, – ответила бабушка. – Возвращайся и жди. Я через минуту приду.

После этого Ба поднялась и привернула фитиль керосиновой лампы.

Когда она выходила из комнаты, глаза у меня были уже раскрыты, и я увидела в дверях ее силуэт с ружьем в руках. Затем она прикрыла дверь, и я осталась в полной темноте.

Я подождала сколько-то минут, обдумывая, что делать дальше.

Наконец решив, что не мешает снова устроить совет с мальчиками, я спустила с кровати ноги, но мне тут же пришлось, подтянуть их обратно, так как Ба вернулась в комнату. Она прошла мимо кровати и придвинула стул с прямой спинкой к окну. Потом раздвинула занавески, так что чернота ночи слилась с темнотой комнаты, и села тихо, не издав ни звука.

Я услышала, как открылась и закрылась дверь в комнату мальчиков, и поняла, что мама вошла к ним. Я подождала, пока дверь откроется снова, но не дождалась. Постепенно прохладные простыни подо мной согрелись, а так как присутствие бабушки пригасило во мне чувство опасности, я и не заметила, как уснула.

Когда я проснулась, была еще темная ночь.

– Ба! – позвала я. – Ба, ты здесь?

Но ответа со стула у окна не последовало. Решив, что Ба тоже заснула, я вылезла из постели и ощупью добралась до ее стула.

Бабушки там не было.

Снаружи раздался лишь крик совы, прорезавший ночь, – и снова все стихло, лишь – кап-кап – капала вода с крыши. Я стояла как прикованная возле стула и боялась пошевелиться.

Затем услышала шум на крыльце. Меня трясло, и я ничего не могла с этим поделать. И снова шум, на этот раз ближе к двери. Мне пришло в голову, что, может быть, это идут мальчики, чтобы посовещаться со мной. Без сомнения, мамы с ними не было.

Посмеиваясь про себя, я поспешила на крыльцо.

– Стейси, – шепотом позвала я. – Кристофер-Джо-он!

В дальнем углу крыльца кто-то зашевелился, и я направилась ощупью туда, держась за стену дома.

– Малыш! Эй, вы, не дурачьте меня, отвечайте!

Я наугад добралась до верхней ступеньки высокого крыльца. Глаза постепенно привыкли к ночной тьме. Откуда-то снизу кто-то колючий и шершавый кинулся на меня, я потеряла равновесие и со всего размаха бухнулась вниз на размокшую от дождя цветочную клумбу. И осталась лежать, боясь пошевелиться. Но вот длинный мокрый язык облизал мне лицо.

– Джейсон? Джейсон, так это ты?

Наш гончий пес заскулил в ответ.

Я крепко обняла его и тут же отпустила.

– Так это, значит, ты шуршал и шумел тут? Посмотри, что ты натворил, – принялась я его отчитывать за то, что по его милости вся перепачкалась в грязи.

Джейсон снова заскулил, и я, наконец, встала.

Я собралась было подняться на крыльцо, но так и замерла на месте: с восточной стороны вдруг возникла цепочка горящих автомобильных фар, бежавшая вдоль залитой дождем дороги, словно кошачьи глаза в ночи. Джейсон громко завыл от страха, когда огоньки приблизились, а когда они приостановились и рассыпались перед домом, Джейсон залез под веранду. Я хотела последовать за ним, но не смогла.

Ноги словно приросли и не двигались.

Первая машина въехала на подъездную дорогу, покрытую жидкой грязью, и из темноты вынырнула расплывчатая фигура, освещенная сзади автомобильными фарами. Мужчина медленно пошел по дорожке. У меня перехватило дыхание.

Водитель второй машины тоже вышел и ждал. Первый мужчина остановился и какое-то время разглядывал дом, как будто не был окончательно уверен, то ли это место. Потом покачал головой и вернулся к машине. Взмахом руки велел второму водителю отъехать назад и в сторону; тут же передняя машина выехала задом на дорогу, а ее передние фары осветили другие машины. Каждая машина использовала подъездную дорожку, чтобы развернуться, и вслед за этим цепочка огней исчезла так же быстро, как появилась – семь пар задних огней, которые мерцали вдали, словно красные угольки, пока не скрылись из глаз, проглоченные грейнджеровским лесом.

Теперь, когда опасность миновала, Джейсон начал лаять, но все еще не вылезал. Я оперлась о перила крыльца, чтобы обрести равновесие, и мне показалось, что в темноте кто-то зашевелился.

Из-под тяжелых облаков выплыла луна, залив все мутным светом, словно накинула на землю бледное покрывало. И тут я совершенно четко увидела мистера Моррисона, неслышно, как дикая кошка, крадущегося от стены дома к дороге с ружьем в руках. Мне стало не по себе, еле передвигая ноги, вся дрожа, я с трудом побрела к двери.

Очутившись в доме, я тут же заперлась на задвижку, но приливы безотчетного ужаса не оставляли меня. Понимая, что надо лечь в постель прежде, чем мама и Ба придут из другой комнаты, я быстренько стянула с себя грязную одежду, вывернув все наизнанку, счистила с себя грязь, надела ночную рубашку и залезла в уютную постель.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Миля – единица длины, равная 1609 м. (Здесь и далее примеч. переводчика.).

Вернуться

2

Акр – единица площади, равная 0,4 гектара.

Вернуться

3

Реконструкция – годы восстановления после победы буржуазного американского Севера над рабовладельческим Югом. Южане называли северян янки, а северяне южан – конфедератами, так как южные штаты перед Гражданской войной (1861—1865) объединились в Конфедерацию.

Вернуться

4

Т. Дж. (T. J.) произносится по-английски «ти джей».

Вернуться

5

«м» – первая и последняя буква слова madam («мэдм»), принятого в Англии и Америке обращения к женщине.

Вернуться

6

Фут и дюйм – единицы длины, равные соответственно 30,5 см и 2,5 см.

Вернуться

7

Ярд – единица длины, равная 3 футам или 91 сантиметру.

Вернуться